Кэтрин Хоу

Дочери Темперанс Хоббс

Посвящается Луису

Katherine Howe

THE DAUGHTERS OF TEMPERANCE HOBBS

Copyright © 2019 by Katherine Howe

© Михайлова-Сдобнова Ю.А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Часть I

Aetite[1]

Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом.

Руфь 1:16

Русский синодальный перевод

Диавол уподобил нас неистовому морю. И ныне гнилость, сокрытая в душах людских, предстает пред всеобщим взором подобно тине, что могучие волны вздымают со дна морского.

Коттон Мэзер,

«Чудеса незримого мира»[2], 1693 г.

Пролог

Истторп Эссекс. Англия

Сретение Господне

1661

Внезапно в щеку Ливви Хасселтайн влетел крупный комок, и по всему ее лицу растеклась отвратительная слизкая жижа. Бедняжка выронила корзину и кинулась наутек, продолжая ощущать тошнотворный привкус сырой земли, смешанной с овечьим навозом.

– Убирайся! – прокричал ей вслед один из мальчишек, в то время как его товарищи, словно свора озлобленных псов, бросились в погоню за жертвой.

Девчушка стремительно неслась прочь, а позади, точно крылышки напуганной пташки, трепетал подол ее плаща. Когда мимо уха пронесся еще один грязевой ком, Ливви ссутулилась, безнадежно мечтая превратиться в крошечную и незаметную.

Дощатые заборы и массивные каменные хлева плотно жались друг к дружке по обе стороны дороги. Промозглый, характерный для поздней зимы туман настолько сгустился, что Ливви не могла разглядеть за изгородями практически ничегошеньки – лишь слышала тихое ласковое мычание коров, хруст пережевываемой ими травы да изредка бычий рев.

Ливви задрала подол юбки до колен и помчалась, громко стуча каблуками по покрывшимся тонкой ледяной корочкой лужам. Свернув налево, беглянка увидела дыру в заборе и нырнула туда в надежде, что не ошиблась. Девочка протиснулась меж тесно скучившихся от холода кудрявых овец, которые легонько похлопывали по ее коже мягкими подвижными ушами, и соскользнула вниз по влажному земляному пригорку. Чепец слетел с головы Ливви, словно его сорвали незримые пальцы, и на глаза ей упала светло-каштановая челка. Бедолага обернулась и вгляделась в плотную серовато-белую пелену, опустившуюся на деревушку Истторп – этот гнусный уголок земли, где ей не было совершенно никакого житья. Интересно, сколько их? Силуэты троих мальчишек обретали все более четкие очертания. Ливви уже слышала тяжелое дыхание нагоняющих и их ритмичный топот.

– Эй ты, дьявольское отродье! Проваливай, а то не поздоровится!

– Куда она побежала?

– Туда!

– Вон она! Вижу!

Очередной ком грязи пронесся сквозь туман и, не долетев двух метров до Ливви, шмякнулся на землю. Девочка побежала еще быстрее. Ее шерстяные чулки сползли уже до самых колен.

Ливви совсем запыхалась, а щеки ее залились ярко-алой краской, ведь спасаться от погони малышке приходилось нечасто. Хасселтайн редко покидала свой временный дом. Она предпочитала сидеть у теплого камина, вороша кочергой догорающие угольки, либо помогать хозяйке с уборкой или шелушением гороха. Вот и появляться на людях сегодня было огромнейшей ошибкой. Ливви была слабенькой девочкой, и ей ничего не стоило подхватить хворь. Кожа бедняжки разгорячилась и покрылась испариной. Ливви, как никогда, мечтала очутиться на душном спокойном чердаке, улечься на соломенный тюфяк в обнимку с псом и наблюдать за безмятежным сном четвероногого друга, ощущая под ладонью биение его маленького сердечка. Оказаться бы сейчас в безопасности, под крышей дома, вдали от посторонних глаз.

Глаза Ливви намокли, но не от слез, а от налипшей на ресницы грязи. Плакать девочка даже не собиралась.

– Мы поймаем тебя, малявка! – выкрикнул один из преследователей, и овцы тревожно заблеяли, испугавшись громкого мальчишечьего хохота.

Шерстяное платье девочки пропиталось потом, отчего потемнело в подмышках и на спине, а ее рваная челка прилипла к взмокшему лбу. Сквозь белую пелену беглянке удавалось лишь отличать коричневые хозяйственные угодья от зеленых, усеянных овцами и пузатыми бодающимися друг с дружкой козами.

Туман рассеивался перед глазами и сгущался позади, словно во сне. Ступни Ливви не касались земли, а мокрые земляные комья приземлялись где-то далеко позади. Бедняжка Хасселтайн тяжело дышала и вглядывалась во мглу. Вскоре девочка увидела полдюжины овец. Кучерявые животные спешно разбрелись по сторонам, подобно кругам на воде, освободив беглянке путь. Звуки погони упорно не затихали.

