Николаев Лев Николаевич

Тополиный пух: Послевоенная повесть

Глава I

Самым лучшим местом в мире был сад. Три корпуса заключили его в каре, а четвертый, прямой, длинный, уходил подъездами к деревянным домикам, примостившимся у дороги, которая с довоенных времен так и осталась неасфальтированной. Издали этот корпус походил на огромный корабль, остановившийся здесь потому, что путь ему преградили маленькие суденышки-домики. Его когда-то так и назвали — корабль.

Внутри каре находился небольшой островок зелени. Этот островок был похож на маленький сквер, но во дворе его звали садом, и было бы странно, если бы кто-то вдруг сказал о нем по-другому.

В середине сада располагалась клумба, которую никогда не пололи. «Зачем? — рассуждали во дворе. — Все больше зелени…»

До войны сад был огорожен забором-штакетником, имел несколько проходов, расположенных на углах, как биллиардные лузы, лавочки, клумбы. Среди наступавших на них тополей белели беседки. В них почти не заходили, а только летом, во время дождя, они набивались ребятами.

Однако в войну штакетник, лавочки и беседки сломали — надо было чем-то топить, и теперь сад выглядел каким-то незащищенным, даже обиженным.

У третьего корпуса непрошеной гостьей втиснулась между деревьями трансформаторная будка. К будке никогда не подходили, очевидно боясь нарисованного на ней черепа с костями и строгого предупреждения, написанного на дверях: «Осторожно! Опасно для жизни!»

Вокруг сада тянулась перерезанная трещинами-жилами мостовая. От нее к домам поднимались ступеньки тротуара, края которых были сильно разбиты, точно кто-то прошелся по ним огромной кувалдой.

Тротуар был узким. К тому же держал на себе крыши подвалов, удивительно похожие на открытые пасти зверей. Узость тротуара особенно чувствовалась у первого корпуса, где помещался хозяйственный двор продовольственного магазина. Здесь всегда стояли пустые ящики, бочки, коробки. Сюда приезжали и отсюда отъезжали машины. Машины шумно фыркали, и их эхо, дополненное грохотом хлебных лотков и перестуком молочных бутылок, звонко разносилось между корпусами.

В июне в саду всегда кружил тополиный пух. Он был легким, как сам воздух, и долго не опускался на землю. Пух залетал в окна домов, лез в глаза, в нос, садился на губы, но его назойливость терпели, даже радовались ей: лето пришло! И еще долго-долго будут стоять теплые дни…

Сколько же пушинок танцевало в это время в воздухе? Поди сосчитай! Казалось, что шел снег, но только его снежинки нельзя было растопить в ладони или сделать из них мокроватый комок, который можно было бы кинуть.

По мостовой пух катил матовыми шариками. Дворник дядя Семен ворчал: «Ну вот, намело, как зимой, а проку никакого. Одно беспокойство…»

Ребята поджигали пух, и тогда длинные струйки огня бежали по его прозрачному настилу, но гасли быстро. Интереснее всего горел пух над лужами — вода пылала.

Было воскресенье. Двор еще не проснулся. Редкие, случайные хлопки дверей не мешали царившей еще тишине, и она торопливо поглощала их вместе с шагами одиноких прохожих.

— Тюлень! — прокатилось между корпусами. — Пошли на помойку!

Паренек в клетчатой рубашке стоял посреди сада, высоко задрав голову.

— Я там был, — отвечал ему с балкона тонкий голос. — Там ничего нет.

Ребятам было лет по десять-одиннадцать, может, чуть больше. Они смотрели друг на друга, не различая на таком расстоянии лиц, но чувствовалось, что каждый из них переживал досаду.

Последнее время им везло. Только вчера они нашли на помойке сломанный будильник, целлулоидную мыльницу, две авторучки, одна из которых, если сменить перо, даже, может быть, будет писать, а сегодня… ничего нет! Как же так?

Гарика и Димку во дворе не любили. Они слыли жадюгами, а еще их дразнили — барыги. Мальчишки всегда что-нибудь продавали или обменивали — значки, карандаши и вообще всякую всячину, которую неизвестно откуда только брали. Ребята даже изготовляли одеколон. Трудно сказать, из чего делали — своего секрета никому не выдавали, — но прозрачная жидкость, которую они разливали в разнокалиберные пузырьки, действительно, чем-то пахла. Рассказывали, что у них ее даже покупали.

Прозвище Тюлень Димке дали за его нерасторопность, медлительность, которые никак не вязались с его предпринимательской деятельностью.

Исчерпав тему помойки, Гарик объявил:

— В «Баррикадах» фильм интересный крутят.

— Про войну?

— Факт.

— Меня сейчас не пускают. После обеда пойдем.

Юные предприниматели разбудили двор. Зашевелились занавески, распахнулись форточки. На балконах показались люди. Они всегда выходили сюда утром и смотрели в сад, словно хотели убедиться, все ли в нем осталось на месте. Двери подъездов захлопали чаще, и тишина, будто спохватившись, снялась с места, отдавая двор суете дня.

У подъезда показались ребята. Где-то громко заговорило радио, передавая утреннюю сводку Совинформбюро. Бои шли в Австрии, под Кенигсбергом, продолжалось наступление на Берлин. Снова появился Гарик. Теперь он держал за руль велосипед.

У него был великолепный ненашенский велосипед, который так и блестел никелем. Все знали, что Гарик дает на нем прокатиться только за плату: за деньги, за конфеты, за какую-нибудь вещь, поэтому те, кто ничего не имел, к нему даже не подходили. Правда, кое-кому он давал покататься и бесплатно, например Димке, некоторым старшим. Но то был Димка, и то были старшие… А на что мог рассчитывать, например, Колька-скрипач, если у него ничего не было? Сколько раз он предлагал Гарику пуговицы, шурупы, старые лезвия, но такого добра обладателю велосипеда самому девать было некуда. Только однажды дал велосипед за расческу. А Кольке так хотелось кататься! Мальчик знал, что до войны у них тоже был велосипед. «Но только какой-то ненормальный, — рассказывала мать. — Без тормозов, и руль, как козлиные рога».

Велосипед был гоночный, потому и выглядел, может быть, необычно. В начале войны мать его продала — не хватало на жизнь. Колька очень жалел, что у них не стало велосипеда. Но что поделаешь, если на жизнь не хватало?

На этот раз, увидев Гарика, Колька подошел к нему:

— За сахар дашь покататься?

— За сахар?.. А сколько кусков?

— Три…

Гарик задумался, а потом кивнул головой:

— Давай. Один круг вокруг сада.

— Один?

— А сколько же думал?

— Это обдираловка какая-то, — заметил кто-то из стоящих рядом ребят. — За три куска один круг? Маловато…

— А я сказал один, — твердо произнес Гарик. — Не хочет — не надо. Я же не навязываюсь.

Но Колька уже вытаскивал сахар. Гарик взял куски, обдул их и положил в жестяную коробку.

Однако, не успев даже вскочить в седло, а только оттолкнувшись ногой от асфальта, Колька упал. Раздался грохот, печально звякнул звонок.

— Ой! — закричал Гарик и одним прыжком оказался нос к носу с Колькой. — Ты что наделал? — сразу же накинулся он на велосипедиста-неудачника. — Смотри! Спицу сломал! Как есть сломал! Эх! И зачем только я дал тебе прокатиться!

Тот же голос, который заметил насчет «обдираловки», сказал, что спицу можно выправить, но Гарик не слушал. Раскрасневшись, он вырывал из Колькиных рук велосипед и кричал:

— Давай мне за спицу пять рублей! Давай, не отходя!

Колька только обвел ребят взглядом. Он ожидал, что сейчас кто-то из них обязательно скажет, что пять рублей много, что такую цену нельзя назначать за одну спицу, но все молчали. Никто не произнес ни слова. Может быть, ребята действительно считали, что Гарик прав и что раз Колька сломал спицу, то должен платить. Ну а сколько? Это уже, как говорится, дело хозяйское. Никто здесь вмешиваться не может. Колька еще раз посмотрел на ребят и не увидел лиц. Все они были какие-то одинаковые.

— Я починю спицу, — робко произнес он, — ведь ее можно починить. Можно…

Однако Гарик был неумолим.

— Так я и дам тебе корежить велосипед! Жди-ка…

И Колька окончательно понял безысходность своего положения. «Отдавай, говорят тебе, пять рублей, — звенел в ушах голос Гарика, — а то хуже будет».

Таких денег у Кольки и быть не могло. Все это знали, но молчали. Молчали, как стена. И тогда мальчик заплакал.

— Реви, реви! А деньги все равно отдашь, — не унимался обладатель велосипеда. — Все видели, как ты спицу сломал.

— Что за шум, а драки нет? — послышалось за спиной ребят.

Все обернулись и увидели Сережку. Он шел неторопливо, вразвалочку. Полосатый треугольник тельняшки высовывался из-под ворота рубашки. Сережка жил с Колькой в одном подъезде этажом ниже. Он был старше Кольки, но не намного — всего лишь на два года. Однако эта разница в их возрасте считается уже значительной.

Колька, поймав Сережкин взгляд, заревел еще больше, хотя уже не так безутешно.

— Кто тебя тронул? — на Сережкином лбу появилась складка и, не дожидаясь ответа, начал тыкать пальцем в животы ребят: — Он? Он? А может быть, он?

Все расступились. Один только Гарик не двинулся с места, и Сережка понял, кто был причиной Колькиных слез.

— Он мне спицу сломал, — попытался оправдаться Гарик и выдвинул свой велосипед вперед.

— Какую спицу?

— Велосипедную.

Гарик еще дальше продвинул велосипед, кивнул на переднее колесо.

— Ах, спицу! — насмешливо произнес Сережка и ударил ногой по металлическим прутикам другого колеса.

— Ты что? — закричал ошалевший Гарик, увидев, что погнулось сразу же несколько спиц.

— Ничего! А будешь орать, сейчас вообще все выбью…

Угроза подействовала, и владелец велосипеда замолчал.

— Так и надо! — заметили из ребячьей толпы. — А то еще пять рублей с Кольки требовал…

— Какие пять рублей?

Ребята заговорили хором.

— Сахар верни назад, — распорядился Сережка, узнав, в чем дело. — А пять рублей… Пять рублей тебе отдаст твоя мама.

И Сережка громко захохотал. Захохотали и ребята.

Солнце поднялось выше. Теперь оно уже освещало окна третьих этажей. Небо посветлело, спрятав куда-то вовнутрь себя еще недавнюю голубизну и обозначив над четвертым корпусом мутноватую прозрачную рябь. Деревья зашевелились, касаясь друг друга своими сучьями, и как бы шепотом заговорили.

— Смотри, — Сережка показал Гарику кулак. — Заикнешься кому, зубы выбью, а велик в порошок превращу…

Гарик насупился, однако возразить не посмел.

Сережку побаивались. При его появлении ребят всегда охватывала какая-то скованность, которая расслабляла волю и заставляла подчиняться подростку. Во дворе у него было прозвище Пират. Так окрестила его однажды Нина Львовна.

Выйдя в тот день во двор рано утром, Сережка недружелюбно посмотрел в сторону прыгающих воробьев и достал рогатку. Воробьи, как бы почувствовав его намерения, отлетели подальше. Это Сережку озлило еще больше, и он, подняв с земли небольшой камешек, вложил его в рогатку. Теперь оставалось только выбрать жертву. И он нашел ее, эту маленькую серенькую пичугу, весело присевшую в нескольких метрах от него на дерево. Камешек вылетел бесшумно.

— Эй, ты, Пират! — крикнула тогда Нина Львовна Сережке, когда он побежал к тополю, под который свалился убитый воробей. — Ты что делаешь?

Нина Львовна Лисянская была дворовая знаменитость. Она жила в третьем корпусе, но, казалось, никогда не уходила из сада, а так и сидела здесь с детской коляской. Менялись внуки и внучки, а коляска оставалась прежней.

Семья у нее была большая — три дочери, и все замужем. Дочки по очереди ходили в магазин, готовили обед, а сама Нина Львовна только гуляла с детьми.

И вот, укачивая четвертого или пятого по счету потомка, она увидела, как Сережка убил из рогатки воробья.

— Пират, — повторила Нина Львовна и начала без надобности качать детскую коляску.

Вроде никого и не было в тот час во дворе, однако прозвище услышали, и оно к нему пристало.

Отца у Сережки не было: погиб в войну.

Он помнил, как прощались они, когда отец уезжал на фронт.

У клуба, где был сборный пункт, играла музыка. Отец, высунувшись из окна по пояс, тянул к нему руку. Но окно было высокое, и он не доставал. Тогда отец, сняв свою кепку, взял ее двумя пальцами и спустил вниз. Сережка приподнялся на цыпочки и коснулся малокозырки. Так они и простились.

А еще Сережка помнил воздушные тревоги, когда мать, наскоро одев его, уводила в подвал магазина, где было бомбоубежище. В памяти осталось и то, как играли они с ребятами в бомбежку. Построят, бывало, из каких-нибудь дощечек и палочек сооружения, а потом кидают в них сверху камешки, как фугасные бомбы. Жаль только, что взрывов не получалось, а так было все, как по правде — сооружения напрочь разрушались. Он помнил, как увидел первый раз прожектора, аэростаты, девушек, одетых в военную форму, раненых… Последнее запомнилось особенно.

Это было у Киевского вокзала, где они всегда садились с матерью в трамвай, когда откуда-нибудь возвращались домой. Рядом с остановкой была гостиница, срочно переоборудованная в начале войны в госпиталь, к которому теперь часто подъезжали санитарные машины. Люди на остановке тогда не торопились садиться в трамвай, а, окружив машины, стояли молчаливым кольцом. Лица у раненых были смущенные, а кое-кто виновато улыбался…

Мать работала на фабрике недалеко от дома. Сережка почти каждый день приходил к ней и торопливо съедал все, что она выносила: прозрачный суп, кашу или картошку. Картошка ему запомнилась синеватой с матовыми маленькими шариками, в которые превращался политый на нее жир. Летом мать кормила его на ящиках или сложенных у забора бревнах, а зимой их пускали в проходную.

Учился он плохо. Не хотелось зубрить какие-то правила, решать примеры и вообще делать многое другое, что велят в школе. Но один раз он получил «отлично» за стихотворение.

— Удивил ты меня, Тимофеев! — сказала тогда Анна Васильевна. — Очень удивил! Что это с тобой случилось? Никак, за ум взялся?

Сережка не понял язвительности замечания учительницы. Да и зачем ему было понимать? Он был доволен, что его вызвали к доске и поставили «отлично». Что бы там ни говорили, а «отлично» есть «отлично». Вскоре, правда, этот его блистательный выплеск был забыт и никто уже больше не вспоминал, как он отчеканил у доски стихотворение, даже покраснев от удовольствия, и сел на место гордый, готовый совершить любой учебный подвиг, но случая не представилось…

Мать часто вызывали в школу, выговаривали в учительской:

— Ваш сын просто хулиган какой-то… Вы знаете, он недавно пускал на уроке голубей!

— Каких голубей?

— Бумажных, конечно. Но все равно… Уж вы, мамаша, пожалуйста, уделяйте сыну больше внимания. Упустите мальчика. Он у вас тяжелый.

Сережка стоял у открытой двери учительской и все слышал.

В третьем классе, когда принимали в пионеры, Анна Васильевна, выстроив ребят в коридоре, перед тем как вести их в актовый зал, назвала несколько фамилий, в том числе и Сережку.

— Вас нельзя принимать в пионеры, — отчеканила она. — Вы плохо учитесь и плохо ведете себя. Вы не достойны носить красные галстуки.

Недостойные молчали.

— Вас не будут принимать, — повторила Анна Васильевна и, взглянув на посерьезневшие лица ребят, стоящих на шаг от строя, заключила строго и непреклонно: — Идите домой и задумайтесь над своим поведением и своей учебой.

Сбившись в кучку, они пошли, растерянно глядя друг на друга и ожидая, что кто-то сейчас обязательно что-то скажет — слишком уж напряженным оказался момент. И первым нашелся Сережка.

— Ну и ладно! — произнес он громко, так, чтобы всем было слышно. — Обойдемся и без галстуков.

— А ты помолчал бы лучше, Тимофеев, — тут же прервала его учительница. — Тебе-то больше всех надо задуматься.

Сережка переживал, что его не приняли в пионеры. «Хотя какая разница, — размышлял он, — ходить в галстуке или без? Ведь все равно — все в классе вместе».

Но разница была, и он это чувствовал. И особенно остро, когда старшая вожатая, войдя иногда после уроков в класс, объявляла: «Пионеры, останьтесь, будет сбор!»

Как радостно встречалось всегда окончание уроков и как быстро покидался класс, а тут — на тебе! — ноги не шли.

«Интересно, — думал Сережка, — о чем говорят пионеры, когда остаются одни?» Но этот интерес в нем скоро начал пропадать.

Однако в пионерский лагерь, куда его отправила летом мать от своей работы, он приехал пионером. Взял у Андрюшки Смирнова галстук и надел в электричке, которая везла их в Кратово. Галстук был мятым, потому что уже несколько дней пролежал у него в кармане, но на это никто не обратил внимания.

Но пробыл Сережка в лагере недолго — убежал оттуда через неделю.

— Что случилось? — спросила мать, увидев его дома.

— Ничего, — ответил он. — Только я туда больше не поеду…

— Почему?

— Не поеду, и все.

Надежда Петровна сердцем почувствовала, в лагере что-то произошло. Попыталась расспросить сына, но он ничего не говорил. Да и что он мог сказать, если начальник лагеря назвал его босоногим.

Перед вечерней линейкой прошел сильный дождик, такой сильный, что даже хлюпала под ногами вода. Все думали, что линейку отменят, но горн прозвучал вовремя. Сережка очень берег свои новые ботинки, которые купила ему на ордер мать перед самым отъездом в лагерь. Ботинки были отличные — черные, со шнурками. Таких он еще никогда не имел и потому, взглянув на бегущие по дорожкам ручейки, решил пойти на линейку босиком. И вот, когда весь лагерь уже построился в ровном каре, когда замолкли звуки дяди Мишиного баяна, игравшего, как всегда, «Ну-ка, солнце, ярче брызни…», начальник лагеря, который стоял на трибуне, обратил внимание на Сережку.

— А это что еще такое? — нарушил он басом установившуюся тишину. — Это еще что за босоногий?

Вместе с начальником в Сережкины ноги впились несколько сот глаз.

— А ну-ка! Вон отсюда! — донеслось до Сережки, и он, взглянув еще раз на трибуну, откуда слышался голос, побежал в сторону своей палаты, а на другой день уехал в Москву.

Незаметно, сам собой замкнулся над Сережкой какой-то проклятый круг. Что бы в классе ни случилось, указывали на него. Конечно, кнопки на стуле Анны Васильевны, живой мышонок, пущенный между рядами парт — тут деваться некуда, но когда из Аральского моря чернилами провели канал в Каспийское на большой карте, висевшей у них в классе, — здесь Сережкиного и духу не было. А виноватым оказался он, и матери пришлось ехать на Кузнецкий за новой картой.

Обиды копились, а вместе с ними и росло в Сережке что-то такое, что делало его безразличным ко всему происходящему вокруг. Однако каждая новая несправедливость взрослых нарушала спокойное равновесие.

Физкультурник Борис Аркадьевич тоже обидел…

Этот немолодой, уже с проседью человек требовал, чтобы к его уроку всегда готовились еще на перемене. Подготовка заключалась в том, чтобы снять верхнюю одежду и остаться в трусах и майке. Поэтому, как только звенел звонок и Борис Аркадьевич входил в физкультурный зал — два соединенных между собой класса, урок сразу же начинался.

Раздевались же ребята в подвале, где была небольшая комната с вбитыми в стены вешалками. И вот, когда однажды на перемене комната уже начала пустеть, Венька, у которого отец был почему-то не на фронте, а жил вместе с ними, громогласно объявил:

— А мне батя сегодня деньги дал… А вот что купить, не знаю.

— А сколько денег? — поинтересовался кто-то.

Венька ответил.

«Надо же, какие суммы отцы отваливают! — удивился Сережка. — А мне отец дал бы столько, если бы был со мной?» — И он с завистью посмотрел на Веньку, который все не унимался со своим вопросом:

— Ну, что купить? Что?

— А за что он тебе столько? — раздался из угла голос.

— За учебу, — не поднимая головы, ответил мальчишка. — Я с батей договорился: не будет в четверти троек — пожалуйте сумму, пятерок больше — пожалуйте больше…

Начался урок. У Сережки никак не выходили из головы Венькины деньги. «Столько денег!» А после урока Венька поднял крик:

— Деньги! У меня пропали деньги! Я положил их в этот карман… А теперь их нет! Нет!

Вошел Борис Аркадьевич, узнав, в чем дело, объявил, что из раздевалки никто не выйдет, пока пропажа не обнаружится, припугнул даже милицией. Все молчали. Один только Венька продолжал приговаривать: «Ведь столько денег… И все пропали. Пропали…» Заметив на себе взгляд физкультурника, Сережка отвернулся. Но тот продолжал на него смотреть.

— Тимофеев! — сказал наконец Борис Аркадьевич. — А ну-ка подойди ко мне со своими вещичками.

Сережка обернулся. Он хотел сказать, что не брал и даже не видел денег, когда Венька показывал их ребятам, но учитель торопил:

— Быстро, быстро!

Без брюк, в длинной до колен рубашке, с охапкой одежды в руках Сережка подошел к Борису Аркадьевичу и свалил ее у его ног. Но тут вдруг раздался чей-то изумленный голос:

— Да вот твои деньги! Чего же ты?

В секунду все повернулись в сторону говорившего.

— Я забыл, что положил их в ботинок… — начал выдавливать из себя Венька, — положил и забыл…

— Эх ты! — опять раздался тот же голос.

Вокруг зашумели.

— Ну, забыл… Что же тут? — оправдывался Венька, уже не разжимая кулака с деньгами. — Забыл…

Сережка все так же стоял без брюк, в длинной до колен рубашке, а рядом лежала его одежда.

Закончив на сегодня воспитание Гарика, Сережка вошел в сад. Подсыхал апрель. Чернели острые кусты голой акации, врезаясь в еще холодный по утрам воздух. Набухшие на деревьях почки, казалось, только и выжидали момента, чтобы распуститься, и небо, высокое, подсвеченное невидимым солнцем, купало в себе тонкие, белесые облака. Сережка знал, что облаков иногда не бывает — сколько раз видел сам — и тогда всю высь занимает сплошная синева. Но утро уступает место дню, и небо меняется. Во двор приходит больше тепла, или становится еще резвее ветерок, а в высоте остаются не только легкие облака, но и появляются тяжелые тучи.

Он посмотрел по сторонам и направился к лавочке, вокруг которой толпились ребята. «В картишки перебрасываются…» — отметил про себя Сережка. Карт, правда, у ребят видно не было, но быстрые движения их рук обмануть его не могли. Играли в очко. Незаметные карты переходили из рук в руки, удостаиваясь только мимолетных взглядов. Банк метал Женька, чернявый подросток из четвертого корпуса. У Женьки было еще два брата, и их всех троих звали во дворе мушкетерами, прибавляя к прозвищу каждого его имя: мушкетер-Женька, мушкетер-Валька, мушкетер-Славка. Про них рассказывали, что они даже играли в карты дома между собой — тренировались как бы… С Валькой, средним из мушкетеров, Сережка учился, в одной школе. У мушкетеров тоже не было отца, они тоже, как и Сережка, были безотцовщиной.

Безотцовщина… Это слово прочно входило в лексикон тех лет, заключая в себе что-то предостерегающее, иногда и опасное… Сколько ее было — безотцовщины — ребят, которых война лишила отцов. Они были в каждом дворе и в каждом доме, в каждой школе, да, пожалуй, и в каждом классе. Как выделялись эти ребята среди своих сверстников! Трудно сказать чем, но выделялись… Выделялись, пожалуй, своей потерянностью, которая чувствовалась в их молчаливых взглядах, своей независимостью. Матери работали… Безотцовщина днями носилась по улицам, привыкая к тому, что редко кто из взрослых от них что-то требовал. Разве что сделает замечание. Но и к замечаниям они привыкали, как привыкали все к тому, что они отпетые. А почему отпетые?

Думается, что люди иногда смотрят на мир как на железнодорожное расписание, в котором все должно быть точно и вовремя. Но жизнь — не железная дорога с прямыми рельсами. К тому ж и поезда бывают разные — скорые и простые, товарные и пассажирские, и к месту своего назначения они тоже приходят в разное время…

Безотцовщина объединялась. Но это не было сознательным объединением, а скорее просто тягой друг к другу. И складывался их собственный мир, в котором возникали свои законы и в котором шла своя борьба. И всегда при этой борьбе присутствовали старшие. Со старших брали пример, им подражали. А старшие были разными, и судьбы у них тоже были неодинаковыми…

Сережка подошел к картежникам.

— Будешь? — обратился к нему Женька, кивая на руку, в которой держал колоду.

— Давай, — кивнул Сережка.

Сильно, но не ломая, он сжал в ладони карту:

— На все.

Кругом задвигались, оживились.

— Так сразу?

— Во дает!

— Очко! — негромко произнес Сережка, разжимая ладонь и показывая десятку с тузом.

— Везунчик! — заметил Женька.

Но Сережка даже не удостоил его взглядом, спокойно взял деньги.

Народу у лавочки прибавилось.

— Опять карты! — раздался грозный окрик. — И опять все те же! Ну, погодите у меня… Сегодня же фамилии будут известны милиции!

Это кричал домоуправ. В карты во дворе играть не разрешалось. С этим боролись, и прежде всего домоуправ Петр Александрович.

Увидев у лавочки подозрительную толпу, он постарался незаметно подойти к ней и, прежде чем кто-то успел крикнуть: «Атас!» — накинулся на ребят.

Играющих сдуло, как ветром. Однако это не помешало Петру Александровичу продолжать свою громкую тираду, которую он теперь уже больше обращал к тем, кто был в саду, стоял на балконах и вообще его слышал.

— Я наведу в своем доме порядок! — кричал он. — А то совсем распустились! И родители тоже не смотрят. Вот оштрафуем с милицией, тогда будете знать!

Окончания грозных обещаний Петра Александровича Сережка уже не слышал. Оказавшись за третьим корпусом, где малышня запускала змея, он захотел было отнять его у них и сам попробовать поднять плотный квадратик в небо, но увидел Японца…

Целые легенды рассказывали во дворе о Японце. Говорили, что он мог без труда забраться по водосточной трубе на любой этаж, открыть ногтем замок, вытащить без шума стекло из окна.

Скрытая тайна всегда лежала на его сероватом лице, а мягкая, бесшумная походка придавала ему еще больше загадочности. Иногда Японец на несколько дней пропадал, а потом снова появлялся.

В парне не чувствовалось силы: низенький, кривоногий — в детстве, наверно, рахитом болел, — он был похож на худого общипанного котенка. Его маленькая приплюснутая голова вращалась неторопливо, но беспокойно. Глаза были быстрые, ни на чем не останавливающиеся. Сережка учил когда-то Японца складывать столбиком. Он тогда еще очень удивился, когда этот неизвестно откуда появившийся в их дворе парень подошел к нему:

— Ты столбиком складывать умеешь?

— Как столбиком?

— Ну, не так…

Парень нагнулся к земле и, подняв прутик, написал цифру шесть. Потом поставил знак плюс и старательно вывел тройку.

— Это так… — произнес он, прочерчивая знак равенства. — А мне нужно вот так…

И парень снова изобразил шестерку, плюс, тройку и, проведя под ними жирную черту, завершил столбик девяткой.

— Вот так мне нужно, — нерешительно произнес он. — Но только не три и шесть складывать, а сотни, тысячи…

Сережка удивился еще больше. Он никак не мог понять, почему этот парень, который старше его, не умеет складывать столбиком. Уж не смеется ли он? Но Японец не смеялся. Он действительно не умел складывать столбиком. Да и где, когда ему было научиться? В колонию попал первый раз, когда не было еще и одиннадцати лет. Правда, там тоже была школа, и уж чему другому, а столбиком его складывать научили бы. Но не такой Японец был человек, чтобы сидеть за партой. Он даже в колонии почти всегда был наказан. Через два года его выпустили, но потом снова забрали. И он снова оказался в колонии.

Убедившись, что парень не шутит, Сережка начал чертить на земле цифры в столбик, объясняя, как нужно складывать. В тот день они и познакомились.

Не только рассказы Японца о колонии влекли к нему Сережку. Хотя и представлялся по этим рассказам независимый, бесстрашный мир, в котором все противостоит взрослым и в котором существует настоящая справедливость, его тянуло другое. Тянул сам парень, его неразговорчивость. Сережка был уверен, что Японец все знает и все умеет. Временами он представлялся Сережке недосягаемым, спокойный — лишнего слова не скажет — только сплюнет сквозь зубы, наклонив голову.

Один случай сблизил их особенно.

Во втором корпусе жила семья Тимошкиных: бабка, разбитая параличом, трое мальчишек, которых за худобу и хилость прозвали во дворе доходягами, младшему — четыре года, старшему — восемь. И всю эту нетрудоспособную команду кормила, поила, обстирывала бабкина дочь — мать ребятишек — тетя Варя, которая работала санитаркой в железнодорожной больнице.

Двум старшим мать разрешала по очереди ходить в магазин за хлебом, и ребята строго придерживались этой последовательности, потому что тому, кто нес в тот день домой хлеб, разрешалось съесть довесок. Но сейчас Тимошкины за хлебом не ходили. Все знали, что у них случилось большое горе — они потеряли карточки. «Как только жить месяц будут, — вздыхали взрослые, глядя на них, — ведь встают и ложатся голодными…»

Прямо под Тимошкиными, этажом ниже, жил одноглазый мужчина, фамилии и имени которого Сережка не знал, как не знал, пожалуй, этого никто во дворе. Все звали его Кривым. Кривой переехал сюда во время войны, когда, как рассказывали, разбомбили его дом, и занял одну из пустующих квартир. «Прописали временно, — говорили во дворе. — Ведь надо же где-то жить человеку…» Потом поползли слухи, что Кривой работает кладовщиком в какой-то пекарне и торгует на рынке из-под полы хлебом и сливочным маслом.

Сережка и Японец курили в подъезде, когда мимо них прошли доходяги Тимошкины.

Самый худущий из них был конопатый, похожий на осенний лист, и, казалось, как лист, мог быть унесен ветром.

— Совсем дохляк, — сказал Сережка, когда ребята вышли из подъезда.

— Голодные, — пояснил Японец и прищурил глаза: — Давай накормим хоть раз?.. И сами как следует похаваем…

Сережка удивленно поднял голову.

— Как?

— А вот так…

Японец каблуком раздавил окурок и тихо произнес:

— Ты постоишь здесь, а я скоро… Увидишь шухер — свистнешь…

Сережка ничего не понял, но на всякий случай признался, что свистеть не умеет.

— Не умеешь?.. Тогда загорлань что-нибудь…

— А что?

— Ну, какую-нибудь песню… «С Берлинского кичмана…» или еще что-нибудь… Только громче пой.

Сережка начал догадываться, а когда Японец пошел по ступенькам вверх, понял, что он направился к квартире Кривого.

Странные охватили его чувства, когда он остался один. Беспокойство, что ли, какое-то вошло в него, а может быть, страх? Вокруг сразу же установилась такая тишина, что даже зазвенело в ушах. Он присел на ступеньку, но тут же встал, подошел к двери, а потом снова вернулся назад. Ладони стали скользкие и холодные. «Как долго он там! — забилась в голове мысль. — Как долго… И что он там копается…» Внезапно Сережка успокоился и даже почувствовал какую-то необыкновенную легкость. «Ну и что, если кто войдет сейчас в подъезд? Запою что есть силы, и Японец услышит… А что? Разве петь нельзя?»

Однако Сережке запеть не пришлось. Японец появился раньше, чем кто-либо вошел. Телогрейка его заметно оттопыривалась над ремешком.

— Жрать хотите? — подошел на улице Японец к Тимошкиным, которые молчаливо сидели на крыше подвала, поджав под себя ноги.

Они не ответили, только посмотрели беспокойно. Однако самый маленький все-таки кивнул головой два раза подряд.

— Топайте за третий корпус. Мы сейчас придем туда. Похаваем вместе…

Сережке понравилось, что Японец сказал «мы». А как же иначе? Ведь он тоже ему помогал.

От непонятной тревоги, которая была всего несколько минут назад, не осталось и следа. Сережка ощущал гордость и уж, конечно, свое полное превосходство перед этими худыми, голодными ребятами, которые даже не верили, что они сейчас будут есть.

Тимошкины поднялись с крыши.

— Топайте! Топайте! — негромко подбадривал их Японец. — Увидите, какая еда…

Едой оказались буханка черняшки и две банки сгущенки. Какой же вкусной она показалась! Ели торопливо, обильно поливая куски хлеба тягучей сладостью.

После этого случая Японец чаще разговаривал с Сережкой и даже сам подходил первым. А Сережка с этого времени стал ждать, что Японец обязательно попросит его еще о чем-нибудь. И он не ошибся. Просьбы начались. Правда, все они были какие-то мелкие: сходить к магазину посмотреть, что привезли, сбегать домой за спичками, пойти разменять десять рублей, — но следовали регулярно.

…Японец был чем-то озабочен. Это легко угадывалось по сдвинутым ниточкам бровей, морщинам, перерезавшим его неширокий лоб, заметно двигающимся большим красным ушам. «Чудной он какой-то сегодня», — отметил про себя Сережка и чуть было не улыбнулся. Однако, увидев, что Японец хочет что-то сказать, сделался серьезным, тем более что заметил у него под мышкой сверток.

— Бобочку, Серега, до завтра смогишь затырить? — тронул рукой сверток Японец.

Сережка знал, что бобочка — это рубашка, так же, как лепень — костюм, гаврилка — галстук, а ботинки — корочки… Японец объяснил как-то.

— Смогу.

Парень протянул ему сверток.

— До завтра… Завтра притаранишь… Лады?

Сережка кивнул головой и, как бы взвесив сверток на ладони, сунул его за пазуху. Они постояли еще немного, все так же наблюдая за малышней, а потом Японец протянул ему руку:

— Молоток ты, Серега. Мазу за тебя всегда буду держать…

И, не сказав больше ни слова, пошел в сад своей бесшумной походкой, будто крался куда-то.

А малышня все так же безуспешно пыталась запустить змея. Но, наверно, потому, что ветра не было, отправить в небо плотный квадратик не удавалось. Змей только волочился по земле, поднимая пыль.

Дома матери не было, соседки тети Наташи тоже. Сережка обошел квартиру, осматривая ее так, словно видел в первый раз, и сунул сверток в чулан. «Там надежно», — решил он, но тут же усомнился, взглянув на закрытую комнату. «Вот если бы туда затырить…»

Третья комната в их квартире уже несколько лет пустовала. До войны в ней жила семья: дядя Митя, тетя Клара и маленькая Маринка, смешная толстая девочка с черной до самых глаз челкой. Но в начале войны дядю Митю взяли на фронт, а тетя Клара с Маринкой уехали куда-то на Урал, к родственникам. С тех пор комната и была закрытой.

Раздался звонок. «Кто это?» — подошел к двери Сережка и, открыв ее, увидел участкового…

Федор Трофимович стоял, вытирая платком лоб, и тяжело дышал. Было видно, что трудно ему подниматься на пятый этаж пешком.

«Ну, Гарик… — сразу же насторожился Сережка. — продал все-таки… А может, участковый из-за карт или рубашки?..»

Федор Трофимович прошел в комнату, снял фуражку и молча сел за стол. Он так и прилип животом к скатерти, копошась в своей папке.

— Ну, рассказывай, — положил перед собой лист белой бумаги участковый, — рассказывай все, как было.

Сережка, как всегда, начал медлить.

Сколько раз его выручала эта медлительность, при которой можно было над чем-то подумать, что-то взвесить, а главное, сообразить: как лучше ответить. Этот прием его еще никогда не подводил.

— Рассказывай, рассказывай, — продолжал Федор Трофимович, видя, как Сережка затягивает с ответом.

— А что рассказывать?

— Куда вы его дели?

— Кого дели? — спокойно спросил подросток.

— Будто уж не знаешь… — покосился на него участковый.

— Не знаю.

Сережка смотрел ему прямо в глаза, и участковый поколебался.

«Может, он и вправду там не был?»

— Кого дели-то? — повторил Сережка.

— Кого, кого, — уже поморщился участковый. — Барана! Вот кого…

Сережка даже рассмеялся, решив, что Федор Трофимович просто шутит. Но участковому было не до шуток.

Вчера вечером из магазина, который находился внизу, украли баранью тушу.

— С черного хода вытащили, — пояснил участковому директор магазина. — Туши, как привезли, так мы их вот здесь сложили, — показывал он. — А эта дверь была открыта. Так вот… Видели, как какие-то пацаны тащили тушу. Но когда выбежали, их уже и след простыл.

Узнав о случившемся, Федор Трофимович пошел по своим знакомым и Сережку обойти, конечно, не мог. Однако поняв, по какому делу к нему явился участковый и почувствовав себя невиновным, Сережка перешел в наступление:

— Да что я?! Хуже других, что ли? Что вы ко мне-то пришли? — Он даже постарался сделать вид обиженного, но это у него плохо получалось — только неестественно сдвинулись брови и вытянулись губы, а голос звучал все так же грубо: — Почему вы думаете, что я?.. Других разве нет?

— Парень ты такой… Вот в чем тут дело… — негромко заметил ему участковый. — И не кричи, пожалуйста… Ну а если не ты — так не ты… Разберемся…

— Ну и разбирайтесь, — не унимался Сережка. — А ко мне-то зачем приходить?

— Парень ты такой… — повторил Федор Трофимович. — Вот зачем…

После ухода участкового Сережка включил радио. Диктор сообщал, что с тридцатого апреля в Москве отменяется затемнение, потом женский голос начал говорить о предпраздничных первомайских собраниях.

Вернулась с работы мать.

«Хорошо, что ее не было дома», — подумал Сережка, но тут же вспомнил, что у подъезда Федор Трофимович обязательно должен был встретить бабок и там среди них тетю Наташу, их соседку, которая уж, конечно, не преминет узнать, зачем здесь участковый. А узнав, наверное, расскажет матери, если уже не рассказала. «Она такая… Она всегда все видит и всегда во все вмешивается». Сережка даже представил себе, как тетя Наташа, раскрыв свой маленький рот, скажет: «А к твоему участковый приходил, Надежда…»

Но матери никто ничего не сказал. Сережка это понял сразу же, как только она вошла. Однако, чтобы окончательно в этом убедиться, он сказал:

— Я пойду погуляю, мам…

— Иди, — ответила она. — Только недолго…

Сережка вышел на улицу, хотя гулять ему в общем-то не хотелось.

Странные были у него отношения с матерью. Впрочем, какие странные? Такие бывают у мальчишек.

Если бы его когда-нибудь спросили, любит ли он мать, Сережка ответил бы, что любит. Но если бы ему задали вопрос, в чем проявляется его любовь, он бы задумался и даже самому себе не сумел бы объяснить. «Люблю, и все», — сказал бы, наверное, Сережка.

Он не был с матерью откровенен, и она это знала. С годами скрытность росла. И если раньше он нет-нет да и рассказывал ей кое-что, то теперь старался спрятать все, что касалось только его. И не потому, что не доверял ей. Нет! Он закрывался вообще от всех взрослых, потому что был уверен, что они никогда его не поймут.

Надежда Петровна тоже не понимала его, но всегда защищала. В любых неприятностях, которых у Сережки было достаточно, мать всегда была на его стороне, пыталась найти что-то такое, что могло оправдать сына или, по крайней мере, смягчить вину.

Надежда Петровна подошла к окну, посмотреть на освещенный солнцем сад, и отыскала глазами Сережку. «Как? Почему он стал таким? — в который раз вернулись к ней мысли. — Война? Может быть… Но и до войны он ведь тоже был далеко не лучшим… Маленький-маленький, а что вытворял…»

Вспомнила, как, приехав однажды в Никольское, где гостил он летом у ее родителей, первое, что увидела, войдя в дом, торчащие из цветочных горшков обрубки. «Неужели Сережка?» — сразу мелькнула мысль. Посмотрела еще раз на подоконники, спросила:

— Почему герань в вазе?

— Надоела она нам в горшках-то… — тут же ответила ей мать. — Вот мы ее и срезали. В вазу поставили.

— Кто срезал? Сережа? — начала она допытываться.

— Да все срезали…

Оказалось, что Сережка, оставшись как-то в комнате один, взял ножницы и обрезал герань. «У нас дома цветы всегда в вазе стояли», — объяснил он вернувшейся из сеней бабушке.

«В вазе, говоришь, стояли? — переспросила Серафима Григорьевна, но тут же справилась с досадой. — Это хорошо… Вот и у нас теперь тоже будут стоять в вазе…»

Бабушка взяла тогда из его рук ножницы и сама освободила от горшков несколько веток, которые Сережка не успел срезать.

Почти все воскресенье Сережки не было дома. «Ведь не ел ничего, а гоняет», — думала Надежда Петровна, подходя изредка к окну и надеясь увидеть во дворе сына. Но его, нигде не было: ни в саду, ни на мостовой. Лишь к вечеру, когда уже потускневшее небо полностью скрыло в себе облака, Сережка вернулся домой. Мать ничего не сказала — все равно ничего не ответит. Молча собрала ужин. Допить до конца стакан чая Сережке помешал салют. Раздавшийся залп заставил его выскочить из-за стола и выбежать на улицу. Надежда Петровна тоже поднялась с места.

Она вышла на балкон. Новая вспышка салюта осветила пожарную лестницу и несколько ребячьих фигур на ней. Выше всех — и когда только успел? — карабкался Сережка.

— Сейчас же слезай! — закричала она. — Сию же минуту!

Сережка остановился. Прижавшись к лестнице, посмотрел в сторону своего балкона и медленно, с видимой даже издалека досадой стал спускаться.

На другой день Сережка вернул Японцу его сверток.

— Молоток ты, Серега, — похвалил его, как в тот раз, Японец и, сунув в карман руку, достал горсть семечек. — На…

Сережка подставил ладони.

— Слыхал, барана из магазина увели?

— Слыхал… — протянул подросток, но о вчерашнем визите к нему участкового рассказывать не стал.

— Видел бобочку? — перескакивал с мысли на мысль Японец. — Клевая…

— Загонять будешь?

— Конечно! Что я? Фраер, что ли, какой, чтобы такую напяливать…

Подошел мушкетер-Женька.

— Брательник сказал, на железку вагоны пришли, — сообщил он. — Пошли…

Железкой называли подъездные пути Киевской железной дороги, которые проходили рядом с их домом. С останавливающихся там товарных вагонов иногда удавалось что-нибудь стащить. Но такое случалось редко — вагоны охранялись. Правда, однажды у ребят оказался целый ящик печенья, а в другой — мешок с галошами, но это было всего два раза.

Сережка и Женька смотрели на Японца, ожидая его решения.

— Пошли… — произнес наконец Японец, и они отправились на железку.

Глава II

Наступил май. В саду зазеленели маслянистые листочки тополей, весело отражая в себе солнце. Лужи пропали. Кое-где показались тонкие травинки, еще слабые и почти прозрачные. Утренняя прохлада уже не была такой бодрящей, как раньше, а несла в себе какую-то мягкость, с которой не хотелось расставаться, а все время чувствовать ее, и чувствовать улицу, и все, что было вокруг. Небо теперь по утрам всегда было чистым, высоким, однако к середине дня нередко набегали тучи, нагоняя дождь. Иногда шел дождь и светило солнце. Тогда падающие сверху капли были теплые, как вода из душа.

Мушкетер-Славка рассказывал, что уже купался в Москве-реке, но ему не верили. Было еще все-таки холодновато, не то что летом.

В те дни все жили скорым окончанием войны.

— Ну, если не сегодня, то завтра!.. Завтра обязательно война кончится! — говорили кругом.

Некоторые даже уверяли, что капитуляция Германии уже подписана, но только вот почему-то об этом не объявляют.

Третьего мая все говорили о взятии Берлина, о том, что над рейхстагом водружено знамя Победы. Рассматривали в газетах фотографии разрушенного главного государственного учреждения Германии, вглядывались в радостные лица солдат, внимательно прочитывали списки награжденных.

Война кончилась для Сергея неожиданно.

Они еще спали, когда в дверь постучала тетя Наташа. Стук был громкий и настойчивый, даже требовательный.

— Вставайте! Вставайте! — взволнованно говорила она. — Война кончилась! Кончилась война!

Мать вскочила с кровати, набросила на себя халат и открыла дверь. Она крепко обняла соседку и долго стояла, не говоря ни слова. А потом мать присела на кровать и начала повторять почти с одинаковыми паузами:

— Ой! Ой! Кончилась война! Война кончилась! Ой! Ой!..

А перед глазами стоял день, когда она началась…

Они с Сережей были в Никольском и в то воскресенье, двадцать второго июня, пошли утром в лес. Напали на земляничную поляну, расцвеченную первыми ягодами, начали собирать. Сколько же ее там было, земляники! Сережка тогда еще спросил:

— Мама, а нам хватит банки собрать все ягоды?

— Ну, зачем же все? — улыбнулась она. — Наберем, сколько можно.

Когда возвращались, то еще издали увидели в деревне оживление. Люди бегали от дома к дому и громко, не по-деревенски, хлопали дверями. Никто не сидел на лавочках, и никто не торопился к колодцам. Казалось, было забыто все: и открытые в палисадниках калитки, и нераспряженные лошади, и куры, свободно гуляющие в огородах, — все на свете.