Впереди замаячил силуэт, напоминающий очертания дома. Перед ним выстроился ряд деревьев. Ливви буквально раздвигала локтями туманные стены, порывисто выдыхая и проталкиваясь вперед что было мочи. Деревья были старыми, могучими и казались девочке незнакомыми. В голове юной Хасселтайн промелькнула мысль, что маменька бы пожурила ее за это незнание, но спустя несколько мгновений она поняла: «Нет! Я знаю, что это. Это же ясени! Я – молодец». Ливви юркнула за необъятный ствол векового дерева, сплошь утыканного старыми сучьями, массивные ветви его свисали чуть ли не до самой земли. Девочка вжалась в ясень, изо всех сил стараясь слиться с корой. Грудь бедняжки продолжала высоко вздыматься. Чтобы не издавать шума, Ливви задержала дыхание, и ее ноздри раздулись.

– Куда она запропастилась?

– Смотрите! Следы!

Далеко ли они? Судя по голосам, совсем близко. Артерия на шее девочки бешено пульсировала. Под пальцами крошилась отсыревшая кора древнего ясеня.

– Бежим туда!

Ливви слушала шаркающие шаги преследователей и бесчисленные проклятия с ругательствами, которыми они сыпали в ее адрес.

Ворчание и шмыгающие звуки утираемых рукавами носов стихли, и трое мальчишек, чьих имен Хасселтайн не знала, сбежали с небольшого пригорка, а затем перепрыгнули через каменистый ручеек, что прорезал дно долины, – сперва один, затем второй и, наконец, третий. Ливви продолжала стоять затаившись.

Преследователи не переставали звать девочку, зачерпывать горсти земли с мелкими камешками и запускать их в беспроглядную мглу – туда, куда, по их мнению, побежала Ливви. Мальчишки устремились вдоль ручья и слегка отдалились.

Ливви приподняла подол юбки и на цыпочках заторопилась в сторону смутных очертаний каменных стен, витражей и заостренной крыши. Достигнув того места, куда падала тень здания, девочка с удивлением обнаружила, что это был вовсе не обычный сельский дом, а церковь. Один из торцов здания венчал не слишком выдающийся шпиль, а мрачные узкие окна имели стрельчатую форму, характерную для готической архитектуры.

«Собор Пресвятой Девы Марии».

Маменька предостерегала Ливви, что ей следовало держаться подальше от всего папистского.

– Нет, здесь девки нет, – прокричал вдали мальчишечий голос.

– Вернемся! – предложил один из задир.

Девчушка тихонько подкралась к тяжелой дубовой двери с монументальной железной задвижкой и петлями и надавила на нее плечом. Та со скрипом отворилась. Скользнув внутрь, беглянка заперлась и наконец очутилась в относительной безопасности.

В соборе было темно, сыро и довольно прохладно. Трясясь от холода, Ливви скрестила руки на груди и проследовала вглубь мрачного зала. Свечи, установленные на кованом алтарном подсвечнике, отбрасывали тусклые блики на расположенные рядами скамьи и озаряли снизу скульптуру Богоматери с нагим младенцем на коленях. В воздухе витал выраженный запах расплавленного воска. Хвойные гирлянды, не убранные еще с празднования Рождества Христова, украшали внутреннее убранство. Со стен за Ливви холодными глазами мрачно следили всевозможные святые.

Идолопоклонство, между прочим, причислялось к страшным грехам.

Ливви шла вдоль стен, разыскивая укромное местечко, куда бы можно было спрятаться. На лице девочки плясали разноцветные отсветы солнечных лучей, лившихся сквозь витраж «Воскресение Христово».

Нужно будет вернуться и подобрать корзину, ведь их всего две на семью. Ко всему прочему, дно второй изгрызли мыши. Сегодня несчастливица не донесла до дома лук, картофель, пучок зелени и сорванные на краю поля одуванчики. Теперь все это, без сомнений, сжевали козы. Ливви Хасселтайн ненавидела Истторп всей душой.

Внимание девочки привлек альков перед южным выходом. Арочный свод и холодный камень полностью его затеняли. Ливви юркнула внутрь и, соскользнув спиной по холодному камню, опустилась на пол. Снаружи перекрикивались мальчишки. Их голоса звучали уже совсем близко. Интересно, что они сделают, если им удастся поймать беглянку? Вероятно, задиры и сами этого не знают.

Южный выход имел форму арки, выложенной прямоугольными камнями. Здание церкви было прочным и древним. Малышка Хасселтайн даже вообразить не могла насколько. Ливви съежилась на громоздкой напольной плите. Судя по виду, за ней запросто могла скрываться узенькая лестничная шахта, уходящая вглубь метров на триста и ведущая к склепу с истлевшими мертвецами. За сотни лет стены церкви повидали бесчисленное количество обрядов венчания и отпевания и выслушали мириады исповедей. Здесь, под пристальными взглядами святых, веками совершались всевозможные таинства.