«Война!» — было первое, что она услышала, когда вошла в дом. В доме было много соседей. Все молча смотрели на черную тарелку — радио, из которого доносился голос: «…Войска фашистской Германии перешли государственную границу СССР и вторглись в пределы нашей страны. В четыре часа утра самолеты противника бомбили города Брест, Минск, Киев, Львов…»

Не выпуская из рук банку с земляникой, она села на стул и стала напряженно вглядываться в глубину черной тарелки, надеясь услышать, что все это не так, что это просто какое-то недоразумение. Но ничего подобного не услышала. Наоборот, каждое сказанное слово убеждало, что это была правда и что война уже где-то идет. А потом она вдруг почувствовала уверенность, большую уверенность в том, что война долго продолжаться не будет, что враг будет скоро разбит. Ей даже захотелось сказать об этом вслух, поделиться своей уверенностью, но, взглянув на напряженные лица присутствующих, смолчала. Она смолчала даже тогда, когда Сережка почему-то разулся, подошел к ней и попытался взять у нее из рук банку — захотел, видно, земляники. И тут вдруг банка — об пол! Сережка вскрикнул, потом как-то смешно подпрыгнул на месте и наступил босой ногой на осколок. Это моментально вывело всех из напряжения. Поднялась суета. Дед подхватил внука и понес к ведру с водой, бабушка кинулась за полотенцем, кто-то начал подбирать стекла, а Сережка что было сил кричал.

Потом они приехали в Москву. На вокзале их встречал отец, и она сразу увидела, как он изменился. Не было его привычной торопливости, голос звучал приглушенно и даже чуть грубовато. К тому же Илья был и небрит. Муж, как показалось Надежде Петровне, холодно дотронулся до ее щеки губами. Так же поцеловал сына.

А Москва уже начинала жить другой жизнью. Все куда-то торопилось. Быстрее мчались ЗИСы и «эмки», и даже трамваи, казалось, задерживались теперь на остановках меньше. На стенах домов появились плакаты и объявления, в подворотнях встали с красными повязками люди, а по улицам и переулкам маршировали военные. Устанавливались ящики с песком, оклеивались белой бумагой крест-накрест окна.

Через неделю Илью вызвали в военкомат, а еще через два дня они с Сережкой провожали его на сборный пункт.

А потом ей припомнилось восьмое октября сорок четвертого года… Тогда смешалось все: и серый листочек, который был у нее в руках, и почтальон, стоявший у двери с сумкой наперевес, и тетя Наташа, крепко державшая ее за плечи, и ее комната, в которой не помнила, как оказалась. Она плакала молчаливо, словно не хотела ни с кем делить свое горе. Не отвечала ничего даже тете Наташе, которая от нее не отходила, а затем внезапно успокоилась. Опять показалось, что все это неправда, что это ошибка, которая нет-нет да и случается, и что Илья жив. «Ведь пришла же на Григория Ивановича из третьего подъезда похоронка, а он оказался жив. И на работе недавно рассказывали, что прислали извещение с указанием даже места захоронения, а с человеком ничего не случилось… Вот ведь как бывает…» — пыталась она успокоить себя не без оснований. И действительно, двух-трех таких чудесных воскрешений, которым люди становились свидетелями, было достаточно, чтобы не верить похоронкам.

Однако вскоре ее зыбкая вера в то, что муж жив, исчезла.

Надежда Петровна получила письмо от командира части, где он служил… Командир сообщал, что видел, как погиб Илья… Он писал, что ее муж был бесстрашным человеком, хорошим товарищем, что нелепая глупая смерть вырвала его из жизни и что даже не верится, что он погиб. «Он очень любил вас, сына, — припомнила она строчки письма. — И все хотел скорее свидеться с вами. Когда Сережа вырастет, он может гордиться своим отцом, как гордимся сегодня им мы, его товарищи…»

Командир просил поцеловать за него Сережу, писал, что после войны обязательно заедет к ним в Москву. «Берегите себя во имя сына, — заканчивалось письмо, — во имя памяти Ильи…»

— Ой! Ой! Кончилась война! — все причитала Надежда Петровна.

Она посмотрела на Сережку, который сидел на кровати, обхватив руками колени, и о чем-то думал.

А в Сережке были и радость и досада. Казалось, война должна была окончиться не так, а как-то по-другому, более торжественно, что ли. И объявить об этом должна была не тетя Наташа, войдя в их комнату, как входила много раз, а кто-то другой. Какой-нибудь военный и уж обязательно мужчина.

Сережка вышел во двор, и первое, что услышал, была «Катюша»…

Расцветали яблони и груши.

Поплыли туманы над рекой…—

неслось из открытых окон второго этажа.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…

У четвертого корпуса играла гармошка. Какая-то женщина с платком в руке лихо отплясывала на асфальте, стуча каблуками новеньких лодочек. Сережка направился туда.

Окон в корпусах открывалось все больше и больше. Может, радость, которая вошла в квартиры, хотела выплеснуться на улицу, потому что там ей мешали стены. Теперь уже песня слышалась не только со второго этажа, но и с пятого, первого… У их корпуса тоже плясали, и, как показалось Сережке, народу здесь было больше, чем у четвертого.

К полудню во дворе стало еще оживленнее, еще необычнее. Встречая друг друга, люди обнимались, как родственники, даже целовались. Целовались смачно, по-русски, три раза в щеки. Такого Сережка не видел еще никогда. Да что там Сережка! Такого, пожалуй, не видел никто. Радость довлела над всем: и над вчерашним горем, и над позавчерашней бедой, над каждым прожитым днем из тех тысячи четырехсот семнадцати. Однако многие все-таки плакали, плакали и от радости и от печали, вспоминая тех, кого уже никогда не будет рядом.

В квартирах играли патефоны и из скудных продуктов, полученных на военные карточки и оставленных про запас, варились и нарезались закуски. Кружили голову забытые запахи жареного мяса…

К вечеру в саду появился Японец.

— Поехали в центр, — предложил он. — Там гулянье, оркестры играют!

Через полчаса всем двором уже были на Арбате. У метро продавали мороженое. И Японец, удивив всех, даже продавщицу, купил пачек пятнадцать.

— Молодец, хлопец! Правильно! — не удержалась от восторга женщина в белом халате. — Не жалей на угощение. Сегодня праздник! Да еще какой!..

У магазина «Военторг» перешли на другую сторону. Там тоже продавали мороженое, и Японец снова захотел всех угостить. Но у ребят еще оставались невысосанные пачки.

От Кутафьей башни свернули вдоль Манежа. Внизу, под крутым обрывом обнимал кремлевскую стену Александровский сад. «А деревья здесь толще, чем у нас в саду, — отметил почему-то про себя Сережка. — Давно, наверно, растут». На Манежной площади отовсюду слышалась музыка. Качали военных. Схватили какого-то лейтенанта, подбросили… Еще! Еще раз! Лейтенант смущен, улыбается… Взявшись под руки, прошли девушки. Они пели… Какой-то парень пронес щит с надписью: «Ура! Победа!» Веселая ватага подростков, таких же, как они, пробежала мимо цепочкой, скрылась в толпе. Было весело и необычно, а главное, никак не укладывалось в голове, что кончилась война и наступило мирное время. Восторг вытеснил все мысли.

Ощущение досады, с которым встретил Сережка утром слова тети Наташи об окончании войны, пропало. День победы, необыкновенный день, взбудоражил его. Ему тоже хотелось обнимать всех знакомых и незнакомых, дарить направо-налево мороженое. Жаль только, таких денег, как у Японца, не было. Казалось, что теперь все будет по-другому: не будет никаких неприятностей и обид, и жизнь настанет светлая, веселая, как праздник. «Вот только нет отца. И никогда не будет…» Мысль больно кольнула сердце, но быстро прошла, ведь за четыре года Сережка отвык уже от отца. Забыл, какой он.

Приближались экзамены. В Сережкином пятом «А» в этом году к ним готовились как-то легко и весело, не то что в прошлом. Может быть, потому, что прошлогодние экзамены сдавались впервые, а может, потому, что настроение в этом году было радостное и у ребят, и у учителей: ведь кончилась война. Однако экзамены все-таки страшили. «А что, если не удастся списать арифметику?» — думал Сережка. О том, чтобы решить экзаменационную задачу самому, не могло быть и речи. В течение года ни одной задачи сам не решил, да, впрочем, он и не верил в то, что сможет это сделать. Бывает так, когда в человеке пропадает вера в собственные силы. А в Сережке пропала, и никто из учителей этого не заметил, даже не попытался этого сделать.

Списать на экзаменах арифметику Сережке удалось — дал Андрюшка Смирнов. Правда, как показалось Сережке, завуч, который был у них на экзаменах, заметил, что он списывает, но ничего не сказал. «Молодец!» — похвалил его про себя Сережка и, уходя из класса, приветливо с ним попрощался.

Начались каникулы, и через несколько дней в их двор пришло настоящее лето. Это почувствовалось по духоте, по раскаленным крышам подвалов, на которых теперь уже нельзя было сидеть, по запыленной в саду листве. Трава поднялась выше, напрочь закрыв собой еще недавние просветы земли.

Но главным признаком перемены в природе был тополиный пух. Он был легким, как сам воздух, и долго не опускался на землю. Пух залетал в окна домов, лез в глаза, в нос, садился на губы, но его назойливость терпели, даже радовались ей: лето пришло! И еще долго-долго будут стоять теплые дни…

Пришло первое послевоенное лето. В новеньких гимнастерках, может быть выглаженных еще где-нибудь в Австрии или Германии, в доме появились фронтовики. По утрам они выходили в сад, который встречал их поредевшим, словно выплакавшим за эти годы вместе с людьми горе.

О войне фронтовики говорили мало. Стремились скорее к мирным темам, но так как находить их им было еще трудно, они в основном вспоминали довоенную жизнь.

Но было в них, этих фронтовиках, и много нового. Вот пришел с войны человек. И голос у него тот же, и тот же цвет глаз, и губы те же, а человек другой…

Савельев из второго подъезда вернулся совсем седым; Мурлыкин — тот, который перед самой войной сменил фамилию на Норд, за что и получил во дворе прозвище Норд-Мурлыкин, приехал с фронта в погонах лейтенанта и с семью орденами. Но больше всех удивил Кузнецов.

Борис Николаевич Кузнецов, который работал до войны каким-то начальником и ходил в белой фуражке с высоким околышем, потому и являл всегда вид далеко не гражданского человека, пришел с фронта в погонах рядового и без орденов.

Глядя на Бориса Николаевича, недоумевали: «Как же так? Начальник, а рядовой…» И возникали вопросы: «А может быть, вовсе никакой не начальник? Просто когда-то сам захотел им быть, и все тут?»

По вечерам во дворе гремели радиолы. Они включались громко, на полную мощность, словно демонстрировали возможности своего звучания. Под музыку танцевали. Пластинки — с романсами Изабеллы Юрьевой, Вадима Козина, Лещенко, и лишь только несколько вещей Утесова и Шульженко напоминали о войне.

Замызганные пиджаки, кофточки, промасленные телогрейки сменялись на сохранившиеся еще с довоенных времен бостоны и креп-жоржеты, трофейные курточки, блузки, аккуратные костюмчики; появились сделанные под золото кольца, цепочки, браслеты; в старомодных буфетах встали мозельские сервизы с розовыми мадоннами, по стенам развешивались гобелены.

А каких только не было часов! Круглые, прямоугольные, продолговатые…

У малышей оказались губные гармошки, у подростков — фотоаппараты, у ребят постарше — аккордеоны.

Зажатый подбородком какого-нибудь паренька красивый переливающийся инструмент представлял собой в его руках целое богатство, которое, казалось, неизвестно даже сколько и стоило.

Но это было далеко не у всех. В основном у ребят, чьи отцы вернулись. Они-то и привезли с собой дорогие подарки как плату за долгое отсутствие.

Сережке не привезли ничего. Он не завидовал всему тому, что появилось у ребят, но тем не менее чувствовал какую-то обидную несправедливость. Мать купила ему синий трофейный френч, но носить он его не стал. А френч был хороший, почти новый, даже с этикеткой над боковым карманом.

Но все-таки нет-нет да и появлялось теперь у Сережки тоже что-нибудь заграничное: ручка, зажигалка, а один раз он даже пришел домой в новых носках. Мать сразу заметила это.

— Где взял? — спросила она, рассматривая яркую пару.

— Дали…

— Кто?

Он не ответил.

— Кто? Кто? Я тебя спрашиваю! — почти закричала она.

Ей представилось, что носки попали к Сережке таким путем, о котором она даже не могла сказать вслух. «Неужели стащил? Неужели мой сын вор?»

В эту ночь она не могла заснуть. И пришла к ней тогда страшная, жестокая мысль: «Умер бы он лучше, что ли…» Она даже соскочила с кровати, пытаясь отогнать эту мысль от себя, прошла несколько раз по комнате, натыкаясь на стулья, но мысль не уходила. Надежда Петровна вышла в ванную и долго держала голову под холодной водой… «Зачем я так?.. Он же сын мой… Мой бедный и любимый сын».

Однако о носках Сережка сказал правду. Ему действительно их дали, и дал Японец. У него в тот день было много носков — все карманы набиты.

Летели дни. За четвертый корпус начали возить кирпич, доски — собирались что-то строить. Потом пригнали туда пленных немцев, и стройка развернулась.

Первое время от немцев не отходили — все смотрели, как они ходят, разговаривают между собой, как работают, будто хотели заметить в них что-то такое, чего не было в других людях. Как ни говори, а ведь немцы! Войну начали! Но один раз кто-то, глядя на пленных, произнес:

— Да они-то тут при чем? Ведь рядовые небось были, солдаты… Их гнали — они шли. Войну начали не они, а их начальники.

Фраза понравилась.

Немцев начали подкармливать: носить сухари, хлеб, папиросы. Принимая подарки, пленные улыбались, однако благодарили скупо.

Сережка никогда ничего немцам не давал, даже подходил к ним редко, будто боялся встретиться с кем-нибудь из них взглядом и узнать, что он убил его отца. Но однажды, проходя мимо стройки, он услышал:

— Мал…шик! Мал…шик!

Сережка остановился, вытащил изо рта папиросу и, пряча ее за спину, посмотрел в сторону говорившего. Немец засовывал в рот указательный палец и, улыбаясь, произносил торопливо:

— Курит… Курит… Есть?

— Нету, — прищурил на него глаза Сережка. — Нету! Нету!

Он даже похлопал себя по карману, как бы показывая, что папирос у него действительно нет. И тут вдруг Сережка ощутил какую-то жгучую неприязнь к немцу. Каким отвратительным показалось ему его лицо и эта плавающая на его жирных губах улыбка. План в голове созрел моментально.

— Нету, — повторил Сережка, — но сейчас будет… Вы подождите…

Немец его понял, закивал головой, а Сережка опрометью побежал домой. Дома он достал из-под шкафа железную плоскую банку, в которой у него хранился порох, выпотрошил папиросу, насыпал в гильзу серый воспламеняющийся порошок, прикрыл порошок сверху табаком и снова помчался к стройке.

Немец его ожидал.

— На… — протянул ему Сережка папиросу.

— О! Данке! Данке!.. — расплылся опять немец в улыбке. — Большой… данке!

Вечером во дворе рассказывали, что какой-то немец на стройке чуть не выжег себе глаза.

— Папиросу ему с порохом кто-то дал, — пояснял мушкетер-Валька. — Она-то и рванула, когда он затяжечку сделал… Лицо, говорят, ему опалило и волосы на голове сожгло. Так и надо, — заключил он.

Однако взрослые это не одобряли, осуждали даже.

— Что же теперь? Издеваться над ними, что ли, можно, если они пленные?! — говорил Савельев. — Это негоже…

— Но они же издевались над нашими. Вспомни… — не соглашался Мурлыкин.

— И все равно, — перечил ему Савельев. — Ты же знаешь, мы как в Германию вошли, приказ такой был: не обижать никого — ни мирное население, ни пленных… А издевались это нацисты, эсэсовцы…

Сережка слышал этот разговор и гордился тем, что хоть чем-то смог досадить немцу: «Молодец, Мурлыкин, правильно рассуждает».

Удовлетворенный, он направился к магазину, куда ему велела сходить мать: узнать, не привезли ли чего?

Магазин был пустой, как и полукруглые стеклянные витрины, пыльные изнутри. И только в самом углу, где неторопливая, всегда с печальными, казалось уже выплаканными, глазами тетя Клава торговала газировкой, толпилось несколько человек. Тетю Клаву знали не только в Сережкином доме, ведь в магазин ходила почти вся улица. В войну у тети Клавы погибли на фронте два сына, и женщина осталась одна. Ее любили, а особенно малыши, которым она нет-нет да и давала бесплатно разноцветные горошинки — ландрины или наливала стакан газированной воды на всех. И вот когда Сережка уже был готов сказать тете Клаве: «Один с сиропом», он почувствовал сильный толчок в плечо. Какой-то парень в майке и в начищенных до блеска сапогах, в которые были вправлены брюки, оттолкнул его и протянул продавцу деньги.

— Ты что? — отскочил в сторону Сережка. — Ты что пихаешься?

— Тихо, тихо, оголец…

И он смазал ладонью по Сережкиному лицу. Тетя Клава и стоящие в очереди возмутились. Но что они, в конце концов, могли поделать с нахалом, который как ни в чем не бывало уже требовал стакан воды.

Парня Сережка видел впервые. «Кто он? Откуда взялся?» А тот уже пил газировку, косо поглядывая на Сережку, который, отступив назад, лихорадочно строил планы мести. «Вот выбью сейчас у него стакан…» И Сережка, конечно, выбил бы! Он даже прикинул, с какой стороны это лучше сделать, еще бы секунда, и тот бы умывался своей газировкой. Но тут неожиданно в магазине появился Японец. Он сразу же обратил внимание на раскрасневшегося Сережку.

— Ты что здесь? — подошел он к нему.

— Да вот… Оттолкнул его этот жирдяй, — высунулась из своего оконца тетя Клава. — Взял и оттолкнул… А он стоял здесь, как все, в очереди…

— И по лицу еще добавил, — пропищал старичок в белом, как и его бородка, пиджачке.

Парень смерил взглядом Японца и не тронулся с места. Он тянул газировку, всем своим видом показывая, что право сильного — за ним.

— Пошли потолкуем, — подняв плечи, приблизился к нему Японец.

— А что ты?

— Ничего, — Японец сплюнул сквозь зубы.

Они вышли из магазина, и тут же короткий удар Японца в живот свалил парня на землю. В секунду пропал с сапог блеск, серой пылью покрылись брюки.

— Ты что? — кричал теперь уже парень, пытаясь подняться. Но Японец не давал. Засунув руки в карманы, он пинал ногой парня, приговаривая:

— Уродовать сейчас буду! Уродовать!

В руках у него блеснула бритва.

Как казалось Сережке, в карты ему везло, и он больше выигрывал, чем проигрывал, хотя в общем-то никогда не подсчитывал выигрыши. Но сегодня не фартило — в кармане осталось только тридцать копеек, и потому, почувствовав досаду, он отошел от лавочки. «Надо же! В третий раз бары получились…» Однако желание играть не пропало, и Сережка вскоре снова оказался среди ребят, от которых метавший банк мушкетер-Женька уже требовал, чтобы они показывали деньги, прежде чем брать карту.

— Предъяви, — говорил он кому-нибудь из протягивающих руку, — тогда дам…

— Отвечаю!

— Говорят, предъяви, — настаивал Женька.

Он чувствовал себя хозяином положения и куражился, как мог.

Деньги предъявляли.

Однако Женька не стал требовать, чтобы Сережка показывал деньги, поверил и так.

— Черт возьми! — прошипел про себя подросток, увидев, что опять перебор.

Через несколько минут он снова попросил карту, но на сей раз Женька уже заволновался.

— Денюжки, — сказал он. — Изволь расплатиться. И банкомет назвал сумму.

— Я на все… На отыгрыш…

— Денюжки, — повторил Женька и снова прошел улыбкой по лицам ребят.

— На тельник! — выпалил Сережка, настойчиво протягивая руку, и, чтобы удостоверить, что решение его твердое и окончательное, даже распахнул ворот рубашки.

Весть о том, что Сережка проиграл мушкетеру-Женьке тельняшку, быстро разнеслась по всему двору. А еще говорили, что Сережка продешевил — тельник стоил дороже.

На другой день Сережка сидел на лавочке один. Делать ничего не хотелось и к ребятам, которые толклись у подвала, тоже не тянуло. Тем более что там был Женька.

Во двор въехала машина и остановилась у третьего подъезда. Ее кузов был забит мебелью и узлами. Низенький военный выпрыгнул из кабины так, будто хотел куда-то бежать, но, заметив у подвала ребят, остановился. Потом Сережка увидел, как военный направился к ребятам и, подойдя ближе, что-то спросил. В ответ раздался дружный хохот. Это Сережку уже заинтересовало, и он поднялся с лавочки. Военный, оказывается, рядился насчет выгрузки машины.

— Ну а если серьезно, пацанва, — смотрел он на ребят. — Я же не бесплатно прошу…

— А сколько заплатишь? — спрашивал Женька.

— А сколько хотите? — перешел уже на деловой тон хозяин вещей.

— А сколько не жалко?..

И вдруг военный понял, что этот чернявый носить мебель вовсе не собирается, а просто смеется над ним.

— Ну, хотите… — повысил он голос и назвал сумму.

Как захотелось Сережке крикнуть, что он согласен. Представились деньги, много денег, на которые, конечно, можно было бы отыграться у Женьки, а главное, вернуть свою тельняшку. Но не мог же он сказать сейчас, что согласен, если другие молчали. Ребята ушли. Он снова остался один — опять не захотелось быть с ними, и на душе стало муторно. Сережка никогда не думал, что так бывает, когда остаешься один.

…Страшная все-таки вещь — одиночество. Оно озлобляет, вселяя в человека тоскливую уверенность, что нет и не может быть на свете никакой доброты. Никакой… И никогда… Одиночество пугает ощущением ненужности, ощущением пустоты…

Сережка бесцельно бродил по большой улице, не видя и не слыша ничего вокруг. Во двор вернулся, когда уже темнело.

Остановившись у своего подъезда, увидел Кольку-скрипача, который тут же подскочил к нему. Сколько раз он приглашал Сережку к себе домой — послушать, как он играет на скрипке. Хотел, видно, отблагодарить его за велосипед, но Сережке все было некогда. В общем-то несолидное это дело — музыка. «Подумаешь, скрипку слушать! Радость тоже…»

— Пойдем, Сережа, к нам, — опять начал Колька, — ведь обещал же. И мама сказала, чтобы ты приходил.

Мальчик даже коснулся его руки, полагая, очевидно, что это поможет уговорить Сережку.

На этот раз Сережка согласился, и они отправились к Кольке домой.

К его удивлению, пиликанья, которое он привык слышать из окна или с балкона, когда Колька играл на скрипке, не было. Маленький скрипач мелодично выводил какую-то вещь, не отрывая от инструмента глаз, и даже шевелил от усердия губами. «А трудно, наверно, играть на скрипке, — следил за его движениями Сережка. — Вон ведь как извивается…»

Закончив, Колька опустил смычок и сказал:

— А ты знаешь, как играл Паганини?

— Кто?

— Паганини… Это скрипач был. Он жил в Италии. Очень давно, правда.

— А ты откуда знаешь?

— Я книжку про него читал.

Потом они пили чай с конфетами «подушечка», и Колька рассказал ему, как играл Паганини. Сережка слушал, хотя, честно говоря, его это не интересовало. Вскоре он снова оказался на улице.

Был уже поздний вечер. К тому же, как плача, заморосил дождь. Он так был созвучен Сережкиному настроению, что ему тут же захотелось домой, к теплу, к свету.

Придя домой, Сережка увидел военного, который, быстро встав со стула и широко расставив руки, радостно произнес:

— Внучек! Какой большой стал!

Это был дед.

Петр Васильевич изменился, постарел. Лицо его стало широким, одутловатым, и, что особенно поразило Сережку, дед стал меньше ростом. Но Сережка все равно узнал его сразу же, а может быть, просто догадался, что это дед. Ведь кому еще было к ним приехать…

Он почувствовал сильную мускулистую руку, обхватившую его за шею, колючие усы.

Дед возвращался из Германии. На груди его блестели ордена, которых было так много, что они налезали друг на друга. Среди них были и такие, каких Сережка еще никогда не видел — тяжелые блямбы, продолговатые плашки с тиснениями, кресты на голубых лентах.

— Что же с дедушкой-то не здороваешься? — заметила мать, видя, что Сережка не в силах вымолвить слова.

— Здравствуй…

— Здравствуй, здравствуй! — нагнувшись к нему, зазвенел орденами дед. — Здравствуй, внучек…

Отвечая на бесконечные вопросы деда, Сережка заметил, как внимательно слушает его ответы мать, словно ждет момента, чтобы вмешаться, если он вдруг что-то скажет не так. Но Сережка отвечал медленно и немногословно, в худшем случае просто пожимал плечами — не знаю, дескать, и все тут.

Когда сели за стол, мать, достав неизвестно откуда четвертинку, налила деду, себе и чокнулась с ним.

— Ну, папа, за твой приезд, — сказала она и хотела добавить еще что-то, но замкнулась.

Дед выпил, аккуратно поставил на стол лафитник и тронул указательным пальцем усы. Есть он начал тоже аккуратно, будто боялся, чтобы с вилки ничего не упало. Следующий тост дед, приосанившись, предложил выпить за Сережкиного отца, за память о нем.

— Хороший человек был Илья, добрый. Пусть будет ему земля пухом, — услышал Сережка и не понял смысла последней фразы. «Как это — пухом?»

Он заметил, что этот тост дед с матерью выпили, не чокаясь и не глядя друг на друга, как бы стеснялись человека, за которого пили, будто стоял он между ними. Сережка тоже, как и они, опустил глаза, почувствовав важность минуты, в которую нельзя было ни говорить, ни жевать.

После ужина мать с дедом ушли на кухню, а он остался в комнате один. Звонко тикали на этажерке часы, но стрелки двигались медленно. Наконец, дед и мать возвратились. Петр Васильевич сел у окна, повернувшись к темному стеклу, закурил и начал изредка посматривать на Сережку.

Утром, когда встали, дед громко объявил:

— В деревню поедешь со мной. Побудешь лето там… И мать отдохнет от тебя…

Сережке это не понравилось. «Значит, мать ему нажаловалась, — подумал он. — Так вот о чем они вчера разговаривали на кухне! И зачем только матери нужно было все рассказывать? Эх, мать, мать…»

Ему не хотелось ехать в деревню. Но что тут поделаешь, если так решил дед? И Сережка почувствовал, что он впервые подчиняется силе.

Глава III

Они сошли с поезда на маленькой грязной станции. Справа, до самого леса, раскинулся луг, слева начинались поля. Воздух был сырым и прохладным. Виднеющаяся впереди низина обещала еще большую сырость. Не трещали кузнечики, и почти не летали птицы. Лишь изредка вспархивала над полем какая-нибудь пичужка, но тут же пропадала.

Шли молча. Каждый думал о своем. Наконец дед спросил:

— Ты помнишь Никольское?

— Помню.

— Хотя и вправду, как тебе его не помнить, ведь большой уже был.

Низина приближалась, и туман становился плотнее. Вот уже дед совсем в нем растворился, и Сережка прошел несколько шагов в полном одиночестве. Миновали подъем, и все дали вокруг словно вырвались на свободу, только за спиной осталась серая мгла.

— А за границей небо совсем другое, — поднял голову дед.

— Какое?

Он не ответил, только пристально посмотрел на обозначившиеся впереди журавли колодцев. Журавли смотрели в небо, как задранные стволы орудий, только уж слишком длинные и тонкие.

Никольское было рядом.

— Ну и гады! Ну и гады! — Петр Васильевич не мог даже идти.

Деревня предстала перед ним, как развороченная челюсть. Половины домов не было, только темные трубы печей напоминали о них, возвышаясь среди бурьяна. Каменная школа стояла без крыши, и окна наполовину были заколочены фанерой.

— Гады! — повторил дед, и Сережка понял, что он говорил о немцах, которые были здесь до лета сорок третьего.

Сережка тоже смотрел на деревню и с трудом узнавал ее. Вот там до войны был забор, а за ним кузница. Они еще бегали туда с ребятами смотреть, как достают щипцами из печки раскаленные болванки и бьют по ним молотом… Вот там всегда стояли трактора… А теперь на их месте заросли лебеды и чертополоха. А еще Сережке показалось, что дорога, по которой они шли, стала шире и обочины ее углубились. В них даже стояла вода. «Вырыли их, что ли… — подумал он. — Но зачем?»

На дороге показалась телега. Противный, доносившийся еще издали, скрип заставлял себя слушать. Телега была несмазанная, потому и скрипела.

— Василич! — раздался голос с телеги, когда она поравнялась с ними, и бородатый мужик, бросив вожжи, оказался рядом.

«Васятка… — узнал его Сережка. — Васятка… Отец Шурки. Только почему он с бородой? Раньше бороды у него не было…» Васятка обнял деда, поцеловал. Деду мешали вещи, и Сережка, поняв это, взял мешок у него из рук.

— Живой! Живой! — приговаривал Васятка, продолжая держать деда за плечи.

Внезапно он как-то неестественно наклонил голову, опустил руки и сделался совсем другим — пропали восторг и суетливость.

— Держись, держись, Василий, — неторопливо сказал дед и осторожно похлопал его по спине.

Васятка выпрямился.

Сережка знал, что жену и сына Васятки немцы во время войны повесили, бабушка написала об этом в первом же письме после освобождения Никольского. «А ведь Шурка был почти такой, как ты… Может быть, только чуть старше…» — сказала еще тогда мать.

Они вошли в деревню втроем: Сережка, Васятка и дед. Сзади понуро брела лошадь, а из домов уже бежали люди.

— Приехал! Приехал! — неслось со всех сторон. — Вернулся! Петр Васильевич вернулся!

На Сережку никто не обращал внимания, все тянулись к Петру Васильевичу, норовя поздороваться за руку или хотя бы дотронуться до него. Появилась бабушка. Сережка увидел, как она подошла к деду, заплакала, потом, коснувшись глаз концами своей выцветшей косынки, припала к плечу. Наконец бабушка заметила Сережку.

— Сереженька! — кинулась к нему Серафима Григорьевна и изо всей силы прижала к себе.

Она долго не выпускала его из своих объятий, приговаривая:

— Сереженька! Сереженька! Милый мой…

Сережка почувствовал теплоту, гордость за то, что его так встречают, но вместе с тем и начал озираться по сторонам: уж не думает ли кто, что он еще маленький, если бабушка так с ним обращается?

А к деду продолжали тянуться. Васятка не отходил ни на полшага и даже не дал обнять его какому-то худощавому мужичку в подпоясанной веревкой рубашке — сам еще раз взял деда за плечи. «А кто этот худой? — посмотрел на него Сережка. — Уж не дядя ли Кондрат? А чего это он такой худой? И щеки впалые…»

По деревне до самого дома деда провожала целая толпа. Бабушка шла с ним рядом, все время посматривая на Сережку. Она даже хотела взять его за руку, но он не дался.

«А где же лошадь? Лошадь, на которой ехал Васятка… — всполошился почему-то Сережка. — Неужели так и осталась там, за деревней…» Он даже обернулся, посмотрев в ту сторону, откуда они пришли. Лошади не было. «Надо бы Васятке сказать… Может, он про нее забыл?»

Войдя в дом, Сережка увидел все тот же крашеный сундук, покрытый домоткаными половичками, большую деревянную кровать, на которой теперь почему-то не было подушек и подзора.

Все так же, как и раньше, висело много фотографий, аккуратно запрятанных в портретные рамки, в углу, окружая иконы, спускались с потолка вышитые полотенца.

За стол, который наскоро собрала бабушка, сели все, кто вошел вместе с ними в дом. Сережка оказался рядом с Васяткой. Вот здесь-то он и спросил про лошадь.

— Какая лошадь? — не понял тот.

— Ну, та… На которой вы ехали, когда нас встретили…

— А, Рябая!.. — Васяткина борода поплыла в улыбке. — Она не потеряется… Сама дорогу на конюшню знает… Умная.

И стал подталкивать Сережку в бок, приговаривая:

— Ешь, ешь… Небось с дороги проголодался…

Васятка доставал ему из большого чугуна картошку, клал стрелочки зеленого лука, зачерпывал из привезенных дедом консервных банок мясо. Но мясо было мягкое с желатином, к тому ясе теплое. Сережка ел его неохотно, как, впрочем, и все остальное, словно стеснялся пошевелить лишний раз зубами. Он глядел на темные стены комнаты, вспоминая то время, когда еще был маленьким и гостил в деревне, пытался издалека рассмотреть фотографии. Но фотографии были маленькие, и увидеть, кто там на них, не удавалось. Однако несколько фотографий он все-таки разглядел: «Это бабушка… А это мать… Только почему на ней такой длинный шарф? А это?.. — Сережка даже подался вперед. — Это отец!.. Конечно, отец! Только уж больно молодой…»

Раскрасневшись от мутного самогона, мужики закурили. Дом наполнился запахом крепкой махры, которой славилась местность, где стояло Никольское. Разговор зашел о войне. Сережка опять заметил, как изменился Васятка — дернулись его плечи, весь он как-то съежился.

Этого не по годам состарившегося человека все звали в деревне Васяткой. Тяжелое горе, свалившееся на него во время войны, сделало его почти седым, а появившаяся неизвестно зачем борода состарила еще больше.

Вернувшись после ранения в деревню в сорок четвертом, пришел он к тому месту, где был когда-то его дом, который спалили немцы, и долго ходил вокруг, натыкаясь на поднявшиеся из земли кочки. Потом побрел на кладбище и весь день просидел у могилы жены и сына.

Начал строиться. Дом поднял почти такой же, как и раньше. Даже деревья посадил те же — березу и две черемухи.

Сережка опять посмотрел на Васятку, тот все продолжал сидеть съежившись и также слушал, о чем говорили. Наконец, приблизившись к Сережке, он тихо, почти на ухо, произнес:

— Заходи ко мне, Сережа, всегда… Заходи, когда захочешь…

Он сказал это так, как будто хотел, чтобы Сережка пошел к нему прямо сейчас. Вот так встал бы и пошел…

Сережка напоминал ему сына, даже заставил услышать его голос, и потому, наверно, тяжелый, вставший поперек горла комок, не дал ему сказать еще что-то.

А Сережке почему-то нестерпимо захотелось в Москву, в свой двор.

Он взглянул в окно, увидел пробившееся из-за туч солнце и подумал, что в это время он был бы с ребятами уже на Москве-реке. Там мушкетеры, Колька-скрипач и, конечно, Японец. Сережке захотелось, чтобы Японец оказался сейчас здесь, в этом доме, среди этих людей и так же важно сидел бы за столом, как дед, Васятка, дядя Кондрат… И тут же улыбнулся — таким нелепым показалось ему то, что он представил. Однако Японец из головы не уходил.

Сережка вспомнил, что видел недавно, перед самым отъездом в деревню, как Японец о чем-то разговаривал с Валькой. «О чем это они?» — подумал тогда еще Сережка и начал крутиться рядом. Но они не обращали на него никакого внимания. «А что, если после лета Японец от меня отвернется? Не будет за меня держать мазу? А будет держать ее за кого-нибудь другого? Ну, например, за Вальку?..»

Он снова пожалел, что приехал в Никольское, хотя уже не так остро, потому что увидел, как ласково смотрит на него бабушка и как суетится рядом с ним Васятка, продолжая подкладывать ему в тарелку все, что, по его мнению, было самым вкусным.

Когда гости ушли, дед, посидев немного за столом, вышел в огород. Сережка и бабушка пошли за ним.

Петр Васильевич долго ходил между грядками, то и дело наклоняясь к ним. Он трогал руками землю, подносил к глазам ее твердые комочки, нюхал, а потом отряхивал ладони. Чувствовалось, как соскучился человек по столько раз вспаханной и перепаханной своими руками земле! Пошли к сараю. Дед открыл и закрыл дверь, как бы играя ее пружиной, постучал кулаком по доскам. Он обошел весь сарай, придирчиво осматривая его потолок, останавливаясь в углах и трогая ногой бревна. Потом Петр Васильевич снова вернулся в огород и также прошел между грядками, но только уже больше не наклонялся к ним, а лишь мерил шагами.

— Свекла-то хорошая родится? — внезапно повернулся он к бабушке.

— Всякая бывает… В этом году, бог дал, вроде бы ничего…

Сережка попытался отыскать глазами то место, где растет в огороде свекла, но не нашел — забыл, какие бывают у нее листья.

Дед начал топить баню. Сережка помогал таскать дрова, стараясь так же аккуратно, как и он, складывать их у двери. Сережка еще никогда не видел, как топят баню. Может быть, правда, видел, но тоже забыл, как забыл, какие бывают на вид свекольные листья.

Дед осторожно подкладывал под вмазанный в печку котел поленья. Поленья быстро занимались и так же быстро сгорали, уступая место другим.

— Смою сейчас с себя заграничную грязь, — приговаривал Петр Васильевич, — и чистым буду… Словно рожусь заново…

Баня дымила не только через покосившуюся трубу, но и через небольшое оконце, пробитое в ее широких бревнах. Мутноватый дымок даже пробивался кое-где через крышу, покрытую пересохшей соломой, и уходил вверх, смешиваясь с солнечным светом.

— Запустила баню, Серафима, — улыбаясь, замечал дед. — Совсем запустила…

Бабушка только махала рукой.

— Да какая там баня… Слава богу, сами живы остались. А многих нет… Если рассказать, что пережили, перевидели…

Серафима Григорьевна зябко повела плечами.

— Спасибо, Антон помогал, — сказала она уже громче. — Не бросал меня в войну…

Дед почему-то сдвинул брови, нахмурился и отвернулся, даже отошел на несколько шагов в сторону. Подул ветер, пошевелил на деревьях листья, поиграл дымом, который все так же валил из трубы, оконца и через крышу. Ласточка пролетела над самой землей, словно хотела схватить с нее корм, скрылась за баней.

— Дождь, что ли, будет? — посмотрел дед на небо.

— Будет, пожалуй, — откликнулась тут же бабушка.

Она потянула в стороны концы своей выцветшей косынки, сильнее затянув на ней узел. Потом дотронулась обеими руками до головы, будто приглаживала под косынкой волосы, и посмотрела на Сережку.

— Ну а вы как там жили в войну? Бедствовали небось сильно с матерью?

Сережка ничего не ответил, понял! бабушка и сама знает, как они жили.

Снова пролетела ласточка.

«Та же или другая? — посмотрел ей вслед Сережка, но потом решил, что другая. — Не одна же она здесь летает…»

Дед входил и выходил из бани. Дрова он уже не носил, а только посматривал на сложенные у двери поленца, трогая их иногда рукой, словно гладил. Взглянув на деда, бабушка как бы вспомнила:

— А в войну совсем нечем было топить. Дров ни поленца, а немцы ходить в лес не дозволяли… Вот так и жили…

Дед не слушал ее. Он смотрел в огород, где ходил недавно между грядками, поворачивался в сторону поля, задерживал глаза на виднеющейся полоске леса.

— А что с Васяткиными-то случилось? — неожиданно спросил он и в упор посмотрел на бабушку.

— Предали их, — ответила бабушка. — Предал священник и его дочь. Будь они неладны…

— Как предали? — тронул усы дед.

— Степанида-то и Шурка партизанам помогали. Соглядатаями были вроде ихними у нас в деревне. Поведывали обо всем, что делается. Они-то и помогали вызволять в тот день раненого человека, которого спрятали партизаны в сарае у священника, а немцы их схватили. Измывались, говорят, они сильно над ними, а потом всех троих повесили. Я видела…

— Как видела? — вскинул на нее глаза дед.

— А вот так… — опять тихо произнесла бабушка. — Нас всех тогда смотреть согнали… Шурка-то вроде уже как бы в беспамятности был, когда его вешали. Ведь сначала они мать у него на глазах упокоили, а потом его…

Бабушка неуклюже перекрестилась своими узловатыми пальцами, присела на скамейку под раскидистым вязом. Дед тоже сел. Ближе подошел Сережка.

— Нет! Что-то здесь не то. Не верю я, чтобы священник оказался предателем! — опять тронул усы дед. — Не верю! Не такой был Никодим человек…

— Не такой? — покосилась на мужа Серафима Григорьевна. — А какой же? Ты что, забыл, когда был активистом и выселял его из деревни на хутор? Забыл? — начала она наступать на деда.

— А я и сейчас выселил бы его… — спокойно ответил дед. — Но только это совсем другое… А вот что предателем Никодим оказался, в это я не верю.

— Не веришь? А ты послушай, что люди говорят, поживи и послушай…

Дым валил из бани так, словно она горела. Однако Петр Васильевич перестал обращать на него внимание и сидел, опустив голову, вспоминая невысокого плотного человека с тихим приятным голосом.

…Никодим всегда был готов помочь любому, поддержать каждого, кто обращался к нему. Внимательный и вежливый священник пользовался уважением. И не было случая, чтобы кто-то, встретившись с ним на улице, не поздоровался бы первым. Однако решили все-таки выселить Никодима из деревни. Трудно сказать, кто решил, но тем не менее Никодим узнал об этом и сам первый пришел к Петру Васильевичу, которому было поручено от партячейки колхоза заниматься выселением.

— Когда собираться? — спросил его тогда Никодим.

— Завтра.

— Понятно… Значит, времени даже проститься с обжитым гнездом не даете.

— Завтра место поедешь выбирать себе для нового жилья.

С тех пор все и стали говорить в деревне, что Василич отправил священника на выселки. Правда, выселки были совсем рядом, но все равно считалось, что настоятель теперь жил далеко. Не при церкви же!

Выехали они на другой день с Никодимом выбирать место для его дома, да и затеяли разговор. О чем только не говорили: и о старом времени, и о новой власти.

— Власть-то она хорошая, — говорил Никодим. — Только вы хотите сразу же подстричь всех под одну гребенку… Хочешь не хочешь, а давай подчиняйся…

— А как же иначе? — не понял Петр Васильевич.

— А надо по-другому… С сердцем надо подходить к человеку. С сердцем и молитвой…

— Ну, насчет молитвы это ваше дело, а наше дело прямое… — перебил попа активист.

— Вот здесь-то и промашка получается…

— Как это промашка?

Петр Васильевич никак не хотел, чтобы Никодим указывал на какие-то промашки ему, депутату сельского Совета, коммунисту.

— Власть-то она у вас правильная, — продолжал священник, уже как бы повторяясь. — А вот поступаете вы неправильно… Вот и ты… — Никодим пристально взглянул на Петра Васильевича. — Зачем увозишь меня от людей? Я им ничего плохого не делал… Они идут ко мне, а значит, к богу идут, нашему всевышнему, который всегда хочет только добра. Вы тоже добра людям хотите. Может, это и есть наше всеобщее благоденствие?

Он посмотрел еще раз на Петра Васильевича, ожидая его возражения, но тот ничего не сказал, только тихо тронул кнутом лошадь. Его молчание окрылило священника.

— Не может Россия без бога, — уже твердо добавил он. — Никак не может…

— Не без бога, а без веры. А это разница…

— Мужику что Христос, что еще кто… — продолжал священник, как бы не слыша возражений Петра Васильевича. — Но вы его всякого бога лишили… Всякого! Слышите?.. А я очень люблю русского мужика, люблю Россию…

Петр Васильевич вспомнил сейчас этот разговор, с которого прошло уже более пятнадцати лет, задумался. Рядом с Никодимом встал Шурка, белобрысый подросток. Вспомнил, как приносил он всегда им в поле воды с родника… «У него еще такой маленький бидончик был… Кружки три в него входило, не больше… А он носит, бывало, и носит, пока не напоит всех…»

В бане все так же трещали дрова, однако дыму уже было меньше — поленья догорали. Бабушка сидела молча, смотрела перед собой на невысокую траву. Ее морщинистый лоб вздрагивал, а в потускневших глазах виделась задумчивость.

«А сколько было бы Шурке сейчас лет? — подумал Сережка. — Ведь он был старше меня…»

Когда дед пошел в баню и бабушка осталась с Сережкой, она сказала:

— Вот в том лесу были партизаны. А знаешь, как называется тот лес?

— Нет.

— Настенькин.

Сережка уже слышал об этом, но откуда шло такое название, не знал.

— А почему Настенькин?

— Когда-то очень давно, — начала рассказывать бабушка, — жила в нашей деревне девушка. Звали ее Настя. Ладная, красивая была девушка… И полюбилась Настя одному парню… Он тоже люб ей вышел.

— А ты их знала?

— Нет! Что ты! Это давно было… И вот, когда их свадьба была уже слажена, помещик, которому принадлежало тогда Никольское, как и все здешние деревни, запретил им жениться.

— А почему запретил?

— Ну, запретил, и все… — не нашлась она, что ответить. — За другого захотел выдать Настю. Но не вышло так, как задумал помещик. Не стала Настя женой другого. Ушла она тогда в лес и повесилась на березе.

— Ну а почему он все-таки запретил? — не отставал Сережка.

Она задумалась, как бы вспоминая то далекое время, и еле заметная досада коснулась ее маленьких глаз. Может быть, она представила себе ту бедную Настю, которая решила лучше умереть, чем подчиниться помещику, а может быть, пришли и другие воспоминания… Во всяком случае, Сережка ничего этого не видел — он смотрел на лес.

— С тех пор и зовут этот лес Настенькин… Рассказывают, что ночью в нем всегда плачет Настин дух. Многие даже слышали…

В это Сережка уже не поверил. Он знал, что никаких духов не бывает и что все это сказки.

Распаренным вышел из бани дед. Его красное одутловатое лицо так и горело. Казалось, поднеси к нему спичку, и оно зажжется.

К Сережкиному удивлению, дни в деревне летели гораздо быстрее, чем в Москве. Настало ощущение какой-то необыкновенной свободы, которой не было там, в городе. И вовсе не потому, что шли каникулы. Нет… Здесь, в деревне, было много необычного и непонятного.

Был головокружительный простор, который, казалось, не имел ни конца, ни края. Исчезли куда-то беспокойство, неуверенность, которые всегда сопровождали его в Москве. Не стало тревоги… Сережка жил, будто плавал в океане. Взрослые всегда были где-то далеко. «Если не подойдешь к ним сам, их можно вообще не увидеть целый день, — размышлял он. — Они всегда заняты. Не то что в Москве…» И хотя оставался в нем еще протест против деда, который так бесцеремонно привез его в деревню, он уже не жалел о том, что оказался здесь.

Деревенские от него не отходили. Еще бы! Городской! И не из какого-нибудь Юхнова или Медыни, а из самой Москвы! Легко догадаться, что Сережка, конечно, этим пользовался. Сначала, правда, осторожно, а потом уже, как говорится, без зазрения совести.

— А ну-ка! Притащи картошечки, — давал он задание кому-нибудь из деревенских сверстников.

— Зачем?

— Печь будем.

И картошечка приносилась так же, как доставлялись соль, лук, краюха хлеба. Сережка, правда, иногда и поощрял деревенских, рассказывая про Москву, какие там дома, площади, сколько машин на улицах. Его слушали всегда очень внимательно, ведь никто из Никольских ребят в Москве не был. И хотя Сережка иногда привирал, придумывал, что сам видел, как передвигали однажды с одного места на другое подъемным краном большой дом, ему все равно верили. А как же иначе? Ведь он сам видел…

Наступил июль. Он-то и принес первые огорчения в Сережкиной деревенской жизни. Началось все с того, что Витькина мать увидела, как он учит ребят играть в карты.

Погода в тот день была пасмурная. Ребята пришли на речку и, попробовав воду, решили, что купаться нельзя. Делать было нечего, и они, расположившись, всегда, вокруг Сережки, слушали его рассказы про московскую жизнь.

— Ну а в картишки перекидываетесь? — неожиданно спросил он, закончив свой очередной рассказ.

Его не поняли.

— В карты. В карты умеете играть? — пояснил он и для наглядности сделал несколько движений, как будто у него в руках действительно были карты.

— Умеем.

— Во что?

— Ну, в дурака, в пьяницу…

— Эх, вы! — как-то безнадежно пожурил их Сережка. — А в очко?

Ребята замялись.

— А ну тащите карты… У кого есть?

Когда Витька принес колоду, Сережка долго мусолил ее в руках, а потом начал совать ребятам карты. Вот тут-то их и заметили.

— Это что еще такое? — раздался совсем рядом строгий голос.

Витькина мать с тазом нависла над сбившейся вокруг Сережки кучкой ребят. Таз полетел на траву.

— И ты играешь?! И ты?!

Звонкая затрещина подняла Витьку на ноги. Схватившись за затылок, он отбежал в сторону.

— Ты что? Что? — посмотрел он на мать. — Мы не играем! Не играем!

— Марш домой! И чтобы не выходить!

В секунду управившись с собственным сыном, она накинулась на Сережку:

— Как тебе не стыдно подбивать на карты? Это у вас там, в городе, все можно, а у нас нет. У нас свое… Приехал гостить — гости, а на дурные дела не сбивай…

В тот же день об этом узнала вся деревня, в том числе и дед. Разумеется, и Сережка не остался без затрещины.

В лесу появилась черника. Сережка днями пропадал теперь там с ребятами, забираясь в самые чащи.

В чащах солнце всегда лениво пробивалось сквозь неподвижную листву и потому неярко освещало цветы, траву, опавшие кое-где листья. Воздух был здесь напоен густым настоем хвои, и никогда не было никакого ветра. Временами даже чувствовалась духота. В чащах как-то по-особенному перелетали с ветки на ветку птицы, будто недовольные тем, что кто-то вторгся в их владения. Попадая под ноги, резко и глуховато, как выстрел из нагана, трещали сучья. Они все были очень сухие и лежали на земле длинными лентами, а мох напоминал бархат.

Редко, но в лесу находили гильзы, патроны, а один раз Костька притащил даже автомат. Автомат был ржавый, стрелять из него было нельзя, но тем не менее отец за эту находку нарвал Костьке уши. «Увидишь в лесу какую железяку — беги от нее что есть мочи! — наставлял он сына. — А не то что тащить с собой! Ведь угробиться можешь и других угробишь…»

Однако предостережения не действовали. Да разве и могли они подействовать, если в лесу можно было найти что-то военное. К тому же и Сережка заставлял искать. Он тоже вместе со всеми ползал по траве, заглядывал под пни, лазил под кустами. Может быть, не так усердно, как деревенские, но все-таки ползал.

— Немцы обязательно должны были что-нибудь потерять, — подбадривал он ребят. — Они такие… Они всегда что-нибудь теряли…

Сережка сам почувствовал несуразицу своего рассуждения, но поправляться не стал.

— А ты видел когда-нибудь настоящих немцев? — спросил его Мишка, голубоглазый мальчик с удивительно белыми, как жемчуг, зубами.

Он был уверен, что Сережка их никогда не видел. «Где ему их видеть, ведь немцы в Москве не были…» Однако, к его удивлению, Сережка кивнул головой.

— Видел, — ответил он. — Конечно, видел!.. Видел, когда их в войну по Москве гнали, и видел, когда они работали у нас, за четвертым корпусом.

— Где это у вас?

— У нас в доме, — пояснил Сережка.

— Как работали?

— Строили там что-то.

— А их охраняли?

— А как же…

И Сережка начал рассказывать о немцах, но о папиросе с порохом промолчал.

Странное дело, когда он вспомнил об этом, его кольнуло стыдом и тревогой. Он быстро прогнал это воспоминание, но что-то неприятное осталось.

В ответ ему Костька Петров, тот самый, который притащил в деревню автомат, сообщил, что Мишку один немец чуть не убил…

— Как? — вскинул Сережка глаза на голубоглазого подростка.

— А вот так…

Как захотелось Мишке, чтобы Сережка об этом узнал, узнал бы сейчас, в этом лесу, среди этих гнилых пней и застывшего от жары воздуха. И Костька оправдал его желание. Он начал рассказывать эту историю, и Сережка услышал, что когда немцы вошли в село, то первым делом выселили Мишкину мать с детьми из дому.

— Вы ест… здес все свои… — объяснил им тогда офицер с редкими выцветшими волосами. — Вам ест, где жит… Вам свои будут это ест… Помогат…

Офицер попросил переводчика перевести, а вернее, пояснить его слова, но они поняли все без перевода и пояснений.

К полудню немцы устроили в их доме штаб: поставили на столе телефон, привезли неизвестно откуда кожаные кресла, даже повесили у печки портрет Гитлера. Все это хорошо было видно из открытых окон, тем более если проходить с ними рядом. А Мишка ходил… Он никак не мог понять, как это их дом заняли немцы? Они жили в нем всегда вчетвером: он, отец, мать и сестренка, а сейчас в доме никого нет… Один только часовой сидит на крыльце и свистит. И Мишка забрался вечером через окно в свой дом… Он обошел его весь, заглянул даже в чулан. Потом посидел на мягком кресле, решая, дотронуться ли ему до телефона или нет. А потом, увидев на столе карандаш, начал подрисовывать на портрете Гитлеру усы. Но тут случилось неожиданное — в комнату вошел тот офицер с редкими выцветшими волосами, который выселял их из дома. Офицер не стал ругать Мишку. Он молча взял за руку и повел на улицу. Мишка шел спокойно, не вырываясь и не сопротивляясь. Глядя на них, можно было даже подумать, что идут два человека — большой и маленький — на прогулку. Но у сарая немец остановился, поставил Мишку затылком к бревнам и вытащил финский нож. При виде блестящего лезвия Мишка испугался, хотел бежать, но офицер крепко взял его за горло так, что он даже не мог кричать.

— Если ти, русская маленький свинья, будешь это еще раз делат…

Немец вонзил в бревно лезвие ножа выше Мишкиной головы.

— Если ти еще раз осмелиш лезть… штаб, тебя ждет это.

И он несколько раз ударил ножом над головой мальчика.

Мишка плохо соображал, что ему говорил этот человек, потому что было очень больно горлу и он почти задыхался.

Вскоре поиски ребят увенчались успехом. Да еще каким! Нашли гранату! Прав был Сережка, нельзя было что-нибудь не найти. Граната моментально оказалась у него в руках.

— Рванем? — предложил он. — Ох и тарарахнет!

— А ты умеешь? — как бы проверяя его, спросил Витька.

— А то нет! Чего тут уметь-то… Дернул за кольцо и бросил…

— Дерни!

Сережка стал смотреть по сторонам, прикидывая, куда можно бросить гранату.

— Пошли к пруду… Кинем в воду — брызги пойдут…

Предложение понравилось.

Когда невысокие фонтанчики снова пропали в водяной глади и взрыв рассеялся в воздухе, как будто его и не было, на поверхности пруда показалась оглушенная рыбешка. Она лежала на боку, и только еле заметное шевеление пруда передвигало ее.

— Вот это да! — присвистнул Сережка и велел ребятам лезть в воду собирать рыбу.

Он совсем забыл о том, что может наделать взорванная в пруду граната. К тому же пруд был рядом с деревней, и взрыв там слышали. Слышал его и Сережкин дед.

Глава IV

Дед с бабкой по-разному относились к Сережке. Серафима Григорьевна прощала ему все, оправдывая это тем, что в будущем трудно придется внуку без отца. «Так пусть хоть сейчас отведает детства», — говорила она. Петр Васильевич, наоборот, хотел, чтобы Сережка уже сегодня привыкал к трудностям. «Меньше, — как замечал он, — дурь свою показывал бы… Больше степенным становился бы…» Впрочем, подросток вскоре хорошо понял эту разницу и пользовался ею, как только мог. Он увидел, что при бабушке ему можно все, ведь она даже не отругала его за карты, за гранату — испугалась только, когда узнала о взрыве, — не то что дед…

Деда избрали в колхозе председателем. Теперь он вставал рано, почти с рассветом, и на целый день уходил из дому. Появлялся только обедать. Отношения у него с внуком были хуже некуда, хотя Сережке нет-нет да и хотелось, чтобы дед с ним о чем-нибудь поговорил. Но что тут поделаешь, если он все время занят.

В деревне началась молотьба. С утра до вечера стучал на току барабан, и женщины, завязав нос и рот цветными косынками, из-под которых были видны только глаза, подбирали золотистую солому.

В один из жарких дней Сережка сидел у палисадника, смотрел на лениво разгуливающих кур и ждал, когда придет кто-нибудь из ребят. К нему всегда приходили. Такой уж завел он порядок: самому никуда не ходить, а ждать, чтобы приходили к нему. Но сегодня почему-то никто не шел. Сережке уже порядком надоело сидеть, смотреть на кур и ничего не делать. Но не мог же он изменить своему правилу?

Приехал дед, распряг лошадь. Сережка обратил внимание на ее перепутанную гриву. Привязав лошадь к забору, дед пошел обедать. В томительном бездействии прошло еще четверть часа. Все так же лениво разгуливали куры, и все так же стояла как вкопанная у палисадника лошадь.

«А не запрячь ли ее? — подумал Сережка, — Ведь деду скоро уезжать… Выйдет, а она стоит запряженная».

Он отвязал лошадь и повел ее к телеге.

— Не так! Не так! — услышал Сережка голос деда. — Я же учил тебя! Запрягать всегда нужно с левой стороны!

— А какая разница? — произнес Сережка.

— Ах, какая! — взорвался Петр Васильевич. — Отойди от коня! Соплив еще рассуждать!

Петр Васильевич выбежал из дома, выхватил из Сережкиных рук уздечку, подал на себя лошадь, а потом снова подвинул ее назад. Кобыла фыркнула, неуклюже переставила ноги и застыла на месте. Сережка отошел.

— Ну и запрягай сам! — громко сказал он деду. — Подумаешь… Помочь ему хотел, а он…

— Поговори, поговори у меня! — грозно прервал его дед. — Ты еще у меня поговоришь…

— И поговорю! — уже отойдя дальше, крикнул Сережка. — Тебе-то что?

Дед ничего не ответил. Лишь судорога досады пробежала по его лицу.

Вечером у него случился повод поговорить с внуком. Повод дал сам Сережка.

Если бы Сережка мог только предполагать, что дед узнает об этом, он никогда бы не пошел к тому пыльному прогону, вдоль которого, отделяясь невысоким плетнем, росли яблони. Не пошел бы, да и ребят, конечно, отговорил бы… Но что теперь сделаешь, раз так случилось… Сиди и слушай, что говорит дед. А дед входил в раж.

— Говорю, что плохой парень растет! Никудышный! — басил он. — Ведь это надо же! Сам в саду не был, а добычу делил… Стало быть, зачинщик… а это еще хуже, чем если бы только сам воровал…

— Ну, подожди, подожди, Василич, — вступилась за внука Серафима Григорьевна. — Ты говоришь, что он не был в саду.

Сережка взглянул на бабушку. Сколько было в его взгляде мольбы! «Бабушка, скажи деду что-нибудь такое, чтоб он отстал. Ты же умеешь».

Но на сей раз бабушкиных доводов не хватило. Однако, услышав от деда, что Сережка самый отъявленный в деревне хулиган, все-таки высказалась:

— Ты что-то не то говоришь, Василич…

— Как не то? То! Мне все известно…

Сережка сидел перед тарелкой, наполовину заполненной молоком, и не отрывал глаз от лежащих в ней больших кусков хлеба.

— Дури из твоего внука еще много выгонять нужно, — доносились до него слова деда. — Дурь, которой много…

Дед зачерпнул в тарелке молока, поднес ложку к губам и отхлебнул.

— И ты ешь! — подошла к Сережке бабушка. — Дедушка-то наш любит пошуметь…

— Перестань, старая, — обрезал ее дед. — Какое пошуметь? Совсем распустился твой внук. И меня позорит на весь колхоз…

Сережка молчал. А что он мог сказать, если действительно подбил сегодня деревенских забраться в сад к Родионовым.

Когда ждал ребят у забора, был спокоен — не то что тогда, когда Японец пошел в квартиру Кривого. Волнения не было, и руки не потели. Может быть, потому, что пережил уже эти чувства. А потом разве сад — это квартира? Сад — ерунда… «Но откуда же дед все-таки узнал? Откуда?..»

Петр Васильевич доел молоко, поправил согнутым пальцем усы и встал из-за стола. Сережки в комнате уже не было, и это дало бабушке возможность продолжить разговор с дедом.

— Придираешься ты, Василич! Ко всем придираешься… — тяжело вздохнула она. — Ну, что тебе нужно было к Антону встревать? Ославил мужика на всю деревню, да и только… А ведь Антон нам родня… Забыл, что ли?..

Антон был родным братом бабушке и, значит, приходился Петру Васильевичу свояком, а Сережке дядей. Но не сложились у деда отношения с Антоном. Еще в юности рассорились они и несли неприязнь друг к другу через всю жизнь.

Дом Антона был в селе с краю, последним оставался только Васятка. Хромой с детства — неудачно прыгнул с дерева, — Антон так и не женился. Жил один, в достатке. По причине хромоты его и не взяли во время войны в армию — остался в селе. После войны Антон в колхоз не пошел, а устроился в райцентре. Поправил дом, огородил двор не плетнями, как все, а поставил настоящий забор на толстых просмоленных столбах. В деревне даже поговаривали, что он собирается крыть крышу железом. «А что? Такой и железо достанет!» Обычно Антон приезжал из райцентра на машине, которая заезжала в его двор и, не заглушая мотора, стояла там несколько минут.

В тот вечер Петр Васильевич пошел из правления не прямиком, как обычно, а огородами. Хотелось взглянуть на картошку. «Дай бог, собрать бы! Погода не помешала бы…» — думал председатель, шагая по неширокому проходу, отделяющему огороды от поля. Внезапно он услышал металлический лязг, но не такой, который бывает, когда ударяется ведро или открывается в сарае засов, а чистый и звонкий, даже мелодичный. Петр Васильевич не мог ошибиться…

Сколько раз возникал в его ушах этот звон, когда он представлял себе, как привезут наконец из района для колхоза железо. Но его все не везли, говорили, что нет.

Звон слышался со двора Антона, и Петр Васильевич, не раздумывая, направился прямо туда. Подойдя ближе, он увидел, как Антон вместе с шофером таскает на голове трепещущие листы.

— Стой! Где взял? — Петр Васильевич преградил путь Антону.

— Отойди, — сверкнул на него глазами хозяин. — Не твое дело!

— Мое!

Шофер перестал таскать, а только сбрасывал листы с кузова.

— Где тебе железо дали? — не унимался Петр Васильевич. — Где?

— Не твое дело, — отвечал Антон, крутясь с листом железа на голове. — Тебе-то что?

— Ну, погоди у меня! — уже закричал Петр Васильевич и повернул назад в правление. Уже ночью из района приехали два милиционера, и железо снова погрузили на машину. С собой они Антона брать не стали, а вручили ему повестку, по которой он, Антон Григорьевич Фетисов, назавтра должен был явиться к следователю.

Прошло еще несколько дней, похожих друг на друга. На улице все так же стояла жара, и все так же было прохладно только в лесных чащах да на речке. В жару деревня вымирала. Не скрипели калитки, и не трещали журавли колодцев. Все остановилось, точно заснуло на несколько часов.

Сережка строго-настрого предупредил деревенских, что если кто скажет кому, что он курит, — пусть тогда не обижается.

— Изметелю, — сказал он.

Хотя ребята и не поняли слова «изметелю», но догадались, что ничего хорошего городской не обещает.

С куревом в деревне было хорошо. Сережка отсыпал табачок у деда — знал, куда он прячет его про запас, когда нет папирос. Плоховато было только со спичками, а зажигалку, которую ему подарил Японец, он забыл в Москве.

«Как бы она здесь пригодилась!» — сетовал Сережка.

Однако с куревом у него тоже вскоре вышла промашка.

В тот день, как назло, испортилась погода. Пошел мелкий и нудный дождь. Сережка сидел дома. Гулять было нельзя, а книг, которые он, наверно, почитал бы от полного безделья, не было. Одна только, неизвестно откуда попавшая к ним «Королева Марго» валялась на печке. В книге не хватало многих страниц, а добрая половина из оставшихся была разорвана или покрыта желтыми подтеками. Маленькую же книжечку о Москве, которую он случайно нашел в чулане и в которой рассказывалось, как Юрий Долгорукий основывал город, уже прочитал. Книжечка снова вызвала приступы тоски — опять вспомнилась Москва, двор, ребята, и, как всегда, встал Японец… Сережка подошел к окну, начал рассматривать посеревшую деревню. Она показалась ему особенно безрадостной, отчего его настроение еще больше помрачнело. Внезапно Сережка ощутил над ухом тепло. Это приблизилась к нему и склонилась над головой бабушка. Он даже не заметил, как она оказалась рядом. Они начали смотреть на улицу вместе, каждый думал о своем, не мешая обнявшей их тишине.

Пришел дед. Повесив мокрую куртку на гвоздь и зябко потерев ладони, присел на табуретку.

— Ну, как дела? — снимая сапоги, обратился он к Сережке. — Что еще у тебя стряслось?

— Ничего…

— То-то… Ничего… — как-то неопределенно произнес дед. — Баловать меньше надо и дурь меньше надо показывать. Дурь-то к хорошему не приведет…

Серафима Григорьевна вернулась к печке.

— Да что ты, дед? Опять за свое? — она сильно громыхнула ухватом. — Уж не каждый день у него баловство случается. — Потом она поставила ухват перед собой, как ружье, и, посмотрев на деда, добавила: — Хватит, уймись. Дай отдохнуть мальцу. Мало ему учителей за год. Тебя еще не хватало.

Петр Васильевич не любил, когда она вмешивалась в его разговор с Сережкой. Сверкнув на жену глазами, он дал понять, чтобы она замолчала.

— Маленькое баловство ведет к большому, — уже повысив голос, сказал Петр Васильевич. — Это всегда так бывает… Вчера он сад обчистил, а сегодня карман…

Сережка понял фразу буквально.

— Когда сегодня? — посмотрел он на деда. — Я сегодня даже на улицу не выходил.

— Не выходил?.. Не выходил — это хорошо… — понизив тон, вздохнул дед и замолчал.

Сережке показалось, что он выбил у него всякие доводы, и потому почувствовал удовлетворение, даже какое-то превосходство над дедом.

В комнате совсем стемнело. Лишь красноватые блики из печки бегали по бабушкиному лицу, освещая ее лоб, щеки и высвечивая маленькие, как шурупчики, глаза. Дед подошел к печурке, достал пачку папирос и протянул ее Сережке:

— Кури…

Сережка даже дернул плечами.

— Кури, кури, — продолжал дед. — Я же знаю, что ты куришь…

— A-а! Полно тебе! — уже в сердцах сказала бабушка. Она даже отставила ухват и подошла к деду. — Полно тебе! — Серафима Григорьевна взмахнула перед ним руками. — Что ты все придираешься?

— А я не придираюсь, — спокойно ответил дед. — Табачок-то мой кто ополовинил? — А? Он, он, внучок твой любимый.

Из-за темноты никто не заметил, как покраснел Сережка.

— Еще раз узнаю, что табачком балуешься, голову оторву.

Петр Васильевич начал прикуривать от головешки. В том месте, где он дотрагивался папиросой, на головешке появлялось красное пятнышко. Пятнышко вспыхивало, а потом пропадало.

— Да… — повернулся Петр Васильевич к бабушке. — Хочу все спросить тебя и забываю… Ты не сохранила мою табакерку?

— Какую табакерку?

Бабушка выпрямилась перед дедом.

— Ну, табакерку… которая у меня перед войной была… С двумя голубками на крышке…

Сережке ли не помнить эту табакерку! Ведь первый раз ему влетело от деда именно за нее еще тогда, до войны. Он все думал, из чего сделаны эти блестящие птички? «Может, они железные?» И хрястнул табакерку по спинке кровати. Тут клювик и отломился.

И то ли потому, что Серафима Григорьевна растерялась — слишком неожиданным был вопрос деда, то ли оттого, что ей просто захотелось сказать в эту минуту правду, которая, как ей показалось, сможет смягчить мужа, сделать его более терпимым, покладистым, она сказала:

— Хочешь ругай меня, хочешь — нет… Но табакерку твою я дала в войну в пользование Антону, а он потерял.

Бабушка с сожалением посмотрела на деда и развела руками. «Что же, дескать? Все бывает… И я бываю виновата», — говорило выражение ее лица.

И дед действительно как-то сразу же обмяк, а когда услышал еще от нее: «Прости, Василич… Виновата…» — произнес:

— Да, ладно… Что же? Все бывает…

Перед тем как лечь спать, дед все-таки вернулся к разговору с Сережкой. Все наставлял его, выговаривал ему.

Через несколько дней после этого разговора Сережка попался деду уже, как говорится, с поличным.

Поймав котенка и привязав к его хвосту пустую консервную банку, Сережка вместе с деревенскими гонял его по сараю. Зрелище было смешное. Котенок, пугаясь звона банки, носился по деревянному настилу, прыгал, пытался от нее освободиться, но ничего не помогало — банка была как приклеена.

Внезапно, к Сережкиному ужасу, в дверях появился дед. В руках он держал вожжи.

— Вы что живность мучаете? — накинулся он на ребят и с размаху опустил ременную связку на чью-то спину. — Я вам покажу, как живодерить! Покажу!

Загородив собой выход из сарая, дед с остервенением замахал в воздухе вожжами, не давая никому прошмыгнуть в открытый проем двери. Потом он отыскал глазами Сережку и, уже не обращая внимания на остальных, начал хлестать его, норовя припечатать вожжи ниже спины. Закрываясь руками, Сережка отступал, а дед шел прямо на него, не переставая приговаривать:

— Я тебе покажу, как тварь мучить! Покажу!.. Ты у меня будешь знать.

Наконец дед опустил вожжи и провел рукой по взмокшему лбу. Быстрее котенка Сережка вышмыгнул из сарая и побежал в сторону Настенькиного леса.

Он вбежал в лес и остановился. Выцветшая трава уже не шелестела, как раньше, она сухо шуршала. Совсем рядом шевелилась муравьиная куча. Сережке сразу же захотелось ее разрушить, но потом почему-то он начал на нее смотреть, удивляясь беспокойной суетливости ее обитателей. Подняв голову, он увидел горелый дуб, в который, как рассказывали, в прошлом году ударила молния. Дуб стоял среди своих собратьев укором всему живому и грустным напоминанием о том, что ничто в жизни не вечно…

Над дубом пролетели грачи. Сережка вспомнил, что уже конец лета, что скоро приедет мать и увезет его снова в Москву. Ему очень хотелось в Москву… Снова припомнился двор. И снова встал перед глазами Японец.

Сережка просидел в лесу долго, а когда снова поднял голову, увидел, что день уже клонится к вечеру. Солнце, выбирая самые высокие верхушки деревьев, кидало на них последние лучи. Трава загустела. Опавшие листья, сливаясь с ее потемневшим цветом, становились уже малоразличимыми. Где-то далеко хлопнул пастуший кнут — в деревню гнали стадо.

«Надо возвращаться, — подумал Сережка, — не спать же в лесу».

Однако, пройдя несколько шагов, он почувствовал, что идти ему не хочется… «А что, если я не приду сегодня домой? Что будет? Дед разозлится еще больше?.. Ну и пусть злится. Все равно скоро ехать в Москву…» Сережка уже начал было прикидывать, где можно бы скоротать ночь, но вспомнил о бабушке. «Она же не заснет… И плакать будет».

Он представил ее лицо с застывшими в глубоких морщинах слезами, которые она непременно будет смахивать кончиком косынки, приговаривая: «Ну где же он? Ну куда же он делся?» И пошел вперед, с треском ступая на пересохшую и ломкую траву.

Когда он подходил к деревне, мычание коров уже редко нарушало опустившуюся над Никольским тишину. Воздух посвежел. После пыльного дня его хотелось глотать и глотать. Издали неслись звуки балалайки. Это шли из соседней деревни парни и девчата к ним на «вечерку». Голос выкликнул частушку, ее подхватили. «А что, если я все-таки не приду домой?» — опять подумал Сережка. На этот раз он уже не вспомнил о бабушке — все его мысли занял дед, хотелось хоть чем-то досадить ему.

«Мало ли, где я мог ночевать? Может быть, даже в своем сарае…»

Но в свой сарай он не пошел, а, посмотрев в темноту прогона, у которого остановился, направился по нему вперед. Еле различимый сбоку плетень кончился. «Началась Васяткина усадьба, — отметил про себя Сережка. — Там, в конце огорода, у него баня…»

Он шел, спотыкаясь о твердые грядки, и думал: «А вдруг баня на замке? Что тогда? Тогда придется идти домой… Нет! Домой я не пойду!»

Дверь в баню была открытой. Из нее еще тянуло тепловатой сыростью, на которую так не хотелось менять прохладный воздух. Но делать было нечего — Сережка уже все решил. Он вошел в баню и постарался как можно тише закрыть за собой дверь. Через несколько минут, привыкнув к темноте, уже различал широкую лавку, дрова, аккуратно сложенные в углу, висящие под потолком веники. Посидев немного на лавке, он лег, положив под голову несколько веников и обняв себя руками. Однако заснуть ему не удалось. Дверь скрипнула, и неяркий фонарь, который скорее освещал лицо вошедшего, чем предбанник, заставил его вскочить с лавки.

— Ты что тут делаешь? — спросил тревожный, но вместе с тем мягкий голос. Сережка увидел Васятку.

— Я?! Я… ничего, — забегал он глазами. — Я только… Только хотел поспать здесь.

Васятка улыбнулся, поставил на пол фонарь, давая тем самым Сережке понять, что выгонять его из бани не собирается, а потом, догадавшись, очевидно, о причине столь позднего визита, предложил:

— Пошли в избу.

— Не пойду…

— Не пойдешь? Что же так?

— Не хочу.

Но он его все-таки уговорил.

Они вошли в избу, и Васятка стал устраивать гостю постель на деревянном диване.

Сережка рассматривал комнату. Как странно, что здесь он еще ни разу не был. «А ведь Васятка приглашал меня».

Печка упиралась пристроенной к ней лежанкой в железную кровать. Над ее высокой спинкой висела старая пыльная кобура, глядя на которую теперь можно было только предположить, что она когда-то была коричневого цвета. Сережка разглядел это сразу же, как только вошел. Закончив возню с подушкой и одеялом, Васятка спросил:

— Есть хочешь?

— Не… — мотнул головой Сережка.

Когда он заснул, Васятка вышел из дому и направился к его деду. Волноваться же будет старик! Придя, рассказал все, как было, где увидел Сережку и как уговорил его пойти спать в дом. А еще он попросил Петра Васильевича не ругать внука — сделать вид, что ничего не случилось.

— Ну, не пришел — не пришел, — говорил Васятка. — Не ругай только… Прошу тебя…

И Петр Васильевич обещал.

Дед сдержал свое слово. Когда Сережка появился, он ничего ему не сказал, но разговаривать с ним, однако, совсем перестал. В молчании прошло несколько дней. Но вот однажды дед заговорил. Это случилось за обедом, когда Петр Васильевич, черпая из тарелки суп, читал, по обыкновению, газету.

— Вот это правильно! — ударил он пальцами по странице. — Правильно!

— Что правильно? — тут же отозвалась бабушка.

— А вот!

Дед снова ударил по газете.

— Вот! «Предать военных преступников суду», — прочитал он. — Это значит, судить их будут, гадов, всех, кого поймали… И правильно! Только я их не судил бы, а прямо к стенке сразу…

Бабушка перекрестилась:

— Что-то ты, Василич…

— Вот, читай, — потряс дед перед ней газетой. — «Сообщение комитета по расследованию дел и по обвинению главных военных преступников».

Он отыскал в газете строчки и произнес: «…первые их списки будут опубликованы до первого сентября 1945 года…» Жалко, что Гитлера среди них не будет… покончил с собой, паразит. Сдох, говорят, как собака…

— А ребята рассказывали, что он убежал, — вставил неожиданно Сережка.

— Кто? Гитлер? — дед даже привстал.

— Ребята рассказывали… — повторил Сережка.

— Так и дали бы ему убежать, — дед дотронулся до усов. — Сдох, тебе говорят, как собака, — посмотрел он на Сережку и, как бы давая понять, что разговор окончен, положил газету.

Помолчали.

— А кто это у Васятки объявился? — спросил вдруг дед.

— У Васятки? — бабушка оживилась. Кому-кому, а уж ей-то всегда были хорошо известны все новости в деревне. — Художник один…

В Никольском действительно позавчера появился художник. Остановился он у Васятки. Зачем и почему он оказался в их деревне и кем приходился Васятке, никто не знал. Рассказывали всякое, а некоторые даже утверждали, что они родственники. Сам Васятка об этом молчал. Да его, впрочем, не спрашивали — стеснялись, а потом что тут, в конце концов, такого? Приехал в деревню человек, художник, рисовать природу. В другие же места ездят, а почему к ним не могут приехать? Природа у них красивая. Настоящая русская!

Утром художник уходил в лес, рисовал. Ребята видели, как, согнув свою высокую спину перед деревянным ящиком, он водил по холсту кисточкой. Однако к художнику не подходили — смотрели издали и все ждали, что он пригласит сам. Звали его Павел Андреевич…

Сережка, как всегда, после завтрака вышел на улицу и хотел уже было припуститься к речке, но припомнил бабушкино предупреждение насчет какого-то ильина дня, после которого купаться нельзя. «Все это опять какие-то сказки! — решил он. — Почему нельзя, если вода теплая?»

Выбежав из-за скотного двора, Сережка чуть не натолкнулся на высокого человека, который стоял за углом и смотрел вдаль на широкое скошенное поле. Это был тот самый художник, о котором так много говорили в деревне. Рядом с ним стоял Васятка.

— Ух ты! — затоптался на месте художник. — Какой шустрый! Так и сшибить можно…

— Он не сшибет, — мягко сказал Васятка. — Он мальчик хороший, городской.

— Вот как?

Высокий с интересом стал рассматривать Сережку.

— А где ты живешь?

— В Москве.

— В Москве? — Он хотел еще что-то спросить, но Сережка рванул в сторону и мигом устремился к речке.

— Интересное лицо! — удаляясь, услышал он за спиной. А что в его лице может быть интересного? Лицо как лицо.

Подбежав к речке, где уже собрались ребята, Сережка, оставшись в черных ниже колен трусах, потрогал ногой воду, отошел на бугор подальше, разбежался и нырнул в самую глубину.

С берега им любовались, но в реку никто не входил — боялись вроде бы помешать москвичу, а может, не лезли в воду из суеверия. Плавал Сережка отлично. Не по-собачьи, как все в Никольском, а, как говорили деревенские, «с выходкой». Видно, не пропали долгие часы на Москве-реке.

Вернувшись домой, Сережка увидел на столе телеграмму. На плотном листочке было напечатано всего три слова: «Субботу приезжаю Надежда». Ему захотелось тут же спросить, неужели в ближайшую субботу приедет мать, но в доме никого не было. Оставалось только ждать.

Мать приехала к обеду и сразу поняла, что дружбы у деда с Сережкой не сложилось. Петр Васильевич и не взглянул в их сторону, когда она радостно прижала к себе сына и поцеловала. Дед, будто нарочно, отвернулся в эту минуту. А потом она сидела с отцом под раскидистым вязом у бани, и он уговаривал ее оставить Сережку в деревне.

— Не совладаешь ты с ним одна, Надежда, — трогал рукой усы Петр Васильевич. — Никак не совладаешь… Парень он своевольный, балованный. За ним глаз да глаз нужен. А потом еще надо, чтобы он и силу чувствовал…

— Силу? — не поняла она. — А как это?

— Ну как… Как… — не нашелся что сказать дед. — Вот так…

— Ты что же? Бил его, что ли? — догадалась она.

Дед ничего не ответил, а снова начал уговаривать ее оставить у них Сережку.

— Учиться в школе будет. Ну, только что не в городской… А так ведь все то же… И под присмотром будет… — Надежда Петровна не соглашалась.

Когда вошли в избу, дед окончательно понял, что разговор этот бесполезный, что дочь не согласится оставить им Сережку. И Петр Васильевич начал громко говорить, что никудышным растет Сережка человеком и что из него еще много надо выбивать дури. Надежде Петровне это не нравилось.

— Да что вы все… «Никудышный, никудышный, бедокур, бедокур»… — перебила она наконец деда.

— Какое там бедокур! — взвился дед. — Просто не прекращал хулиганства! И в сады лазил, и в чужих огородах бывал… Дело дошло даже до того, что Кондратий Петрович хотел заявить на него.

— За что же это?

— Хату он чуть им не подпалил.

— Это не я… — услышав такое обвинение, не стерпел Сережка. — Это сам Костька…

— Помолчи! — повернулся к нему дед. — Кондратий мне все рассказывал…

В тот же день Надежда Петровна уехала с Сережкой в Москву. Уезжая, сказала, что больше в деревню не приедет и уж, конечно, не отпустит Сережку. Серафима Григорьевна плакала.

— Да как же так? Чужие вы нам, что ли? Дедушка наш, конечно, строг… И ты это знаешь, Надежда… Он хочет все по справедливости, потому иногда и серчает на Сережу.

— Совсем он, его заклевал, — не дала договорить Надежда Петровна. — Уж будто хуже Сережи и нет никого…

Как все-таки был прав Сережка, когда не хотел ехать в деревню! «А разве нет? Ничего хорошего из этого не вышло… Вот и мать с дедом поругалась…» — думал он, шагая вместе с Надеждой Петровной к станции.

Глава V

Оказавшись в своем дворе, Сережка сразу же заметил перемену — сад огородили штакетником. Штакетник еще не успели покрасить, и поэтому даже рябило в глазах от свежей древесной желтизны. А так — все по-прежнему. Посреди сада так же красовалась клумба. В августе она была пышной и разросшейся. Не кошенная все лето трава в газонах стояла высокой. Ее так и хотелось смять, пройтись по ней, поваляться…

У скамейки под деревом играли малыши Тимошкины. Одеты они были чистенько, и мордашки у них стали круглее.

— Серега! — вырос как из-под земли Японец. — Где ты пропадал? — Он с недоверием взглянул на подростка, словно ожидал, что тот соврет.

— В деревне. А ты что? Забыл? Я же тебе говорил, что в деревню уезжаю.

— В деревню? — не то спрашивая, не то удивляясь, отреагировал на его пространную фразу Японец и, повернув свою маленькую голову в сторону, продекламировал:

Ах, жил бы я в деревне,

Пас бы я коров,

Ел бы я сметану —

Был бы я здоров…

Сережка не знал, что и говорить. «Смеется, что ли, над тем, что я был в деревне?..»

Он беспокойно посмотрел на Японца, и снова навязчивая, неуходящая мысль заволновала: уж не переменился ли он к нему?

А Японец тем временем, увидев появившегося в саду Вальку, крикнул:

— Эй, мушкетер! Не забудь, что я тебе велел…

Сомнений не осталось. Вот он, тот, который занял теперь у Японца Сережкино место. Валька!

Сережка со злостью посмотрел в их сторону. «Интересно, а что он ему велел?» Сережка многое отдал бы, чтобы узнать. Но не спрашивать же об этом Вальку, не говоря уж о том, чтобы выпытывать это у Японца. Однако следующая фраза Японца Сережку успокоила:

— А ты знаешь новость? Кривого посадили! Накрылся дядя…

Держа на вытянутых руках банку, мимо прошел мужчина.

— Носатый, — кивнул в его сторону Японец. — Недавно переехал сюда. В третьем корпусе живет, на первом этаже…

Сережка обратил внимание на нос мужчины. Он был продолговатым, заостренным. «И точно носатый!» — отметил про себя подросток.

Во дворе рассказывали, что Носатый совершил какой-то сложный тройной обмен из Зарайска и оказался в Москве. Он был по специальности садовник, и его стали часто видеть в саду с ножницами, шприцами, баночками. Во дворе радовались, что нашелся наконец человек, который будет следить за садом. «Столько лет без присмотра! Растет, как бог на душу положит! А сад-то какой! Краса на всю улицу… Да что там на всю улицу. Во всем районе такого нет…»

После избрания Носатого в домоуправлении ответственным за озеленение проявилась его бурная активность. Он начал вывешивать объявления с требованием строгой явки жильцов на прополку, поливку, уборку или еще на какие-нибудь работы по саду. В объявлениях неизменно подчеркивалось, что приглашаются все, и особенно молодежь. Это не понравилось. Потом на дверях подъездов стали появляться списки неявившихся на субботники и воскресники. Это не понравилось еще больше, а затем Носатый совершил такое, что напрочь поссорило его со всем двором, — он снял с дерева поржавевшую пластинку, на которой было выбито: «Вечная память Минюхе Рыбкину».

— Что она, мешала вам, что ли? — неодобрительно заметили ему.

— Мешать не мешала, а все равно это не порядок прибивать к дереву железо.

Но доводы его не принимались. Всем казалось, что ушло вместе с этой поржавевшей пластинкой что-то такое, что заставляло всегда вспоминать, о чем-то думать. Кем и когда она была сделана, во дворе не знали. Однако было видно, что изготовлялась она каким-то умельцем и к дереву была прибита с умом — не высоко и не низко, так, чтобы можно было прочитать написанное. Со временем пластинка почернела, потому что была сделана из «ржавейки», но выбитые на ней слова разобрать все-таки было можно.

Жил когда-то в их дворе с отцом Мишка Рыбкин по прозвищу Минюха. Учился Минюха в ремесленном училище на сапожника, а отец работал в магазине грузчиком. Здоровыми были отец и сын. Бывало, как начнут выгружать хлеб из машины (а Минюха часто помогал отцу), только стук стоит от лотков. Матери у них не было — умерла во время войны от голода.

Как и за что убили Минюху, об этом во дворе не знали. Рассказывали, что будто бы убили его по ошибке, приняв за другого. Но точно сказать никто ничего не мог.

Минюху нашли в саду утром. Замерзшее пятно держало на снегу его тело, как большое красное блюдо, лицо было синеватым, а глаза открытыми. Тогда-то и появилась на дереве эта пластинка с надписью.

— Клевый был малый Минюха, — продолжал Японец, в который уже раз произнося при Сережке слово «клевый», когда речь заходила об уважительном отношении к человеку. — Клевый, — повторил он. — Его везде боялись — и в Дорогомиловке, и в Марьиной роще, и в Сокольниках… Я с ним горел… — Японец задумался. — А еще один раз чуть срок мне из-за него не намотали, но отмазался. Ты помнишь Минюху-то? — обратился он внезапно к Сережке.

Тот утвердительно кивнул головой.

Он действительно помнил этого парня, которому мать часто отдавала чинить ботинки, а один раз даже попросила покрасить ей туфли. Минюха покрасил, но краска на туфлях долго не высыхала. И когда Минюха узнал об этом, он сам пришел к ним домой, предлагал туфли перекрасить, говорил, что сделает это бесплатно, но мать не согласилась. «Высохнут же они, наконец, когда-нибудь, — мягко заметила она мастеру. — А потом туфли-то сами доброго слова не стоят…»

Между прочим, Японец сказал Сережке и о пластинке…

— Как снял?

— А вот так и снял… — пожал плечами Японец.

Сережка не раз чистил эту пластинку мелом, прочерчивал на ней гвоздем потускневшие буквы, чтобы они лучше читались, и вообще заботился о ней. Он торопливо пошел к тополю — хотел сам убедиться, что пластинки больше нет. Две ржавые дырочки на стволе показывали место, откуда она была снята. Сережка даже дотронулся до них рукой, словно на ощупь проверил, что не ошибается. Посмотрел кругом: не валяется ли где пластинка. Но ее нигде не было. А Носатый совсем рядом что-то колдовал у дерева.

— Э-э! Как заболела, милая… — приговаривал он. — Лечение тебе нужно. Лечение… Ну что же? Сейчас полечим. — И он, наклонившись к тощему стволу, торопливо пробежал по нему пальцами.

Как захотелось Сережке в эту минуту толкнуть в спину Носатого, опрокинуть ногой его банку, а потом что есть силы побежать куда-нибудь за четвертый корпус к деревянным домикам или еще лучше на железку. «А может, запустить в него чем-нибудь? — подумал Сережка. — Запустить и рвануть… Нет! Все равно поймают».

Звон стекол за третьим корпусом раздался в сумерках. Он хорошо был слышен в притихшем саду.

Убежать Сережке не удалось, и его привели в милицию. Привели Носатый и его жена.

— Он так и убить мог! — возмущался в отделении Носатый, показывая кирпич, которым Сережка разбил окно.

В милиции не стали разбираться, почему Сережка выбил им стекло, — да, впрочем, он ничего и не сказал бы. А что он, собственно, мог бы сказать? Что разозлился на Носатого? Что стало обидно за Минюху, а вернее, за поржавевшую пластинку, которую он чистил мелом? Нет, всего этого Сережка объяснить не мог. Не мог, хотя и чувствовал, что месть его была справедливой.

К Сережке подошел длинный, одетый в темный пиджак, парень.

— А как ты живешь? — задал он странный вопрос, и Сережка сразу же вскинул на него глаза: «Живу? А тебе-то какое дело? Подумаешь, какой воспитатель нашелся…»

А парень продолжал:

— Чем занимаешься? Кто товарищи?

Однако, узнав, что парень работает на заводе, Сережка разговорился. Парня звали Герман. А потом Герман сказал, что завтра же придет к нему домой и они вместе поедут на стадион, а когда будет зима — пойдут на каток.

На другой день Сережка сидел дома и вспоминал подробности вчерашнего случая. «Не надо было бы бежать за четвертый корпус. Лучше бы на железку… Там уж, точно, не поймали бы… Хотя, нет… Лисянская все равно все видела. Она-то, наверно, и сказала…» Германа из милиции Сережка так и не дождался.

Кончался август. Опять надо собираться в школу: заворачивать в бумагу учебники, доставать тетради, искать ручку, которая куда-то подевалась — наверно, валялась где-нибудь под диваном или под шкафом, и вообще наступила пора больших забот. Но вместе с тем и хотелось все оставшиеся до первого, сентября дни провести на улице. Сережка так и делал. Он уходил во двор утром вслед за матерью, которая, как всегда, торопилась на работу, и возвращался перед ее приходом, а иногда и позже. Днем он забегал домой только на несколько минут — перекусить что-нибудь, а потом снова отправлялся во двор.

Новый штакетник в саду уже потемнел. То ли от пыли, то ли еще отчего. Во всяком случае, теперь уже не рябило в глазах от его когда-то свежей древесины.

Ребят во дворе стало гораздо больше, а вместе с ними прибавилось беготни и шума. На мостовой теперь часто играли в лапту, в саду — в штандер, а у корпусов в трешечки. К вечеру во дворе выстраивались разрывные цепи. Была такая игра — разрывные цепи, когда один стоящий ряд бежал на другой, пытаясь разъединить ухватившихся за руки или, как говорили, разорвать цепь. Делалось это всегда с визгом, что вносило особое возбуждение. Ряды менялись, и те, кто только что бежал, пытаясь проникнуть через сплетение рук, теперь должны были стоять, крепко держась за кисти соседей. Как только оставались целы руки! Однако вывихи все-таки случались.

Забежав как-то домой в середине дня, Сережка по привычке нырнул рукой под половик и достал ключ. Из кухни вышла тетя Наташа.

— Пришел… — сказала она, держа в руках большую кастрюлю, и направилась к своей комнате. Однако, прежде чем толкнуть ногой дверь, обернулась: — А тут к тебе участковый приходил, — сообщила она. — Велел, чтобы ты дома был, сказал, что опять придет…

«Что ему нужно?» — забеспокоился Сережка, перебирая в памяти все события, которые, по его мнению, могли бы заинтересовать Федора Трофимовича.

— Да! И еще письмо вам… — спохватилась тетя Наташа. — Я его положила на ваш стол.

Сережка пошел на кухню. Взглянув на голубой конверт и неровный почерк, которым был написан адрес, сразу же понял, что письмо из деревни.

«Чего это они уже пишут? — удивился он. — Ведь мы совсем недавно уехали».