Голоса мальчишек стихли. Ливви сидела, обняв руками колени и устремив взор в вечерний полумрак алькова. Какое счастье – провести несколько недолгих мгновений в уединении, поскольку дома такой возможности не было. Юной Хасселтайн приходилось ночевать в одном помещении с родителями, хозяйкой дома, которая приходилась матери девочки дальней родственницей, и ее мужем. Хозяйские дети спали внизу, в гостиной. Всего дом вмещал в себя одиннадцать человек – оттого воздух на чердаке всегда стоял густой и влажный.

Глаз Ливви зацепился за причудливый барельеф над выходом – на замковом камне[3]. На камне была запечатлена человеческая фигура, но какая-то непонятная. Странная. Девочке показалось, будто барельеф внимательно за ней наблюдает. Этот взгляд сильно отличался от безжизненного взора скульптуры Божьей Матери.

Поднявшись на ноги, Ливви провела кончиками пальцев по каменной кладке. Чтобы разглядеть детали получше, смахнула челку с лица. Замковый камень арки выделялся среди остальных цветом и фактурой. Церковь представляла собой груду тесаных булыжников всевозможных оттенков серого, а портал, остальные выходы и витражные окна обрамлял отполированный камень, напоминавший гранит. Замковый камень южного выхода совершенно не вписывался в единый ансамбль. Среди прочих структурных элементов здания он выглядел белой вороной.

Ливви вгляделась внимательнее в черный известняк диковинной продолговатой формы.

Барельеф выглядел несколько абсурдным, неискусно вырезанным и не слишком соответствующим общему облику церкви. Подобная работа могла скорее принадлежать мастеру-самоучке, а не опытному скульптору. Линии казались несуразными и сумбурными. Любознательная девочка сощурилась, и, когда глаза окончательно привыкли к темноте, замысловатые неровности черного известняка сложились в женскую фигуру.

На запечатленной на камне женщине не было одежды – лишь подобие чепчика, что скрывало волосы и уши. Губы ее изгибались в едва уловимой улыбке, пронзительные глаза широко раскрылись, а брови вопросительно приподнялись. Над выпирающими ребрами повисли груди. Колени фигура развела по сторонам, а положение ее рук будто бы призывало созерцателя взглянуть на самую сокровенную часть тела. Эта нагота была непристойной. Даже бессовестной. Рядом с женщиной была выгравирована надпись. Ливви удалось разобрать латинские: «ELUI».

Хасселтайн улыбнулась и вообразила, будто фигура улыбается ей в ответ.

– Эй! – Чей-то голос выдернул Ливви из мечтательного забвения, и она вздрогнула. – Что это ты там делаешь?

Девочка развернулась и встретилась глазами с молодым викарием, взиравшим на нее с явным неодобрением. Священнослужитель был облачен в черную сутану с тугим воротником, но раннюю залысину оставил непокрытой. В руках он держал охапку ссохшихся и покоричневевших хвойных гирлянд, которые, судя по всему, решил снять перед Сретением.

– Я просто… – Воцарившаяся в церкви тишина показалась Ливви звенящей.

– Кто ты? – Викарий, щурясь, приблизился к девочке.

– Я…

Ливви до оцепенения боялась разговаривать с незнакомцами. Они с родными переехали в Истторп всего несколько недель назад. Она еще не успела завести друзей, зато подозрений ее семья вызвала предостаточно.

– Ты же… ты – нахлебница, поселившаяся в доме Гуди Редферн, да? – Викарий продолжал медленно продвигаться вперед.

Лицо молодого священнослужителя было испещрено оспенными шрамами, что придавали ему болезненный вид.

– Д-да… – смогла лишь вымолвить испуганная Ливви.

Она непроизвольно отступила на шаг и ударилась пяткой о каменную стену. Сухожилия стопы пронзила резкая боль.

– Вы приехали из Ланкашира, да? – Губы викария чуть перекосились, а взгляд его переменился. – Совсем недавно?

Ливви судорожно перебирала в голове возможные идеи побега.

– Д-да… – выдавила девочка. – С горы Пендл Хилл[4].

Хвойные гирлянды почти беззвучно приземлились у ног викария.

– И кто же твоя матушка, малышка с горы Пендл Хилл?

Служитель сделал еще один шаг в сторону Ливви, давя иссохшие иголки. Нос девочки ужалил резкий запах сосновой смолы.

– Ее зовут Анна. Анна Хасселтайн.

– Не-ет, – неспешно протянул викарий. – Я спросил, кто она?

В замешательстве Ливви поджала пальцы ног, желая хоть на толику продвинуться ближе к выходу.

– Она… Она, – заикалась Хасселтайн. – Я…

– Что ты делаешь здесь? – Викарий стоял так близко, что мог с легкостью дотянуться до Ливви рукой.

– Я только…

– Только что?

Взгляд Ливви снова поднялся на женщину, выгравированную на черном известняке. Ее руки покоились на коленях, а улыбка будто призывала: «Давай-давай, смотри на меня. Я-то тебя знаю. Знаю даже лучше, чем ты сама».

– Ты омерзительна. – Викарий сказал это таким мягким и дружелюбным тоном, что Ливви было решила, что ослышалась.

– Что-что?