Сережка еще раз посмотрел на конверт, но вскрывать его не стал — на нем было написано: «Тимофеевой».

Ему почему-то нестерпимо захотелось вернуться в деревню, к бабушке. «А не бросить ли все?.. — подумал он. — И не уехать ли к бабушке?.. И пусть ругается дед, пусть даже бьет, как тогда, в сарае… А бабушка хорошая, добрая…»

Он вспомнил бабушку, тот дождливый день, когда они стояли с ней у окна и смотрели на посеревшую намокшую деревню и Сережка ощутил над ухом ее горячее дыхание.

Ему казалось, что, уйди он сейчас из этой комнаты, из дома, из этого двора, закончатся для него все неприятности, не будет ни участкового, ни его предупреждения оставаться дома и бог весть чего ждать, и вообще пропадет многое, что так портит настроение. Так бывает, когда человек хочет убежать от самого себя. Но этого еще никому никогда не удавалось.

Вечером, увидев письмо, Надежда Петровна вскрыла конверт. Писала мать, пыталась сгладить их распри с отцом, говорила, что дед Сережку любит и хочет, чтобы он был хорошим, потому, дескать, и сердится иногда. А еще в письме было написано, что к ним приходил художник, тот, который живет у Васятки. «Очень жалел, что вы уехали, — сообщала Серафима Григорьевна, — спрашивал ваш адрес в Москве. Мы дали. Рисовать он Сережу хочет. Сказал, лицо у него хорошее…»

Сложив аккуратно разлинованные листочки, Надежда Петровна снова убрала их в конверт, подумала, что зря, наверно, разругалась с отцом и что надо будет обязательно ему написать.

Она сказала Сережке, что художник хочет его рисовать, но тот никак на это не отреагировал. Он просто не принял этого всерьез.

«Подумаешь, рисовать…» Однако все-таки взглянул на себя в зеркало, в котором на фоне выцветших соломенных волос вспыхнули беспокойные глаза.

В комнату постучала тетя Наташа.

— Письмо-то взяла, Надежда? — приоткрыв дверь, спросила она. — Вам письмо было…

— Взяла, взяла, тетя Наташа. Спасибо, — ответила мать.

— А то я Сереже говорила о нем… Но, думаю, забыть может…

— Нет, он не забыл.

— Ну и хорошо…

Тетя Наташа еще потопталась, и Сережка подумал, что она сейчас обязательно скажет про участкового. Он даже подошел ближе к двери, чтобы сразу же выйти из комнаты, если она начнет говорить. Но тетя Наташа молчала. «А зачем все-таки был участковый?»

А участковый, оказывается, приходил не столько к нему, сколько к его матери: хотел узнать, заплатила ли она штраф за разбитые Сережкой окна, ведь срок уплаты уже истек. Ну и, конечно, Федор Трофимович хотел поговорить с Сережкой — давно не видел.

Тридцатого августа газеты опубликовали, первый список фашистских военных преступников, о котором Сережка уже слышал от деда. Неизвестно, кто вынес газету во двор, но она вскоре стала в центре внимания.

— Геринг… Риббентроп… Гесс… — читал с расстановкой Колька-скрипач, а все слушали. Наконец он прервал чтение: — Целых два столбца! Что же им сделают?

Мальчик обвел присутствующих взглядом.

— Смерть, конечно, присудят, — отозвался Валька, а Сережка, вспомнив, что говорил дед, точь-в-точь повторил его слова:

— Жалко, что Гитлера среди них не будет… покончил с собой, паразит. Сдох, говорят, как собака…

Его громкое объявление понравилось. Никто не поставил Сережкино сообщение под вопрос, потому что уж слишком ненавистным было это имя, ненавистным и для них, пацанов, ненавистным и для взрослых, их родителей. Гитлер олицетворял зло. Все, решительно все зло, какое можно только представить. «Надо же быть такому дураку! Москву хотел взять! Но Красная Армия разве дала бы?!» Но вот война кончилась, а Гитлера нет… Говорили о нем разное: и что он куда-то скрылся, что плавает где-то на подводной лодке, которая никогда не выплывает из океана, и что он сделал себе пластическую операцию — изменил лицо, и многое еще болтали. Но разговоры о том, что Гитлер покончил с собой, были самыми желанными. В них верили больше…

Наступило первое сентября. Сережка вышел из подъезда и, направляясь в школу, посмотрел на сад. Сад желтел… «И куда он спешит? Устал разве и хочет уснуть до весны?.. Жизнь к нему теперь вернется только через снег и зиму, в марте, когда снова выглянет теплое солнце и ласково начнет обогревать его».

Так уж устроен мир, что все в нем меняется, то исподволь, совсем незаметно, а то сломя голову.

Сережка взглянул на тополя, и ему припомнился почему-то их белоснежный пух. Может, потому, что было это еще в начале лета и впереди были каникулы? Он даже вспомнил, как легкий набегающий ветерок помогал тополям освободиться от прозрачной белизны пушинок и подолгу кружил ими в воздухе. А давно еще Сережка, он был тогда маленьким, спросил однажды мать: «А тополиный пух — это вата?». Каким же смешным показался ему сейчас этот вопрос! «Ну и малец же я был…»

Сережка поднял с тротуара залетевший сюда рыжий листок, повертел в руках, точно прикидывая, нельзя ли его снова прикрепить к ветке, а потом продолжил свой путь.

Когда он подошел к школьному двору, там уже толпились. Возгласы, крики, суета заполняли небольшую площадку перед входом, и даже чудилось, что, двигаясь под легким дуновением ветерка, открытые окна школы подмигивают этой веселой кутерьме.

Сделав вид, что не замечает Веньку, который тянул ему руку, Сережка увидел Андрюшку Смирнова, заулыбался.

— Ну, как ты? Где летом был? — подошел он к нему и, освободив правую руку от портфеля, толкнул его в плечо. Андрюшка ответил ему тем же, даже сильнее ударил. Они начали разговаривать, продолжая не замечать Веньку, который крутился здесь же и норовил встрять в разговор. Появились учителя, и у школы начала устанавливаться тишина. Все знали, что сейчас начнется митинг и потому должно быть тихо.

В шерстяном вязаном костюме, хотя было еще достаточно тепло, показалась Татьяна Николаевна, директор школы. Она начала говорить речь. Ее было плохо слышно, и до Сережки долетали только отдельные слова. Однако он всё-таки услышал, что «надо оправдывать… дисциплина… вы обязаны ответить… залог успешной работы…» и еще что-то. После нее выступал парень. Он говорил громко, почти кричал.

— Мы, шефы, будем помогать вам, — звучал его голос, — а вы должны хорошо учиться… Мы отремонтировали вам школу. Берегите ее! Надо, чтобы всегда в ней было чисто…

Потом парень опять вернулся к тому, с чего начал, и повторил то же самое, но только другими словами. Ему хлопали больше, чем директору, а когда аплодисменты затихли, то на крыльце с блестящим звонком-колокольчиком появилась тетя Маруся — школьная нянечка, и начала звонить. Она даже приплясывала со звонком в руках — так ей хотелось хорошо выполнить порученное дело, а потом снова скрылась в школьных дверях. Классы пошли в школу, и занятия начались.

Мария Степановна, классная руководительница их шестого «А», молодая спокойная женщина, которую, казалось, ничто никогда не заботило, начала урок неторопливо. Она всегда проводила свои уроки так, будто они были нужны только ей для повторения материала, который боялась забыть. Как ни странно, но в классе при ней вели себя всегда хорошо — видимо, знали, что реакции не будет. А кому интересно нарушать дисциплину просто так?

Правда, помнили, как взорвалась в прошлом году Мария Степановна, когда, рассказывая на уроке о жизни первобытных людей, внезапно услышала: «А как первобытные люди шили себе одежды из шкур, ведь иголок же не было?»

«Вон отсюда!» — крикнула она и, ударив изо всей силы по столу указкой, побежала к директору.

Начав первый урок и поздравив ребят с началом учебного года, Мария Степановна спросила, знают ли они, кто основал «вечный город…» Она не успела договорить, вернее, назвать этот вечный город Рим, как услышала:

— Юрий Долгорукий!

Сережка захотел блеснуть теми немногими знаниями, которые приобрел летом в деревне из книги о Москве. Учительница сочла, что над ней смеются. «Это только из хулиганства можно Рим с Москвой перепутать». Случилось то же самое, что и в прошлом году, когда ее спросили о том, как первобытные люди шили себе одежду. В секунду покраснев, Мария Степановна закричала:

— Встать!

Сережка поднялся. Она покраснела еще гуще, а голос ее наливался гневом и силой.

— Вон отсюда! Вон! Отправляйся к директору и расскажи ей, как ты сорвал первый урок. Хотя нет… Пойдем вместе…

Выслушав учительницу, Татьяна Николаевна коротко вынесла свое решение:

— За матерью.

Сережка попытался сказать, что он не хотел срывать урока, что он ничего особенного не сделал. Но Татьяна Николаевна еще раз негромко и спокойно повторила:

— За матерью, за матерью…

— Да я же сказал только… — снова начал Сережка, но его уже никто не слушал. Удовлетворенная, Мария Степановна пошла к двери, а вставшая из-за стола руководительница школы легко дотронулась до Сережкиного плеча, выпроваживая его из кабинета.

Сережка шел по улице, минуя дома, переулки, калитки. Проходя мимо большого дома, он присел на скамейку и попытался ни о чем не думать. Достал папиросу. Она была в пачке последней, и потому, наверно, повертев ее, положил обратно.

«Надо бы купить…» — подумал он и пошел к Киевскому вокзалу, где папиросы продавали с рук врассыпную. Однако, оказавшись у вокзала и старательно обшарив карманы своего старенького пиджака, понял, что купить папиросы не удастся — нет денег. Он даже ощупал подкладку в надежде выудить оттуда проскочившую через дырку монету, но все было тщетно.

«Что же делать? Не бежать же домой… Да, кажется, и дома ничего нет… Попросить у тети Наташи — будет спрашивать, зачем деньги. А потом еще начнет допытываться, почему я так рано пришел из школы».

Однако он все-таки направился к дому. Войдя во двор, увидел Японца. «Вот кто даст взаймы». И Сережка направился к нему. Японец достал пригоршню мелочи и, глухо звеня монетами, протянул:

— Бери, сколько нужно…

Они сели на лавочку и начали разговаривать. Сережке так легко стало с этим парнем, что даже не захотелось уходить. Он сидел и слушал, вставляя иногда короткие фразы, словно боялся перебить его. Потом он увидел, как Японец достал из кармана, который называется «пистоном» и который находится под самым животом, лезвие и начал что-то вырезать на лавочке. «А мне тоже надо бы положить в «пистон» бритву, — рассматривал Сережка появившуюся под лезвием букву. — На всякий случай…»

Мимо лавочки, где они сидели, потянулись с портфелями. «Уроки кончились, — заметил про себя Сережка. — Значит, я тоже могу идти домой…»

Шагая по саду, он опять вспомнил про сегодняшнюю историю с Юрием Долгоруким и снова не понял, почему так взорвалась учительница.

— Сережа! — увидел его Колька-скрипач, когда он поднялся на четвертый этаж. — А я новые вещи разучил. Пошли — сыграю.

Сережка чуть не выругался.

— Пошел-ка ты со своими вещами… — цыкнул он на Кольку, но тут же пожалел: «Зачем я так?» И уже, как бы желая сгладить свою грубость, сменил тон, вроде как извинился: — Не могу… Потом, понимаешь?

Колька вовсе не обиделся, а только остановился и проводил его взглядом. «Ну потом так потом, — подумал он. — Может же быть человек сейчас занят?»

Дома Сережка ничего не сказал матери о том, что ее вызывают в школу. Промолчал и на следующий день. Он просто перестал ходить в свой шестой «А», хотя понимал, что тем самым усугубляет свое и без того печальное положение. «Будь что будет, а в школу не пойду», — решил Сережка и припомнил тот случай в деревне, когда тоже решил домой не идти, а остался ночевать у Васятки. «Как-нибудь уладится…» — утешил он сам себя.

И действительно уладилось. Бывает же так, когда помогает случай.

В воскресенье Гарик увидел во дворе чужого. «Опер, — определил он. — И манеры у него такие же, и вид… Вон как озирается… Интересно, что ему нужно?»

Неожиданно «опер» направился прямо к нему.

— Мальчик, — обратился он, не доходя нескольких шагов. — Где здесь первый подъезд?

Гарик раздумывал.

— Первый? А кого вам там нужно?

— Тимофеева, — просто ответил «опер», — Сережу Тимофеева. Ты его знаешь?

— Знаю, — оживился Гарик.

В глазах нелюбимца двора даже радость появилась. Еще бы! Пирата разыскивает опер, а опер так просто не придет. Значит, Серега погорел… И Гарик с готовностью начал объяснять, где живет Тимофеев.

— Вон там, — показывал он рукой на первый подъезд. — На пятом этаже. Как войдете на площадку, налево. А может, его дома нет? — с каким-то беспокойством посмотрел Гарик на высокого человека. — Если нет, то вы тогда его подождите? Он придет. Он обязательно придет…

Павел Андреевич — а это был он — почувствовал, что мальчику почему-то очень хочется, чтобы Сережка оказался дома.

Поднявшись на пятый этаж и позвонив в квартиру, Павел Андреевич отрекомендовался с порога:

— Художник. Можно зайти?

— Заходите, заходите, — быстро заговорила Надежда Петровна. — Так это о вас нам из деревни писали?

— Кто писал?

— Да вы садитесь! Садитесь, — продолжала суетиться Надежда Петровна, указывая на стул. — Вы уж извините, что у нас такой беспорядок…

— Да что вы!.. Это вы уж меня извините, что я так неожиданно…

Он сел на стул и достал сигареты.

— Можно?

— Курите, курите, — поспешно ответила Надежда Петровна, забегав глазами по комнате в поисках пепельницы.

— Вы, наверно, знаете о цели моего прихода, — играя сигаретой, произнес после паузы Павел Андреевич.

— Как будто догадываюсь, — посмотрела на него Надежда Петровна. — Мне мама из деревни писала…

— Точно! — не дал договорить ей художник. — Рисовать я хочу вашего сына.

Мать покосилась на Сережку, который как-то растерянно стоял посреди комнаты и прятал глаза.

— Хорошее у него лицо, — продолжал Павел Андреевич. — Мне именно такое и нужно для картины… — И, обратясь к Сережке, громко спросил: — Ну, поможешь мне, Сережа?

— Не знаю…

— Не знаешь… — художник весело взглянул на мать. — Не знает… А ведь у нас с ним получится! Обязательно получится. Я расскажу тебе, Сережа, о чем моя картина. Мы поговорим, подумаем… И сделаем картину! Интересную картину сделаем. Ну, так как? Согласен?

— Не знаю, — повторил опять Сережка и отошел к окну.

— Да согласен! Согласен он! — быстро ответила мать и беспокойно добавила: — Только сможет ли?

— Сможет… Хотя, конечно, позировать — дело нелегкое. Но он сможет, — как бы успокаивая и мать и Сережку, сказал Павел Андреевич.

— А где вы его будете рисовать?

— В студии. В своей студии у Никитских… Это недалеко от вас. Но вы не беспокойтесь… Я его буду возить туда и обратно на машине. У меня своя машина.

— Да зачем возить-то? — замахала руками мать. — Что он? Маленький, что ли? Сам не доедет? С десяти лет один по Москве ездит…

— Нет, нет. Я буду возить… Возить туда и обратно…

Сережка редко ездил на машинах, поэтому слова художника вызвали у него интерес. «Туда и обратно… Это как же? Неужели от самого дома? Значит, я буду садиться в машину во дворе…»

— Ну а какие сегодня у тебя планы, Сережа? — вставая со стула, спросил художник.

Сережка даже не сразу понял, о чем его спрашивают: «Планы? Какие планы?»

— Что ты сегодня собираешься делать? — пояснил Павел Андреевич, догадавшись о Сережкином недоумении. — Если хочешь, давай покатаемся на машине по Москве. Сегодня воскресенье. И погода отличная…

Предложение покататься на машине прямо сейчас Сережке понравилось.

Погода действительно была отличная. Стояли первые золотые дни осени, когда не хочется уходить с улицы. Солнце уже не грело, как летом, но светило еще приветливо, щедро заполняя улицы и переулки мягким желтым светом. Окна в домах были открыты. Они как бы хотели забрать в себя последнее тепло.

— Ну, куда поедем? — спросил Сережку Павел Андреевич, когда они уже сидели в кабинке его старенького «опель-адмирала».

— Не знаю…

— Эх, что же ты такой, Сережа… — опять весело сказал художник. — Ничего-то ты не знаешь….

Он выжал сцепление и тронул газ. Легко затарахтев, «опель» двинулся с места.

— Поедем в Сокольники. Там хорошо… Погуляем… Не возражаешь?

— Нет.

Парк их встретил музыкой и увлек на широкую площадь. Народу было много, что понравиться Павлу Андреевичу, конечно, не могло, ведь он хотел начать с Сережкой разговор о картине. А здесь разве поговоришь? И они пошли от площади в сторону.

— А почему Сокольники называются Сокольниками? — спросил его Сережка.

— Сокольники? — переспросил Павел Андреевич. — Рассказывают, что здесь водились когда-то соколы, потому и назвали это место «Сокольники»… А еще говорят, что была тут соколиная охота. Охотились с соколами, ведь кругом стоял лес. Дремучий, непроходимый… Глушь!.. Но это было давно.

— А как с соколами охотятся?

Павел Андреевич начал рассказывать. Они свернули на длинную аллею, которая, казалось, не имела конца, и пошли молча. Художнику представилось, что именно на этой аллее Левитан рисовал свой знаменитый «Осенний день в Сокольниках», а Сережке показалось, что эта аллея — лесная дорога в Никольском, только слишком прямая и широкая.

Вышли к Оленьим прудам. Павел Андреевич хорошо знал это место. Не раз приезжал сюда на этюды.

— У! Как тут все разрослось! — почти воскликнул он и, постояв немного, присел на валяющееся бревно.

Тихо было. Казалось, что никто не может нарушить навсегда поселившуюся здесь тишину, потому и хотелось сидеть, слушая ее. Внезапно откуда-то появилось трое ребят. Перегоняя друг друга, они бежали к воде. Один из них, в красной ковбойке, поднял с земли сукастую палку и, размахнувшись что было сил, швырнул ее от живота в пруд. Палка шумно опустилась в воду и застыла на месте, отделив от себя несколько кругов. Потом, рядом с ней оказалась другая, третья…

— Зачем пруд засоряете? — заметил Павел Андреевич, обращаясь к ребятам. Те обернулись. Но, оценив обстановку и увидев, что рядом с мужчиной только один пацан, парень в ковбойке ответил:

— Не твое дело, дядя… — И снова запустил в пруд палку.

Павел Андреевич растерялся, понимая, что сделать с ними ничего не может. Однако молчавший до сих пор Сережка вскочил на ноги и, подняв плечи, какой-то странной походкой направился к ребятам.

— Откуда? — коротко произнес он, остановившись рядом с ними. — Шантажи здесь держите, шмураки?

Павел Андреевич увидел, как появилась в Сережкиных пальцах бритва и как поспешно отступил парень. Двое других начали жаться друг к другу, а Сережка, вспомнив, очевидно, о Минюхе, который был известен и в Дорогомилове, и в Марьиной роще, и в Сокольниках, громко спросил:

— Минюху Рыбкина знали? Я горел с ним… — поставил он себя на место Японца. — Поняли?.. А теперь гуляйте…

Ребята уже двинулись с места, но новый приказ Сережки их остановил:

— Стойте! Вот ты, — он указал на красную ковбойку. — Сплавай за палочками.

Парень не повиновался.

— А ну! Быстро!

Сережка сплюнул сквозь зубы и глубоко засунул руки в карманы, точно так, как это делал Японец. Ковбойка на парне медленно поползла через голову вверх.

Оставшись опять с Сережкой вдвоем, Павел Андреевич не знал, что и спрашивать. Сережка тоже чувствовал себя смущенным. К тому же еще одна мысль мучила его. Он хотел рассказать Павлу Андреевичу о школе, вернее, о случае с Юрием Долгоруким, но не знал, с чего начать. Наконец он решился. «А вдруг поможет?»

В понедельник еще до начала занятий Павел Андреевич пришел в школу.

— Директора нет, — коротко объяснила секретарша. — Она в роно. Будет позже. А вы по какому делу, товарищ? Вы родитель?

— Нет, — улыбнулся Павел Андреевич. — Но поговорить мне с директором нужно о Тимофееве.

— О Тимофееве? Тимофеев… Тимофеев, — начала быстро повторять секретарша, напрягая память. — Подождите, это уж не Сережа ли Тимофеев?

— Он самый.

— И что же он еще натворил?

— Да ничего… — пожал плечами Павел Андреевич.

Женщина только молча покачала головой, но вопрос насчет того, что еще натворил Тимофеев, его насторожил. «Значит, известный он в школе человек», — невесело отметил про себя Павел Андреевич и стал дожидаться директора. Наконец Татьяна Николаевна появилась.

— Да что вы! — выслушав художника, она всплеснула руками. — Вы говорите, что совсем недавно познакомились с Тимофеевым… Значит, вы просто не представляете, что это за мальчик! Подумайте только! Первый же урок сорвал!

— Да не срывал он… — попытался прервать ее Павел Андреевич, и это Татьяне Николаевне не понравилось.

Она привыкла к тому, что, когда говорит, ее должны слушать, слушать все: ребята, родители, учителя, а тут — на тебе — прерывают.

— А я говорю, сорвал! — уже повысив голос, заволновалась Татьяна Николаевна. — И разрешите уж нам, учителям, квалифицировать это так, как мы считаем нужным.

«Ну, считайте, считайте… — подумал художник, — только не волнуйтесь…»

А директор уже говорила о том, что она может за этот поступок исключить Тимофеева из школы.

«Ну, это уже слишком!» — отметил Павел Андреевич, но вслух на этот раз говорить уже ничего не стал.

— Вот исключу его, и точка! — доносилось до Павла Андреевича. — А вы что думаете?

— Ну а можно не исключать? — все-таки произнес художник, почувствовав, что, если смолчит, Сережкина судьба будет решена сейчас здесь, в этом кабинете.

— Не исключать… — протянула Татьяна Николаевна. — Мне и самой хотелось бы не исключать. Но как это сделать?

В глазах директора появилась деланная озабоченность. Этого художник не мог не заметить и потому опять произнес:

— Но ведь есть разные меры наказания.

— Есть, правильно, — согласилась Татьяна Николаевна. — Но ведь речь идет о Тимофееве… Вы знаете, сколько за ним числится всего? Вы думаете, что я исключаю его только за один этот поступок? Нет! Не хочется даже перечислять, но скажу вам так: Тимофеев уже давно заслуживает исключения. И если он еще в школе, то это, поверьте, только наша мягкотелость.

Художник решил перейти в наступление. Он понимал, что Татьяна Николаевна смотрит сейчас на него как на случайного человека, эдакого добрячка, который встретил мальчика, увидел, что ему плохо, и решил помочь. «Но разве это так? Конечно, нет!» Павел Андреевич говорил о том, что люди иногда ошибаются. И что у учителей тоже бывают ошибки. Однако Татьяна Николаевна плохо его понимала, а вернее, не хотела понимать — уж слишком необычно было для директорского уха то, что он говорил. Она отвыкла от того, что кто-то может ставить под сомнение ее действия, так же как и перебивать.

Наконец Татьяна Николаевна не выдержала.

— Но ведь Тимофеев — это исключение из исключений! — вскинула она опять вверх свои короткие руки.

Услышав, что Тимофеев — это исключение, Павел Андреевич решил за это ухватиться:

— Вот потому, что этот парень — исключение из исключений…

Он не успел закончить фразу, Татьяна Николаевна договорила за него:

— И относиться к нему надо исключительно. Так, что ли?

Художник согласился, и это, как он понял, было его главной ошибкой.

— Нет уж, увольте! Увольте! — встала из-за стола директор. — Если я начну так поступать, то мне и работать будет некогда.

Павел Андреевич почувствовал свое поражение и хотел уже было закончить так неудачно сложившийся для него разговор, как вдруг услышал вопрос:

— Простите, я — педагог… А вы кто?

— Я? Я — художник…

Татьяна Николаевна первый раз в жизни разговаривала с художником. Нет, она, конечно, и раньше знала людей, которые хорошо рисуют, но они не были художниками. Они работали кто на заводе, кто в учреждении, а в свободное время рисовали. И никогда никто из них не называл себя художником. А этот так и сказал: «Я — художник».

Татьяна Николаевна смотрела на него уже с нескрываемым интересом.

— А как ваша фамилия? — спросила она.

Павел Андреевич ответил.

Татьяна Николаевна начала морщить лоб, как бы припоминая его картины, но вспомнить ничего не могла.

— А где вы познакомились с Тимофеевым?

Художник рассказал, упомянув, между прочим, и о том, что хочет его рисовать. Когда он закончил, Татьяна Николаевна негромко произнесла:

— Ладно… Подумаем над тем, как оставить Тимофеева в школе. Подумаем… Но, знайте, я делаю это только ради вас…

И она снова села за директорский стол.

Сережку поразило, как быстро Павел Андреевич понял его беду и с готовностью на нее откликнулся. «Даже не стал ни о чем расспрашивать, — подумал он, — а прямо пришел к директору…»

Начало их работы в следующее воскресенье, как они договорились, не состоялось: Павел Андреевич уехал в Загорск на этюды. Ловить, как он сказал, последние дни осени.

— Ты уж прости, Сережа, что так случилось, — заехав на неделе вечером к ним домой, сказал художник. — Приеду, сразу же начнем… А сейчас не могу…

Сережка ничего не ответил, а спросил только:

— А Загорск — это далеко?

— Загорск? — удивился Павел Андреевич. — Загорск под Москвой, километров семьдесят. Там еще есть знаменитый монастырь.

Павел Андреевич любил осеннюю природу. Он всегда ездил в эту пору на этюды, чаще всего под Звенигород, а на этот раз решил отправиться в Загорск, куда давно приглашал его друг, тоже художник, с которым он учился еще в училище. «Приезжай, — писал ему в письмах Филипп, — остановишься у меня… Дом большой — никого не стеснишь. Работать будем вместе…»

Глава VI

В саду на деревьях все меньше оставалось листьев. Они каждый день слетали с качающихся сучьев и ложились на уже остывшую землю. Прохладный ветер вносил в сад неуютность, и клумба, потеряв свою прежнюю пышность, стояла пожухлой. Засохшие стебли цветов торчали из нее, как гвозди, которые забыли вытащить или вбить по самую шляпку.

Игра в карты переместилась со двора на чердак, и теперь домоуправ должен был подниматься туда, чтобы гонять картежников. Но чердаков было много, и ребята их меняли, поэтому Петру Александровичу редко удавалось накрывать играющих. Замки же, которыми он попытался закрывать чердаки, не помогали — их сбивали или перепиливали. Сережка на чердак не ходил. Все больше почему-то был дома: мастерил что-то на кухне или слушал тетю Наташу, которая рассказывала о том, как жили до войны, и даже вспоминала то давнее время, когда она была еще гимназисткой.

— Классная наставница Марта Филаретовна была очень строгой, — говорила тетя Наташа. — Мы ее боялись.

«А чего бояться-то? И почему классная наставница, а не классная руководительница?»

— А еще нас учили танцевать… — рассказывала тетя Наташа.

— Как? Прямо на уроках? — удивился Сережка.

Он плохо понимал то, что говорила тетя Наташа. Ему казалось, что его школа, в которой он учился, стояла всегда, и что все могли учиться только в ней, а не в какой-то там гимназии… Нет, о гимназиях он, конечно, слышал, но ведь они были так давно.

В октябре вернулся Павел Андреевич. Заехав к ним вечером домой, он сказал, что в воскресенье утром они начнут с Сережкой работать.

Сережке не понравилось, что он так рано за ним приедет. «Ну, хотя бы к обеду прикатил, а то и после… Ведь утром в воскресенье мы с ребятами хотели пойти на железку. Там, говорят, вагоны с чем-то стоят открытые и никто не охраняет… А может, я успею?..»

— Через полчаса чтобы дома был, — сказала ему мать, когда в воскресенье он уже закрывал за собой дверь. — Павел Андреевич приедет. Не забыл?

Листьев на деревьях почти не осталось. Сучья уныло смотрели на мокрые ржавые настилы, окружившие стволы. Птицы давно улетели, и в саду теперь хозяйничали только воробьи. Обозначив себя мелкими точками, они, казалось, не знали, куда и зачем перелетают.

«Эх, пристрелить бы одного! Да жаль, нет рогатки…» Однако он тут же подумал: «А зачем стрелять? Что они? Мешают, что ли?.. А жить все хотят…»

На своем ненашенском велосипеде проехал Гарик. Увидев Сережку, еще сильнее заработал педалями, прижался к самому штакетнику. «Катается… — посмотрел ему вслед Сережка. — Уже холодно, а он катается…»

Сережка вошел в серый холодный сад. Набежавший ветер неприятно коснулся лица. Поправив обеими руками воротник куртки, Сережка посмотрел по сторонам. Ребят еще не было. «Когда же они выйдут?» Сомнения скребли душу. «Что делать? Не ходить с ребятами на железку — обидятся, не ехать с художником?»

И вдруг Сережку кольнула мысль, которая в общем-то и заставила его принять решение. «Ведь он в школу из-за меня ходил. С директором разговаривал…»

И подросток почувствовал, что не поехать к Павлу Андреевичу не может. «Но как же с железкой? Что сказать ребятам?.. А что, если ничего не говорить? Не пойти, и все… А сейчас смыться из сада и подождать Павла Андреевича дома».

Он так и сделал. Но едва переступил порог комнаты, со двора донеслось:

— Серега! Серега!

Кричали мушкетеры.

— Тебя, что ли? — кивнула на окно мать. — Ишь горло дерут… Скажи им, что тебе сегодня некогда, что ты не выйдешь…

— Не буду!

Однако, когда мать ушла на кухню, он все-таки подошел к окну и, осторожно отодвинув штору, посмотрел на улицу. Почти все, кто собирался идти на железку, уже стояли у штакетника. Среди них был и Японец. «А он что? Тоже пойдет? — удивился Сережка. — Ведь не собирался же…» Присутствие среди ребят Японца возродило в душе Сережки сомнения, но приход Павла Андреевича снова переменил настроение. Сережка почувствовал, что теперь ему оставалось только одно — ехать с художником. Но как он сейчас выйдет из подъезда, если там ребята? «Тянуть время?.. Бесполезно. Ну сколько можно протянуть? Пять, десять минут? Не больше…» Сережка медленно надел куртку и подошел к двери, вернулся — забыл кепку. Потом нашел и ее, потоптался немного в передней, но уже и топтаться стало бессмысленно, вышел на лестничную клетку. Павел Андреевич последовал за ним.

— Не волнуйтесь, — проходя мимо Надежды Петровны, сказал он. — Все будет хорошо. Ваш сын будет доставлен вовремя, как мы договорились.

Слово «договорились» резануло Сережку. «Что это они? О чем-то договаривались без меня?» Но это маленькое чувство досады было ничто по сравнению с тем, что ждало его внизу.

— Серега! Ну, где ты? Мы тебе кричали, кричали, — двинулись к нему мушкетеры, как только он показался у подъезда. Никто не обратил внимания на, Павла Андреевича. А чего обращать-то? Просто идет вместе с Сережкой человек. Ну и что? Знакомый он его, что ли? Мало ли кто выходит и входит в подъезд… Однако ребята вскоре поняли, что этот человек его знакомый. Увидев, что Сережка устремился к ребятам, Павел Андреевич остановился.

— Я не пойду сегодня на железку, — было первое, что сказал им Сережка. — Не пойду…

Он посмотрел в сторону художника, словно ожидал, что тот сейчас объяснит причину его отказа, а потом повторил еще раз:

— Не пойду.

— Кто это? — приблизился к Сережке Японец и одними глазами показал на Павла Андреевича.

— Один знакомый…

— Чей?

— Мой…

— Не темнишь, Пират?

— Нет.

Японец отступил назад и покосился на Павла Андреевича, но потом снова перевел глаза на Сережку:

— Значит, не пойдешь на железку?

— Нет.

— Ну, давай, давай…

И Японец, как всегда, сплюнул сквозь зубы.

Сережка очень удивился, что студия, в которой его будут рисовать, помещалась в обыкновенном жилом доме и дверь в нее была такая же, как в простую квартиру, облупленная, с черными от обуви внизу полосками. Ему представлялось, что студия — это отдельный дом с широкими дверями и большими окнами, как витрины магазинов, что стоит этот дом за забором и что никогда туда так просто не пускают.

Дверь им открыла женщина в белом переднике, удивительно напоминающая врача. На ее руке блестело кольцо.

— Приехали? — сказала она, улыбаясь. — А я вас уже заждалась.

— Вот мой герой! — легко подтолкнув вперед Сережку, представил его Павел Андреевич. — Знакомься! Сережа! А это Вера Николаевна, моя жена.

Вера Николаевна пожала Сережке, как большому, руку и повела в комнату. Сережка увидел стол, уставленный тарелками, на которых лежали ветчина, буженина, еще какие-то вкусные вещи, которые так редко были у них с матерью. Посреди красовался фарфоровый чайник. Сережка не успел рассмотреть всего, что стояло на столе, как оказался уже сидящим в кресле, в котором могло бы уместиться трое таких, как он.

— Ну, сначала завтракать… Завтракать, — весело сказал Павел Андреевич, потирая руки. — Работы нам предстоит много, — подмигнул он Сережке. — Так что сначала нужно подкрепиться.

— А я уже ел…

— Ел? Ну и что? Еще поешь.

После завтрака Павел Андреевич достал сигарету. Закурила и Вера Николаевна. Запах табачного дыма распространился по комнате. Он лез в горло, щекотал ноздри. Сережке тоже захотелось курить. Прикрытая спичками пачка сигарет лежала совсем рядом. Достаточно было протянуть руку, и сигареты были бы у него…

Вера Николаевна начала убирать со стола. Павел Андреевич тоже встал.

— Ну, Сережка, за работу…

И он пошел в другую комнату. Сережка последовал за ним.

В комнате было много света. На стенах висели белые головы каких-то бородачей с выпученными глазами, картины, в том числе, как показалось Сережке, и недорисованные.

Заметив Сережкино любопытство, Павел Андреевич не стал торопить подростка. «Пусть все рассмотрит!»

А для Сережки открывался мир, которого он раньше никогда не видел так близко.

«Натюрморт», — прочитал он на одной из картин и тут же спросил:

— А что такое «Натюрморт»?

Павел Андреевич ответил:

— Натюрморт — это изображение неодушевленных предметов. «Натюрморт» от французских слов «nature» и «morte», что в переводе означает «мертвая природа».

— А это вы рисовали?

— Нет. Это мне подарил Филипп… Мой друг, к которому я ездил в Загорск. Помнишь?

«Красиво, — не отрываясь от натюрморта, отметил про себя Сережка. — И ваза, как настоящая… Даже воду в ней видно… А с этой стороны не видно…» Сережка наклонил голову набок, а потом снова выпрямился. «А сейчас опять видно! Вот здорово!» Однако он тут же перестал вертеть головой — испугался, что Павел Андреевич заметит и сделает замечание. Что, дескать, он балуется. Но художник ничего не сказал, хотя и видел Сережкино трюкачество.

Особенно Сережку поразили нарисованные деревья, которые почему-то так и заставляли смотреть на себя. Он не сказал бы, что эти деревья были какими-то особенными — деревья как деревья: ствол, листья. Но тем не менее было в них что-то такое, чего Сережка не видел раньше. Они были какие-то печальные, что ли… Он посмотрел на надпись и прочитал: «Осенние тополя». «Точно, — отметил про себя. — Летом тополя другие…»

У одного портрета Сережка стоял особенно долго. Портрет назывался «Девушка в черном». Он стоял и думал: «Она же чего-то испугалась? Вон как смотрит… А здесь уже нет, — перевел Сережка глаза на другой эскиз. — Здесь она уже не боится».

Он поворачивался от стенки к стенке и смотрел на картины. Наконец Павел Андреевич решил прервать Сережкину экскурсию.

— Ты сядь, Сережа, — сказал ему художник. — Сядь, а я тебе расскажу, о чем моя картина, что будет на ней нарисовано…

Сережка опустился на стул. Сел и Павел Андреевич.

— Во время войны, Сережа, — начал он, — нашей армии помогали победить фашистов все: и взрослые и дети.

Сережка кивнул головой.

— Ну, не такие маленькие дети, — поправился Павел Андреевич, — а вот такие, как ты… Это были обыкновенные ребята. До войны они учились в школе, играли, баловались, хулиганили даже…

Сережа оживился.

— Ну, не в таком смысле хулиганили, — снова поправился художник, — но родителям все-таки досаждали. — Павел Андреевич задумался. — Я вот всю жизнь не могу себе простить, что мать иногда из-за меня плакала. Сорви голова я был, Сережа, в детстве. А вот как умерла она… Мне тогда столько же, сколько тебе, лет было.

Он снова задумался.

— Итак, победить фашистов во время войны помогали все… — повторил Павел Андреевич. — Представь себе, Сережа, деревню, которую заняли немцы. Они находятся в ней уже несколько месяцев, но неспокойно им там — вокруг партизаны, которые нападают на них, убивают солдат, офицеров. Рядом с деревней леса. В них-то и действует партизанский отряд. В деревне живет один мальчик, подросток. Зовут его… Впрочем, неважно, как его зовут — важно, что он есть.

Павел Андреевич подумал, что, может быть, все-таки лучше назвать Сережке имя, но потом решил, что не нужно — увидел, что он и так верит.

— У этого мальчика отец на фронте, а он здесь со своей матерью на оккупированной территории. Однажды, когда партизаны спрятали в сарае недалеко от деревни своего раненого товарища, они дали этому мальчику задание связаться с ним…

— Стойте! — внезапно остановил его Сережка. — Это же было в нашей деревне! Вы же рассказываете о Шурке, Васяткином сыне! — добавил он уже громче и уставился на художника.

— Да, это Шурка, — сказал тихо Павел Андреевич. — И он очень похож на тебя… Так говорил мне его отец, Василий Савельевич…

— Их всех поп предал, — сообщил Сережка.

— Поп?

— Да… Бабушка рассказывала… Поп и его дочь…

Художник помолчал. Нахмурился. Прошел от окна и обратно. Потом, остановившись, сказал:

— Мало ли что она рассказывала, Сережа. Но поп и его дочь не предавали…

Случайная встреча с Сережкой в деревне укрепила в художнике желание писать свою «Военную картину», как он ее называл. «Ведь он тоже из Никольского! — подумал тогда Павел Андреевич. — И похож на Шурку…»

Уже встретив Сережку в Москве, Павел Андреевич понял, что не ошибся. «Такой! Такой, как он, и должен быть мальчик на картине!» — убеждал себя художник, вспоминая историю, которую узнал в самом конце войны в маленькой, немецкой больнице.

…Они вошли в полуразрушенный город, покрытый гарью и копотью. Там даже дышать было трудно. Расположились недалеко от трехэтажного дома, стекла в котором были разбиты, и белые занавески развевались под ветром, как флаги капитуляции. Однако чувствовалось, что в доме было много народу. Получив приказ узнать, что там, он с несколькими бойцами отправился в дом. Оказалось, это была больница, обыкновенная городская больница. И как только немцы могли в таком незащищенном месте оставить больных при штурме города, тем более что там даже было детское отделение?

Собрав оставшийся персонал, Павел Андреевич объявил, что все врачи и медсестры могут продолжать работу, и пошел по больнице. Пожилой немец, заместитель главного врача, как он представился, сопровождал его.

Войдя в первую же палату, Павел Андреевич оторопел. Палатой эту серую комнату с высоким потолком назвать было нельзя. Это скорее была солдатская казарма, в которой только что закончилась перестрелка. Везде была грязь. На полу валялись одеяла, подушки, битые стекла. Некоторые кровати были перевернуты, тумбочки сдвинуты. А вообще беспорядок был несусветный, глаз даже не сразу различил живые лица больных. Появление советских вызвало в палате движение, в котором легко угадывалось беспокойство. Павел Андреевич впервые, пожалуй, почувствовал тогда в немцах людей, которых надо пожалеть, успокоить.

— Гражданин лейтенант, — внезапно окликнул его женский голос.

Он обернулся и увидел исхудалое лицо, закрытое до подбородка солдатской шинелью.

— Гражданин лейтенант, — повторила женщина. — Простите, что я не называю, как это у вас полагается, «товарищ лейтенант». Но ведь вы можете обидеться, если к вам так тут кто-то обратится из здешних.

Она говорила на чистом русском языке.

— Вы русская? — не удержался он от вопроса.

— Да.

— Как вас зовут?

— Ольга.

— Что с вами?

— Плохо…

Кровать стояла у самого окна, и набежавший ветер заиграл ее волосами, накрыл прядью глаз. Она не пошевелилась, чтобы поправить. Он приказал вынести ее из палаты и поместить в какую-нибудь отдельную комнату.

Пока солдаты выполняли приказание, переводчик переводил его вопросы:

— Кто она? Откуда?

Врач пожимал плечами.

— Привезли только вчера… Вчера… — талдычил он. Когда Павел Андреевич вошел в комнату, куда ее поместили, она показалась ему совсем другой. Глаза женщины ожили, а на щеках даже появился румянец. Она силилась улыбнуться.

— Вы можете говорить? — спросил он ее. — Или отложим наш разговор до следующего раза.

— Нет, — сказала Ольга. — Давайте говорить сейчас, потому что другого раза может и не быть…

Ольга начала свой рассказ.

— До войны мы жили в деревне, — спокойно звучал ее голос. — Мать умерла рано, когда мне было всего пять лет. Как ни странно, но я на всю жизнь запомнила тот день, когда мама с белым лицом лежала вся в цветах на большом столе, а кругом было много народу. Я еще сказала тогда: «Мамочка, дай цветочек». Но мама не отозвалась, а взрослые, как я помню, заплакали еще горше. Отец больше жениться не мог — он был священник, а им церковный закон, как известно, запрещает вторично вступать в брак. С тех пор мы жили вдвоем: отец и я. У нас в доме осталось несколько маминых фотографий, — продолжала она, — и я, бывало, часто доставала их. А еще я знала, где лежит мамино кольцо — маленькое бриллиантовое колечко, которое она носила. Как хорошо было держать его в руках, ведь оно мамино…

Из ее рассказа Павел Андреевич узнал, что их дом стоял верстах в двух от села, почти у самого леса, к которому примыкал принадлежащий им сад. В сорок первом пришли немцы. Офицер, высокий, молодцеватый, с редкими выцветшими волосами, часто приходил в их дом. Закрывшись с отцом в его комнате, они подолгу о чем-то разговаривали. Офицер всегда пил самогон, и по дому разносился противный запах. Ольга хорошо запомнила этот запах, как и жадные глаза офицера, когда он, захмелевший и раскрасневшийся, говорил всегда одно и то же:

— Я когда-то не буду идти… Я буду оставаться здесь ночь… Мне есть нравится, Ол…га.

— Господь с тобой, — крестясь, отвечал ему отец. — Она же еще ребенок…

Но офицер не унимался, а однажды даже потребовал, чтобы Ольга его поцеловала.

— Если он только прикоснется ко мне, — сказала она тогда отцу, — я убью его.

— Храни тебя бог! — взмолился отец, испугавшись, что офицер услышит.

Но тот был пьян.

— Терпи, терпи, дочка, — повторил отец Ольге, когда офицер ушел. — Иисус Христос в мудрости своей завещал нам, грешным, терпеть…

И старик заводил свою долгую притчу.

Церковь немцы не закрыли, и она все так же в положенное время звонила, а настоятель все так, же каждый день спешил на службу. Однако прихожан стало меньше. Из дальних деревень почти не ходили.

— Иудина дочь! Продалась за тридцать сребреников! — услышала она однажды, когда, разыскивая по селу корову, остановилась у колодца.

Ольга обернулась.

— Что зенки-то таращишь? — вскинулась на нее бабка Серафима, — коровку свою потеряла? А у нас у всех теперь уже нет коровушек-то. Немцы, дружки твоего батюшки, увели. Что, донесешь на меня? Да только я не боюсь… Я уж свой век отжила. Это тебе жить да мучиться-то…

Ольга ничего не сказала отцу, а ушла в тот день в сад и долго плакала под старой раскидистой яблоней.

Вскоре от дома к дому стала расходиться кругами весть, что в лесу появились партизаны, что расположились они где-то далеко от дорог и тропинок, куда, как говорится, и зверь не заходит, и птица не долетит, и что скоро будут освобождать село. В лесу действительно иногда слышались выстрелы.

Однажды вечером стреляли совсем рядом. Потом автоматные очереди утихли, а в окно кто-то постучал. Ольга отдернула занавеску, но никого не увидела. Свет керосиновой лампы отразил в стекле только ее лицо. «Показалось, что ли?» — подумала она, но в окно постучали снова.

— Кто там? — вышла в сени Ольга.

Никто не отвечал, но теперь уже постучали в дверь. Она открыла. Ее оттолкнули, и Ольга почувствовала чуть ниже лопатки прикосновение чего-то тяжелого.

— Кто дома? — спросил ее голос сзади.

— Никого.

— А где отец?

— Вечерню служит.

— Да ты опусти автомат-то, — откуда-то из темноты сказал другой голос. — Видишь, девчонка совсем оробела. А мы ведь зла ей никакого чинить не будем… Попросить ее хотим, как свою, как дочку…

— В доме никого нет, товарищ командир. Лошадей тоже нет, — снова услышала Ольга, и слабый луч карманного фонаря скользнул по ее лицу.