– Тебе лучше уйти. – Голос викария снизился до зловещего шепота. – Маленькая сторонница Кромвеля. Жалкого самозванца. Знаешь, я ведь только из Лондона. – Священнослужитель подошел к девочке вплотную – настолько, что она ощутила на щеке его влажное дыхание.

Руки Ливви ныли до сих пор. Тогда, в Пендл Хилл, бедняжку Хасселтайн так долго держали прикованной к позорному столбу, что кости в запястьях терлись друг о дружку как сухая галька.

– О, да… – сверкнул изуродованный оспой глаз викария. – Я видел все. Видел, как останки Кромвеля провезли по улицам, вздернули на виселице и оставили там на день, после чего его отрубленную голову насадили на шестиметровый шест у Вестминстерского дворца. Можешь вообразить эту картину? Голова великого Лорда-протектора с отвисшей челюстью в окружении голодных воронов?

Ливви сантиметр за сантиметром отдалялась от викария и подкрадывалась к выходу. Еще немного, и она сумеет ухватиться за ручку.

– Давай-давай. Убирайся отсюда, – прорычал священнослужитель. – Тебе не место в доме Господнем.

Девочка надавила на ручку, и дверь отворилась. Внутрь церкви хлынул вечерний туман, неся с собой овечий запах и морок.

– Это место никогда не было Господним домом! И не будет, – пылко бросила Ливви напоследок и шагнула в сумерки.

1

Кембридж. Массачусетс

Начало февраля

2000

– Ух ты! Наше время подходит к концу, – объявила Джанин Сильва, глянув на свои наручные часы Spiro Agnew.

Ясное сознание Конни Гудвин затуманилось мистическим ощущением дежавю.

На протяжении всей ее аспирантской жизни, что длилась ни много ни мало шесть лет, все значимые события происходили именно в этой аудитории. Посвящение в первокурсники. Тогда Конни носила поношенные шлепанцы. Зрелище жуткое, но из песни слов не выкинешь. Научные чтения. Устные экзамены – те самые мучительные часы жизни, память о которых мозг стирает мгновенно из-за пережитого стресса. Все это проходило здесь. Собеседование о приеме на работу с участием докторантов, каждый из которых стремился задать вопрос позаковыристее, – тоже здесь. А еще кошмарно-бессмысленные праздничные вечера, что Конни посещала по большей части лишь ради закусок после вместе со своей соседкой по комнате Лиз Дауэрс с ямочками на щеках, которая запросто могла прочесть лекцию на средневековой латыни. В этой самой аудитории Конни провела годы заточения, словно Тесей в Лабиринте. Вереница похожих одно на другое событий вокруг одного и того же конференц-стола. А затем привычный мир рухнул. В одночасье. Сколько времени прошло с 1995 года? Пять лет. Так много и в то же время всего ничего.

В аудитории практически ничего не поменялось, если не принимать во внимание пару новых инициалов, нацарапанных шариковой ручкой на растрескавшейся столешнице. Старую потертую доску заслоняла новая – магнитно-маркерная на ножках. Синим еле пишущим фломастером на ней было выведено объявление для студентов последнего курса, которые будут заниматься здесь на следующей неделе – «Бесплатная пицца!». Все тот же неподписанный портрет старца с седыми бакенбардами, что скучающе взирал со стены, осознавая угасание собственной значимости. Неизменное покрытое копотью окно с теми же портьерами, что на данный момент были раздвинуты и собраны по сторонам, дабы позволить слабым прощальным лучам заходящего зимнего солнца проникнуть внутрь. Четыре часа дня, а уже практически стемнело. Февраль в Новой Англии считается самым лютым месяцем.

Джанин Сильва – глава недавно переименованного комитета по присуждению ученых степеней в области гендерных исследований – сложила руки перед собой, улыбнулась собравшимся и произнесла:

– Думаю, на один вопрос времени хватит. Кто желает оказать честь?

Джанин выжидающе заглянула в глаза каждого из профессоров по очереди. Слева от нее расположился Маркус Хейден – профессор афроамериканской истории и культуры. Сюда из Дартмута его переманил постоянный контракт и, если верить слухам, дом в Бельмонте для него, его жены и четырех (четырех!) детей. Маркус был, как говорится, настоящей суперзвездой. За свою первую (первую!) книгу он получил премию Бэнкфорта[5], а еще регулярно выступал экспертом на новостных телеканалах. Об этом парне Конни не могла думать без добавочных восклицаний. Премия Бэнкфорта! Единственным недостатком Маркуса, если его можно было таковым назвать, являлось то, что он осознавал собственную «звездность». Когда Конни вошла в аудиторию, Маркус практически не удостоил ее вниманием. К Джанин Хейден относился тепло, но с некоторым снисхождением, как и полагается суперзвезде. Маркус уже убрал со стола записи и, как и профессор Сильва, поглядывал на свои дорогие часы. На молодом мужчине был удачно скроенный спортивный пиджак и никакого галстука. Для галстуков Маркус слишком хорош. Для профессора Хейдена эта ничем не выдающаяся встреча уже завершилась, и на право задать последний вопрос он явно не претендовал.