«Партизаны», — догадалась она; ей начали объяснять:

— Беда тут у нас случилась… Товарищ ногу подвернул… Ходили мы по лесу, пичужек разных стреляли, а он оступился. Да так, что идти не может. Обмыть бы ему ногу-то да перевязать…

Они втащили в дом грузного парня и положили на лавку в передней комнате. Грязная, набухшая кровью тряпка обматывала его колено. «Вот это подвернул, — заметила она про себя, доставая из печи чугунок теплой воды. — Сказали бы уж лучше правду… А может, им нельзя говорить?.. Конечно, нельзя! Я-то что?! Ну, да ладно… Скорее бы только уходили и раненого уносили…»

Однако они не могли взять с собой раненого. Даже втроем им не дотащить бы парня до лагеря, а потом кто знает, может быть, придется и отстреливаться, лошадей же нет.

— Ты вот что, дочка, — обратился к Ольге человек, который приказывал кому-то несколько минут назад опустить автомат, — подумай, куда до завтра спрятать нашего товарища. Да так, чтобы ни одна душа не знала… А завтра, как твой батька уйдет к вечерне, мы за ним придем. Ладно? Но только не вздумай шутковать, дочка… Ой, не думай, — покачал он головой. — Выдашь, не простим мы тебе этого…

— Вы сами его прячьте, — опустила она глаза. — Идите в сад и прячьте в сарае.

— И то ладно, — протянул он. — Завтра, как будет все спокойно, ты знак нам дашь.

Ольга удивленно посмотрела на него и даже при слабом свете лампы увидела, как давно он не брит.

— Повесишь к вечеру у дома белье на веревке, и мы будем знать, что все тихо… — продолжал небритый. — Постирать-то у тебя небось найдется чего?

— Найдется, — ответила и спросила: — А если погоды не будет?

— Какой погоды? — не понял он.

— Дождь пойдет и белье будет вешать нельзя?

— Права, дочка, — улыбнулся небритый. — Не учел… Тогда, к вечерку печку затопишь, чтобы дым шел. Ну, там сварить себе что-нибудь понадобилось или еще что… Так можно?

— Можно, — согласилась она.

— Ну, на том и порешили… Да, — обернулся он к ней, уже уходя, — если не сможешь затопить печь…

Он помолчал.

— Ну, помешает тебе кто-нибудь… Да мало ли что… Скажи ему об этом, — кивнул на раненого небритый, — а то ведь он беспокоиться будет… — И, взглянув на парня, добавил: — Не робей! Все будет хорошо. Если не завтра, то послезавтра придем. Только лошадь достанем… Да, дочка! — вновь обернулся он к Ольге. — Не найдется ли у тебя какого-нибудь хлебца парню? А то ему, может, дня три ждать нас придется…

Ольга видела, как блеснули у них глаза и как впились они взглядом в большую краюху, которую она принесла с кухни. «Партизаны, а голодные».

Когда они ушли и унесли в сарай раненого, Ольга еще долго сидела, дрожа всем телом, и не в силах была остановить озноб. Потом встала, протерла остатками теплой воды пол, лавки и снова присела к столу.

Вернулся отец. Молча прошел к себе и, не зажигая света, лег спать. Вскоре заснула и она.

Весь другой день Ольга не находила себе места… «Скорее бы подходил вечер», — думала она, поглядывая с беспокойством на покрытое тяжелыми облаками небо. Дрова лежали рядом с печкой наготове. Чугунок с водой стоял здесь же.

Посидев немного на широкой лавке, стоящей под массивными образами, она подошла к окну — какое-то подсознательное чувство заставило ее это сделать и… пошатнулась: к дому шли отец и немецкий офицер. Ольга быстро стала выносить дрова в сени. О том, чтобы затопить печь, не могло быть и речи.

Офицер сидел у них допоздна. По дому разносился все тот же противный запах самогона, и захмелевший офицер отрывисто, по-собачьи, что-то говорил отцу. Из комнаты, где они сидели, до нее долетали только отдельные слова.

Утром, как только встала, увидела у калитки Шурку. «Это еще что такое? Что ему здесь нужно?.. — И моментальная, как ей казалось, догадка поразила — Ах ты, гаденыш маленький, шпионишь?» Глаза Ольги налились злостью. Ей захотелось отхлестать Шурку по щекам, отхлестать сильно, так, чтобы ему было нестерпимо больно, а потом нарвать ему уши и вытолкнуть его отсюда пинками. Она вышла на крыльцо. Шурка был уже рядом и добродушно смотрел на нее. В ней что-то поколебалось. Однако неприязни к мальчику не убавилось, потому, наверно, и глаза оставались такими же. Она смотрела на него и ждала, что он скажет. А Шурка, заглянув через ее плечо в открытый проем двери, как бы желая убедиться, что там никого нет, спросил, почему она не топила печку. Ольга даже отступила назад. «Откуда он знает? Кто его послал?» Вопросы теснили голову, но она молчала. Видимо, хотела прочесть ответ прежде всего в Шуркиных глазах. Их взгляды столкнулись. По-разному смотрели они друг на друга. Ольга — с сомнением и жадностью, Шурка — с любопытством и спокойствием. И это его спокойствие Ольга уловила. Оно, как электрический ток, передалось ей и заставило поверить этому худенькому пареньку, которого знала, как знала и его отца и мать.

— Я, наверно, сегодня топить буду… А соли я сейчас тебе дам…

И Ольга скрылась в нешироком проеме двери. Когда Шурка ушел, она отнесла раненому молоко и сказала ему, что условного знака не подала.

А через несколько минут приехали немцы. Их было много. Они заняли весь двор, вошли в дом, устремились к сараю, в сад, трое даже начали заглядывать в колодец. Офицер отдавал команды.

— Schnell! Schnell![1] — кричал он, размахивая руками. — Vorwarts! Nach links![2]

Потом он подошел к Шурке и его матери, тете Степаниде, которая тоже почему-то оказалась здесь, и начал на них кричать. Ольга не разобрала, что он от них требовал, — так сильно и визгливо звучал его голос. А потом вдруг все как-то успокоилось… Даже послышалось, как-ударилась о ведро железная цепь у тех троих, которые были у колодца. Все смотрели в сторону сарая, откуда солдаты несли на руках раненого партизана.

— О-о! — произнес офицер и направился к партизану.

— Что я ест могу делат для вас хорошее? — остановившись около него, насмешливо произнес он. — Вам, кажется, нужно… это… медицинская помощь?..

И он, задрав голову, захохотал.

— Да! — внезапно перебил его партизан и, дотрагиваясь рукой до раненого колена, произнес на немецком языке: — Lassen Sie bitte den Krankenwagen kommen… Und schnell[3].

Он хотел еще что-то сказать офицеру, но не успел — сильный удар по лицу заставил его отпрянуть назад. Но в эту секунду случилось неожиданное. Шурка, который стоял рядом с матерью под присмотром двух немцев, рванулся с места и, подбежав к партизану, закрыл его своим телом.

— Не бейте! Не бейте его! — закричал он на офицера и широко расставил руки. Но где ему было закрыть своим худеньким тельцем партизана, где ему было соревноваться с этой доброй полусотней вооруженных до зубов людей или в чем-то убедить этого немецкого офицера, которому сейчас стоило бы только пошевелить пальцем, как Шурки бы не стало! Но офицер сдержался.

— О! Маленький русский партизан! — снова вернулся он к своему насмешливому тону. — И какой ест смелий… Смелий… Очень смелий… Может, ты это… будешь нас стрелят?

Однако на следующей фразе его глаза уже заблестели, и офицер, вытащив откуда-то из-за пояса все тот же с блестящим лезвием нож, которым когда-то махал над Мишкиной головой, ударил его рукояткой Шурке в лоб. Мальчик упал без крика. Только сильно забилась, закричала его мать. А поток немцы связали всех троих и бросили в грузовик.

Ступая ватными ногами, Ольга, вошла в дом, присела к столу, опершись головой на дрожащие руки, и стала ждать. Она почувствовала, как сильно забилась в висках кровь и как все тот же озноб охватил тело. Однако в дом никто не входил. Она не знала, сколько просидела так, а когда очнулась, увидела перед собой отца и офицера. Офицер что-то говорил, но она плохо понимала. До слуха доходили только отдельные фразы:

— За то, что скрыват… партизан, я мог бы, конечно, вас это… стрелят…

— Да не скрывали мы никого, — отвечал ему отец. — Бог свидетель. Вот тебе крест святой.

— Не надо еще это… грешить… — останавливал его офицер. — Это ест плохо… ошень плохо… — И повторял: — Я мог бы вас… стрелят… Но я ест это… добрый, и я любит Олга… Надо, чтобы она тоже любит немецкий офицер. Я тогда буду это… прощайт вам…

Никодим упал перед офицером на колени:

— Прости! Прости ее, сын мой! Во имя Христа прости!

Но офицер его уже не слушал. Отойдя к двери, он сказал еще раз, что любит Ольгу, и вышел из дома.

Прошло около часа, пока Ольга пришла в себя. А придя, первое, что сделала, подошла к отцу и крепко обняла его за шею.

— Папа, это не я… — тихо сказала она, но отец не дал ей договорить:

— Молчи, молчи, дочка. Да успокоится сердце твое в страданиях…

— Я не виновата, — повторила Ольга, и слезы потекли из ее глаз.

Она никак не могла понять, как это случилось, как узнали немцы о раненом? Шурка, конечно, теперь оставался уже вне подозрений.

К вечеру в селе говорили, что священник и его дочь выдали партизана, а заодно и Степаниду и ее мальчонку. И хотя Никодим и Ольга содержались под домашним арестом — калитку их сторожил часовой, — их вина ни у кого сомнений не оставляла.

Усидеть в четырех стенах Ольга не могла: она кругами бродила по двору, и каждый круг завершался сараем. У поленницы наступила на что-то твердое, нагнулась и подняла с травы маленькую деревянную коробочку с перламутровой накладкой — старинной работы табакерку. Наверно, партизан обронил. Вот и все, что осталось от человека.

Ольга бережно подняла находку, унесла в дом и спрятала подальше, поукромнее.

— Прожили мы с отцом недолго, — продолжала свой трудный рассказ Ольга. — Умер он. Дня за два до смерти — как чувствовал — пошли мы с ним на мамину могилу (немцы уже сняли охрану с дома), там он и говорит: «Вот умру, ты, дочка, меня рядом с мамой, в одну могилку похорони». — И даже указал, в какую сторону головой класть, чтоб к востоку было. Я отвечаю: «Что ты! Ты чего это о смерти заговорил?..» А он опять: «Нет, нет. Сделай, как прошу». А еще он сказал тогда: «Мы несчастные с тобой, дочка. Нет нам житья ни при той власти, ни при этой. Всю жизнь крест несем. Но лучше все-таки со своими. Как умру, ты с насиженного места не уходи, оставайся здесь. Бог милостив, а от судьбы своей не уйдешь. Беды избежишь, от совести не скроешься, сама себя изведешь». А я испугалась, как одна оказалась… И все в меня пальцем тычут… Хорошо еще, что тогда офицера того убили.

— Как убили? — перебил ее Павел Андреевич.

— А так и убили. Машину его взорвали, когда он в область к начальству своему ездил. А если б он жив остался, мне б несдобровать. Он все меня в страхе держал, говорил, что мною гестапо займется. А как его убили, суматоха поднялась, я тихонько ночью из дому ушла. Все бросила, взяла с собой только колечко мамино и табакерку, что от партизана осталась. Подалась в город, тетка у меня там жила, мамина сестра…

Ольга осеклась на полуслове, будто пожалела, что о тетке начала рассказывать.

— Ну а дальше? Что дальше было? — нетерпеливо заторопил ее Павел Андреевич.

— Пошла… Да лучше не ходила бы…

— Почему?

— С немцами была она заодно. Жила богато, имела свою торговлю, ресторан. Все звали ее там госпожа Мария… Она сразу же сказала, что кормить так просто меня не будет, что я должна работать у нее в ресторане. Я согласилась, а потом все и началось… Отступления, переезды, новые места… И вот наконец мы оказались в этом городе. Я не предательница, — повторила опять Ольга. — И хочу, чтобы вы это знали… Знали, как русский, что я не виновата и что совесть моя перед Россией чиста…

— Перед Россией? — переспросил он. — Но вы же бросили Россию…

— А что мне было делать? Оставаться в селе? Ждать наших? Вернее, ваших, — поправилась она. — Так с их приходом меня бы повесили на первом же столбе…

Они говорили еще долго, а потом, когда Павел Андреевич уже уходил, она произнесла:

— Эх! Если бы вы только знали, как хочется вернуться в Россию! Вернуться за прощением, которое не знаю за что просить, но просила бы…

Услышав все это, Павел Андреевич увидел тогда человеческую трагедию несолдатскими глазами. По этой, собственно, причине и приехал после войны в Никольское. Хотел сам установить все, как было. Но это оказалось не так просто.

Сведения, которые он собрал в деревне, были противоречивы, малодостоверны и никак не вязались с исповедью Ольги. Рассказывали всякое.

Он узнал, что немцы вошли в село утром, когда первые лучи уже нетеплого в ту осень сентябрьского солнца едва коснулись земли. Прохладный воздух окружал дома, туманил окна. Луга дышали поднимающимся паром. В этот пар и въехали танки, оставив за собой широкие полосы мятой травы и заполнив округу гарью. Танки остановились посреди деревни напоказ окружавшим их избам. Появились солдаты. Однако от танков они не отходили — то ли боялись, то ли ждали команды двигаться дальше. Стояла тишина. Вокруг будто все вымерло. Даже чудилось, что неугомонные куры поняли серьезность момента и потому тоже замолчали. Но тишина стояла недолго. Заскрипели калитки, задребезжали стекла. Крики и плач дополнились тревожным мычанием коров, блеяньем овец, лаем собак. Кое-где раздались выстрелы.

На другой день эти танки ушли. Пришли другие, такие же грязные, закопченные, с такими же зловещими крестами. Но ушли и эти. Затем были еще и еще — шло наступление на восток, и наконец в деревне остался небольшой отряд, который и начал вершить человеческие судьбы, устанавливая «новый порядок».

К вечеру был повешен директор школы, расстрелян колхозный бухгалтер, отправлены в районный центр Максим Дмитриев, Евсей Соколов, Раиса Прохорова — сельские коммунисты.

В деревне помнили, как увозили их босыми на телеге и как пнул солдат сапогом Раисиного Ванюшку, который бежал вслед за матерью и громко кричал: «Не увозите! Не увозите маму». Удар пришелся в самый живот. Мальчик упал, скорчился, несколько раз перевернулся, а потом, когда встал, понял, что телегу ему не догнать.

Павел Андреевич опросил в Никольском всех, кто присутствовал при казни Шурки, его матери и партизана, несколько раз подходил к дому, где жил священник. Дом и сарай стояли заколоченными.

Обо всем этом Павел Андреевич и поведал Сережке, который прослушал всю эту историю чрезвычайно внимательно. Единственное, что показалось ему странным, почему он никогда раньше не видел Ольгу, ведь она же жила совсем рядом с Никольским — дом священника он хорошо знал. Но потом, подумав, Сережка решил, что все-таки Ольгу, наверно, видел. Просто не знал, что это она.

А Павел Андреевич продолжал:

— Этот эпизод ареста партизан я и хочу изобразить на своей картине. Хочу изобразить то, как юный партизан защищает своего старшего товарища, защищает бессмысленно, наивно… Но поступить по-другому не может… Он как бы до конца этим самым выполняет свой долг, закрывая грудью раненого и вступая в неравное единоборство с офицером, всем немецким отрядом… Понятно тебе, Сережа?

Сережка кивнул.

— А теперь представь, что ты Шура… Ты пришел выручать человека, которого много раз видел в лесу — ходил к нему на связь, ведь ты — партизанский связной. Пришел ты выручать партизана, конечно, не один — там в лесу, совсем рядом, много партизан. Но тебя послали к сараю на разведку одного. Ты должен разведать там обстановку, все ли у сарая спокойно и нет ли поблизости немцев. И вот, когда ты уже поговорил с Ольгой, узнал, что все спокойно, и направился обратно, чтобы сказать это партизанам, тебя фашисты схватили, ведь недалеко от дома была их засада… Они схватили тебя и повели к дому священника, куда уже привезли твою мать, и начали все там обыскивать: сад, сарай… Сначала ты не понимал, что происходит. Почему тебя схватили, ведь ты только пришел к Ольге, как велела мать, спросил, почему она не топила печь, да взял у нее соли. Но потом начал понимать, что стоит за этой произнесенной твоей матерью фразой что-то важное. Такое важное, что и привело сейчас немцев в дом священника. А когда ты увидел, как немцы выносили из сарая раненого партизана, то понял все. Понял, что ты находишься при предательстве… «Но кто предал? Кто? Кто сказал немцам о партизане? А там и обо всем остальном?» И тут ты заметил Ольгу. «Она! Конечно, она! А кому же еще? Кроме нее, здесь никого не было». Ты посмотрел на Ольгу, и ваши взгляды снова столкнулись. Совсем по-другому смотрели вы теперь друг на друга, чем тогда, когда ты несколько минут назад подходил к ее крыльцу. Ненависть и злость вошли в тебя сразу же. «Предательница! Ты — мерзкая предательница!» — готов был крикнуть ты, но сдержался — что-то остановило тебя, когда ты еще раз взглянул на Ольгу. Ты почувствовал, что она тебе хочет помочь, хочет сделать что-то такое, чтобы тебя отпустили. «Нет! Это не она предала! — подумал ты. — Но кто же тогда? Может, ее отец, священник Никодим? Но где же он? Здесь его не видно». Ты еще раз посмотрел на Ольгу и уже твердо решил, что она не предательница, — Ольга рвалась к тебе. Но тут офицер подошел к раненому партизану. Ты не слышал, что он ему сказал, а только увидел, как офицер изо всей силы ударил партизана по лицу. Ты не помнишь, как вырвался из рук державшего тебя немца и оказался рядом с партизаном и офицером. «Не бейте его!» — Павел Андреевич крикнул так, как будто сейчас действительно кого-то били. — Вот этот момент, эту секунду, мне и хочется изобразить, — сказал он после долгой паузы и замолчал снова — хотел, чтобы его рассказ как следует отложился в Сережке.

…Не увидев из трубы дыма, партизаны забеспокоились. Может быть, Ольга предала? И их раненого товарища уже нет в живых? Хотя нет… Немцы не такие уж глупые. И если они узнали бы, что на дым еще кто-то может прийти, печь обязательно топилась бы. А может, они что-то другое задумали?..

Вопросов появилось много, сомнений тоже. Но главное, что волновало партизан, не случилось ли чего с их товарищем. Надо было узнать, что с ним. Но как?

И тогда они постучались ночью в деревне в крайнюю избу.

Открыв дверь и впустив пришельцев, Степанида увидела в отражении лунного света у каждого на груди автомат.

— Кто еще есть в избе, тетка? — спросил тот, который был выше.

— Никого… Один мальчонка… Сын. Он спит. А вы кто будете? — беспокойно спросила Степанида.

— Свои.

«Кто это «свои»?» — еще тревожнее побежали мысли.

— Партизаны мы…

«Партизаны?.. А вдруг это немецкие запроданцы? Не партизаны, а запроданцы… И пришли сюда затем, чтобы что-то выведать… Ну, как же! Так и есть, запроданцы!» — пыталась Степанида рассмотреть в темноте лица гостей.

— Ты вот что, тетка… Где священник живет, знаешь?

— Знаю.

— Узнай завтра, что там делается.

— А что делается? — переспросила она. — Живет он там с дочкой. Тихо, мирно… Благочинно… Службу исправно служит.

— А ты Ольгу знаешь?

— Как не знать… И матушку ее тоже знала.

— Ну и как она? Исправная девица? — неожиданно влез в разговор другой.

— А бог ее знает… Дружбы я с ними не вожу… Девица как девица. Кроткая, как и положено быть дочке священника.

— Ну а мужик твой где?

— Где? — Степанида неуклюже повела плечами. — А где ему быть, как не на фронте воевать…

Она стала проникаться доверием к незнакомым. Кто знает почему? Но, наверно, почувствовала все-таки их искренность, а главное — беспокойство, которое оставалось в них с той минуты, как только они вошли в дом. «Нет, это не запроданцы… И голоса у них совсем не такие».

— Можешь услугу одну сделать? — перебил ее мысли высокий и, не дожидаясь ответа, сказал: — Спроси завтра у Ольги, почему она вчера печку не топила…

Степанида удивилась:

— Ну, если и спрошу, то что будет-то?

— Да, ничего, ничего, — попытались успокоить ее. — Нам потом скажешь, что она тебе ответила.

— Вам? А как?

— Встретимся мы с тобой — ты нам и расскажешь…

— Когда встретимся?

— Не беспокойся, встретимся… — улыбнулся в темноте высокий, но улыбки его не было видно.

На другой день она послала Шурку к священнику за солью (у Никодима вся деревня соль занимала).

— Увидишь, что Ольга одна, спроси ее, почему она вчера печь не топила. Спроси только обязательно… Не забудь.

Шурка помчался вприпрыжку, а когда вернулся и сказал матери, что Ольга будет сегодня топить печь, к ним приехали на грузовике немцы и их забрали.

Партизана допрашивали меньше — все было ясно и так. А Шуру и мать пытали. Немцам было известно, что ночью к ним кто-то приходил. Но кто и зачем — не знали. Их интересовало, что говорили ночные гости, что требовали от них и вообще какая была у них с ними связь. Степанида рассказала все, как было: пришли двое, попросили на другой день пойти к Ольге и спросить, почему она не топит печку. Она пошла не сама, а послала сына. Но ей не верили и пытали снова.

Вот как все было… Но Павел Андреевич этого не знал.

Художник приблизился к мольберту:

— Ну что, Сережа? Начнем? Я сделаю сначала несколько набросков твоего лица, когда ты только увидел, что немцы выносят из сарая раненого партизана. Понятно? — Художник помолчал. — Итак, представь, что ты Шура… Ты видишь, что немцы несут твоего старшего товарища. Они его арестовали…

Павел Андреевич потрогал рукой прикрепленный к мольберту чистый лист бумаги и попросил Сережку повернуться к свету.

— Хорошо… — сказал он. — А теперь думай… Думай, Сережа… Ты — Шура… Представь себе это…

Сережка попытался, однако это у него не получилось. Он попытался опять, но художник видел лишь пустую натугу.

— Нет! Не то! Не те у тебя глаза, Сережа. И совсем ты не думаешь о том, о чем я тебя прошу.

Сережка изо всех сил еще раз попытался выполнить просьбу Павла Андреевича и вдруг понял, что сделать этого не сможет: он не умеет думать…

«Как это думать? Это вспоминать, что ли?» — хотел Сережка понять такое простое, казалось бы, обыкновенное занятие. — Это же легче легкого — думать. Все думают… И я тоже. Вот захочу сейчас и буду думать о том, о чем нужно…» Сережка взглянул на художника, и художник тоже посмотрел на него.

«Ну, пожалуйста, Сережа, помоги мне… — говорили его глаза. — Очень тебя прошу. Очень!»

Сережка снова попытался и снова услышал:

— Нет! Не то! Не то, Сережа.

Сережка уже начал злиться.

«Думать, вспоминать… — метнул он глаза на художника. — А что я буду вспоминать? Что? Если я там не был…»

— Да подожди ты! Не отвлекайся! — произнес Павел Андреевич, увидев, что Сережка скосил глаза в угол комнаты. — Представь себе партизана, офицера, немцев…

Павел Андреевич внезапно замолчал. Ему показалось, что в Сережкиных глазах мелькнуло что-то такое, чего он добивается, потому и заторопился.

И действительно, искрой вспыхнула в Сережке мысль и как бы застыла в его прозрачных зрачках, повисла на ресницах. Но это было недолго. Она погасла, словно ее и не было. Однако появилась в художнике уверенность, что Сережка сможет сделать то, чего он от него добивается.

«Не сразу, а все-таки сделает, — уверил себя художник. — А думать он не умеет…»

И Павел Андреевич торопливо коснулся карандашом бумаги.

Глава VII

В понедельник утром Японец ждал Сережку у подъезда.

Зачем же понадобился он в столь ранний час этому кривоногому парню с маленькой приплюснутой головой?

Дело в том, что, увидев вчера Сережку с незнакомым, которого Гарик назвал «опером», он забеспокоился. А когда тот же Гарик сообщил, что видел сам, как Сережку привезли вечером домой на машине, соврав при этом, что машина была милицейская, Японец забеспокоился еще больше. «Что это? Легавым Сережка, что ли, становится?»

И, несмотря на то что он строго-настрого наказал Гарику следить за Сережкой, решил все-таки поговорить с ним сам. И разговора этого не откладывать.

— Поди сюда! — окликнул он Сережку, когда тот вышел из подъезда, и, не здороваясь, начал спрашивать:

— Так что же за фрайер приходил к тебе вчера?

— Знакомый… Я говорил…

— А кто он?

— Художник, — поднял плечи Сережка. — Обыкновенный художник…

— Художник… А что нужно этому художнику от тебя? И куда вы с ним вчера потопали?

Японец хотел спросить Сережку еще и о милицейской машине, но не стал — решил пока выслушать, что он ответит.

А Сережке припомнились почему-то развешанные по стенам картины, белые головы бородачей с выпученными глазами, мольберт посреди комнаты, и ему захотелось рассказать обо всем этому Японцу, спросить его, знает ли он, что такое натюрморт и был ли он хоть раз в студии у художника? «Нет, он там, конечно, не был», — не отрывая от Японца взгляда, ответил сам себе Сережка. А еще ему очень захотелось сообщить этому парню, что его, Сережку, будут рисовать, и вообще рассказать все, что он узнал вчера от художника.

— Он меня рисовать будет, — решился наконец Сережка, но тут же, как бы оправдываясь, добавил: — Я на одного парня похож.

— Ах, рисовать…

У Японца отлегло от сердца. «Но не врет ли он?»

— И на кого же ты похож?

— На Шурку… На Шурку, которого немцы повесили…

Тут даже Японец стал серьезным.

В воскресенье Павел Андреевич не приехал. Не приехал и в следующее. «Что это он? Раздумал, что ли, меня рисовать? — удивился Сережка. — Тогда зачем же он все рассказывал, говорил, работать будем…» Мать все-таки поинтересовалась, не набедокурил он чего в студии у художника, на что Сережка только фыркнул. Больше она ничего у него не спрашивала, хотя ей тоже показалось странным столь быстрое окончание их работы. «Ведь он говорил, что понадобится несколько сеансов».

И художник начал забываться.

Приближалось седьмое ноября. На домах появились лозунги. Лозунги повесили и у пожарной охраны, и у детского сада, и над входом в столовую. Над палатками и ларьками замелькали флажки. Зеленым цветом покрасили во дворе штакетник и лавочки, и они теперь особенно ярко обозначались среди темного сада. Почтовые ящики тоже освежили краской. Однако козыречек над щелью не тронули, потому что тогда уже нельзя было бы опустить письмо или открытку, чтобы не испачкаться.

Первую четверть Сережка закончил с двумя двойками: по русскому и по истории. По истории он, конечно, мог бы не получить, но разве думал, что его в этот день вызовут? В классном журнале против его фамилии стояли: два, два, три, три, а это означало, что в четверти выходит тройка. Но надо же так случиться, что перед самым концом четверти Мария Степановна вызвала его к доске. Это как раз все и испортило. Раздавая на классном собрании табеля, она не преминула сказать:

— А у тебя, Тимофеев, вторая двойка за твою самоуверенность. Думал, что не вызову… Успокоился… Так нельзя! — Мария Степановна сделала еще несколько замечаний, а потом обратилась к классу: — Запишите: «Пятого ноября в шесть часов родительское собрание».

Учительница подошла к доске, крупно написала этот текст мелом и начала подводить итоги четверти. Оказалось, что класс плохо учится, что дисциплина тоже негодная и что, если так пойдет дальше, она поставит вопрос о необходимости репрессивных мер. Впрочем, слово «репрессивные» мало кто понял, но тем не менее все догадались, что речь идет о чем-то неприятном. Глядя на притихших ребят, Мария Степановна также заметила, что, по ее мнению, они перестали с уважением относиться к учителям и даже к ней, на что тут же последовало с последней парты:

— Да что вы! Бог с вами!

Реплика не дошла до ее слуха, потому что была сказана тихо, и учительница продолжала свои наставления до самого звонка. Когда прозвенел звонок и Мария Степановна ушла, на доске, где было написано объявление, появилась приписка: «Кто из родителей не придет, того сына Машка будет есть поедом и во второй четверти съест». Почерк был Сережкин.

Когда Сережка возвращался в этот день из школы, его догнал на улице Колька.

— А я шестого ноября на концерте выступаю, — похвалился маленький скрипач.

— Где?

— В Доме пионеров. Там концерт будет, и я тоже буду выступать. Приходи… А если хочешь, поедем вместе.

— Не знаю…

Ответ Кольку огорчил, но вместе с тем и дал возможность уговаривать дальше.

— Ну пойдем, пойдем… — начал настаивать мальчик. — Я тебя очень прошу.

И тут вдруг уважение и благодарность к Кольке за то, что он так к нему относится, так просит, да и вообще за то, что он один в их дворе играет на скрипке, заставили Сережку согласиться.

Шестого ноября Сережка забыл об обещании, которое он дал Кольке, и весь день прогулял на улице, ведь наступили каникулы. Правда, маленькие, но все равно каникулы. Вернувшись домой в небывало грязных ботинках — на улице была слякоть, он хотел было поставить их в ванную посушить, но мать это заметила.

— И где же ты такую грязь нашел? — всплеснула она руками. — Завтра праздник, а ботинки твои ни на что не похожи.

— Я почищу…

— Их сушить сначала надо трое суток, а потом уже чистить.

Сережка взглянул на налипшую на ботинках грязь и понял, что мать была права.

Весь вечер он отскабливал от ботинок грязь, мыл, а когда увидел, что их можно уже и чистить, вышел в коридор и, достав из-под вешалки гуталин, открыл баночку. К гуталину давно уже никто не прикасался, и он был засохшим, как камень. «Растопить его, что ли?» — подумал Сережка и зажег керосинку. Вскоре в середине банки показалось пятно. Пятно начало быстро расти — гуталин таял, и кухню наполнял противный запах.

«Если я сниму гуталин, он, наверно, опять засохнет, — размышлял Сережка. — А что, если макнуть в него щетку и намазать ботинки, пока он горячий?» Он так и сделал. Однако, когда он подносил щетку к ботинкам, заметил, что концы ее волос обгорели.

— Ты что здесь вытворяешь? — услышал он голос матери. — Сейчас же все погаси! Ну, что мне с ним делать? Пожар ведь устроит!.. — Мать подошла к окну, открыла форточку и, не слушая никаких Сережкиных объяснений, потребовала, чтобы он сейчас же ушел из кухни.

— Чем это у нас пахнет? — тут же появилась тетя Наташа. — И вправду, пахнет… Что это у тебя, милочка? — подошла она почти вплотную к Надежде Петровне.

— Да ничего, тетя Наташа, — с досадой ответила мать. — Сейчас все выветрится…

— Ай-я-я-яй! — завздыхала соседка, увидев гуталин и догадавшись, что причиной всего этого был Сережка. Она хотела еще что-то добавить, но раздавшийся звонок заставил ее пойти к двери. — К тебе, Сережа, — сказала из коридора тетя Наташа.

На лестничной клетке стоял Колька.

— Я к тебе приходил, а тебя не было, — выпалил он сразу же. — Мы же на концерт хотели вместе идти. Забыл?.. Я к тебе приходил…

Сережка молчал.

— Пошли завтра на демонстрацию, — без всякой паузы предложил Колька. — Мама идет со своей работой и меня берет. Пошли с нами… Она сказала, если ты хочешь, то пойдем с нами.

— Куда? Куда? — переспросил Сережка.

— На демонстрацию…

Сережке стало смешно. Представилось много народу, флаги, музыка, и Колькина мать — тетя Лида — ведет их обоих за руку.

— Не… Я не пойду, — покачал он головой. — Не… не… Что ты! Я в кино пойду…

— Как в кино? В какое кино? — подошла Надежда Петровна. — Зачем в кино, когда на улице будет праздник? В кино всегда успеешь. Придумал тоже…

Насчет кино он действительно придумал. Придумал прямо сейчас, на ходу. Но мысль эта ему понравилась. «А почему и вправду не пойти завтра с кем-нибудь в кино, ведь народу в праздник там бывает мало. А если еще податься на утренний сеанс?»

— Ну, не хочешь — не надо на демонстрацию… В кино тоже хорошо, — поддержал его Колька, понимая, что своим предложением нарушил Сережкины планы, к тому же еще и рассердил его мать. — Я тоже, может быть, не пойду на демонстрацию, — добавил он как можно увереннее. — Это я так… Думал, если ты пойдешь…

Он посмотрел на Надежду Петровну, но она поняла его нехитрую дипломатию.

— А ты что? Что ты-то на него смотришь? — сказала она.

Колька ничего не ответил и молча пошел по лестнице. Когда дверь за ним захлопнулась, Сережка почему-то пожалел, что отказался идти на демонстрацию. Вспомнил, когда был маленьким, то ходил всегда на большую улицу с матерью. Там она покупала ему мороженое, прозрачные петушки на палочках, «уйди-уйди» и многое другое — такой уж у них был уговор: в праздник покупать все, что он хотел.

Седьмого ноября Сережка утром в кино не пошел, а отправился на большую улицу. Машины там не ходили, и было непривычно видеть, что по мостовой шли люди. В руках у них были бумажные цветы, воздушные шарики, которые так и готовы были улететь, если бы их не держали за нитки. У гастронома он увидел Кольку.

— А ты почему не пошел на демонстрацию? — обрадовался Сережка.

— Я не пошел. Не захотел и не пошел. А мама пошла…

Сережка смял обеими руками обертку, которая осталась у него от мороженого, потом подбросил мокроватый комок вверх и сильно ударил по нему ногой. Комок, описав в воздухе дугу, покатился по асфальту.

— Что будем делать? — обратился он к Кольке и, не дожидаясь ответа, предложил: — Поехали на Фили.

— На Фили? Зачем?

— На лодках кататься. Там еще катаются… Я сам недавно видел, — соврал он, ожидая Колькино возражение.

Но Колька не возражал.

— Поехали, — согласился он, и они направились к трамвайной остановке.

На лодках на Филях уже не катались. Прозрачный лес стоял вдоль реки, как бы охраняя ее небыстрое течение. Деревья высились, как свечи, отражаясь в мутноватой воде, и набегающая рябь играла их длинными стволами.

Издали донесся металлический голос:

— Участников соревнования просят подойти к судейскому столику.

Голос повторил это дважды.

— Пошли, — оживился Сережка и кивнул головой в сторону. — Там соревнования… Посмотрим…

Они вышли на усыпанную мокрыми листьями аллею и пошли молча, прислушиваясь к окружающей их тишине. Из динамика снова раздался голос. Теперь это уже были требовательные слова команды:

— Участникам забега подойти к линии старта. Повторяю: участникам забега подойти к линии старта.

Над большой поляной, сильно провиснув, раскачивался транспарант: «Привет участникам соревнования». Спрятанная в кустах, стояла милицейская машина. Сережка заметил ее сразу же, как только они вышли на поляну. На линии старта выстраивались разноцветные шеренги парней с большими черными номерами на спинах. Финиш был почти там же, где и старт, но только с другой стороны.

— Вон Герман! — дернул Сережка Кольку за руку. — Я его знаю. Он на заводе работает… Вон он! Вон! В белой майке. Я его знаю!

Глядя сейчас на Германа, он вспомнил милицию, то, как его забрали, когда он разбил окна Носатому, и то, как обещал этот парень к нему приезжать, даже на стадион собирался взять. А потом ему почему-то припомнился Павел Андреевич. «Он ведь тоже обещал… А может быть, взрослые всегда так поступают? Наобещают только, а не делают… Но зачем тогда им это?»

Дали старт, и зрители начали перемещаться к финишу. Туда, увлекая Кольку, направился и Сережка. Прошло несколько минут.

— Герман! Герман! — сорвался вдруг с места Сережка, увидев, что его знакомый первым бежит к ленточке. — Герман! Давай! — приблизился Сережка к самой кромке дороги. — Еще! Еще!

Ему показалось, что Герман его услышал, потому что как-то дернулись его плечи и он вроде бы побежал быстрее. Однако Германа догоняли. Двое парней тоже оторвались от бежавшей стайки и быстро сокращали расстояние до лидера. К финишу Герман пришел вторым.

— Здравствуй, — подошел к нему Сережка.

Герман посмотрел на него беспокойными глазами и не узнал.

— Ну, я… Я — Сережа, который в милиции был… Помнишь? Я еще тогда стекла разбил…

Сережка запнулся, решив, что рассказывать это при Кольке не следует. Герман вспомнил:

— A-а, да! Нас тогда прикрепляли к детским комнатам милиции. А ты что тут делаешь? — с сильным придыханием спросил он и, высоко подняв руки, начал опускать их через стороны вниз.

— Я?.. Я так… Ничего. Вот приехали просто на Фили… Смотрим, соревнования, — начал объяснять Сережка, поглядывая на Кольку, но Герман его уже не слышал. К нему подошли ребята. Они начали что-то говорить, весело похлопывая его по плечу, и вскоре все двинулись с места.

— Я его знаю… Я его давно знаю, — все еще хвастался Сережка, глядя на удаляющегося Германа. — Он хорошо бегает! И в футбол тоже хорошо играет…

После праздника появился Павел Андреевич. Он увидел Сережку во дворе с каким-то парнем — это был Японец. Художник подошел ближе.

— Сережа! — улыбнулся он.

Первым посмотрел на него парень, а Сережка вроде как бы и не узнал.

— Вот ты где… А я все хожу-хожу по двору, ищу-ищу тебя…

— А чего его искать-то? Он не прячется, — неожиданно ответил за Сережку Японец.

Реплика Павлу Андреевичу не понравилась. Не понравилась она и Сережке. А Японец, отойдя подальше от лавочки, сплюнул, как всегда, сквозь зубы:

— Художник! От слова «худо»…

И приготовился бежать, зная, что такое безнаказанно не проходит. Но Павел Андреевич за ним не побежал. Он даже не тронулся с места, а, посмотрев в сторону Японца, внятно и с расстановкой произнес:

— А у вас, молодой человек, худо с мозгами…

Разговора у Павла Андреевича в этот день с Сережкой не получилось. И хотя художник объяснял ему, что болел, что вынужден был проваляться две недели в постели, а там праздник, Сережка, казалось, не слушал и ехать к нему в воскресенье в студию отказался.

— Мне в то воскресенье будет некогда…

Павел Андреевич почувствовал, что Сережка обманывает — слишком спокойными и безразличными были его глаза, да и говорил он это будто только для того, чтобы что-то сказать. Однако художник не стал его расспрашивать, а только заметил:

— Ну, что же? Некогда — значит, некогда… Жаль…

Такая уважительность, конечно, не могла пройти мимо Сережки, и он хотел уже было смягчить в чем-то свою непреклонность, сказав, что все-таки, может быть, у него найдется в воскресенье немного времени, но тут заметил Японца. Перехватив Сережкин взгляд, художник почувствовал беспокойство своего юного друга и понял причину. «Кто это? Кто этот парень?»

Увидев, что они еще разговаривают, Японец скрылся.

Проводив Павла Андреевича до его «опеля», Сережка нашел Японца:

— Я не поеду к нему в воскресенье.

— Не поедешь?.. Молоток! — удовлетворенно улыбнулся Японец своей кривой улыбкой.

Настали последние дни осени. Уцелевшая в саду полоска травяной земли выделялась среди рыжеватых газонов. Рассказывали, что в этом месте проходила теплоцентраль, которая и давала еще слабую жизнь травинкам, обогревая в земле их корни.

К концу недели, как заметил Сережка, неприятностей у него всегда бывает больше, чем в начале. Вот и сегодня, в пятницу, придя в школу раньше обычного, когда в коридоре еще никого не было, высоко подбросил свой портфель и попал прямо в плафон. Звон стекла преследовал его до самого четвертого этажа. Там он перевел дух и как ни в чем не бывало стал спускаться вниз.

— На втором этаже кто-то колпак разбил, — сообщил ему новость Андрюшка Смирнов.

— Какой колпак?

— Ну, который на потолке висит…

Новость успокоила. «Значит, не знают кто». И с легким сердцем Сережка отправился в класс.

Тетя Маруся уже заканчивала подбирать осколки, высыпая их с маленького совка в ведро. Вокруг нее толпилось несколько ребят. Были здесь и Мария Степановна, и директор Татьяна Николаевна.

— Кто же все-таки разбил? Кто видел? — смотрела директор на ребят, пытаясь увидеть в их лицах то, что помогло бы ей найти виноватого. Однако большинство молчало, а те, которые не выдерживали прицельного взгляда директора, пожимали плечами, говорили, что не видели.

— А может быть, он сам разбился, — предположил кто-то. — Так может быть… Висел-висел, а потом раз! И упал…

Татьяна Николаевна даже не повернулась в его сторону, а Мария Степановна громко заметила:

— Не говори ерунды!

«А все-таки найдут или не найдут?» — беспокоился Сережка.

А потом были у Сережки и другие неприятности. Ну, хотя бы то, что он потерял деньги — целый рубль. «И куда он только мог задеваться? Все время лежал в «Русском языке». А тут — на тебе! Нет! Вытряхнул, наверно, когда учебник листал… Но где?»

В воскресенье, к своему удивлению, Сережка опять увидел Павла Андреевича у себя дома. Художник с извинениями вошел в комнату и так же, как в прошлый раз, сел на стул. Мать снова засуетилась, кинулась искать пепельницу, но он остановил ее:

— Спасибо. Я не буду курить.

— Может, чаю?

— Нет, нет… Какой там чай к ночи…

Однако чайник на столе все-таки появился. Отпивая из горячего стакана, художник неожиданно произнес:

— Как бы ты ни противился позировать, Сережа, но это нужно…

«Противится», — повторила за Павлом Андреевичем про себя мать, которая ничего не знала о последней их встрече — Сережка не сказал, а художник тоже не стал вспоминать. «Не хочет… Как это?..» — Надежда Петровна взглянула на Павла Андреевича, словно просила у него за сына прощения. Однако он не увидел ее взгляда.

— Ты помнишь, Сережа, Василия Савельевича? — продолжал художник.

— Помню…

— Так вот… Ты же знаешь, что у него был сын… Сын Шура…

Сережка кивнул головой.

— Он погиб, — смотрел прямо в Сережкины глаза Павел Андреевич. — И погиб как герой… Погиб за нас с тобой, за людей… Ты понимаешь, Сережа?..

Павел Андреевич забыл о своем обещании не курить и потянулся за сигаретой. Мать тут же встала за пепельницей. Художник говорил, и Сережа начинал что-то понимать. Каждое сказанное Павлом Андреевичем слово крепко вбивалось в его голову.

— Дело, в конце концов, не в тебе, — доносилось до Сережки, — а в Шуре, сыне Василия Савельевича, в нем, маленьком герое, в его матери, том раненом партизане, которых никто не имеет права забыть… Помоги мне, Сережа, — уже по-взрослому обращался к нему художник. — Ты должен… Ты просто обязан…

А Сережка вспоминал деревню, то небольшое пыльное место перед правлением колхоза, где, как рассказывали, повесили Шурку, его мать и партизана. Он посмотрел на Павла Андреевича и произнес:

— Ладно… Только не приезжайте к нам на машине… Я сам к вам приеду.

И через неделю он, как и обещал, приехал. Дверь ему открыли быстро — видно, ждали. Опять посадили завтракать и опять начали раздражать сигаретами — курили и Вера Николаевна, и Павел Андреевич.

В студии все так же висели картины и все те же белые бородачи смотрели со всех стен своими выпученными глазами. Однако изображений женской головы прибавилось. Сережа это заметил сразу же, потому что вокруг, как он бы назвал, главного портрета, который висел в рамке и имел надпись: «Девушка в черном», было еще несколько. Но на всех этих портретах было одно и то же лицо, только глаза разные — то удивленные, то печальные, то тревожные… «А ведь это Ольга! — подумал Сережка. — Ольга!.. Вот она смотрит на Шурку, когда он только подошел к крыльцу… А вот, когда его уже схватили немцы… Павел Андреевич рассказывал про глаза…»

Однако появившиеся сомнения заставили Сережку все-таки спросить художника:

— Это Ольга?

— Да. — И Павел Андреевич улыбнулся: — Молодец, что узнал…

Художник уже несколько раз менял замысел картины. Хотел нарисовать и «Предательство», и «Казнь партизана», и «Ошибку», но в любой картине ему нужна была Ольга, вернее, образ, образ девушки, навеянный Ольгиной судьбой. Вот почему и пробовал в эскизах женские лица, глаза, настроение.

— Садись, — показал глазами на стул художник.

Сережка сел и положил руки на колени.

— Знаешь что, Сережа, — попросил его Павел Андреевич. — Повтори мне все, что я тебе рассказывал… Повтори, не стесняйся, а коли что забудешь, я тебе напомню.

Сережка не ожидал такого, как в школе, урока и потому, наверно, нахмурился. Но не мог же он теперь отказываться, если согласился на главное — позировать и сам приехал сегодня к художнику. «Теперь уж делай все, что он велит, — невольно посмотрел Сережка на Павла Андреевича. — А так что же было приезжать?» И он повторил.

Рассказ получился нескладным, корявым и, что особенно огорчило художника, без отношения, без чувства. Однако он все-таки похвалил Сережку.

— Молодец. Все правильно…

Потом он попросил подростка встать и взял в руку карандаш. Вглядываясь в Сережку, художник вскоре понял, что сеанса у них сегодня не получится — все крутится в глазах тот парень, которого он видел вместе с Сережкой в саду.

— А кто это тот, который сидел с тобой на лавочке? — продолжая скользить по Сережкиному лицу взглядом, не удержался Павел Андреевич от вопроса.

— Какой? Который в саду был? Это Японец…

— Японец? — Художник улыбнулся.

— Да нет, — беспокойно начал пояснять Сережка. — Это у него прозвище такое. — И, очевидно, чтобы снять все, как показалось ему, возникшее у Павла Андреевича недоумение, стал о нем рассказывать.

Ну, бывает же так! Стоит только поговорить о человеке, как его обязательно встретишь. Так и Сережка. Первым, кого он встретил во дворе, вернувшись от художника, был Японец. Парень стоял у забора, скрестив ноги, и курил. Рука с сигаретой почти не отрывалась ото рта. Японец его увидел.

— Серега! — моментально подлетел он к нему. — Дело к тебе есть…

— Какое?

Парень, казалось, выжидал, давая Сережке понять важность момента.

— Какое?

Японец достал из кармана большие часы с цепочкой и повертел ими перед Сережкиным носом.

— Забодай кому-нибудь эти бочата.

— А кому?

— Доля будет твоя, — продолжал Японец, делая вид, что не слышит его вопроса.

Он был уверен, что упоминание о доле Сережку заинтересует, и потому уже прикидывал в уме, сколько ему даст.

— Или, может, тебе некогда? — скривил Японец рот. — Тебя же художник на картину рисует…

Не произнеси этого Японец, Сережка, может быть, и не взял бы у него часы. Не взял бы!.. Хотя и чувствовал, что выполнение этой просьбы окончательно может примирить его с Японцем. Сказал бы, что не знает, кому продать, или еще что-нибудь. Но насмешка не дала возможности отказаться. К тому же показалось, что Японец догадывается о разговоре, который был у него сегодня о нем с Павлом Андреевичем.

И Сережка забрал часы, хотя действительно еще не знал, кому и где он будет их продавать.

Глава VIII

Задачка не выходила. Сережка уже несколько раз принимался переписывать ее условие, но уловить ход решения не мог. «А вдруг здесь опечатка?.. — подумал он. — Ведь так бывает…» Сережка еще раз написал условие, макнул в чернильницу, «лягушку», но решать задачу на сей раз уже не стал. «Спишу завтра у кого-нибудь перед уроком», — встал он из-за стола. Взглянув на ручку шкафа, Сережка увидел, что из нее вылетел шурупчик. «Надо бы починить…» Однако подходящих шурупов в ящике с инструментами не оказалось, и он решил прибить ручку гвоздем. Выбрав небольшой гвоздик, вогнал его в дверку по самую шляпку, загнув с другой стороны высунувшееся острие.

«Зря, конечно, гвоздем прибил, — осмотрел он работу. — А куда сейчас за шурупом побежишь…»

Неожиданно явился мушкетер-Валька. Вызвав Сережку на лестницу и, прикрыв дверь, сказал, чтобы он отдавал часы.

— Японец мне велел их загнать, — пояснил он. — Так что ты из доли выходишь…

— Из доли?

— Да. А ты как думал?..

Сережка в общем-то не хотел протестовать — он просто забыл о доле, про которую говорил Японец, потому и спросил. А получилось так, что он вроде бы жалеет.

Сережка вынес и отдал часы, а когда Валька ушел, все-таки подумал: «Что это? Не доверяет мне больше Японец?»

А у Японца действительно поколебалась в Сережку вера, хотя он давно убедился, что Павел Андреевич не опер, а машина его к милиции отношения не имеет. Врал все этот Гарька. «Что это? С каким-то художником связался… Рисуют его… Других не рисуют, а его рисуют…»

Это никак не входило в его представления о жизни и занятиях тех, с кем он общался и кто его окружал. Это настораживало. Настораживало своей необычностью, новизной…

И Японец задумал испытать Сережку. «Не изменился ли он? Готов ли служить, как раньше?» Случая долго не представлялось. Наконец появились часы…

Вернувшись в комнату, Сережка подошел к окну. Постояв у запотевшего стекла, через которое даже плохо был виден двор, сел за стол, где все так же лежали тетрадки, открытый учебник, и хотел еще раз приняться за задачку, но не смог — Валькин визит не выходил из головы, не давал сосредоточиться. «Не верит мне больше Японец… Не верит…» И тут же почему-то ему припомнился художник. «Зря согласился, чтобы он меня рисовал… Павел Андреевич, он что? Пришел-ушел, а мне во дворе оставаться». Опять испугало то, что Японец от него отвернется, а значит, отвернутся и все. И тогда он снова попадет в одиночество. И тут уж никто не сможет помочь ему, да и Японец не даст…

Утром, еще до того как Сережке пойти в школу, к ним явился участковый. Приложив руку к козырьку, Федор Трофимович обратился к Надежде Петровне:

— Пойдемте, мамаша, в милицию вместе с Сережей. Вас вызывают…

— Что случилось? — побледнела она.

Участковый ничего не ответил, а посоветовал только захватить с собой паспорт. Упоминание о паспорте привело Надежду Петровну в полную растерянность. «Значит, случилось что-то серьезное», — подумала она и посмотрела на Сережку. Тот уже одевался.

Сережку начали допрашивать в ее присутствии.

Следователь, пожилой человек в темном костюме, который был мал ему в плечах, сразу же сказал, что им все известно.

— Вот показания Першина…

Его помощник, сидевший рядом, взял со стола исписанные листы и начал читать вслух.

Оказалось, что когда мушкетер-Валька продавал на рынке, часы, его задержали. В милиции он рассказал все: и кому принадлежат часы, и у кого он их взял. Сережка поразился точности записанного. Было даже до минуты указано, когда приходил к нему Валька, как спросил о часах и что Сережка ему ответил.

«Что же тогда им еще нужно? — задал себе Сережка вопрос. — Ведь они же все знают?..»

Однако следователю было нужно, чтобы Сережка сам сказал, что часы ему действительно передали.

Сережка молчал, потому что молчать было легче, чем говорить.

«Не скажу я им, и все, — размышлял он. — Что они мне сделают? Бить будут? Нет! В милиции не бьют. Скажу, что часы нашел…»

Однако вопрос за вопросом заставлял Сережку все-таки что-то из себя выдавливать.

— Да ты говори четче! — замечал ему следователь. — Видел в этот день этого парня во дворе, разговаривал с ним? А то «нет», «кажется», «не знаю». Отвечай полной фразой, как в школе.

Сережка начал отвечать, но главное все-таки не говорил, удивляясь тому, что так легко рассказал все Валька.

«Крепкий орешек», — смотрел на него следователь. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету, потом достал из ящика часы и долго вертел их в руках.

— Может быть, вы нам что-нибудь поясните? — произнес он наконец, обращаясь к матери. — А то вот, видите, ваш сын не говорит.

Вопрос прозвучал для нее неожиданно. Она испугалась, что, если сейчас скажет, что ничего не знает, следователь ей не поверит.

«Подумает, что я выгораживаю Сережу, хочу защитить, — побежали мысли. — Но как же быть? Что отвечать?..»

И тут вдруг она против своей воли, неосознанно, а скорее подчиняясь какому-то инстинкту, потому что речь шла о ее сыне, громко сказала:

— А что вы все спрашиваете Сережу? Что? Может быть, он и вправду ничего не знает… Может быть, он вообще не видел никаких часов…

— Может, и не видел, — спокойно согласился с ней следователь и еще тише добавил: — Может быть… Все может быть…

Ей захотелось сказать этому полному пожилому человеку что-то еще, в чем-то возразить, не согласиться и вообще увести сейчас Сережку из этой комнаты, от этого стола, стульев, от этих людей. Но сделать этого она не могла, да и возразить тоже было нечего.

А следователь продолжал:

— Ну, что же?.. Тогда придется всем нам помочь. Сейчас поедем в больницу…

— В больницу? — удивилась Надежда Петровна.

— Да, в больницу, — повторил следователь.

Помощник начал укладывать в папку бумаги.

— Лихим оказался тот парень! — произнес следователь почти с восторгом. — Когда его брали, ножом себя ударил. Это у них бывают такие провокации… И ударил-то умело. Крови много, а раны никакой. Так, одна царапина. Но все равно считается раненым. Пришлось его в больницу отправить.

…Было уже поздно, и потому мало кто видел во дворе, как остановилась у второго корпуса милицейская машина. Из машины вышли трое. Один остался у входа, а двое спустились в подвал, где жил Японец, и вскоре вышли оттуда вместе с ним. Ступив на тротуар, Японец качнулся, а потом волчком завертелся на одной ноге. Оперативные работники даже растерялись, но через секунду уже пытались схватить его. Японцу удалось отбежать и встать спиной к стене, в его руке сверкнул нож. Отвернувшись, он полоснул себя по животу. Обильно потекла кровь. Оперативники растерялись по-настоящему. Еще бы! Допустили самоубийство преступника! Не смогли взять! Но Японцу только и была нужна их растерянность. Он прыгнул в сторону и побежал к саду, оставляя за собой широкие капли крови…

Они вошли в небольшую палату. На кровати лицом к стене кто-то лежал. В накинутом на форму белом халате рядом сидел милиционер. Когда они появились, милиционер встал. Однако лежащий не шевельнулся.

«Спит, наверно», — решил про себя Сережка, но тут же понял, что он ошибся.

— Салахов! Салахов! — быстро заговорил следователь. — Не притворяйтесь спящим. Повернитесь к нам!

Он подошел к кровати и тронул за плечо лежащего. Тот повернулся.

— Так вот, Сережа, — обратился следователь к подростку. — Этот человек передавал тебе часы?

— Эх! Гражданин следователь, — с какой-то деланной досадой произнес Японец. — Зачем вам нужно было пацана приводить сюда? Я бы и так все сказал… Нехорошо это вы…

— А вас, Салахов, не спрашивают, — оборвал его следователь. — Помолчите! Не с вами разговариваю!

И, повернувшись к Сережке, еще раз повторил свой вопрос.

— Этот! Этот! — почти истерично закричал Японец. — Этот! Чего вы спрашиваете, гражданин следователь?..

— Салахов!

К парню подошел милиционер, а следователь, повторив свои вопрос уже в третий раз, все-таки заставил Сережку ответить.

— Значит, он! — почти торжественно произнес следователь. — Юрий Салахов… Или Анювар Исмайлович Салахов, по кличке Японец… Занесите в протокол, — посмотрел он на своего помощника.

Тот уже что-то писал, положив на колени папку. И тут следователь обратил внимание на бледное лицо, Надежды Петровны.

— Что с вами? Вам плохо?

— Нет, нет, — поспешно ответила она, боясь, что своим плохим самочувствием чем-то повредит Сережке.

— Я же вижу, что плохо. На вас лица нет. Сядьте, — придвинул он стул и поспешно повернулся к милиционеру — Быстро! Врача, сестру, кого-нибудь…

Надежда Петровна была в полной растерянности. Она написала письмо в деревню, просила приехать деда. В письме рассказала обо всем, и Петр Васильевич понял серьезность положения. Он приехал в Москву вместе с Серафимой Григорьевной. Не мог отказать жене, которая, узнав о случившемся, заявила, что поедет вместе с ним и что, если он ее не возьмет, она приедет одна.

«Ну, что ж, — решил Петр Васильевич. — В горе мы всегда должны быть вместе».

Сережка удивился не столько приезду деда, сколько тому, что на нем был новый костюм и галстук. В деревне Петр Васильевич всегда ходил в какой-то жухлой гимнастерке или старой рубашке, прикрытой выцветшим пиджаком, на котором всегда не хватало пуговиц. А тут — костюм с галстуком! Вот тебе раз! Петр Васильевич хотел даже надеть ордена, но потом раздумал.

…Почему так бывает? Почему люди стесняются носить награды? Что это — скромность, забывчивость? Нет, пожалуй, ни то, ни другое… Но как ответят на это те, кто заслужил награды, кто рисковал жизнью, кто отличился, проявил героизм? Почему на их груди так редко бывают ордена и медали? В лучшем случае они надевают колодки…

Вот и Петр Васильевич, отправляясь в Москву, достал со дна сундука свои боевые награды, повертел их в руках, да и положил обратно — прикрепил планки. И то только, наверно, потому, что знал — придется пойти в учреждения, а там, как ему казалось, конечно, по-другому встретят награжденного фронтовика, да и слушать будут тоже иначе.

Однако, нацепив на грудь только обозначения наград, он все равно мучился. Даже в поезде дотрагивался под пальто до колодок и повторял про себя: «Ну, зачем надел? Зачем? Можно было бы и без них».

С Сережкой Петр Васильевич разговаривать не стал. Выяснил только у матери все, что ей было известно, и отправился в милицию. Из милиции пришел хмурый. Долго не говорил, а потом, почувствовав, что молчание затянулось, произнес:

— В колонию Сергея отправят!

— Как в колонию? Зачем в колонию? — тут же засуетилась бабушка. — Разве туда за это посылают? Как же так?

— А вот так, — спокойно продолжал Петр Васильевич. — Дожили…

Он стукнул по карману пиджака и достал папиросы. Однако пачка «Беломора» еще долго лежала на столе нераспечатанной, пока дед не надорвал ее с той стороны, в которую упиралась нарисованная кромка Белого моря.

Серафима Григорьевна что-то говорила, поджимая по привычке губы и дотрагиваясь до них кончиком своего платка, но ее почти не слушали — Сережка и мать ждали, что скажет дед. Видно, понимали, что сейчас в этой комнате он самый главный.

В тот день, когда дед с бабушкой возвращались в деревню, Надежда Петровна опять долго разговаривала с отцом на кухне, как и в тот его приезд, когда он вернулся из Германии, а Сережка и Серафима Григорьевна сидели в комнате.

— Отрицай все, Сережа… Сказывай, не видел, не знаешь… Так лучше, — наставляла внука бабушка.

Сережка удивленно смотрел на нее. «Как не видел, если часы были у меня?» Но Серафима Григорьевна повторяла:

— Не знаешь, не видел, и все тут… Кто не знает, с того и спросу меньше…

Сережка ловил искреннее желание бабушки помочь ему и с благодарностью смотрел на нее. А когда узнал, что она ходила в милицию, ему даже захотелось ее обнять.

Серафима Григорьевна действительно была в милиции. Отправилась туда одна, никому не сказав об этом. Ее принял начальник.

— Я бабушка, — сказала она, — и ты, сынок, меня поймешь… Ты умный человек… Вот мы в семье потеряли Илью… На фронте погиб за нас с тобой. Какое же у нас и без того горе… А тут еще Сережа беду приносит…

Серафима Григорьевна внимательно следила за начальником, пытаясь увидеть его участие, а может быть, даже жалость. Однако ей долго не удавалось ничего разглядеть. Но вот лицо его посветлело. Она как раз говорила о детях, что легко разломить их жизнь, если не быть с ними милосердными.

Начальник милиции ничего ей не обещал.

Поднявшись, Серафима Григорьевна перекрестила его.

— Храни тебя бог, голубчик, — сказала она. — Спасибо, милый, за твою доброту…

Он еще раз повторил ей, что ничего не обещает.

Сережка стоял в химическом кабинете у доски, с которой еще не успели стереть остатки формул, и молчал. Его о чем-то спрашивали, что-то говорили, а он не шевелился и только хмурил брови.

— Ты опозорил школу! Как ты мог решиться на такое? — доносилось до него.

Педсовет обсуждал вопрос о возможности дальнейшего пребывания ученика Тимофеева в школе.

— А что, собственно, можно было ожидать от Тимофеева? — говорила его бывшая учительница младших классов Анна Петровна. — Я-то его уж хорошо знаю — четыре года мучилась… Вы думаете, что все это произошло случайно? — обращалась она к присутствующим. — Ни в коем случае! В этом есть своя закономерность. Вы вспомните… Ну, когда Тимофеев был хорошим? Кто может сказать мне о каком-нибудь его хотя бы одном достойном поступке? Не пионер, — начала загибать пальцы учительница, — учится плохо, курит, на учете в милиции состоит… И вот — докатился! Уголовное преступление.

Ее попытались перебить, но Анна Петровна заговорила еще быстрей. Однако ее все-таки перебили. И перебил чертежник. Он предложил удалить Сережку с педсовета и вести обсуждение без него. Директор согласилась.

— Правильно, — сказала она и, обратившись к Сережке, добавила: — Ты подожди там пока, Тимофеев. Мы тебя позовем, когда нужно будет…

Большинством голосов педсовет исключил Сережку из школы. Ему припомнили все, как выразилась Анна Петровна, его художества и безобразия. «Ведь это надо же? — удивился потом Сережка. — И как это взрослые ничего не забывают?»

Да! Ему не забыли ничего, но все-таки главной причиной его исключения была история с часами. «Хранение краденого», как было написано в милицейской бумаге, которая пришла в школу. Логика рассуждения учителей была простая: судить Сережку не будут, колония для него отпала, никакого административного взыскания в силу его несовершеннолетия на него наложено тоже не будет, значит, наказать его должна школа. Но как? Замечания за этот поступок ему не сделаешь, выговора тоже не объявишь — слишком серьезно совершенное. Что же тогда? Исключение! Только исключение!

Для Сережки начались дни, когда не нужно было рано вставать, торопиться в школу. Ощущение было странным и необычным. Мать, что уж совсем удивило Сережку, ни разу ни слова не сказала об исключении. «Как же все-таки будет? — лежа в постели, думал Сережка. — Что же это? Исключили, и все?»

— Вставай завтракать… — сказала мать.

Сережка быстро поднялся, увидел на столе пирожные и удивился.

— Сегодня день рождения отца, — объявила она. — Забыл, наверно?

Сережка и вправду забыл.

— Отец очень любил пирожные и сам умел их печь… Когда я с тобой приехала из роддома, он таких пирожных напек…

Мать впервые за последние дни улыбнулась и покачала головой, как бы сожалея о том, что Сережка не видел той вкусной выпечки.

Ему не нравилось, когда вспоминали, что его отец был кондитером, и потому, наверно, он постарался скорее уйти от этой темы, спросив:

— А кем был отец на войне?

— На войне? — не поняла она. — Как на войне?

— Ну, кто он был? Танкист? Летчик? — пояснил Сережка. — Или еще кто?..

— Нет, он был просто солдат, пехотинец…

— А ордена у него были? — спросил он, и ему так хотелось, чтобы мать ответила утвердительно.

— А ты разве не видел? Они же у нас есть. Вон, кажется, даже в той коробке лежат…

Она показала глазами на этажерку.

— Нет, там елочные игрушки, — возразил Сережка.

— Ну, здесь они где-то… У нас… — уже громче сказала она, словно хотела убедить Сережку, что пропасть награды отца не могли. — Я их недавно видела.

— А какие ордена?

— Орден «За оборону Москвы»…

— Это медаль.

— Красной Звезды, «За отвагу», — продолжала она. — Еще какие-то… Вот найду — покажу.

Сережке очень захотелось увидеть награды отца. «Как это я раньше не вспоминал о них?» — подумал он.

— А его фотографии ты видел?

Надежда Петровна подошла к шкафу, дернула за ручку, которую недавно чинил Сережка, и пузатый медный самовар с медалями и вензелями показался из темного проема. Она наклонилась к самовару, достала из-за него альбом.

Эти фотографии Сережка видел. Однако, не говоря ни слова, уселся вместе с матерью на диван и начал рассматривать снимки. Неожиданно мать с силой захлопнула альбом.

— Завтра поедем в роно, — сказала она. — Там велели, чтобы мы вместе приехали.

— А как же работа? — почему-то спросил Сережка. — Тебе же завтра на работу.

Мать ничего не ответила.

Когда сердитая женщина в золотых очках с тонкой оправой, похожей на проволоку, кончила читать его личное дело, она покачала головой. «Уж лучше бы сказала, что направлять меня в новую школу не будет, — отвел Сережка глаза, увидев ее реакцию, — а то еще головой качает. И говорить, конечно, сейчас начнет долго…» Он не ошибся. Отложив розовую папку в сторону, женщина заговорила. Она сказала, что педсовет правильно поступил, исключив его из школы, что случай этот из ряда вон выходящий, что она находится сейчас в трудном положении и вообще не знает, что делать…

Потом женщина спросила его, как он сам оценивает свой поступок, на что Сережка незамедлительно ответил «плохо» и даже насупился. А женщина, как ему показалось, даже не услышав его ответа, затянула свою нудную песню. Она говорила о том, что если Сережке и дадут разрешение пойти учиться в другую школу, то сделают это как большое исключение и то только потому, что им жаль его мать.

Сережка слушал, опустив голову, и все время заботился о том, чтобы вид у него был печальный. Женщина все говорила и говорила. Она даже вспомнила об отце, на что Сережка ощетинился.

— Твой отец — фронтовик, погиб за то, чтобы мы хорошо жили, чтобы ты мог учиться… А ты этого не ценишь…

— А при чем тут отец? — выпалил он. — Чего вы о нем говорите? Вы что? Знали его, что ли?

Женщина подняла голову так, что даже вздрогнули ее очки-проволочки. Казалось, через секунду она выгонит Сережку из кабинета и на этом закончится весь разговор, а значит, и осложнится его перспектива попасть в новую школу. Но женщина сдержалась. Она даже не повысила голоса, а только с сожалением посмотрела на Сережку, а потом перевела глаза на мать:

— Ну и сынок у вас…

Надежда Петровна отвернулась. «Уж какой есть», — едва не слетело с ее губ.

Она тоже не понимала, зачем заговорили об Илье.

Школа, в которую Сережке дали направление, ему не понравилась. Все было в ней непривычным: и раздевалка, и цветы на подоконниках, да и сами ребята.

Сережка повесил свою куртку на крючок шестого «Б» и пошел к директору. Так велел вчера Владимир Ананьевич, когда они с матерью были у него в кабинете. На месте директора не оказалось.

— Здесь нельзя стоять, мальчик, — заметила ему женщина, не прерывая дроби пишущей машинки. — Подожди в коридоре.

Сережка вышел. Прозвенел звонок, а директор не появлялся. «А может, он вообще не придет?» — подумал Сережка, глядя на пробегающих мимо ребят и удивляясь, что никто на него не обращает никакого внимания. «Конечно, — решил он, — никто меня здесь не знает и потому ничего не спрашивают». Действительно, остановись бы он вот так у директорского кабинета в своей старой школе, человек десять уже поинтересовались бы, что случилось и почему его вызвали. А в новой школе все проходили мимо, даже не здоровались.

Вестибюль быстро пустел. Маленький мальчик, наверное первоклассник, прихрамывая под тяжестью своего портфеля, был последним, кто вбежал на лестницу. Начались уроки, и в школе установилась тишина.

Через верх раздевалки, которая разбухла от разноцветной ребячьей одежды, Сережка посмотрел в окно. День, как и вчера, обещал быть пасмурным. Небо затянуло нависшими облаками.

— Это ты новый ученик? — услышал неожиданно Сережка.

По лестнице спускался высокий молодой человек, одетый в темно-синий бостоновый костюм. Острые лацканы его пиджака были тщательно отглажены, потому, наверно, так и блестели.

— Это тебя исключили из школы? — подошел он к Сережке.

— Меня. Ну и что?

Ответ молодому человеку не понравился, как не понравился своим независимым видом и сам Сережка.

— А почему так грубо?

— Не почему…

— Э-э! Да, я вижу, ты мальчик с характером…

Это Сережку уже совсем задело.

— Я — завуч, — уже повысил голос молодой человек. — Зовут меня Эдуард Тихонович. Директор просил проводить тебя в класс…

И он не удержался, чтобы не добавить:

— С характером, с характером ты… Ну, что ж, посмотрим…

Сережке в общем-то было все равно, кто будет его провожать в класс, и он молча пошел за завучем.

Эдуард Тихонович открыл дверь и, взглянув на Сережку, пригласил его последовать за ним. В классе встали. Сережка даже растерялся. Он никогда не думал, что его может охватить такой испуг, когда тридцать человек, как бы приветствуя его, встанут со своих мест. Подойдя к столу, Эдуард Тихонович коротко произнес:

— Садитесь.

Класс шумно сел.

— Этот ученик, — начал завуч, — теперь будет учиться у вас в классе. Его фамилия Терентьев…

— Тимофеев, — чуть слышно пошевелил губами Сережка, но Эдуард Тихонович не поправился, наверное, не расслышал. Он продолжал говорить ребятам о том, что Терентьев теперь член их коллектива и что они должны к нему относиться внимательно.

Класс все так же смотрел на Сережку, который все так же, как и в первую минуту своего появления, не знал, куда деть глаза и руки. Его посадили на последнюю парту у окна — там было свободное место, — и он изо всех сил стал слушать, что говорит учительница.

Людмила Викторовна любила литературу. Она была увлечена своим предметом и хотела передать свою увлеченность ребятам. Ее злило, когда кто-нибудь не прочитывал того, что она задавала, слишком просто излагал идею произведения или не мог почувствовать слов великого писателя. «Ну, как же вы так можете говорить? — всегда возмущалась она. — Ведь это же Тургенев!»

Однако глубину ее возмущения в классе не понимали. «Чего это она? Ну, сказал не так, ошибся. Что же тут такого? Подумаешь, Тургенев! Ну и что?»

Людмила Викторовна и сама нередко думала, что не надо, наверное, так изливать свои чувства, но поделать с собой ничего не могла. Слишком хотелось, чтобы все говорили и думали так, как нужно, как она учит.

Класс Сережке тоже не понравился. «Какие-то все серьезные, и ни одной веселой физиономии. Вот хотя бы этот с прической, как у негра». Едва он успел так подумать, как «негр» обернулся. «Вот это новость! Почувствовал он, что ли, что я на него смотрю?» — отвел Сережка глаза.

— Тимофеев! — услышал он вдруг свою фамилию.

— А он не Тимофеев, а Терентьев, — поправил кто-то учительницу.

— Тихо! Я знаю, что говорю…

Людмила Викторовна покраснела.

— А Эдуард Тихонович, значит, не знал? — допытывался тот же голос.

— Тихо, я сказала! Эдуард Тихонович просто ошибся. Это может быть с каждым человеком. И с вами тоже, Хромов, — обратилась она к говорящему. — Не в этом дело…

Хромов замолчал, хотя и подумал: «Как это не в этом дело? Привели нового ученика в класс и дали ему новую фамилию…» Однако учительница, чтобы снять все недоразумения, обратилась к Сережке:

— Ваша фамилия Тимофеев?

— Да.

— Так вот, Тимофеев, — уже удовлетворенно продолжала она. — Я задаю на дом задание, а вы, как мне кажется, не слушаете.

— Я слушаю.

— Тогда записывайте. Человеческая память несовершенна… — И, переведя взгляд на Хромова, добавила: — У нас в классе уже многие убедились в этом…

Прозвенел звонок. Из коридора донесся шум начала перемены. Кто-то, крича, пробежал мимо дверей.

— До свиданья, — сказала Людмила Викторовна и, взяв со стола свой портфель, направилась к выходу.

«Курят у них здесь или нет?» — первое, о чем подумал Сережка, когда вышел в коридор. Он сегодня еще не курил, и потому с утра во рту стоял неприятный привкус. Войдя в туалет, увидел, что в школе курят, и, достав из бокового кармана пачку, похлопал себя по карману. Спичек не было. «Надо прикурить…» И Сережка выбрал юркого блондина.

— У нас будешь учиться? — спросил его тот, когда Сережка подошел к нему с сигаретой в губах.

— У вас.

Сережка стал ждать следующего вопроса. И вопрос последовал.

— Тебя как зовут?

— Серега, — ответил он, назвав себя так первый раз в жизни, и посмотрел на блондина, подумав, что тот обязательно сейчас скажет: «Серега, Серега, плохая на тебя надега», как любил в шутку говорить Японец, или еще что-нибудь в этом роде, но блондин ответил приветливо и просто:

— А меня Леонид.

Переменка кончилась. Плюнув на окурок, Сережка раздавил его каблуком и вышел в коридор.

«Где же мой класс? — посмотрел он на одинаково раскрытые двери и испугался, что забыл. — Еще не хватало опоздать».

Он остановился напротив одной из дверей и начал вглядываться в лица ребят. «Не из нашего ли класса?» Но никого не узнавал. Выручил блондин. Пробегая по коридору, он увидел Сережку и остановился.

— Пошли! А то опоздаем…

Этого юркого маленького блондина все называли в школе Мешок. Никто уже не помнил, почему и когда пристало к нему это прозвище, но по-другому к нему не обращались. Рассказывали, что когда-то его вызвали на истории к доске и он начал ответ с того, что сказал: «Ивана Калиту звали Мешок». В классе раздался хохот, а учительница, молодая и стеснительная, мягко поправила: «Да не звали!.. Калита — это по-древнему «мешок с деньгами»…»

Другие утверждали, что Мешком Леонида прозвали потому, что как-то на уроке физкультуры, когда шло соревнование по бегу, он, принимая эстафетную палочку, поскользнулся и упал. «Эх ты, мешок! — заметил ему тогда кто-то. — Подвел всех. Из-за тебя проиграли».

Ребята его любили. Любили за общительность, простоту и даже за то, что он не обижался на прозвище. Многие шутки над ним стали уже какими-то традиционными. Нередко, например, во время перемены, когда не было поблизости учителя, кто-нибудь из ребят предлагал: «Качать Мешка!» И тут десятки рук хватали Леонида и начинали подбрасывать вверх. Бывало и так: подбросят раза два-три, а потом разбегутся, и тогда Леонид, больно ударившись о паркет, обижался, но ненадолго. Такой уж у него был характер. В классе знали, что у Леонида есть няня и что зовут ее тетя Соня. Правда, видели ее немногие — только те, кто жил с ним в одном дворе, но про тетю Соню знали все. Вот почему в стихах, которые классные поэты Толя Акимов и Паша Гончаров посвящали Мешку, часто присутствовало и имя тети Сони. Была даже целая поэма, которая так и называлась «Мешок», а читали ее обычно перед началом урока, когда учитель задерживался. Отзвенит звонок, войдут все в класс, а учителя нет. Надо же что-то делать. И тогда обычно Толя Акимов, который сидел на первой парте, выходил к учительскому столу и громко начинал:

Заиграл пастух в рожок,

Положив еду…

И класс дружно рифмовал: «В мешок», а Толя продолжал:

Тетя Соня у овина

Разложила…

Класс опять подхватывал: «Мешковину!»

Исполнялось это всегда серьезно, без тени улыбки.

Прождав Сережку ровно две недели, Павел Андреевич снова приехал к ним домой.

«Как же теперь он отнесется к нему, когда все узнает?.. — смотрела на художника Надежда Петровна. — Позор-то какой!»

Сережки дома не было, и ничто не мешало им говорить. Она рассказала ему все: и про часы, и про милицию, и про школу. Он слушал ее внимательно, дотрагиваясь иногда до виска рукой, будто вспоминал что-то.

— В милиции молчал, как камень, — говорила Надежда Петровна. — Не поддавался ни на какие уговоры… Уж такой, видно, характер…

— Характер — это хорошо, — невесело улыбался художник, — хуже другое…

— Да уж куда может быть хуже… — поддерживала его мать.

— И я тоже виноват. Виноват крепко…

— Вы? А вы-то что?..

Вернулся Сережка.

Увидев их лица, понял, что мать обо всем рассказала.

…Когда они сели в «опель», Павел Андреевич не стал хитрить, а сразу же сказал, что ему все известно об истории с часами.

— Мать рассказала?

— А какое это имеет значение, кто рассказал?.. Было?

— Было.

— Ну, а почему в милиции молчал?

«И это знает!» Сережка посмотрел на руль, на котором лежали руки Павла Андреевича, потом взглянул на спидометр и заинтересовался его цифрами — отвечать не хотелось.

— Почему в милиции-то молчал? — уже требовательно повторил свой вопрос Павел Андреевич.

— Так…

— Вот это и есть самое плохое.

— Почему?

— Не знаю, поймешь ли…

Павел Андреевич нажал на тормоз — впереди загорелся красный свет.

— В работе милиции самое главное — это время…

«Что он будет мне рассказывать, как работают милиционеры? И при чем тут время?»

— Вот смотри… Ты оказался виноватым. Ты попался, и всем это ясно… Твое дело дали вести следователю. Но у него есть и другие дела… Например, накануне убили человека…

Сережка встрепенулся, поднял голову и посмотрел на художника: «Часы-то здесь при чем?»

— Так вот, — продолжал Павел Андреевич, — ему дали распутывать дело об убийстве. Найти и задержать преступника… Ведь он на свободе… А это значит, что он еще кого-нибудь может убить.

«Э-э! Куда махнул, — заметил про себя Сережка. — Мокрое дело приплел…»

А художник смотрел вперед, где сновали пешеходы, и говорил:

— Так вот… Убийца на свободе! Его надо искать, а следователь вынужден с тобой возиться. А потом… Я понимаю, — заговорил Павел Андреевич уже другим голосом, — товарищей нельзя выдавать… Хотя какой он был тебе товарищ, этот Китаец…

— Японец, — поправил его Сережка.

Однако Павел Андреевич не отреагировал.

— Ну, допустим, товарищ… Но ведь товарищ-то — вор!.. — Художник посмотрел на Сережку. — Своим молчанием в милиции ты не защищал его, а предавал… Да, и сам становился предателем.

— Как это?

— Да! Предателем становился! — повторил Павел Андреевич, увидев, что Сережку это задело.

— Как это? — уже почти выкрикнул Сережка.

— А вот так… И нас всех предавал, и меня, и мать…

— А при чем тут вы?

— А при том… Пока преступник на свободе — в опасности все. Обманщик может обмануть, убийца может убить, а вор обворовать… Понятно?

Сережка что-то смекнул. Но не мог же он теперь так просто согласиться с Павлом Андреевичем? Вспомнилось, как часто обманывали взрослые…

Начиная какой-нибудь разговор и подчеркивая в нем свое равенство с ним, они легко затем сбивались на поучительство и почти никогда не выслушивали до конца. Слушали только самих себя. «Им, взрослым, всегда кажется, что они правы, — размышлял Сережка. — Знают — не знают, а говорят так, будто им все известно. А может быть, и вправду им всегда все известно? Нет, не может быть. Сколько, раз они ошибались!» На память пришли их ошибки, свидетелем которых был. «А что? Может быть, и сейчас Павел Андреевич ошибается? — поднял Сережка на художника глаза. — Вернее, не ошибается, а говорит то, что ему нужно, ведь он взрослый…»

— Вот за те часы кто-то работал, лишал себя, может быть, даже еды, чтобы купить. Купил… Какая это была радость для человека! И вдруг — нет! Нет этой радости, как нет больше и часов.

Павел Андреевич опять посмотрел на Сережку, пытаясь на этот раз уже сделать его союзником в разговоре.

— Ну вот, если ты копишь деньги, чтобы купить что-то, — сказал он тихо. — Ну, скажем, какую-нибудь необыкновенную авторучку… Не ходишь в кино, не завтракаешь в школе — откладываешь двугривенные, которые тебе дает мать… Наконец купил! Хорошая, красивая авторучка стала твоей! Ты смотришь на нее и радуешься — такой ручки ни у кого нет! Но тут вдруг раз — и ее украли! Как ты себя будешь чувствовать?

Павел Андреевич замолчал, ожидая, что Сережка сейчас обязательно что-то возразит, но тот не сказал ни слова и даже не пошевельнулся. И тогда художнику захотелось сказать еще более откровенно.

— Впрочем, какое все это имело отношение к делу? Завтраки, кино, авторучка… Дело в том, скажу тебе, что ты повел себя, как трус…

— Какой же я трус, когда в колонию мог угодить? — успел вставить подросток.

— Да, трус. Ты просто этого Японца боялся больше, чем колонии. Вот и все…

Сережка насупился.

Глава IX

Макароны с яйцами Сережка всегда посыпал песком, но на этот раз песку на столе не оказалось. «Забыла она, что ли, поставить?» — посмотрел он на мать, но ничего не сказал. Она не забыла. Просто песку не было в доме.

Поковыряв в тарелке разваристые палочки, Сережка съел половину и налил себе чаю.

— Дома сегодня будешь или уйдешь куда? — положив вилку, спросила его Надежда Петровна.

— Дома, — выдавил из себя Сережка.

— Ну и правильно… Хватит гонять-то. Почитал бы что-нибудь… А я сегодня уеду, — помолчав, сказала она. — И если не вернусь к обеду, ешь без меня. Суп на подоконнике.

— Ладно…

Она наскоро убрала посуду, даже не досуха, как заметил Сережка, вытерла тарелки и ушла. Он привык к тому, что мать теперь куда-то уходила.

Прихватив книгу, которую читал, Сережка подошел к дивану и уселся на него с ногами. Читал он недолго: захотел спать — то ли оттого, что события в книге его не увлекли, то ли потому, что сегодня рано встал.

Проснулся часа через два, снова взял в руки книгу, но вскоре опять ее отложил, пошел на улицу.

Во дворе он теперь гулял редко. Все больше уходил куда-нибудь к старым домам или на большую улицу, а когда было не очень холодно, отправлялся с кем-нибудь на кладбище — нравилось ходить среди крестов и памятников. А что еще было делать?

Выйдя на улицу в этот день, удивился тому, что сад стал совсем белым, и направился к трамвайной остановке, хотя ехать ему в общем-то было некуда. Вдруг ему показалось, что он увидел мать.

«Да нет! Не может быть!» — не поверил Сережка, заметив, что рядом с ней стоит какой-то человек в черной без погон шинели.

Но это была мать, и человек в шинели провожал ее. Они только что сошли с трамвая и стояли, о чем-то разговаривая. «Кто это с ней?» — удивился Сережка. Он перешел на другую сторону и начал наблюдать издали.

…Познакомились они на фабрике, куда Максим Матвеевич пришел работать после демобилизации. Он был уже немолодой человек, прослуживший много лет в армии, всю войну воевавший на фронте, да так и не успевший устроить свою судьбу. Сначала военно-морское училище, служба, затем война, и вот демобилизация.

Все показалось ему в отставке каким-то ненастоящим: и улицы, и дома, и люди. Не стало чего-то такого, что заставляло всегда торопиться, чувствовать, что вот-вот еще немного и будет решено что-то важное, главное, без чего нельзя, будет выполнена какая-то задача, решен какой-то вопрос. На фронте на все смотрелось с позиции быстроты и необходимости, и думалось, что такое же останется и на гражданке. Но вот не осталось…

Там во время войны, на фронте особенно, ценилась жизнь. Все же остальное меркло и отодвигалось на второй план. Теперь же многое изменилось. Нет, ценность жизни, конечно, осталась, но только беспокойство за нее не было таким острым и постоянным. Служба забывалась, однако привычки не пропадали. Сколько раз, глядя на людей, Максим Матвеевич ловил себя на мысли: «Жалко, что я ухожу от них опять в море…» Но тут спохватывался: «Да что это я? Ведь я уже в отставке, дома, в Москве… И ни от кого мне не нужно теперь уходить, — смотрел он в лица прохожих. — Да и моря здесь никакого нет…»

Странно это? Пожалуй, нет. Человеку всегда трудно отвыкать от привычек, выработанных годами. Одна только Надежда Петровна мягко и неторопливо наставляла его в новой жизни.

Дома Сережка ничего матери не сказал и ни о чем ее не спросил. А спросить хотелось и, главное, узнать, кто был этот человек, который стоял с ней на остановке.

Стоял конец декабря. Сад был запорошен снегом. Теперь в него уже не ходили — тропинок не осталось, а снег не убирали.

Вечером, когда Сережка вернулся домой, увидел наряженную елку и очень удивился: ведь раньше елку всегда наряжал он, а мать только приносила ее с рынка. «Не сюда повесила гирлянды, — рассматривал Сережка украшения. — И шары не здесь, и бусы тоже не на месте». Он включил лампочки. Они не горели. Развернул вилку. В ней было все в порядке.

Тридцать первого декабря Сережка почти весь день был дома. К вечеру он увидел, что мать вытащила из шкафа самовар и пошла его чистить.

«А как он будет гореть? — подумал почему-то Сережка. — Что? Дым будет прямо в комнате?» Войдя в кухню, Сережка все-таки спросил:

— А как, будет гореть самовар?

— Будет… — ответила мать. — А не поспать бы тебе, — заботливо взглянула она на него, — ведь Новый год будем встречать… Да, Сережа… — добавила она уже другим тоном, — ты не будешь возражать, если к нам сегодня придет гость?

Она первый раз спрашивала у него разрешения, и он насторожился:

— Кто?

— Один дядя.

— А кто он?

— Ну, один военный, вернее, бывший военный, — сказала она и отвернулась. — Он воевал, был ранен. Он хороший человек, добрый, — уже не смотрела Надежда Петровна на Сережку, — очень добрый…

Сережка ни разу не встречал Новый год по-настоящему. Он ни разу не сидел в двенадцать часов за столом и не слушал кремлевских часов, хотя знал, что Новый год встречают именно так. Ему хотелось встретить Новый год по-взрослому, в отличие от большинства своих сверстников, которые, конечно, сегодня в двенадцать часов будут уже спать. Представился на столе самовар, закуски, курица, которую поджарит мать и которая уже несколько дней висит у них за окном. Перед глазами встали стаканы, лафитники. Потом Сережка поменял их в своем воображении на разноцветные рюмки, поставил на столе две тарелки — для матери и для себя. И тут вспомнил, что сегодня у них будет гость. «А где он сядет? — серьезно подумал Сережка. — И почему он сегодня придет к нам?»

Ему не хотелось, чтобы к ним кто-нибудь приходил.

Максим Матвеевич пришел около десяти. Сережка узнал его сразу же. Раздевшись в коридоре, пожал Сережке руку, задержав на нем взгляд, и прошел в комнату. Он поставил на пол тяжелую сумку, в которой гулко звякнули бутылки, и сразу же обратил внимание на самовар.

— Какая прелесть! — сказал он. — С самоваром сразу чувствуешь домашний уют…

Потом он перевел взгляд на елку и покачал головой:

— А вот это уже непорядок! Скоро Новый год, а мы еще без праздничных огней. А ну-ка, Сережа, включай скорей!

Он посмотрел на стенку, словно хотел найти розетку, но затем снова повернулся к Сережке:

— Включай! Включай!

— А они не горят.

— Как?

— Перегорели, наверно, — улыбаясь, добавила мать. — Сережа включал, а лампочки не загораются.

Сережке не понравилось, что она ему это рассказывает.

«Еще не хватает, чтобы сказала, что я и вилку раскручивал…» А Максим Матвеевич уже выворачивал из гирлянды лампочки и смотрел каждую на свет.

— Есть! — радостно воскликнул он. — Попалась! — И, покрутив в пальцах желтоватую стекляшку, снова ввернул ее в патрон. Лампочки загорелись.

— Ой! — воскликнула мать и даже хлопнула в ладоши.

Это Сережке тоже не понравилось. Он посмотрел на нее, словно хотел что-то сказать, но она торопливо вышла из комнаты. Они остались одни. Сережка ждал, что Максим Матвеевич сейчас обязательно его о чем-то спросит. Но тот не спрашивал, и тогда первым заговорил Сережка.

— А зачем вы к нам приехали? — выпалил он.

Максим Матвеевич даже не понял вопроса:

— Как зачем?

— Зачем приехали? — уже тверже повторил Сережка. — Нечего вам делать у нас.

Максим Матвеевич выпрямился. С минуту, казалось, обдумывал ответ. Да что здесь придумаешь, и так все ясно.

— Значит, вон гонишь? — сказал он так, будто подбирал слова. — Ну, что ж…

Максим Матвеевич опять задумался, а потом неторопливо направился к двери.

— Извини, — сказал он, повернувшись к Сережке. — Я не знал…

Когда мать вернулась в комнату, Максима Матвеевича уже там не было. Не было в коридоре и его шинели.

Прошел Новый год, и наступили каникулы. С Павлом Андреевичем Сережка виделся почти каждый день, а один раз даже у него ночевал — мать разрешила. Утром, пока Вера Николаевна готовила завтрак, они пошли гулять. Снег скрипел под ногами. Несмотря на то что было еще рано, его успели уже утоптать, потому, наверно, он и лежал таким твердым настом, принимая четкую печать каблуков. Солнца не было. Не было и ветра. Проезжавшие с обеих сторон машины мешали тишине, которая, казалось, хотела здесь установиться. Впереди показался памятник Пушкину. Они подошли к нему.

— «И долго буду тем любезен я народу, — начал читать Павел Андреевич. — Что чувства добрые я лирой пробуждал…»

«Что в мой жестокий век, — продолжал про себя Сережка, — восславил я свободу…»

— А ты знаешь какие-нибудь стихи Пушкина? — повернулся к нему Павел Андреевич.

— Знаю…

— Какие?

Сережка, конечно, знал, но только никак не мог вспомнить ни одного.

Подруга дней моих суровых,

Голубка дряхлая моя! —

начал Павел Андреевич.

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня…

— Знаешь, кому посвятил эти стихи Пушкин?

Сережка что-то слышал:

— Жене?

Художник даже расхохотался:

— Няне! Няне! Была у него няня Арина Родионовна…

Об Арине Родионовне Сережка знал.

— Она его сказкам учила. Я знаю… — попытался он исправиться.

— Правильно!

Назад шли медленно. Уходить с улицы не хотелось.

В каникулы Павел Андреевич его несколько раз рисовал, но делал это не торопясь. Он вообще решил затянуть сеансы. Во-первых, думал, что так подросток к нему больше привыкнет, не будет при нем таким скованным, а потом просто решил его не бросать — чувствовал, что не имеет права этого делать…

Встретив после каникул Сережку в школе, завуч ни с того ни с сего спросил:

— Ну, как дела, Тимофеев?

— Хорошо, — пожав плечами, ответил Сережка.

— Смотри у меня! — погрозил пальцем Эдуард Тихонович.

«Чего это он?» — проводил его взглядом Сережка и, не чувствуя за собой никакой вины, спокойно отправился в класс.

Какое это удивительное чувство, когда за тобой нет никакой вины! Так просто и легко, даже хочется прыгать. Никто тебе ни о чем не напоминает, и ты никого не боишься. Можно ходить где хочешь, и смотреть на кого хочешь. Давно у Сережки не было такого, и он жил каким-то радостным, обновленным, боясь, как бы не пропало это настроение.

Но оно все-таки пропало, и пропало как-то сразу. А началось все, как ему казалось, с того, что он опоздал на урок.