Справа от Джанин на спинку библиотечного стула откинулся профессор Гарольд Бомонт. Его веки слипались, а переплетенные пальцы покоились на облаченном в свитер животе. Двадцать один год назад профессор Бомонт опубликовал тысячестраничную монографию, посвященную истории Гражданской войны в США. Труд был издан университетским издательством в твердом переплете и стоил восемьдесят девять долларов, что изначально обрекло его на провал. После заключения постоянного контракта с университетом и по сей день профессор исполнял свои обязанности со спокойным безразличием. Конни сильно сомневалась, что Гарольд Бомонт помнил, как присутствовал на такой же аттестационной комиссии с ее участием. А даже если и помнил, то навряд ли придавал этому хоть малейшее значение. Профессор почивал на лаврах, читая по одному курсу в год для в лучшем случае четырех студентов, каждый из которых обязан был купить его монографию. Вел колонку в журнале National Review и принимал участие в телевизионных новостных передачах. Правда, не на тех каналах, что профессор Хейден. Под ладонями Бомонта белели те самые листы с печатным текстом, которые он таскал с собой на каждое подобное мероприятие, и Конни была практически уверена, что он вот-вот уснет.

За противоположным концом длинного стола сидела виновница «торжества» с широко распахнутыми глазами. Застегнутый на пуговицы пиджак темно-синего цвета сидел на ней заметно нескладно, словно она одолжила его у приятельницы. От аспирантки исходили панические вибрации, которые из всех присутствующих, вероятно, могла уловить одна лишь Конни, ведь ее воспоминания об аттестационной комиссии были еще довольно свежи. Молоденькую кудрявую девушку звали Эсперанса Молина. Для знакомых – просто Зази. Она только что пережила четыре самых длинных часа за всю жизнь. Месяцы зубрежки стоили ей трех килограммов. Сейчас ее состояние напоминало контузию, и она мечтала лишь о том, чтобы поскорее выскочить из аудитории. Зази крепко сжимала ладони, скрестив большие пальцы, словно в молитве. Она умоляюще взглянула на Конни: «Пожалуйста, сделайте что-нибудь, чтобы это скорее закончилось».

– Пожалуй, я не откажусь, – вызвалась Конни.

Джанин лучезарно улыбнулась.

– Профессор Гудвин? Конечно. Прошу вас.

– Мисс Молина…

Конни опустила локти на стол и многозначительно глянула на девушку. А точнее, совсем еще девочку. С каждым годом выпускники аспирантуры казались Конни все моложе и моложе.

– Будете ли вы так любезны изложить для комиссии краткую, но содержательную историю магии в Северной Америке?

На наручных часах Конни тикала секундная стрелка. Тикала так долго, что Конни обратила на нее внимание. Она никогда не играла в теннис, но воображала свой вопрос высоко подброшенным мячом, который Зази должна была с легкостью отбить, что послужило бы блестящей кульминацией ее квалификационного экзамена. Этот вопрос был подарком судьбы, но аспирантка вытаращила глаза так, что Конни практически видела белки вокруг ее зрачков. Что происходит? Может Зази роется в картотеке памяти? Выдвигает ящик за ящиком, но ничего не находит? Хоть и навряд ли она использует картотеку в жизни. Никто из нынешних аспирантов этим не занимается. Что делать, если Зази так и не ответит? Нужно подбросить ей спасательный круг. Дать какую-то подсказку.

Конни окинула взглядом профессоров, прикидывая, как они отреагируют на жест помощи и как это может отразиться на судьбе Зази. Джанин, вероятно, закроет глаза. Может быть. Что насчет Гарольда? Уж ему точно нет никакого дела до происходящего. Правда, старику может взбрести в голову создать студентке проблему просто потому, что это в его власти. В таком случае Конни окажется бессильна. К сожалению, многие профессора находят большее удовольствие в демонстрации собственного могущества, нежели в успехе подопечных. Размышляя об этом, Конни глядела прямо на Гарольда, но тот, конечно же, ничего не заметил. Ну а Маркус? Его напряженные губы сжались в тоненькую линию. Проклятье. Он точно не оставит Зази в покое. Ни за что.

Эсперанса расправила плечи, вздернула подбородок и, посмотрев на каждого из членов комиссии по очереди, остановила взгляд на Конни.

– Вы имеете в виду Северо-Восток, Юг или Юго-Запад?

* * *

Аспирантка Гарвардского университета и специалист в области американской истории, претендуя на звание доктора философии, обязана демонстрировать ошеломляющее мастерство оперирования фактами, деталями и аргументами, а также выдвижения личных гипотез. Аттестационная комиссия состояла из подобранных Зази профессоров и являла собой изящный баланс соперничающих наставнических сторон, влияния, силы и самолюбия. По мнению Конни, с подбором аспирантка справилась на «отлично». В комиссию входили две важные персоны, придерживающиеся различных взглядов, тактик и делящие разные сферы влияния. А также молодой суперзвезда и молодая не совсем суперзвезда, чьи убеждения тоже разнились. Как, совершенно очевидно, и сферы влияния. В отличие от Маркуса Конни никогда не приглашали на новостные каналы. Лишь пару раз просили дать несколько комментариев касательно религии раннего колониального периода американской истории. И слава богу.

Вопрос Конни был стандартным. Таким же «кошмарным», как и все вопросы, что обычно задавала профессор Гудвин на устных экзаменах. Зази следовало всего-то перечислить главные события восемнадцатого и девятнадцатого веков. Разъяснить суть антиномического кризиса отношений политики и религии в европейских колониях. Неужели Зази не может упомянуть о первых образцах керамических сервизов Джозайи Веджвуда и о том, какое влияние они оказали на историю классовой дифференциации в Америке и на модель потребления?

Ужасно. Просто ужасно. До сих пор Конни казалось, что все идет хорошо. Быть может, не великолепно, но все же вполне неплохо. Профессор Гудвин бросила еще один беглый взгляд на Маркуса.

А может, не так уж и неплохо. Хм…

Зази нуждалась в Конни. И не только сейчас, для удобной подачи. Зази поступила в Гарвард, окончив программу Plan II Honors Техасского университета в Остине, чтобы изучать историю колонизации Америки, но помимо этого питала интерес к синкретическим[6] и народным верованиям Юга и Юго-Запада, в частности худу, вуду и сантерии. Конни всеми силами старалась отговорить Зази от решения посвящать данной теме диссертацию. С таким портфолио девушке сложновато будет подыскать работу. В описаниях к вакансиям на должности университетских преподавателей после «требуется доктор философии» не встречались строчки: «оккультные знания являются преимуществом».

Собираясь в Кембридж, Зази даже не подумала захватить теплую одежду. В первую же зиму, работая над курсовой, она продрогла и купила себе два свитера. А теперь, умудренная опытом, сидела на аттестационном экзамене, несмотря на то что совсем недавно пережила сильнейшее потрясение. Стивен Габсбург, доцент кафедры истории ранней колониальной Америки и научный руководитель Зази, внезапно решил отказаться от должности. Ходили слухи, будто он вообще собрался покинуть университет по окончании семестра, покончить с научной деятельностью и отправиться жить на яхте в Пуэрто-Рико. Весьма разумно.

Молодой и целеустремленный Габсбург приехал в Гарвард в 1994 году на смену научному руководителю Конни, Мэннингу Чилтону, который был вынужден отойти от преподавательской деятельности в связи с внезапным душевным расстройством. Стивен окончил Делавэрский университет и блестяще защитил диссертацию в Коннектикуте. Он был загружен по самые уши лекциями, семинарами и научным руководством, принимал участие в общественной жизни университета и опубликовал три научные статьи, одну из которых напечатал журнал American Quarterly. (Подумать только, American Quarterly!) Написав книгу, заключил контракт с надежным университетским издательством и… ба-бах!

В целом, постыдный уход Стивена никого не удивил. Среди преподавателей исторического факультета Гарварда таких юнцов не числилось аж с 1950-х годов. В Гарвард приглашали «суперзвезд» из равных по статусу учебных заведений. То есть лучших из лучших. И Маркус Хейден – наглядный тому пример. Однако Зази была не в курсе таких тонкостей.

Как-то ноябрьским вечером Конни сидела в своем кабинете Северо-Восточного университета перед стопкой из ста пятидесяти «голубых тетрадей» с ответами на внутрисеместровый тест, посвященный 1580–1860 годам. Прошло уже две недели, а профессор все никак не могла огласить студентам выпускного курса результаты. Конни потягивала уже четвертую кружку с кофе, постукивая карандашом по лбу, как вдруг зазвонил телефон.

Это была Джанин Сильва.

– Она подавлена… – Мягкий тон Джанин напомнил Конни о ее личной потере.

Она тогда только начинала работать над диссертацией, и на выручку пришла именно Джанин. На заднем плане отчетливо слышались всхлипы и рыдания.

– Неужели Стивен не может подождать до ее экзамена? – возмутилась Конни.

Поднялся ветер, и сухие листья на клене задребезжали по окну, как расшатанные зубы.

– Он уже уплыл.

– И его некому подменить? Никого из религиоведения?

Конни потерла лоб и зажала бровь большим и указательным пальцами.

– Я не прошу вас становиться ее научным руководителем, – отметила Джанин.

Подоконный радиатор ожил и заурчал. Джанин не стала добавлять: «Как в свое время поступила ради вас я».

– Лишь третьим рецензентом. Максимум вторым.

– А как насчет Томаса? Он же сейчас читает лекции? Нельзя поручить ему и это?

Томас Резерфорд был диссертантом Конни. Сейчас он работал в Гарварде на ставке постдока. Томас всегда был и оставался долговязым, бледнолицым молодым человеком, отличавшимся особым усердием и тягой к знаниям. Конни периодически виделась с ним во время обеденного перерыва.