— Можно? — просунул Сережка голову в дверь, когда звонок уже отзвенел.

— Где ты ходишь, Тимофеев? — строго спросила его Людмила Викторовна.

Он ничего не ответил, а она, чем-то очень расстроенная, повысила голос:

— Садись! Видно, у тебя столько посторонних дел, что даже на урок приходить некогда! — И обратилась к классу: — Огорчили вы меня. Очень огорчили! Плохо написали изложение!

Людмила Викторовна назвала фамилии тех, кому она поставила двойку. Среди них была и Сережкина.

— Я вот что решила, голубчики. Давайте-ка заниматься дополнительно… И начнем прямо сегодня. Всех, кто получил двойку, прошу остаться после уроков в классе.

«Ну вот, опять не повезло, — подумал Сережка. — А меня тетя Наташа попросила сегодня сходить с ней на почту».

— Посылку я от сестры получила, — говорила утром тетя Наташа. — Да вот, боюсь, не донесу. Ты не поможешь мне, Сережа?

— Поможет, конечно, поможет, — тут же ответила за него мать. — Что ему стоит!

— Благодарствуйте, — чуть наклонила голову старушка. — А то я совсем разболелась. Трудно стало тяжелое поднимать.

Они договорились, что тетя Наташа будет ждать его после школы у почты.

— Значит, во втором часу подойдешь? — спросила она, зная, что в это время Сережка всегда приходит из школы.

— Подойду.

— Ну, вот и хорошо, — опять вздохнула старушка. — Благодарствую…

После недавней болезни тетя Наташа сильно постарела, сдала как-то сразу и из пожилой, всегда казавшейся без возраста женщины превратилась в старуху. Сегодня утром Сережка увидел ее какой-то жалкой, беспомощной, и ему сразу же захотелось ей помочь. Он бы тут же побежал на почту за посылкой, но надо было идти в школу. И вот сейчас, услышав, что придется оставаться после уроков, он начал мучиться. «Как же быть? Она же ждать будет… А потом и мать сказала…» И Сережка решил на дополнительные занятия не оставаться.

После пятого урока, когда школьная раздевалка стала быстро наполняться ребятами, Сережка оказался здесь же. Он хотел уж было проскользнуть в проход между широким, как прилавок, барьером, отделяющим вешалки от вестибюля, но услышал голос Людмилы Викторовны:

— Тимофеев! Тимофеев! А ты куда? Забыл, что я просила остаться?

Делать было нечего, и он повернул обратно.

Первым, кого вызвала Людмила Викторовна, был Сережка. На вопрос, который она задала, он не ответил.

— Ну, как же так можно? — возмутилась учительница. — Это же еще в прошлом году проходили.

— А он не у нас учился… — весело сказал кто-то.

— Вы еще можете шутить! — покачала головой Людмила Викторовна.

Она не стала допытываться, кто это сказал, но тем не менее заметила, что дополнительные занятия — дело добровольное, и тот, кто не хочет, может, в конце концов, на них не ходить. Потом она присела на стул и еще раз посмотрела на ребят. Людмила Викторовна не видела, как из-за ее спины Сережка показал Юрке Дикареву кулак.

«Ты чего влезаешь? Молчи! — говорило его лицо. — А то получишь…»

После звонка Людмила Викторовна задержала ребят еще минут десять, и, когда Сережка пришел на почту, тети Наташи там не было. Он несколько раз входил и выходил в дверь, надеясь увидеть тетю Наташу, но старушка ушла, не дождавшись. «Забыл, наверно», — решила она и, ухватив суховатыми пальцами бечевку, которой был перевязан ящик, побрела домой.

«Нехорошо получилось», — подумал Сережка и побрел по большой улице в сторону вокзала.

Ветра не было. Не то что утром, когда он шел в школу. Однако под ногами скользило. Домой Сережка вернулся после пяти. К его удивлению, дверь ему открыла мать.

— Явился! — встретила его она. — Как тебе не стыдно! Старый, больной человек попросил помочь, а он и ухом не повел.

— Нас оставили после пятого урока, — попытался объяснить Сережка, но мать его не слушала.

— Бессовестный ты! Совсем бессовестный!

В комнате на столе он увидел варенье. Большая банка, завязанная белой марлей, стояла на скатерти.

— Вот! — сказала Надежда Петровна, показывая на варенье глазами. — А тетя Наташа даже поделилась с нами посылкой…

— Ну, правда же, нас оставили после уроков, — опять попытался оправдаться Сережка.

— И слушать ничего не хочу, — перебила его мать. — Хороши уроки до пяти часов. А тетя Наташа упала…

— Как?

— А вот так. Шла и упала. На улице-то на коньках можно кататься.

Сережка опять почувствовал себя виноватым. «Ну почему так всегда получается? — подумал он. — Почему? Хочешь что-нибудь сделать, а тебе обязательно помешают, и ты будешь еще виноват. Вот и сегодня с тетей Наташей… Хотел ведь ей отнести посылку. Хотел! А тут — на! Дополнительные занятия назначили. Нет, конечно, если бы я хорошо написал изложение, не нужно было бы оставаться и тогда бы ничего, наверное, не случилось…» Он почему-то вспомнил, как говорил ему однажды Павел Андреевич, что если у человека хорошо в главном, то и неприятности его многие обходят, что существует такая, как выразился художник, объективность, которая и влияет на все остальное. Сережка тогда еще спросил: «Как это? И что такое объективность?» Но об объективности Павел Андреевич говорить не стал, а завел совсем другой разговор.

— Вот, например, отличник… — сказал он. — Он хорошо учится… А это значит, что у него по поводу учебы нет никаких объяснений ни с учителями, ни с родителями. Нет и неприятностей… Согласен?

Сережка тогда кивнул.

Давно замечено, что нередко за одной бедой приходит другая. Так случилось и у Сережки. И случилось спустя ровно неделю после того, как он опоздал на урок.

…В субботу во время немецкого Пашка Гончаров поднял руку.

— Что тебе? — спросила его учительница.

— Тамара Александровна, — серьезно поднялся Пашка. — Что такое по-русски «Der Sack»?

— «Der Sack»? — повторила ничего не подозревающая учительница и ответила: — «Мешок».

Класс захихикал, и головы повернулись в сторону Леонида. «Чего это они все к нему пристают? — подумал Сережка. — А особенно этот «негр». Он посмотрел на Пашку, который действительно был чем-то похож на негра, и не только прической, как это он заметил еще в первый день, но и лицом — может быть, только не таким смуглым.

Следующим уроком была алгебра.

— Ну, что? — подойдя к столу, заговорил Дмитрий Яковлевич. — Вначале следует проверить знания… — И заглянул в журнал.

Он, как всегда, был одет в черный костюм и черный галстук, что особенно подчеркивало строгость его внешнего вида. Сухость выражения лица, медлительность в движениях делали его похожим на католического священника. Не хватало только четок в руках.

Поставив наконец точку против одной из фамилий, Дмитрий Яковлевич оторвался от журнала.

— Афанасьев! — произнес он.

Класс облегченно вздохнул, а потом с участием посмотрел на тонкого, как былинка, паренька, который уже поднимался со своего места.

Афанасьев стоял у доски, переминаясь с ноги на ногу, и говорил медленно. Он тяжело подбирал слова, и все время казалось, что вот-вот остановится. Но Афанасьев не останавливался, а, напрягая память, продолжал. Как бегун на длинную дистанцию, израсходовав все силы, он шел к финишу, уже не надеясь ни на какую победу, а только думая о том, чтобы дойти и не упасть. Так прошло несколько минут.

— Да что с вами сегодня, Афанасьев? — не выдержал Дмитрий Яковлевич. — Вы учили урок?

— Учил…

— Тогда рассказывайте, рассказывайте…

И Афанасьев рассказывал. Но то ли оттого, что говорил он путанно, а может быть, потому, что действительно уже было ясно, как плохо знает материал, Дмитрий Яковлевич перебил его:

— Нет! Так не годится. Вы сегодня не учили… Садитесь, два…

В классе легко зашумели, а Афанасьев пошел на место.

— Дикарев, — произнес Дмитрий Яковлевич, опять отрываясь от журнала. Розовощекий паренек прямо-таки выпорхнул из-за парты. Не подойдя, а скорее подбежав к доске, он взял в руки мел, еще не зная, понадобится он ему или нет, и с готовностью посмотрел на учителя.

Тот даже удивился. «Ну и прыткий этот румяный!» — отметил про себя Дмитрий Яковлевич и спросил вслух:

— Тетрадь, Дикарев…

Теперь уже удивился Дикарев.

— Тетрадь? А я… я… Я не захватил ее сегодня, — полагая, что слово «не захватил» внесет какую-то оправданность в объяснения.

— Вот как? — с еле заметной улыбкой посмотрел на него Дмитрий Яковлевич. — Вы даже захватываете?

В классе засмеялись. Улыбнулся и Дикарев.

— Так нет тетради? — приблизился к столу математик.

— Нет.

— Тогда садитесь. Тоже двойка.

Очередную отметку класс встретил спокойно, почувствовал, что намечается «уравниловка», а это уже не злило.

Во время ответа Новикова в классе опять поднялся шум. Кто-то чем-то скрипнул, кто-то уронил книгу. Дмитрий Яковлевич, уже достаточно рассерженный, прервал отвечающего:

— Подождите! — громко сказал он. — Подождите, Новиков… Видите, ваши товарищи вас не уважают. Они мешают вам отвечать. В чем дело? — еще громче обратился он к классу.

Но шум не умолкал.

— Шумим, значит? — продолжал Дмитрий Яковлевич. — Ну, что же?! Учителю ведь разбираться некогда. Я буду выгонять, кого знаю… — И, отыскав глазами Акимова, Никитина, Хромова, он назвал их фамилии.

— А что я делал? — поднялся долговязый Никитин. — Я сидел, слушал, ничего не говорил.

Его поддержали.

— Да, Никитин спокойно сидел. Это не он разговаривал, — раздались голоса.

— А кто? — допытывался Дмитрий Яковлевич. — Кто? Вы скажите, кто вам мешает, я того и выгоню…

И тут в наступившей тишине Пашка Гончаров приглушенно произнес:

— Широков.

— Широков? — переспросил Дмитрий Яковлевич и добавил:

— Широков, выйдите.

Раздался смех, а Пашка не унимался:

— Правильно! Выйди! Не мешай заниматься!

Леонид встал и, стуча каблуками, направился к двери.

— Безобразие какое! Ногами еще стучит! — с деланной серьезностью заметил все тот же Пашка Гончаров. — Совсем не воспитан!

— Гончаров! — прервал его Дмитрий Яковлевич. — А вы не комментируйте, пожалуйста… А то вслед за ним пойдете…

Урок продолжался. Новикова Дмитрий Яковлевич тоже отправил на место. Его у доски сменил Талызин, но ненадолго — математик посадил и его.

— А что, собственно, случилось? — уже не скрывая своего раздражения, обратился он к классу. — Почему перестали учить уроки?.. Я спрашиваю, почему не учите?

Дмитрий Яковлевич долго говорил о том, что алгебра — это важный предмет и что ею нужно заниматься систематически. А потом Дмитрий Яковлевич подошел к доске и заключил:

— Ну, что же? Пойдем дальше… Верните Широкова.

Сережка, который на этом уроке оказался на первой парте, у двери, выбежал из класса.

В коридоре Широкова не было. Тогда Сережка прошел на лестничную клетку, но Леонида не оказалось и там.

«Где же он?» — подумал Сережка и направился на первый этаж. Там он увидел белобрысого. Широков стоял, облокотившись о подоконник, и смотрел на улицу.

— Иди! Он тебя обратно зовет, — подошел к нему Сережка.

— Кто зовет?

— Ну кто? Математик….

— Не пойду, — ответил Леонид и снова повернулся к окну.

— Ты чего? Иди! Он же зовет…

— Ну и подумаешь! Зовет…

Сережка оценил его независимость, но тем не менее продолжал настаивать:

— Иди, иди… Ты что?

— Ничего, — уже огрызнулся Леонид.

Однако через некоторое время они все-таки направились к классу.

На перемене Сережка пошел курить. В туалете уже дымили. Появился Пашка, подошел к Леониду.

— Дай закурить! — попросил он.

Леонид окинул взглядом присутствующих и сделал вид, что вопрос относится вовсе не к нему.

Пашка растерялся.

— Ты что, Мешок? Глухой? — спросил он, толкнув его в плечо.

— Отстань от него! — подошел ближе Сережка.

— Что? Что? — посмотрел на него Пашка. Сережка отшвырнул «Казбек», поднял плечи и, глубоко засунув руки в карманы, ударил его ногой:

— И больше к Мешку не приставай!

Закрыв почему-то глаза, Пашка несколько раз разрезал кулаками воздух, пытаясь нанести удар по невидимому Сережке, а потом присел на корточки. Он так и выскочил из туалета на корточках.

В коридоре их окружили.

— Что здесь происходит? — раздался неожиданно над Сережкиным ухом голос.

Это спрашивал завуч.

Павел Андреевич не мог не заметить той перемены, которая произошла в Сережке. Его глаза в этот день были более сосредоточенными, а сам он весь напряженным, словно в кулак сжался. Это мешало художнику — уходила непосредственность и та чуть уловимая удивленность, которая была в подростке раньше и которая была ему так нужна.

— Что у тебя случилось? — спросил он наконец Сережку.

— Ничего.

— Как ничего? Я же вижу…

— Ничего, — поморщился Сережка.

Павел Андреевич снова начал рисовать, но через несколько минут опять заметил:

— Нет! Не могу. Не то…

Сережка почувствовал себя виноватым, и Павел Андреевич это увидел. «Ладно, — подумал художник, — черт с ним сегодня, с сеансом! Не могу же я, в конце концов, заставить думать человека, если он не может…» Они помолчали. Павел Андреевич опять увидел, как смотрит Сережка на развешанные по стенам картины, словно хочет запомнить каждую из них.

«А был ли он хоть раз в Третьяковке?» — задумался художник, но спрашивать не стал: ясно, что Сережка там не был.

— Пойдем в Третьяковскую галерею, Сережа? — предложил он.

— Пойдемте, — ответил тот с готовностью. — А когда?

— Когда хочешь… Хочешь, пойдем сегодня.

Сережка знал, что в Москве есть такая галерея, что в ней много картин, но, как угадал Павел Андреевич, он там ни разу не был. Правда, в прошлом году, в старой школе, их класс ходил туда, но его тогда не взяли — брали только «хороших». Впрочем, когда учительница объявила, что класс пойдет в Третьяковскую галерею и сказала, что нужно принести на билеты деньги, Сережка тоже принес. Однако она у него и еще у нескольких ребят денег не взяла, заметив при этом: «Вы еще натворите там что-нибудь, опозорите всех. Нет, уж лучше оставайтесь. Третьяковская галерея — это не для вас. Когда исправитесь, тогда и пойдете…»

Сначала в Третьяковке Сережка молчал, озираясь по сторонам и изредка поглядывая на Павла Андреевича. Потом осмелел, стал подходить к картинам близко, словно хотел убедиться, уж не настоящее ли то, что на них нарисовано. Но в непосредственной близи виделись только грубые корки застывшей краски.

— Не надо так близко подходить, — посоветовал ему художник.

Сережка послушался. Теперь он останавливался от картин подальше и тихо спрашивал:

— А это что? А это?..

И Павел Андреевич объяснял.

Мир, который открылся тогда для Сережки впервые в мастерской художника, сейчас будто засветился. Подросток почувствовал, что тонет в океане красок, окруживших его со всех сторон, что эти краски отодвигают от него все неприятности, веселят, радуют, заставляют даже по другому глядеть на людей, которые находятся сейчас здесь, в этой галерее, в этих больших высоких залах. И он торопился смотреть на картины. Многие, как ни странно, показались ему знакомыми. «Богатыри», «Золотая осень», «Утро в сосновом лесу», — читал он надписи. «Где-то я их видел? Правда, не такие, а маленькие. Но где? Где я их видел?» «Богатыри»! Ну, точно на папиросной коробке, «Утро в сосновом лесу» — на конфетах, а вот где «Золотую осень»? Он начал лихорадочно вспоминать, даже морщил лоб, щурил глаза, но вспомнить не мог.

Внезапно Сережка обратил внимание на картину во всю стену.

— Иванов, — пояснил ему Павел Андреевич, заметив его удивление. — «Явление Христа народу». Художник ее писал девятнадцать лет…

Однако картина Сережке не понравилась. «Хотя, конечно, — отметил он про себя, — такую большую можно рисовать девятнадцать лет».

— А куда она идет? — остановился Сережка перед картиной «Аричча близ Рима» и показал глазами на нарисованную на ней женщину.

— Не знаю… — ответил Павел Андреевич.

Сережка удивился:

«Как это не знает? Все знал, а это не знает?»

Но художник действительно не знал, что отвечать. В который раз Сережка ставил его в тупик.

— Куда идет? — повторил Павел Андреевич. — Да не все ли равно? Идет, и все… Разве это главное?

Он с досадой взглянул на подростка.

«Ну да! Он видит в картине только сюжеты! — ответил сам себе художник. — Он не оценивает в них настроения, не видит мысли. Но как ему это объяснить?»

Павел Андреевич посмотрел на картину, и на память пришли прочитанные когда-то о ней слова: «Кажется, пот проступает в этих деревьях, роскошных до излишества, в этой пестрой цветистой траве, на прелестном смуглом лице поселянки». Но он не стал повторять эти слова Сережке, а, посмотрев еще раз на картину, начал:

— Видишь ли, в чем дело, Сережа… Эта картина русского художника Лебедева. Он был в Италии и там ее написал.

«Написал? — удивился Сережка. — Почему написал? Ведь картины рисуют, а не пишут… Что-то здесь не то…»

А Павел Андреевич продолжал:

— Природа Италии поразила Лебедева. Ему захотелось запечатлеть ее и передать в картине свое изумление. Смотри, какая буйная зелень! Сколько на деревьях листьев! Они даже не дают пробиться солнечному лучу. Солнце освещает только верхнюю часть деревьев. Видишь? Видишь, Сережа? — начал волноваться Павел Андреевич, боясь, что Сережка его не поймет. — В России у нас совсем иная красота… Смотри, как все в картине приподнято и красиво, даже торжественно, — продолжал Павел Андреевич. — Не правда ли? И настроение у тебя, когда ты смотришь на эту картину, тоже должно быть таким же…

Насчет настроения Сережка совсем не понял, и Павел Андреевич это почувствовал. Однако объяснить не сумел. Художник был убежден, что смотреть живопись надо учить так же, как учат читать и писать. Но как это сделаешь за один раз?

Из Третьяковки возвращались пешком. Миновали Каменный мост, Кремль, поднялись на улицу Фрунзе. Когда вошли на Суворовский бульвар, Сережка обратил внимание на уже почерневший снег.

Появились скамейки. На них сидели. Сережка посмотрел на человека, рядом с которым стояла авоська. Из авоськи между свертками и черным хлебом торчали две бутылки молока.

— Вот фронтовик ходил в магазин и решил завернуть на бульвар, — нагнулся к Сережке Павел Андреевич. — Отдыхает солдат…

«А почему фронтовик?» — подумал Сережка. Впрочем, догадаться было нетрудно — человек был одет в военную без погон форму, а руку заменял протез.

— Памятник когда-нибудь всем фронтовикам будет воздвигнут до самого неба, Сережа. Всем фронтовикам — и мертвым, и живым… Героические это люди! И долг они свой выполнили до конца. Вот у него, — кивнул Павел Андреевич в сторону скамейки, на которой сидел инвалид, — семьи, наверно, нет… Не успел до войны обзавестись, потому и ходит сейчас сам в магазин. Уважать их надо, помогать во всем, не обижать… Обидеть фронтовика легко. Ох как легко…

Он посмотрел на Сережку, который почему-то вспомнил Максима Матвеевича.

Может быть, потому, что сидящий на скамейке был чем-то похож на него — тоже в шинели без погон, а может быть, просто потому, что Максим Матвеевич, как и этот человек, был фронтовиком.

Ему припомнился Новый год, как тяжело вздохнул тогда мамин знакомый: «Значит, вон гонишь?»

«Не обижать. Обидеть фронтовика легко», — звучали в ушах слова Павла Андреевича. — «А я, значит, обидел…»

А еще он припомнил школу, драку с Пашкой и разговор с директором.

— А Эдуард Тихонович сказал, чтобы я без матери в школу не приходил, — произнес, наконец, Сережка фразу, которую долго готовил.

— Какой Эдуард Тихонович?

— Завуч…

К завучу Павел Андреевич не пошел, а отправился к директору. Видимо, вспомнил свою беседу с Татьяной Николаевной в той школе, в которой Сережка учился раньше.

Владимир Ананьевич встретил его приветливо, а когда узнал, что он не родственник Сережке, в его глазах даже мелькнула какая-то радость.

…Вся жизнь Владимира Ананьевича была связана со школой. Окончив педагогический институт, он начал работать учителем, потом завучем, а перед самой войной его назначили директором школы. Владимир Ананьевич часто вспоминал то довоенное время, ребят в белых рубашках апаш, девочек в неярких платьях из ситца. Они остались в его памяти взрослыми и серьезными. Может быть, потому, что сам тогда был моложе.

А потом началась война. На фронт его не взяли, и он остался директором мужской средней школы.

Мужская средняя школа военных лет… Во второй смене часто по вечерам не горит свет, и всех отпускают домой. В классах холодно. Не хватает угля топить помещения, и потому на уроках сидят в пальто. Только учителя не надевают пальто в рукава, а накидывают его на плечи. Внизу, в подвале, бомбоубежище. Там стоят некрашеные скамейки и иногда проводят занятия — как будто и вправду на улице бомбежка. На большой перемене приносят завтраки.

Завтраки… Засушенный бублик или булочка, да конфетка в придачу. Но как их ждут в классе!

В субботу на завтрак выдавалась двойная порция — за выходной день как бы… Некоторые завтраков в классе не ели, а, спрятав их в портфели или полевые сумки, которые так были модны в то время, несли домой. Мать шла с этим завтраком на рынок — нужны были деньги, а белая выпечка стоила дорого.

Мужская средняя школа… В ней всегда чувствовалась напряженность, как перед грозой. Так и казалось, что вот-вот что-то обязательно должно произойти, случиться. И случалось…

Со временем для Владимира Ананьевича стало уже обычным подписывать в милицию характеристики, отвечать следователям на вопросы и даже выступать в судах. Но он все равно никак не мог к этому привыкнуть.

Преступления ребят в основном были связаны с воровством, и главным образом воровством денег, карточек, продуктов. Реже случались хулиганства. Но они все-таки были, и даже серьезные…

Разговор Павла Андреевича с этим директором был совсем другой, чем с Татьяной Николаевной. Художник не стал ни о чем просить Владимира Ананьевича, а начал рассказывать о Сережке все, что знал, — рассказывать искренне, откровенно, эмоционально. Не мог уже, видно, говорить о нем по-другому. Павел Андреевич не оправдывал Сережку ни в чем, не защищал его. Впрочем, Владимир Ананьевич тоже уже многое знал о Сережке и потому, наверное, так часто кивал головой.

Когда художник закончил, он не поправил его ни в чем, ни о чем не спросил, а только сказал:

— Не бросайте Сережу. Не бросайте… Очень прошу вас…

В воскресенье у Павла Андреевича Сережка, как всегда, был усажен завтракать, потом все так же пережил несколько минут горькой зависти, пока Павел Андреевич и Вера Николаевна покурят, и снова оказался перед мольбертом.

Павел Андреевич рисовал его в этот день неторопливо, как бы взвешивая каждую черточку, которую проводил на бумаге. Снова закрались в художника сомнения, стоит ли писать «Арест партизана»? И закрались они не случайно. Сережка уже несколько раз заставлял Павла Андреевича задумываться над замыслом картины — появлялось порой в глазах подростка то, что обогащало и усложняло, вело к более интересному сюжету, вселяло сомнения и заставляло волноваться.

В комнате, как всегда, стояла тишина. Даже было слышно, как, прячась за мольбертом, Павел Андреевич водит карандашом по бумаге. Вот он сорвал лист, положил его рядом с собой на пол и принялся за другой. Вскоре с мольберта выпорхнул и этот.

— Думай, думай, Сережа, как я тебе велел… — говорил художник. — Думай…

И Павел Андреевич снова углублялся в работу.

Сережке уже порядком надоело стоять, молчать, думать. К тому же хотелось курить. Он даже несколько раз повернулся и очень удивился тому, что Павел Андреевич ничего ему не сказал на это.

Художник понял, что подросток устал окончательно.

— Все! Отдых! — Павел Андреевич отошел от мольберта. — Отдых, Сережа!

Сережка сорвался с места и с нескрываемой завистью посмотрел на Павла Андреевича, который достал из кармана сигареты.

С каким удовольствием Сережка выкурил бы сигаретку! Как бы затянулся он ее мягковатым дымком, который особенно чувствовал сейчас: уж очень долго не курил. Но курить здесь было нельзя, и он это хорошо понимал.

Потом Сережка снова позировал, и Павел Андреевич снова просил его думать.

Сеанс в этот день продолжался часа два. Правда, с перерывами, и даже большими, чем школьные перемены. Во всяком случае, так Сережке показалось.

— Скажите, а трудно быть художником? — спросил Сережка Павла Андреевича, когда они уже сидели в машине.

— Художником? — не ожидал тот вопроса. — Да как тебе сказать, Сережа… Видишь ли, в чем дело… Художник многое должен уметь… Уметь чувствовать, видеть, запоминать… Уметь любить людей, стараться, чтобы им было лучше. Художник в одно и то же время должен быть взволнованным и спокойным. Должен быть внимательным…

— А как это внимательным?

Художник улыбнулся:

— Ну, как бы тебе это объяснить?.. Вот возьмем, например, твою маму. Ты ее видишь каждый день, каждый день с ней разговариваешь… А обращал ли ты когда-нибудь внимание на то, какие у твоей мамы глаза, ресницы, руки?

«Руки? — удивился Сережка. — Почему руки? А какие руки у моей матери? Я их никогда не видел. Вернее, конечно, видел, но вот внимания не обращал. Он прав».

Дома Сережка первым делом взглянул на мать, потом перевел взгляд на ее руки.

«Ну и что? — отметил он про себя. — Глаза как глаза, руки как руки…»

Он не увидел уже привычной усталости ее взгляда и не заметил наметившуюся у глаз тонкую сетку морщин. Может быть, потому, что был уже вечер и было плохо видно. А вот руки ее он рассмотрел. Он рассмотрел их утром, когда она, придерживая крышку чайника, разливала чай. Он заметил, что руки дрожат… Сначала Сережка подумал, что это ему показалось. Вгляделся внимательней — дрожат. Он попытался отвести глаза, но не смог, а она, как показалось ему, заметила его взгляд и потому, наверно, так быстро вышла из комнаты.

Глава X

Теплое солнце уже совсем растопило проталинки. По улицам побежали прозрачные ручейки, и мокрые лавочки, окруженные лужами, заблестели в саду прозрачными зеркалами. Однако чувствовалось, что лужи скоро пропадут, уступив место земле и газонам, и вновь появятся лишь тогда, когда над садом будет идти дождь. Радостнее зачирикали воробьи, как бы приветствуя возвращающихся из теплых краев своих пернатых собратьев, и воздух наполнился пьянящим ароматом весны.

Хотя сеансы у художника, как казалось Сережке, теперь стали короче, усталость у него была той же. Особенно болела спина, вернее, она не то чтобы болела, а ныла и была какой-то затекшей. Ведь столько стоять, не двигаясь!

Как-то во время перерыва Сережка подошел к книжному шкафу. Наклонив набок голову, потому что только так можно было прочитать написанное на корешках, начал складывать: «Тео-дор Драй-зер»… «Ро-мен Рол-лан»… «Джек Лон-дон»…

Книг было много. Сережка давно хотел спросить, неужели Павел Андреевич все их читал. Однако, пересчитав на этот раз тома Горького и убедившись, что их ровно тридцать, как и было написано на последнем, он все-таки обратился к художнику с вопросом.

— А вы все эти книги читали?

Павел Андреевич сначала не понял, а потом, догадавшись, улыбнулся:

— Все…

Но Сережка все равно не поверил.

«Шутит, наверно, — посмотрел он на него, — потому и улыбается…»

Раздался звонок в дверь.

«Вера Николаевна, наверно, вернулась», — подумал Сережка, вспомнив, что она куда-то уходила. Но это была не она. Через открытую дверь он увидел женщину в косынке, повязанной концами назад.

— Ой! Павел Андреевич, — начала женщина. — Хорошо, что вы здесь! Помогите! У меня дверь захлопнулась! А там Антошка… Я пошла к мусоропроводу, а дверь-то и захлопнулась. Балкон у меня открыт, и окна тоже… А там Антошка…

Женщина побежала через комнату и перегнулась через перила балкона, стараясь убедиться, что на балконе этажом ниже ребенка нет. Павел Андреевич уже доставал инструменты.

Решение к Сережке пришло моментально. Что стоило ему, неоднократно ходившему по крыше своего дома, столько раз поднимавшемуся и спускавшемуся по пожарке, перемахнуть с одного этажа на другой? Балкон совсем рядом… Плевое дело! Надо только оказаться по другую сторону перил, повиснуть на них на руках и, раскачавшись, как можно дальше прыгнуть… Он так и сделал..

Оказавшись на цементном полу, Сережка поднялся, потому что упал на колени, и пошел в комнату.

В комнате мальчик играл в кубики и с таким усердием, что не сразу заметил Сережку, появившегося из балконной двери. Малыш сначала удивился, потом собрался заплакать, но Сережка быстро прошел мимо него в переднюю.

Входная дверь в этой квартире помещалась там же, где и Павла Андреевича. Подойдя к ней, Сережка легко повернул металлический кружок замка, за которым гремел инструментами художник, и открыл ее.

— Сережа?! Как?..

Художник растерянно смотрел на подростка, не зная, что и сказать. Он догадался обо всем. Догадалась и женщина.

Когда она вышла из комнаты, таща за собой упирающегося сына, то, подойдя к Сережке, тихо произнесла:

— Мальчонка!

И, взяв его голову обеими руками, поцеловала.

Рисовать Сережку в этот день Павел Андреевич уже не мог. «Что это? Смелость? Дерзость? — размышлял он. — Вот из этого, пожалуй, и рождаются характеры. А что, если бы он свалился?..» Художник даже передернулся от этой мысли. Он вышел на балкон и посмотрел вниз. Нижний этаж был от него на уровне трех-четырех метров и еще много метров оставалось внизу.

Когда они встретились в другой раз, Павел Андреевич сделал вид, словно ничего в последнюю их встречу не произошло — не было ни женщины, ни балкона. Сначала Сережка был удивлен его молчанием, а потом почувствовал, что есть в этом молчании что-то такое, что делает его взрослее, даже приближает в чем-то к Павлу Андреевичу.

Постояв немного посреди комнаты, художник подошел к мольберту. Попросил Сережку расставить в стороны руки и податься корпусом вперед, как будто он кого-то загораживает, и даже показал, как это нужно сделать.

Сережка сделал, но художнику не понравилось:

— Не так!

Попробовал еще раз — снова неудача. Еще раз расставил руки, еще…

— Вот! — почти крикнул Павел Андреевич. — Вот! Стой так!

Все началось сначала, Сережка стоял, а художник рисовал.

Снова, как и раньше, побежали минуты. Павел Андреевич, как всегда, молчал, бросая короткие взгляды на подростка, и торопливо водил карандашом по бумаге. Сережка почувствовал, как заныли плечи и как налились локти свинцом, а художник все рисовал и рисовал, меняя листы бумаги, и заканчивать совсем не собирался.

«Интересно, где будет висеть эта картина? — задал себе Сережка вопрос. — Неужели в самой Третьяковской галерее?

И вдруг ему захотелось, чтобы никто никогда не увидел бы этой картины или, во всяком случае, не узнал бы на ней его.

— Сережа! — строго заметил ему Павел Андреевич. — А ведь ты не думаешь! Вернее, думаешь, но не о том, о чем я тебя просил.

«Как это он догадался?» — удивился опять Сережка и изо всех сил стал стараться вернуться к заданной теме размышлений.

Прошло еще несколько минут, но Сережке показалось, что отстучал целый час. Стоять уже было почти невозможно, и он решился сам попросить сделать перерыв. Он уже было собрался с духом, чтобы сказать: «Давайте отдохнем…», как Павел Андреевич сам отложил карандаш.

— Все! На сегодня хватит! — сказал он. — Спасибо тебе, Сережа. Большое спасибо…

Снова, сорвавшись с места, Сережка почувствовал необыкновенную легкость. Захотелось прыгнуть, пробежаться, сделать что-то резкое, быстрое, что окончательно стряхнуло бы недавнюю неподвижность.

А тем временем Павел Андреевич, присев на корточки, рассматривал рисунки. Сережка тоже взглянул на листы. Ему показалось, что в такой позе он меньше похож на себя.

— Не нравится? — как бы угадав его оценку, спросил Павел Андреевич.

— Нравится, — ответил из тактичности Сережка и снова подивился проницательности художника… «Как это так? Он все знает, о чем я думаю!»

— Ну, раз нравится, тогда хорошо, — спокойно сказал Павел Андреевич.

Зазвонил телефон. В коридоре послышались шаги Веры Николаевны, а потом ее тихий, приглушенный голос, каким обычно говорят, когда в доме больной.

«Она еще не знает, что мы уже закончили, — отметил про себя Сережка, — потому, наверно, так тихо и говорит».

В этот день Сережка остался у них обедать. Пока Вера Николаевна накрывала на стол, Павел Андреевич включил радиолу.

Комнату наполнила знакомая Сережке мелодия. Потом ее сменило танго.

— А ты, Сережа, умеешь танцевать? — спросила его Вера Николаевна.

Он замялся, потому что сразу захотелось ответить «да», сказать, что умеет, но тогда, значит, пришлось бы врать. А врать Вере Николаевне и Павлу Андреевичу Сережке не хотелось, и потому он откровенно сказал:

— Нет, не умею…

Он вспомнил, что в новой школе есть танцевальный кружок, что занимаются там четыре раза в месяц, по средам, и что занятия платные. Однако Сережка даже и не пытался туда записаться.

«Возьмут ли? И даст ли мать денег?» А после того как узнал, что туда ходят и девчонки из женской школы, танцевальный кружок показался делом совсем для него неподходящим.

Однако сейчас, сидя в просторном кресле, он пожалел, что не умеет танцевать и что никакой перспективы научиться этому у него нет.

— Ну, не велика беда, что танцевать не умеешь, — вступился Павел Андреевич. — Я вот тоже не умею… Но, как видишь, живу… Танцы, брат, это не главное в жизни…

«Не главное в жизни… — задумался Сережка. — Конечно, не главное…» Он вообще часто теперь думал над тем, что говорил Павел Андреевич. Любая невзначай оброненная фраза, совет, данный как бы не ему, а совсем другому человеку, западали в подростка. Разговаривая с ним, Павел Андреевич словно бы проходил по всей Сережкиной жизни, корректируя и оценивая ее. И Сережка верил ему, не переставая удивляться, откуда Павел Андреевич все знает.

— А все-таки получается! Получается, Сережа, — заметил после обеда художник, снова вернувшись к рисункам. Перевел взгляд на Сережку и еще раз произнес:

— Получается!

Сережка был доволен не меньше художника. Еще бы! Ведь это его рисовали!

— Молодец! — сказал Павел Андреевич. — Но все-таки еще немного надо будет потрудиться.

И вскоре Сережка опять стоял с расставленными в стороны руками, изо всех сил представляя себе то, что велел художник.

К концу апреля Павел Андреевич решил работу с Сережкой заканчивать. «У него скоро экзамены… Не дай бог, я еще помешаю…» Вера Николаевна тоже говорила: «Дал бы передохнуть мальчику, а то он у тебя уже стал, как штатный натурщик…»

Павел Андреевич не хитрил — результат их работы с Сережкой ему нравился. Целая пачка рисунков была уже у него в руках, и, хотя художник продолжал его рисовать, он делал это уже не столько из необходимости, как раньше, сколько из-за надежды, что мелькнет вдруг в Сережкиных глазах что-то такое, чего он еще не видел…

Сообщение Павла Андреевича об окончании их работы Сережка встретил беспокойно. И хотя художник тут же добавил, что они прервутся временно — только на несколько недель, потому что у него скоро экзамены, подросток почувствовал, что уйдет вместе с окончанием их работы что-то такое, без чего он уже не может. Дни, проведенные в студии Павла Андреевича, показались Сережке непохожими на все прожитые. Была в них какая-то взрослость, что ли… уважительность к нему, Сережке, которую он ни от кого раньше не чувствовал. «Он даже разговаривал со мной по-другому. Советовался всегда вроде как бы… Эх, если все взрослые были бы такими…»

Сережка еще раз взглянул на художника, словно ожидал, что он переменит свое решение, скажет, что работа их продолжится, но Павел Андреевич ничего подобного не говорил.

Сережка еще раз оглядел комнату, посмотрел на картины, на бородачей и, отыскав глазами тот маленький портрет, на котором была нарисована женщина в черном, задумался. Сережка смотрел на нее так, будто прощался, прощался надолго, а может быть, даже навсегда. «Как это было недавно, когда я ее в первый раз увидел… А она и вправду похожа на мать…» Потом Сережка посмотрел на другую картину и вспомнил, что «натюрморт» — это неживая природа.

Павел Андреевич еще в машине спросил Сережку, дома ли мать, на что тот ответил:

— Не знаю.

— А она мне очень нужна.

— Зачем?

— Нужна…

Мать была дома.

— У нас с Верой Николаевной к вам есть одна просьба, — сказал Павел Андреевич, войдя в комнату. — Мы хотим, чтобы вы приехали к нам в мастерскую. Должны же мы как-то отметить окончание нашей работы с Сережей. Да и вам показать, что у нас получилось. К тому же через несколько дней Первое мая… Давайте вместе встретим праздник.

Надежда Петровна смутилась.

— Да что вы! — мягко улыбнулась она одними глазами. — Спасибо вам…

Но он все-таки настоял, чтобы они приехали в праздник.

Проснувшись Первого мая, Сережка почему-то вспомнил светомаскировку и зеленое одеяло, которым всегда было занавешено окно. Мать никогда его не снимала, даже днем, а только приподнимала и отодвигала в сторону. От этого в комнате всегда казалось тускло, и угол у двери, где стоял шкаф, всегда оставался затемненным. Когда светомаскировку отменили и мать убрала с окна одеяло, показалось, что комната стала стеклянной — так много вошло в нее света.

Сережка лежал и слушал радио. Радио передавало марши, а потом началась трансляция парада с Красной площади.

Мать надела свое синее в горошек платье, приколола блестящую брошку, похожую на маленькое зеркальце, и сказала тете Наташе, что вернутся они сегодня поздно.

— Погуляйте, погуляйте, родные, — ответила им соседка. — На то и праздник, чтобы гулять…

— А мы не гулять идем, а в гости, — заметил Сережка и увидел, как посерьезнела тетя Наташа.

Ей не к кому было идти в гости.

Когда они вышли на улицу, Сережка искоса взглянул на мать. «А красивая она все-таки у меня. И платье это ей очень идет».

Дверь им открыл сам хозяин.

— Мне очень помог ваш сын, — было, пожалуй, первое, что сказал Павел Андреевич.

Он перевел глаза на Сережку, а потом снова взглянул на мать, как бы прикидывая, что бы еще добавить, но тут заговорила Вера Николаевна:

— У вас замечательный сын! Просто замечательный! — сказала она.

Если бы они только знали, как радостны были матери их слова! Надежда Петровна не слышала, чтобы так говорили о Сережке. Да она, впрочем, и не думала, что кто-нибудь мог бы так сказать… «Тяжелый… запущенный…» — припомнилось ей то, что так часто произносилось, когда речь заходила о ее сыне, и каждое такое слово входило острой иглой в сердце, и не было от этой иглы никакой защиты.

Сережка сидел ни жив ни мертв. Ему казалось, что Павел Андреевич вот-вот вспомнит сейчас про балкон, про Сокольники. Нельзя же говорить только, что он «хороший», «замечательный». Надо же подкрепить это чем-то. А истории с балконом и Сокольниками годились бы…

Однако Павел Андреевич ни о чем об этом рассказывать не стал и вскоре вышел из комнаты вслед за Верой Николаевной. Надежда Петровна и Сережка оказались одни.

Они сидели напротив и молча смотрели друг на друга. Говорить никто не хотел. Казалось, что уйдет с первым же произнесенным словом настроение, которое вошло в них обоих как желанный праздник.

Вера Николаевна прервала их молчание. Она появилась в дверях, держа в руках большое блюдо.

— Вы уж простите, — сказала она, ставя блюдо на стол. — Но быть женой художника — это значит ничего не успевать. В том числе и готовить, и ходить в магазин, на рынок…

На столе появились закуски, встали бутылки.

— Ну? — торжественно произнес Павел Андреевич, беря со стола шампанское. — Сначала в честь Первого мая — салют! — Он снял с пробки фольгу и поднял бутылку над головой. Раздался выстрел.

— Сереже мы тоже немного нальем? — задержал бутылку Павел Андреевич перед его фужером. — Или нет? — Он взглянул на мать.

— Конечно, немного, — согласилась мать.

Все чокнулись и отпили всего лишь по нескольку глотков. Однако Сережка осушил свой бокал до дна. Взрослые сделали вид, что не заметили этого, но Сережке лучше не стало.

«Зачем мне нужно было пить до конца? — начал он казнить себя. — Мог бы, как все, только отпить. А то — раз! И все выпил!»

Второй бокал он пить не стал — пригубил только, на что мать ему еле заметно подмигнула. Сережка понял ее и решил дальше вообще к бокалу не прикасаться.

Разговор за столом продолжался. Павел Андреевич шутил, много смеялся, заражая всех своим настроением. Таким Сережка его еще никогда не видел и, поглядывая на мать, радовался тому, что ей тоже было весело.

Между прочим, разговор коснулся и картины.

— А как она будет называться? — спросила Надежда Петровна и испугалась своей смелости.

— Как?.. Откровенно говоря, я и сам еще не знаю, — ответил Павел Андреевич. — Да и картины, собственно, еще никакой нет. Есть только эскизы. Сейчас покажу!

Все пошли в другую комнату. Шелестя бумагами, художник пояснял:

— Это первые наброски… Это уже потом. Это тоже…

Глаза Надежды Петровны засветились, морщинки разгладились, и она уже не скрывала своей гордости за сына.

«Не такой уж он пропащий человек, мой сын», — снова подумала она и обняла Сережку за плечи.

Он не сопротивлялся, а даже легко прижался к ней, и она почувствовала тепло его тела.

Потом все опять сидели за столом и разговаривали. За окном темнело. Солнце только что село за горизонт, закрытый здесь, в центре Москвы, плотной стеной каменных домов, но как всепобеждающая хозяйка природы напоминало о себе в высоком отсвете облаков. Легкий ветерок играл с тюлевой занавеской, прячась в ее многочисленных складках, шевелил на подоконнике цветы.

Неожиданно небо рассветилось. Раздался сильный выстрел.

— Салют! Салют! — воскликнули все почти одновременно и двинулись со своих мест.

В Москве начался первомайский салют. Он хорошо был виден здесь, с пятого этажа, гораздо лучше, чем из их комнаты, с балкона и даже с пожарки. Может быть, потому, что совсем недалеко был Кремль, а из Кремля, как знал Сережка, всегда стреляли самыми красивыми ракетами. Так, во всяком случае, говорили у них во дворе.

После салюта они пили чай, и наконец Надежда Петровна сказала:

— Уже поздно. Нам пора…

Когда вышли на улицу, там уже был глубокий вечер. Светили фонари. Их свет ярко ложился на незапыленную еще листву майских деревьев и смешивался с темнотой прилегающих дворов.

— Может быть, пройдемся немного? — предложила Вера Николаевна. — Вечер-то какой хороший…

Все согласились и направились к Никитским воротам. Слева остался памятник Тимирязеву. Пошли по Суворовскому бульвару.

— А здесь жил Гоголь, — сказал Павел Андреевич, показывая на небольшой дворик справа. Сережка даже замедлил шаг.

— А правда, что Гоголь сжег свои книги? — спросил он, вспомнив, что совсем недавно кто-то сказал об этом в школе. Надежда Петровна смутилась.

— Ты что, Сережа?! — глядя почему-то на Павла Андреевича, возразила она.

Но Сережка действительно слышал недавно на перемене, что Гоголь что-то сжег, потому и спросил. Павел Андреевич пояснил:

— Не все книги. А только свою поэму «Ганц Кюхельгартен» и вторую часть «Мертвых душ».

— А почему?

— Счел, что это плохо написано.

«Зачем же так делать? — удивился Сережка. — Сначала писать, а потом жечь?»

Незаметно дошли до Арбата.

— Ну, теперь мы здесь быстренько на троллейбусе, — сказала мать. — До дома нам прямая дорога…

Они распрощались.

Народу в троллейбусе было много, ведь праздник еще продолжался. Однако они с матерью все-таки сидели. Сережка смотрел в окно, а Надежда Петровна о чем-то думала. На Смоленской, громыхая палкой, в троллейбус вошел инвалид. Сережка уступил ему место. Подвинулась ближе к краю сиденья и Надежда Петровна. Инвалид проехал две остановки и, так же громыхая палкой, вышел.

— Мама, а почему к нам больше не приезжает Максим Матвеевич? — спросил ее Сережка, когда они уже почти подъехали к своей остановке. — Он что? Обиделся на меня? Да?

Она отвела взгляд в сторону, опустила голову и тихо ответила:

— Приедет…

В мае в саду, как и прежде, распустились тополя. Как и раньше, они покрыли себя маслянистой листвой, весело шевелившейся под дуновением ветерка.

Сбегая как-то по лестнице через две ступеньки, Сережка догнал Кольку. Мальчик шел с портфелем и скрипкой.