– Вы же знаете, это мало поможет ей в последующем трудоустройстве, – возразила Джанин. – Девушке нужны профессорские рекомендации.

– Но… – Конни взяла карандаш и вдавила в него ноготь большого пальца, оставив на дереве серповидный отпечаток.

Она не могла сказать Джанин, что в этом году у нее дел невпроворот. Сейчас ее основной целью являлось заключение постоянного контракта с университетом. У Конни были свои аспиранты, и она занималась кураторством вдвое больше коллеги (конечно же, мужчины) с таким же стажем. Еще предстояло закончить книгу. Ко всему прочему у Конни имелась и личная жизнь (ха-ха). Она не могла позволить себе взять под крыло осиротевшую аспирантку из другого учебного заведения. Это бы ничем не помогло последней, а лишь украло бы драгоценное время.

Всхлипывания на другом конце провода стали громче, и Джанин, прикрыв ладонью трубку, произнесла:

– Возьмите, дорогая.

Вероятно, в этот момент профессор Сильва передала Зази пачку салфеток. Один из первых уроков для начинающего преподавателя: салфетки следует всегда держать под рукой. Они пригодятся, когда грянет череда умирающих бабушек, рушащих карьеры четверок с плюсами и припертых к стенке плагиаторов, ощутивших внезапный приступ раскаяния.

Конни в отчаянии опустила лоб на столешницу и уставилась на свою клетчатую юбку. Чуть выше колена моль проделала в ней крошечную дырочку.

– Ладно, – выдавила наконец она.

– Превосходно, – ответила Джанин. – Я передам это Эсперансе. И то, что вы будете ее оппонентом на аспирантской исторической конференции.

Конни положила трубку, не поднимая головы.

– Я тоже хочу жить на яхте, – простонала она в пустоту.

* * *

– … это послужило одной из причин, почему католицизм настолько изящно вобрал в себя обычаи и обряды множества культур, – договорила Зази.

Конни ущипнула себя за руку, чтобы сосредоточиться на ответе. День выдался длинным. Если честно, длинной была вся неделя. Что сегодня? Пятница? Уже пятница. По крайней мере, можно писать все выходные. Если не возникнет неожиданных планов. А вот это уже неизвестно…

– Мисс Молина, могли бы вы привести конкретный пример, подтверждающий ваше высказывание? А не расплывчатое обобщение. – Похоже, Маркуса ответ Зази не слишком-то впечатлил.

Аспирантка коротко улыбнулась и глянула на Конни. Ее темные глаза казались взволнованными. Конни легонько кивнула подопечной, и та, разведя в стороны большие пальцы, ответила:

– Хорошо. Допустим, вуду Луизианы. Существует достаточно примеров перенесения качеств объектов поклонения вуду на образы католических святых. Вместо ожидаемого противопоставления, исследователи проводят параллели и отмечают очевидное сходство идей. Взять, к примеру, фигуру Папы Легбы. Данный лоа[7] вуду считается стражем врат между миром духов и миром людей. Играет роль связующего звена. Во взаимодействии с духами Папа Легба выступает доверенным лицом человеческого рода, но в то же время люди ему молятся и поклоняются. В христианстве подобную посредническую роль выполняет один из двенадцати апостолов – святой Петр. Он был той «скалой», на которой Христос обещал «воздвигнуть свою церковь». Петр занимает место на пути между божественным Иисусом и человеком. По сути, мы наблюдаем ту же самую картину.

– И что это говорит нам о колдовстве? – опередила Конни Маркуса, чтобы тот не успел завести обсуждение в непроходимые дебри.

Суперзвезды, как правило, нетерпимо относятся к посредственным эрудитам.

– Что ж, – ответила Зази. – Я полагаю, «колдовство» – это некий обобщенный термин, охватывающий множество народных верований, позволяющих людям, в частности женщинам и темнокожим народностям, объяснять непонятные им вещи и создавать иллюзию контроля над неподвластными им процессами.

В голове Конни зародилась шальная мыслишка. Ответ Зази ее удовлетворил. Аспирантка, без сомнений, сдаст, Конни наверняка это знала. Сидящие за столом профессора – тоже. Вероятно, подозревала об этом и сама Зази. Конни вдруг захотелось пощекотать девушке нервишки. Слегка.

– Ну и последний вопрос, – сказала она, проводя ручкой по костяшкам пальцев и дружелюбно улыбаясь сидящей напротив аспирантке.

Зази ответила на улыбку, однако с осторожностью. Конни чувствовала, что нервы девушки на пределе. Ничего страшного. Терпеть осталось каких-то несколько минут.

– Да, профессор Гудвин? – В предвкушении окончания пытки голос аспирантки звучал вежливо и радостно.

– Как вы считаете, ведьмы и впрямь существовали? – спросила профессор.

Нависла точно такая же тишина, как и практически десятилетие назад, когда Мэннинг Чилтон задал аналогичный вопрос на таком же экзамене аспирантке Конни Гудвин.

Джанин громко ахнула, а Маркус пробормотал:

– Изволите шутить, профессор?