— Чего это ты?.. — кивнул Сережа на черный футляр.

— Сегодня утренник будет в школе, и я выступаю…

Они вышли из подъезда вместе, и Сережка даже придержал дверь, чтобы она, не дай бог, не ударилась бы о Колькину скрипку.

— Ну давай… — улыбнулся он юному скрипачу. — Играй хорошо!

Колька тоже ответил ему улыбкой.

У Сережки в школе в этот день тоже был утренник. Но что там было ему делать, если после утренника всех отпускали домой? Не лучше ли уйти сразу, даже не появляясь в зале? Он так и сделал. Однако, выйдя из школы, понял, что зря — делать все равно было нечего. Походив по большой улице, он направился к своей старой школе. Войдя в школьный сад, остановился. «Где-то здесь было дерево, которое я сажал. Кажется, от края четвертое… Нет, — посмотрел он на высокий тополь. — Не может быть, чтобы оно стало таким большим…» Он еще раз взглянул на дерево, а затем, повернувшись, увидел у входа в школу ребят. Ребята что-то возбужденно обсуждали. Среди них был и Колька. Сережка подошел ближе и заметил, что Колька обеими руками держит скрипку, будто боится ее уронить. Лицо у него было заплаканное.

— Что случилось? — оказался Сережка рядом.

— У него скрипку сломали… Прямо пополам переломили…

Взглянув на инструмент, Сережка протянул к нему руки. Колька с готовностью отдал ему скрипку. Может быть, вспомнил про ту велосипедную спицу и подумал, что Сережка поможет ему и сейчас. Ведь помог же он тогда…

— Кто сломал? — посмотрел на ребят Сережка.

— Он не знает… Он говорит, что оставил скрипку за сценой, а когда пришел, она была уже сломана, — объяснил невысокий крепыш с приплюснутым носом.

— Да, пришел, а она уже была сломана, — подтвердил Колька и дотронулся кулаком до глаза. По щеке размазались слезы.

— А кто там был за сценой? — продолжал Сережка допрос.

— Никого…

Домой они шли вместе. В футляре, который нес Колька, громыхала сломанная скрипка.

— Как же теперь будет? — говорил мальчик. — Ведь у мамы нет денег на новую скрипку… У нас совсем нет денег…

— А сколько стоит скрипка?

— Не знаю, — пожал плечами Колька. — Разная цена у них бывает… Но мне дорогую не нужно, — пояснил он тут же. — Мне дешевую.

Сережке стало жаль Кольку. Захотелось ему помочь, заступиться, что ли, за него, как тогда. Но если в тот раз его вмешательство в историю с велосипедом было каким-то несознательным, а происходило так, от нечего делать, походя, то теперь Сережка ощущал твердое желание помочь Кольке, помочь во что бы то ни стало. Почему же пришло к Сережке такое желание? Может быть, потому, что Колька стал ему ближе? А может быть, потому, что менялся и сам Сережка? «Помочь! Надо бы ему помочь… — сверлили голову мысли. — Но как?» Сережка даже подумал, что, будь у него деньги, он обязательно купил бы ему скрипку… Купил бы и подарил. Вот так просто! Но денег у Сережки не было.

— А может, ее можно склеить? — попытался успокоить он Кольку.

— Ты что!

Колька даже остановился. Он не нашел слов, чтобы ответить.

«Как это склеить? Как можно ее склеить?»

Прошли еще несколько шагов. И тут вдруг Колька вспомнил, что когда уже после утренника пошел за скрипкой, то встретил у самого входа на сцену Гарика. Увидев его, Гарик тогда еще вроде бы испугался, отступил назад, а потом быстро побежал в зал. Колька до деталей припомнил эту встречу и подумал: «Уж не он ли это сделал? Не Гарик ли сломал скрипку за то, что когда-то выбил ему из-за меня велосипедные спицы Сережа?»

Выслушав Колькино предположение, Сережка ничего не сказал. «Все равно не докажешь, — подумал он, — ведь никто не видел».

Глава XI

Перестав ездить к Павлу Андреевичу, Сережка почувствовал, что ему чего-то не хватает. Мир, с которым он познакомился, а вернее еще только начал знакомиться, неожиданно захлопнул перед ним дверь. Жизнь вновь стала однообразной. Может, по этой причине чаще теперь вспоминалось Никольское — обыкновенная деревня, в которой живут его дед и бабушка, и в которой ему так все хорошо знакомо, и о которой Сережка столько узнал за эту зиму от Павла Андреевича.

Хотелось взглянуть на Никольское другими глазами, подойти к дому священника, а главное, к тому сараю, где прятался партизан, встретить Васятку. Правда, время отодвигало воспоминания о тех событиях, которые происходили в Никольском в войну. Иногда даже казалось, что не было там никогда ни немцев, ни партизан. Но Шурка возвращал все. «Ведь Шурка был? Был! А значит, и партизаны были, и немцы были…»

Сомнения исчезали окончательно, когда он вспоминал бабушку. «А здорово она ответила тогда Ольге: «Что? Коровушку свою потеряла? А у нас у всех теперь нет уж коровушек-то… Немцы, дружки твоего батюшки, увели…» И не побоялась же ведь… Вот бабушка!.. Но Павел Андреевич говорил, что ни Ольга, ни ее отец не предатели. Но кто же тогда предал?»

Теперь Сережку никто ни о чем не просил думать, не просил вспоминать… А он так уже к этому привык.

Ложась спать и долго ворочаясь в постели с закрытыми глазами, пытался вернуться к этим, переполнившим его до краев, Никольским событиям, представить себе детали, которые, по его мнению, обязательно должны были быть, но о которых почему-то забыл сказать художник. Однако, вспоминая, он думал: «Зачем все это? Ведь Павел Андреевич меня уже больше не рисует…»

Не радовало ничего, даже майское солнце не тянуло на улицу. Хотелось опять быть с художником. И хотя, расставаясь с Сережкой в тот вечер, Павел Андреевич взял с него слово, что он будет к нему приезжать в свободное время, Сережка не ездил — звонил только по телефону.

Опустив как-то в автомат монетку и набрав номер, который помнил наизусть, он услышал голос Веры Николаевны.

— Как у тебя дела, Сереженька? — обрадованно начала она. — Что нового? Как успехи?

Сережка хотел уже было что-то ответить и даже открыл рот, но она перебила:

— А чего к нам не приезжаешь? К экзаменам готовишься? Сейчас… Подожди… Вот Павел Андреевич подошел…

И она передала ему трубку.

Через секунду художник уже обстоятельно расспрашивал Сережку, поинтересовался, как чувствует себя мама, а потом сообщил, что они уезжают.

— Уезжаете? Куда?

— В Загорск. Все в тот же Загорск, Сережа. Так что завтра запрягаю свою железную лошадку, — так называл Павел Андреевич «опель-адмирал», — и еду… Но ненадолго, правда… До конца месяца… А ты молодец, что позвонил…

Услышав об отъезде Павла Андреевича, Сережка сник. Ему показалось, что художник бросает его второй раз. Только теперь уже не на время, а навсегда.

— Приеду, сразу же встретимся, — говорил Павел Андреевич, как бы успокаивая Сережку. Ну, ты только давай это… К экзаменам хорошо готовься… Понял?

— А можно я вас провожу?

— Так я утром уезжаю… Утром в девять часов… Ты в школе будешь…

— Мы завтра не учимся, — соврал Сережка.

— Не учитесь? Почему?

И Сережка соврал дальше:

— Завтра у нас консультация… Велели к двенадцати приходить.

— Вот как? Ну что же? Коль так, тогда приезжай… К двенадцати в школу ты успеешь…

Никакой консультации у Сережки назавтра не было, а были обыкновенные уроки, которые, как всегда, начинались в половине девятого. Но расписание консультаций им уже сообщили. Это-то и помогло Сережке соврать. «А куда завтра деть портфель? Не ехать же с ним к художнику — он тогда все поймет…» И Сережка вспомнил о Кольке.

Не заходя домой, он позвонил к нему на квартиру. На его радость, дверь открыл сам скрипач.

— Сережа? — замигал мальчуган глазами и вышел на лестницу. — Ты что?

— Сможешь завтра у себя мой портфель затырить? — перешел сразу же к делу Сережка, но тут же поправился: — Спрятать…

Слово «затырить» вернуло его к Японцу, к тому дню, когда тот отдавал ему часы. В последнее время Сережку в жар бросало: как далеко могла увести его дружба с вором. Японца недавно осудили, дали пять лет, Вальке-мушкетеру — год условно, но даже не в этом дело.

— Сможешь? — повторил Сережка.

— А зачем?

— Зачем? Зачем? — поморщился он. — Надо! Вот зачем…

Отказать Сережке Колька не мог.

— Спрячу! Конечно, спрячу… — заторопился мальчик.

— Но только никому не говори. Понял?

— Понял… А когда портфель принесешь?

— Завтра… Утром… До школы… А мать твоя дома будет?

— Нет! Что ты! Она рано уходит…

— В восемь я приду сюда, — Сережка повернул уже было уходить, однако почувствовал, что не спросил у Кольки что-то важное, а главное, не поблагодарил, что ли, за готовность помочь… Хотя Сережка был, конечно, далек от того, чтобы говорить Кольке спасибо или какие-то еще там слова — не принято это среди ребят, но недовольство собой осталось. Все-таки с Колькой, с младшим, надо бы быть повнимательнее. И Сережка спросил: — Ну а у тебя как дела?

— Ничего… — встрепенулся Колька. — Вот только скрипки теперь нет… Скоро у меня в музыкальной школе экзамены…

— А вы там тоже экзамены сдаете? — удивился Сережка.

— А как же! Еще какие! — вздохнул Колька — Мне каждый день сейчас нужно играть, и много, а скрипки нет… В школе мне дают казенную, а домой, говорят, брать нельзя… Я в школу заниматься хожу…

Он посмотрел на Сережку, словно ждал от него какого-то совета, а потом вздохнул еще раз.

— У мамы нет денег на скрипку. Ах, и как я тогда ее за сценой оставил…

Сережке опять стало жалко Кольку, и он опять посетовал, что у него нет денег. «А так купил бы ему скрипку. Купил бы и подарил… А то вон как он переживает, вздыхает даже…»

Дома Сережка все-таки подумал: «Как же будет потом, когда я завтра прогуляю школу? Может, сказать, что заболел? Не поверят… Что же тогда?»

Он так ничего и не придумал.

Солнце уже клонилось к закату. Сережка стоял на балконе, смотрел на тополя сверху и не видел их стволов — все закрывала зеленая масса листвы. Отсюда, с пятого этажа, листва казалась совсем безмолвной, лишь только переливалась в отсветах заходящего солнца. А солнце плавало в облаках огненным шаром. «В тучу спускается», — заметил про себя Сережка и вспомнил бабушку, которая всегда говорила: «Если солнце садится в тучу — будет завтра дождь». А интересно, будет ли дождь завтра?

Назавтра дождя не было. — Как они и договорились, Сережка подошел утром к Колькиной квартире. Дверь в ней была приоткрыта, и тут же в щель просунулась рука, а потом показался и сам Колька:

— Давай… — тихо произнес он и, схватив у Сережки портфель, пошел прятать его в ванную. Сережка остался ждать.

«А хорошо, если бы никто не заметил, что я иду без портфеля», — размышлял он.

Когда они с Колькой вышли из подъезда, им навстречу катила коляску Лисянская. «Ну, вот еще! Нина Львовна тут топчется!» Однако Нина Львовна не обратила на них никакого внимания. Выйдя со двора, Колька повернул в школу, а Сережка направился в сторону большой улицы.

…Когда чемоданы уже лежали в машине и все было готово к отъезду, Вера Николаевна спохватилась:

— Зеркало забыла. Хотела взять и забыла…

Она еще раз порылась в своей сумочке и передала ее Сережке.

— Подержи. Я сейчас… Быстро…

И Вера Николаевна заторопилась к подъезду.

Павел Андреевич открыл капот, что-то проверил, трогая руками промасленные детали, а потом, сильно хлопнув, закрыл его.

— Не суеверный я, Сережа, а в приметы верю, — сказал он. — Дороги не будет…

— Почему? — удивился Сережка.

— А вот видишь, Вера Николаевна вернулась.

Сережка, и раньше, кажется от бабушки, слышал, что когда кто-нибудь уезжает и вдруг, забыв что-то, возвращается, то путь может быть несчастливым. Теперь тревога передалась и ему. «А вдруг и вправду что-то случится?»

Вышла Вера Николаевна.

— Я готова, — громко объявила она.

— Я тоже, — ответил ей Павел Андреевич и подошел к Сережке. — Ну, будь здоров… Да, — вспомнил он. — Я хочу тебе оставить наш адрес в Загорске.

Павел Андреевич достал записную книжку, похожую на фабричный пропуск, который Сережка не раз видел у матери, и начал писать.

— Вот, — протянул он ему листок. — Письмецо мне напишешь, как живешь, как дела. И вообще — пиши. Не пропадай. А мы тебе будем отвечать. И большой привет маме. Обязательно передай — не забудь.

Он пожал Сережке руку, а Вера Николаевна, снова порывшись в своей сумочке, вытащила оттуда плитку шоколада:

— Вот, Сереженька…

— Что вы! Не надо!

Сережка даже отступил назад, но она успела положить шоколад в верхний карман его рубашки.

Машина отъехала.

В милиции ему не верили.

— Врешь ты все, парень, — говорил лейтенант, вперив проницательный взгляд в Сережкины глаза. — Говори честно!

— Я говорю.

— Ну, что ты говоришь, я это уже слышал.

Лейтенант был молоденький. Казалось, сними с него форменную гимнастерку, и ничего не останется от его строгости. С розовыми пухлыми щеками и кругленьким подбородком он будет похож на какого-нибудь спортсмена из юношеской команды или просто на ученика выпускного класса.

Однако долго рассматривать лейтенанта Сережке не пришлось.

— Выворачивай карманы! — услышал он его голос. Сережка вывернул. На стол выпали платок, плитка шоколада, бумажка с адресом, который дал ему Павел Андреевич, и… кольцо.

— Ого! — лейтенант осторожно взял в руки колечко. — Бриллиантовое, — определил он сразу же. — Как горит!

На всех присутствующих в комнате это произвело впечатление. Все вроде даже забыли, почему они здесь находятся — кто по работе, а кто по другим причинам, — и двинулись с места. Дежурный покраснел еще больше. Ему никогда не приходилось держать в руках бриллиант. «Сколько же оно стоит? Тысячу? Две?..»

Он долго вертел кольцо, любуясь как бы впаянными в камень огоньками, даже попытался надеть его на мизинец, причмокивая от удивления.

— Да ты, парень, я вижу, работаешь с размахом… Камешками промышляешь, — серьезно заметил он. — Ну и востер! Так откуда у тебя колечко? Давай, дружок, рассказывай, выкладывай все по порядку.

Сережка рассказал.

— Ладную историю придумал, — хмыкнул лейтенант. — Но не верится мне что-то…

— Как хотите.

— Ну, ладно! Это мы сейчас проверим.

Лейтенант пододвинул к себе один из стоящих на столе телефонов и снял трубку. Через несколько минут он уже разговаривал с московским отделением милиции, на территории которого жил Сережка. Было плохо слышно, и лейтенант почти кричал в трубку. Он даже встал, полагая, что так будет лучше говорить. По его вопросам Сережка понял, что рассказывают дежурному о нем не самое хорошее. Так оно и было. Повесив трубку, дежурный с каким-то нескрываемым удовольствием посмотрел на Сережку и произнес:

— Известный ты, оказывается, хлопец в своей милиции… И кличка у тебя есть. Пират!

«Пират! — встрепенулся Сережка. — А откуда они знают там, в милиции?»

Лейтенант помолчал, а потом, глубоко вздохнув, сказал:

— Большими делами, значит, занялся, Пират!.. Вокзалами, поездами…

— Ничем я не занялся, — перебил его Сережка, но дежурный его не слушал. Он продолжал свою речь, а потом как бы сам себе задал вопрос: «Что же мне с тобой делать?»

— Не хитри, не хитри, парень, — посоветовал кто-то Сережке из находившихся в дежурке. — Расскажи лучше все как есть. Ведь все равно узнают… Не такие пытались врать.

— А я не вру! Не вру! — почти закричал Сережка. — Вы вызовите Павла Андреевича, Веру Николаевну. Они расскажут вам… У вас же есть их адрес!

Лейтенант начал колебаться. «Может быть, действительно, все так, как он говорит? Хотя нет… Не может быть!» Однако другого выхода нет. Надо искать художника, и дежурный, подойдя к открытому окну, крикнул во двор:

— Исаев! А ну, быстро смотай по этому адресу. Художник там должен быть один из Москвы. Вези его сюда к нам. Скажи, история вышла с Тимофеевым, Сережей Тимофеевым…

И он передал милиционеру через окно бумажку с адресом.

Фыркнул мотоцикл. Заглох. Потом, коротко взорвавшись, отъехал.

Рассматривая потолок, Сережка сидел, будто ему взвалили на плечи тяжелые мешки. Никто ни о чем его не спрашивал, и даже казалось, о нем забыли. «А не убежать ли? — мелькнула мысль. — Дверь рядом. Но куда?!» Он ничего не знал здесь в Загорске. «Вот, если…» Сережка не успел дофантазировать, потому что в дежурке появились Вера Николаевна и Павел Андреевич.

— Сережа! — почти вместе произнесли они. — Ты как здесь оказался? Что случилось?

С ними был еще какой-то мужчина. «Это, наверно, и есть его друг», — подумал Сережка.

— Не ваша ли вещичка? — подвинул лейтенант на столе кольцо.

— Мое! — удивилась Вера Николаевна. — Но как? Откуда оно у вас?

Вера Николаевна открыла сумочку, словно хотела убедиться, что кольца там нет. Потом снова закрыла ее и растерялась окончательно. А лейтенант до деталей восстановил в памяти историю, которую рассказал ему Сережка. Он даже представил, как зажмурился подросток от неожиданности, когда увидел кольцо.

И это действительно было так.

Уже когда Павел Андреевич и Вера Николаевна уехали, Сережка достал из кармана плитку шоколада. Неожиданно его пальцы нащупали что-то твердое. «Что это?» Он подставил ладонь и осторожно потряс шоколад. На руку упало кольцо. Сережка посмотрел в сторону, куда поехал «опель-адмирал», но его уже не было видно. Тогда он побежал, надеясь, что еще увидит машину. Куда там! «Надо ехать в Загорск! — сразу же решил он. — Адрес есть. Найду! Правда, нет денег… Но ничего. Доеду и без билета». Но вот не доехал — перед самым Загорском контролеры задержали и привели в милицию.

…Но никакое воображение не могло рассказать лейтенанту о мучительных Сережкиных сомнениях.

Уже когда поезд тронулся, Сережка подумал: «А зачем ехать? Зачем отвозить кольцо?» Перед глазами встал Колька, сломанная скрипка, вот кому бы помочь! «Зачем ехать? — повторил он опять про себя. — А не сплавить ли кольцо и не купить ли Кольке скрипку? Вот малец обрадуется… Ведь денег хватит. Даже, наверно, останется… Кольцо-то драгоценное…» Он дотронулся до него в кармане, вытаскивать не стал. Испугался, видимо, что кто-то увидит. Сережка размышлял долго. Сомнения скребли душу, как котята на печке. Соблазн наступал. А потом ему почему-то припомнился Шурка, Павел Андреевич и его долгие рассказы о пареньке… Мысли о продаже кольца отодвинулись, и он довез его до Загорска.

Когда вся эта история была восстановлена, Вера Николаевна не удержалась. Она громко стала благодарить Сережку, пылко восхищаясь его честностью и повторяя:

— Молодец! Хороший ты человек, Сережа… Очень хороший…

— Нет! — внезапно мотнул головой Сережка. — Нет! — И, кто знает, что подтолкнуло его в эту секунду, выпалил: — Я хотел продать ваше кольцо…

В дежурке сразу же стало тихо. Наступила какая-то всеобщая неловкость. Захотелось моментально забыть то, что сказал Сережка, не поверить ему, крикнуть, что это не так и что он это все придумал. Но это была правда, и о ней сказал сам Сережка.

Первым нашелся лейтенант:

— А штраф, граждане, все-таки придется заплатить за бесплатный проезд вашего знакомого, — улыбнулся он, пытаясь переключить мысли всех присутствующих, и тотчас же сделался серьезным, давая понять, что он не шутит.

— Штраф?.. Конечно, конечно, — заторопилась Вера Николаевна, снова открывая свою сумочку.

О том, чтобы Сережка возвращался в Москву один на электричке, они не хотели даже слушать.

— Я отвезу тебя на машине, — сказал Павел Андреевич и категорично пресек всякие Сережкины возражения. — Отвезу, и все!

— Может быть, сначала Сережка отдохнет у нас, пообедает, — предложил мужчина.

— Нет, нет, — запротестовал Сережка. — Мне надо в Москву… У меня же сегодня консультация…

Павел Андреевич понимал, что по-другому поступить Сережка не мог. Не окажись кольца в сумочке, подозрение пало бы на него. Нет, они, конечно, не захотели бы верить в то, что Сережка взял кольцо. Но куда же тогда оно могло деться, ведь единственный человек, который держал сумочку в руках, был он? Понимал это и Сережка.

Они снова, как и прежде, сели вдвоем в старенький «опель», и Павел Андреевич нажал на газ.

За окнами замелькали строения старого подмосковного городка. Дома были небольшие, в основном двухэтажные, и стояли совсем вплотную друг к другу, почти не отделяясь проездами и переулками.

— Троице-Сергиева лавра… — заметил Павел Андреевич, увидев, что Сережка не без интереса смотрит на монастырские купола. — Начали строить ее в пятнадцатом веке…

Художник хотел еще что-то рассказать Сережке о лавре, он тот перебил его:

— А правда, что кольцо бриллиантовое? — спросил он.

Павел Андреевич даже не сразу понял вопрос и потому немного помолчал.

— Да, настоящий бриллиант… — ответил он после паузы. — А знаешь, что это за кольцо, Сережа?

Художник легко повернул влево руль, объехал впадину.

— Это Ольгино кольцо… В конце нашего разговора тогда в больнице она вытащила из-под одеяла руку, сняла с пальца кольцо и, протянув мне, сказала: «Возьмите. Я вас очень прошу. Это кольцо из России. И я хочу, чтобы оно снова вернулось туда, в мою Россию… Ведь я скоро все равно умру…» Я пытался ее успокоить, не брал кольца, но она настаивала: «Возьмите. Это единственная просьба вашей соотечественницы. А еще и это возьмите…» Она достала из-под подушки деревянную табакерку, положила в нее кольцо и протянула мне. «Это последняя память о том партизане, может, там, на родине узнают имя этого человека…» Табакерка-то меня и убедила взять и кольцо вместе с ней. И я взял. А ночью Ольга умерла.

— А что за табакерка? — заинтересовался Сережка.

— Как, ты ее не видел у меня в студии? Ну в общем-то обычная табакерка, кустарное изделие начала века. Липовая коробка, на ней накладка перламутровая, голубки целуются. Ничего особенного. Но эта скромная вещь, Сережа, реликвия. Когда-нибудь по всей стране музеи будут памяти партизан, рядовых солдат войны.

Но последних слов Сережка не слышал. Взгляд его стал серьезным, сосредоточенным. «Голубки? Да ведь у деда на табакерке тоже были голубки… Были!.. Были?.. Ну и что? Мало ли одинаковых вещей бывает?.. Надо посмотреть, самому посмотреть…»

Сережкина задумчивость удивила художника. Очень он пожалел, что в руках у него руль, а не угольный карандаш. Вот оно то состояние, которого он так долго добивался от Сережки и заставал его лишь в недолгие секунды.

— Павел Андреевич! — прервал Сережка установившееся молчание. — А можно сначала к вам в студию на табакерку посмотреть?

В этой просьбе Павел Андреевич отказать не мог. И прибавил газ. Высокий зеленый лес по обеим сторонам дороги рванулся навстречу с усиленной скоростью.

В студии, когда Павел Андреевич протянул Сережке табакерку, у парня аж руки задрожали. Как похожа она на дедовскую? И голубок один без клюва. Только та вроде побольше была, помассивнее. И голубки наряднее.

«Та или не та? Хотя мало ли их, наверно, с голубочками, даже ломаными? — подумал он опять. — А вдруг та? Что тогда? Деда же в войну в деревне не было! А табакерку бабушка дяде Антону дала. Точно, дяде Антону, — вспомнил Сережка тот день, когда досталось ему от деда за краденый табачок. — Да нет, та табакерка больше была. Ну, конечно! Эта другая… Партизанская…»

— Сережа, что с тобой? — встревожился Павел Андреевич, заметив Сережкино беспокойство. «Вот ведь как прочувствовал всю историю, — с уважением к мальчишке подумал Павел Андреевич. — Неужели так бывает? И года не прошло, а совсем другой человек серьезный, вдумчивый». — А знаешь, Сережа, возьми ты эту табакерку себе, как память…

Сережка поднял глаза.

— Да нет! Не обо мне, конечно, память, о тех, кто погиб за всех нас, за меня, за тебя, за маму твою…

Глава ХII

Наступил июнь, и в саду снова закружился тополиный пух. В этом году его было больше, чем в прошлом. Пух летел так, будто кто-то вспорол множество перин и вытряхнул их на улицу. Теперь пух покрывал не только землю, мостовую, но и садился на лавочки, штакетник, крыши подвалов.

У того тополя, на котором была когда-то ржавая пластинка, пух лежал большим сугробом. Он, казалось, был похож на могилу, над которой росло дерево. Но это, конечно, только казалось, потому что вспоминался Минюха и вся та трагедия, которая случилась в саду несколько лет назад.

Как только Сережка сдал экзамены, он заявил матери, что поедет в деревню.

— И правильно! — ответила она. — Что здесь-то в пыли гонять. Лето, говорят, в этом году будет жаркое…

Перед самым отъездом он зашел к Кольке проститься. Увидев его, мальчик обрадовался.

— Заходи, заходи, Сережка! — потянул он его за руку. — Мне вчера в школе скрипку дали, чтобы дома играть… Не насовсем, конечно. Зато она лучше моей…

Скрипка, как показалось Сережке, была такая же, как и та, которую сломали. Он не увидел между ними никакой разницы. А вот футляр был совсем другой — новый, без царапин и даже блестел. Но что Сережку особенно поразило, так это то, что внутри футляра была приклеена какая-то мягкая материя, до которой так и хотелось дотронуться рукой.

Звуки скрипки отодвинули все желания. Кольнуло что-то такое, что заставило опять вспомнить Никольское. Увиделся мальчик, невысокий белокурый мальчик в тоненькой рубашонке. Именно в белой… И ворот на ней распахнут. Мальчик стоит на деревянном ящике, на котором черными буквами написано что-то по-немецки, а на шее веревка. Сережка даже увидел глаза мальчика… И взрослые сейчас его будут убивать.

Музыка внезапно оборвалась, и Сережка очнулся.

— Ты что? — посмотрел он на Кольку. — Играй, играй дальше…

Скрипач опять начал, но на этот раз уже деревня и мальчик пропали. Музыка теперь напоминала Сережке речку, которая все торопилась и торопилась куда-то.

Окончив играть, Колька опустил скрипку, и Сережка заметил, что он поклонился. Это было неудивительно — в музыкальной школе его этому учили. Правда, поклоны были разные. Перед учителем одни, перед ребятами другие, ну а когда уже выступал на сцене, то кланялся как настоящий артист. «Поклон — это благодарность тем, кто тебя слушал», — объясняли ему в школе, и Колька это хорошо усвоил. Однако, выступая в тот день, когда ему сломали скрипку, и кланяясь после своего исполнения, как «настоящий артист», он затем так подмигнул в зал, что моментально пропал весь его артистизм. В секунду он показался всем простой и обыкновенной мелюзгой, на которую вообще можно не обращать внимания, а при удобном случае даже дать подзатыльник.

Бывает так, что человек каким-нибудь одним жестом снимает с себя всю важность. А важность у Кольки была — он играл на скрипке. Однако мальчик никогда этим не кичился. Он никогда не заботился о славе и вообще о том, чтобы все знали, что он играет на скрипке. И правильно делал. Ребята никогда не соглашаются с тем, что отличает сверстника. И не потому, что завидуют, а просто считают, что все должны быть равными. В этом проявляется ребячий демократизм… И не дай бог его нарушить! Сколько уже драм было по этому поводу.

Колька удивился тому, как слушал его Сережка, и тому, как он сказал: «Играй, играй дальше…» А потом удивился еще больше, когда Сережка, засунув за пазуху руку, достал оттуда какую-то маленькую коробку и показал ему.

— Смотри, что у меня есть… — сказал он так, будто это действительно была какая-то очень дорогая вещь.

«Ну и что? — заметил про себя Колька. — Коробка как коробка. Блестит только что-то на крышке, и все».

— Табакерка… — пояснил Сережка. — Партизанская…

Больше он говорить ничего не стал и снова отправил табакерку за пазуху.

На перроне было жарко. Асфальт размяк под палящими лучами, нагрелось все: стоящие на рельсах вагоны, палатки, разбросанные по всему перрону, фонарные столбы…

Хромая под тяжестью чемодана и обгоняя друг друга, спешили люди. Носильщики толкали впереди себя тележки, совсем не заботясь о том, что с них может свалиться какой-нибудь чемодан, узел или пристроенный на самом верху портфель.

— Берегись! Дорогу! — раздавались их зычные голоса, и все, кто оказался впереди, шарахались в сторону. У входа в вагоны стояли очереди, и неулыбающиеся проводники пропускали пассажиров в тамбур.

— Вот наш! — остановилась Надежда Петровна у восьмого вагона. — Здесь поедешь…

В деревню его провожали мать и Максим Матвеевич. Прежде чем Сережка переступил неширокий проем, отделяющий тамбур от асфальтового покрытия, Максим Матвеевич сунул ему сверток.

— Отдашь деду, — сказал он.

Вскоре мать и Максим Матвеевич вместе со всеми, кто был на перроне, поехали куда-то назад — вагон тронулся, а через минуту за окном оказались только рельсы подъездных путей. Потом снова появились дома. Город долго не кончался. Он будто не хотел выпускать поезд из своих каменных объятий и бежал вместе с ним. Наконец пейзаж начал меняться: показались поля, рощицы, сплошной линией потянулись деревянные домики.

Доехал Сережка, как ему показалось, быстро. Когда сошел с поезда, уставшее солнце уже не было жарким, как несколько часов назад. Легкий ветерок шевелил невысокие кусты, стоящие забором вдоль железной дороги. Наперебой трещали кузнечики. Сережка поднял голову и вспомнил деда, который говорил, что небо за границей совсем другое. «Какое же оно там?» Вскоре он уже спускался в низину и пошел в мягкой прохладе приближающегося вечера. Показался Настенькин лес, а потом обозначились и высокие журавли колодцев. Освещенная заходящим солнцем деревня так и горела малиновыми вспышками окон.

Подойдя к дому, Сережка обратил внимание на покосившееся крыльцо, опустившуюся дверь, которая даже задела пол, когда он ее открывал.

Дома была только бабушка.

— Внученька! Внученька приехал! — кинулась она к нему.

Серафима Григорьевна усадила Сережку на сундук, покрытый все теми же половичками, и стала расспрашивать:

— Ну, как вы там, в Москве? Что нового? Как мать?

Пришел дед, начали собирать ужин.

Петр Васильевич сидел невеселый, пил молоко, откусывая от большого ломтя хлеб, и молчал.

— Нездоровится нашему дедушке, — сказала Серафима Григорьевна. — Намедни так прихватило, что впору в больницу везти.

Дед, как заметил Сережка, и вправду начал сдавать. Он сгорбился, стал медленнее ходить.

Поужинав, дед пересел на стул, закурил из привезенной ему в подарок пачки. Голова его окуталась белым дымом.

— Жарко у вас там, в Москве? — поднял он глаза на Сережку.

— Очень. Даже душно бывает…

Петр Васильевич с удовольствием подумал о превосходстве деревни. «Конечно, здесь тоже бывает жарко, но все-таки не так…»

— Ну вот… А ты еще не хотел к нам приезжать…

Сигарета в его руках убывала. Пепел падал на брюки, на пол.

«Показать или не показывать? — решал Сережка. — А может быть, потом? Ну, конечно, потом… Сейчас уже поздно…»

Спать его положили в горнице. Серафима Григорьевна принесла простыню, одеяло.

— Не замерзнешь? — ударила она кулаком в подушку. — Под утро всегда свежо бывает. Хотя, пожалуй, нет, — ответила она сама себе. — Одеяло теплое, сама стегала…

Ощутив мокроватую прохладу простыни, Сережка накрылся до самых ушей. Пахло сеном. В закрытые окна смотрела луна. «А тогда, наверное, луны не было, когда партизаны постучались к Ольге, — вспоминал он рассказ Павла Андреевича. — Конечно, не было. Она б тогда их сама увидела…»

Проснулся он от неприятного скрипа дверей и громкого мычания коровы. Повернулся на другой бок. Хотел заснуть, не удалось — корова мычала методично, с равными перерывами.

Выгоняли стадо, а эти минуты в деревне всегда бывают неспокойными. Потом, правда, все стихает, и только слышатся глухие, как выстрелы, удары пастушечьего кнута. Но пропадают и они. Деревня снова погружается в тишину, как бы начинает досыпать, недовольная тем, что ее разбудили.

Сережка поднялся с кровати, подошел к окну, попытался открыть. Створки не поддавались. «С зимы не раскупоривали», — подумал он. Постояв немного, снова нырнул в мягкий пуховик и накрылся тяжелым одеялом.

Свежесть утреннего воздуха, проникающего с улицы, и аромат сена, который Сережка почувствовал еще вечером, должны были вернуть ему сон, но он не заснул.

Появившись в комнате, где бабушка уже громыхала ухватом, а дед все так же сидел на стуле, как будто и не поднимался с него со вчерашнего дня, Сережка ни с того ни с сего сказал:

— Смотрите, что мне Павел Андреевич подарил, — и он торопливо достал из кармана табакерку. — Партизанская…

Дед с бабушкой подняли на него глаза.

— Ее тот партизан обронил, которого повесили у нас в деревне.

— А ну-ка дай-ка сюда, — попросил дед. — Что-то уж больно знакомая вещица!.. Да какая же она партизанская?.. — разглядев ее со всех сторон, сказал Петр Васильевич. — Это моя табакерка… Вон и клювик у одного голубка отломан. Ты ж сам и обломил.

— Да ты что, дед? — неестественно улыбнулся Сережка, припомнив, очевидно, в эту минуту все свои сомнения, которые у него были. Он почему-то не захотел сейчас возвращаться к ним. Может быть, потому, что давно уже решил, что это не дедовская табакерка, а может, просто испугался чего-то…

— Твоя же табакерка больше была, — усомнился Сережка.

Но дед уже не отступал.

— Это ты был тогда меньше, — все так же спокойно заметил Петр Васильевич. — Вот тебе и кажется… А табакерка моя! Моя…

Он перевел молчаливый взгляд на бабушку, а потом снова посмотрел на Сережку.

Сомнений у Сережки становилось меньше. «Табакерка деда! Она была в войну у дяди Антона… Он ее потерял — так рассказывала бабушка. Но ведь Ольга нашла табакерку у своего сарая, в котором прятался партизан. Значит, дядя Антон подходил к сараю, видел там партизана…» Мысли путались. В памяти снова звучал рассказ Павла Андреевича, и снова слышались слова деда, что это его табакерка. «Неужели предал дядя Антон? Неужели?..» Предположение крепло, вытесняя все остальное, и даже превращалось уже в какую-то убежденность. «А кто же? Кто же еще?»

И Сережка высказал все вслух.

— Ты что мелешь-то? — тут же крикнула бабушка. — Что глупости-то говоришь?

Она вонзила в Сережку свои маленькие сверлящие глазки, в которых отчетливо уже был виден испуг, и подошла ближе.

— Да, дядя Антон, — твердо повторил Сережка. — Это он предал…

…В ту ночь Антону не спалось. Он несколько раз вставал, подходил к окну, а потом снова ложился.

Подойдя к окну в который раз, вдруг увидел, что на крыльце Степанидиного дома кто-то стоит. Присмотревшись, отчетливо различил, что стоящих было двое, увидел и то, как они ушли, а утром, когда только начало светать, отправился к немцам. Немцы-то и велели ему не спускать глаз со Степанидиного дома.

Когда уже взошло солнце, из дома вышел Шурка и направился в сторону поповских выселок. Антон устремился за ним. Крался по кустам, как волк, боясь обратить на себя внимание мальчика; у дороги тогда ничего не подозревавший Шурка замедлял шаг, и Антон, сгорбившись, снова крался. Сомнений не было — Шурка шел к священнику.

Спрятавшись в небольшой низине, Антон увидел, что Ольга с Шуркой о чем-то говорят. Когда Шурка повернул обратно, Антон не заторопился за ним, а продолжал наблюдать за домом священника. С крынкой в руках появилась Ольга, пошла к сараю. Вернулась оттуда без крынки. Это Антона насторожило еще больше, и он во что бы то ни стало решил пробраться к сараю. Он подполз к нему с той стороны, где лежали бревна, заглянул в неширокую щель и увидел человека.

Вот здесь-то, у бревен, у него и выпала из кармана табакерка…

— Дальше события разворачивались быстро. Узнав все, что он видел, немцы поехали на двух грузовиках: на одном — за партизаном, на другом — за Степанидой и Шуркой.

В тот же день Сережка уехал в Москву. На станцию его провожал дед. Дед догнал внука уже далеко за деревней и, сойдя с телеги, пошел рядом. Сережке почему-то показалось, что это та самая лошадь, которую он в прошлом году запрягал у дома, когда дед приезжал обедать. «Ну, точно она! И грива у нее такая же нерасчесанная».

Уже скрылись высокие журавли деревенских колодцев и пропал Настенькин лес. Приближались к низине.

— Ты это… — как-то неуверенно произнес дед. — Надумаешь, приезжай… Приезжай когда хочешь… И матери поклон передай от меня…

Деду опять захотелось уговорить внука остаться, но он понял, что Сережка все равно не останется.

Слева до самого леса расстилался луг, а справа начинались поля. Станция была уже совсем рядом. Единственное, о чем жалел Сережка, это о том, что так и не успел подойти к сараю, где прятался партизан, а еще о том, что не увидел Васятку.

Когда последний вагон поезда, на котором уехал Сережка, пропал из виду, Петр Васильевич тяжело вздохнул, нащупал табакерку в кармане и направился в сторону милиции.

Сережка вошел в свой двор и увидел все те же три пятиэтажных корпуса. Потом внимательно посмотрел на четвертый, прямой, длинный.

«А он и вправду похож на корабль, — подумал Сережка, вспоминая чье-то сравнение. — На большой океанский корабль, — который скоро уйдет в дальнее плаванье…»

А в саду все так же кружился тополиный пух… Он был легким, как сам воздух, и потому, наверно, так долго не опускался на землю. Пух лез в глаза, в нос, садился на губы, но не раздражал, а был даже приятным. Может быть, потому, что пришло уже настоящее лето и было совсем тепло?

Вечером мать ему сказала, что Павел Андреевич прислал деньги.

— Какие деньги?

— Деньги… — повторила мать. — Пишет, что это твой гонорар…

Сережка не понял. Видимо, незнакомое слово «гонорар» спутало его окончательно.

— Ну, это он как бы тебе за работу, за то, что ты позировал ему… Вот письмо…

Мать протянула разлинованный листок бумаги и мягко улыбнулась:

— Вот какой Павел Андреевич… Но только я думаю, не надо брать нам этих денег… Обратно их надо отослать.

Она испытующе посмотрела на сына, как бы выжидая.

— Мам, а сколько стоит скрипка? — спросил он.

Сложный возраст

Замечено, если писатель хочет серьезно заявить о себе в литературе, он приходит со своей темой. Тема, с которой пришел Лев Николаев, на первый взгляд может показаться не новой. У нас о детях и для детей пишут много. Но если взять возрастные периоды, то предпочтение в основном дошколятам, младшим школьникам и еще тем, кто уже способен влюбляться. Двенадцати-четырнадцатилетние как бы находятся в тени. Хотя нет никакого сомнения, что это сложный возраст, переломный, легко ранимый. Может быть, именно поэтому к нему так редко и обращаются.

Повесть Льва Николаева «Тополиный пух» — одно из немногих обращений к этому за последнее время. К тому же послевоенные годы тоже редко находят еще свое отражение…

Мне хорошо помнится весна сорок пятого года, высокое небо и море, чистое-чистое, словно снег. На нашей улице, как и в московском дворе, где живет герой повести Льва Николаева Сережка Тимофеев, тоже росли тополя. Но тополя росли пирамидальные, и пуха от них не бывало. Они тянулись вверх по улице, грозные, как стволы зениток. А зенитки, самые настоящие, прятались под ними, укрытые маскировочными зелено-ржавыми сетями.

Подростки тех лет обязательно ходили в чем-то военном — у меня, например, была солдатская шапка с яркой красной звездочкой, мой приятель носил серую шинель. Шинель была подрезана обыкновенными ножницами, не очень ровно. Но на это никто не обращал внимания. Портфели нам заменяли противогазные сумки. Они встречались двух цветов: защитного и лилового. Ходить в школу с лиловой сумкой считалось позором.

Безотцовщина…

Да. Она очень характерна для того времени. И не случайно является одной из главных, если не самой главной, темой повести Льва Николаева «Тополиный пух». В словаре В. Даля безотцовщина трактуется прежде всего как сиротство. Военное лихолетье расширило это понятие. Без отцов росли не только сироты. Кто-то стал сиротой, может быть, лишь 9 мая, но уже до этого за четыре года успел понять, что же оно такое — безотцовщина.

Черная беда войны накрыла своей тенью Сережку Тимофеева, заронила в душу боль и смятение. Таких, как Сережка, было много. Внешне они были, как все, однако по-разному несли в себе радости и сомнения, обиду и веру, теряя, порой, эту веру и вновь обретая ее на трудном пути искания.

Когда читаешь повесть Льва Николаева «Тополиный пух», то чувствуешь, как заступается автор за этих без вины виноватых ребят, как любит их.

Жизнь не только прекрасна, но строга и жестока. Все в ней сложно. Иногда и добро бывает черным, а зло светлым. В какие моральные нормы укладывается эпизод, когда Японец и Сережка накормили ворованными продуктами голодных детей?

Мне лично трудно дать однозначную оценку этому поступку.

У детства свои законы, свои критерии, часто непонятные взрослым. И Лев Николаев зовет их понимать, больше того, он борется за это понимание.

Автор «Тополиного пуха» — москвич. Родился и вырос в Дорогомилове, здесь же учился в школе.

Дорогомилово тех лет было окраиной Москвы с деревянными домами и палисадами, обнесенными старыми осевшими заборами, лишь несколько пятиэтажных, построенных в 30-х годах, возвышалось здесь.

Память детства имеет особую силу, а, может, вернее — остроту. Потому навсегда, на всю жизнь запомнились Льву Николаеву та внешняя обстановка, которая была в то время в этой части города и которая точно перенесена им в повесть.

После окончания института Лев Николаев был на комсомольской работе, избирался первым секретарем одного из московских райкомов. Работа в райкоме явилась, очевидно, той жизненной школой, которая для писательского труда не имеет цены. В районе было много замечательной молодежи — передовиков труда, учебы, но встречались и трудные, даже преступники. Вопросы воспитания, становления личности были теми рабочими вопросами, решать которые требовалось каждодневно. Тогда и появилось желание писать. Первые публикации Льва Николаева — в газетах и журналах. Это были статьи, очерки, зарисовки, театральные рецензии. Потом появились радиопьесы о Курчатове, Сеченове, Яблочкове, других замечательных людях, телевизионный спектакль «Подлежит разбирательству»… Оценивая этот спектакль, газета «Правда» писала, что он «о дне сегодняшнем, о самых насущных проблемах воспитания. Вопросы, вопросы — их задают друг другу родители, учителя там, на экране. Их обязательно зададут себе и зрители, примеряя себя и детей своих к тому, что прошло перед их глазами» («Правда», 2 июня 1970 года).

Этим отмечена одна из особенностей Льва Николаева — никого не оставлять равнодушным к тем повествованиям, которые он предлагает, и тем мыслям, которыми хочет поделиться.

Особенно это ярко проявилось в его первой книге рассказов «Марка из Анголы». Книга имела читательский успех и внимание критики, была переиздана. И нет нужды рассказывать ее содержание. Этим циклом Лев Николаев начал свою тему — подросток в современном мире. И в данном случае это мне кажется самым главным.

Автор «Тополиного пуха» — кандидат исторических наук, имеет научные и научно-публицистические работы. Его книга «Воспитывать человека» отмечена в 1980 году на всесоюзном конкурсе общества «Знание» на лучшее произведение научно-популярной литературы.

Процесс формирования человека — процесс сложный. Он всегда привлекал и будет привлекать внимание писателей. Однако задача, которую поставил Лев Николаев в повести «Тополиный пух», отличается своей непростотой. И это становится особенно понятно, когда закрываешь последнюю страницу книги. Да, главный герой «Тополиного пуха» — трудный подросток. Но он не оставляет впечатления безнадежности, и тем самым уносит из данного определения мрачный смысл. Сила образа, созданного Львом Николаевым, заключена, прежде всего, в перспективе развития, в вере в справедливость, добро и счастье, которое в конечном счете ожидает Сережку Тимофеева.

Хочется верить, что автор еще вернется к этому герою, уже повзрослевшему, ищущему свое место в большой жизни.

Юрий Авдеенко

1

Быстро! Быстро! (нем.).

2

Вперед! Налево! (нем.).

3

Вызовите, пожалуйста, машину скорой помощи… И быстро! (нем.).

Content

Николаев Лев Николаевич Тополиный пух: Послевоенная повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава ХII

Сложный возраст

1