Гарольд даже не проснулся. Конни откинулась на спинку стула, сложив руки на груди и улыбаясь уголком рта.

– Нет, – недолго думая ответила Зази.

Лицо аспирантки озаряла улыбка.

– Превосходно! – заключила Конни.

Джанин рассмеялась, прикрыв рот рукой с дорогими часами.

– Хорошо, – заключила профессор Сильва, стараясь подавить смех. – Профессор Хейден?

Маркус кивнул с видом человека, готового уйти домой.

– Профессор Бомонт?

Гарольд вздрогнул и проснулся, тихонько хрюкнув.

– Да-да, вопросов не имею.

– Эсперанса, позвольте нам несколько минут посовещаться, – обратилась Джанин к Зази.

Аспирантка поднялась со стула. Ее глаза триумфально сияли. Интересно, когда Конни покидала эту аудиторию, чтобы дождаться вердикта членов комиссии, она выглядела так же? Возможно. После столь оглушительной победы над Маркусом Конни просто обязана была пригласить Зази в паб «У Абнера», чтобы отметить это радостное событие. Так в свое время поступила Джанин. Профессор Хейден несомненно продолжил бы изводить Зази допросом. Дело не в том, что он стремился «завалить» аспирантку, просто суперзвезда считал своей обязанностью избавить комиссию от выслушивания заезженных штампов.

С лица Конни не сходила лучезарная улыбка. Победа Зази доставила профессору еще большее удовольствие, нежели ее собственная.

Конни глянула на часы – четверть шестого. Уже! А ведь она обещала вернуться сегодня домой пораньше.

Ладно, всего по одному коктейлю. Это не отнимет много времени. По крайней мере, Конни на это надеялась.

2

– Проклятье, – буркнула Конни, наклоняясь во тьме за выпавшими ключами.

По Массачусетс-авеню прокатилась волна холодного ветра и всколыхнула подол клетчатой юбки профессора, обдувая ноги. Конни вытянула руку назад и прижала ткань к бедрам, чтобы не будоражить воображение бездомного, что растянулся на пороге йога-студии через дорогу. Куда же запропастились чертовы ключи? Пальцы Конни практически онемели. Если она не отыщет ключи, придется нажать на кнопку звонка.

Делать это профессор определенно не хотела.

Три старшекурсницы весело ковыляли по брусчатке, то и дело застревая в ней тонкими шпильками. От холода кожа на их ногах побелела. На девушках поблескивали коротенькие платьица, поверх которых были накинуты легкие плащи, явно не по погоде. Вероятно, подружки расходились по домам после клуба. Захмелевшие, шумные и счастливые. Одна девица пошатнулась и рухнула в сугроб, а две другие помогли ей подняться, заливаясь громким хохотом. Конни ощутила легкую зависть. Учась на последних курсах колледжа Маунт-Холиок, она не разгуливала с голыми ногами и не излучала такую уверенность.

Нащупав связку ключей, Конни ухватилась за самый крупный – старинный железный ключ с длинным полым стержнем, который обнаружила много лет назад в Библии. Толку от находки не было никакого, но Конни нравился этот ключ. Она использовала его вместо брелока и своего рода талисмана. Старинная штуковина служила напоминанием о том, что тайна может скрываться в самых обычных вещах, надо лишь получше к ним приглядеться.

Конни выпрямилась, провела пальцем по древнему изделию и лишь после этого отыскала ключ от входной двери «зеленого монстра» – так она окрестила облезший приземистый многоквартирный дом, где проживала. Строение располагалось неподалеку от самой оживленной части Гарвардского парка. Некогда «монстр» являл собой величественный объект культурного наследия эпохи «позолоченного века» с характерной для нее лепниной, витыми дубовыми перилами и облицованными мрамором каминами. Когда же эпоха «позолоченного века» подошла к концу и плавно перетекла в девятнадцатое столетие, владелец дома смекнул, что от архитектурного памятника будет куда больше проку, если перепланировать его под небольшие апартаменты и сдавать их в аренду студентам и туристам. Дом включал в себя три этажа, на каждом из которых располагалось по три-четыре квартирки. Конни поднялась по пыльным ступеням под приглушенные звуки кошачьего мяуканья. В дальнем конце коридора проживала спонсируемая родителями девушка-панк. Она периодически снималась для тату-журналов, но большую часть времени просто курила марихуану, запах которой Конни ощущала даже на своей кухне. В одной из студий верхнего этажа поселился пьющий отец-одиночка, а в другой – аспиранты МТИ, которые предпочитали не попадаться на глаза соседям и делили одну спальню на троих. То, что некогда было каретным сараем, в 1920-е годы трансформировалось в автомастерскую, а на месте бывшего сада расположилась парковка. Своим прозвищем дом был обязан облупившейся краске, чей оттенок ассоциировался со знаменитой одноименной высокой стеной бейсбольного поля Фенуэй Парк, крадущей хоум-раны[8].

Конни проживала на втором, парадном этаже здания. Его выступающие окна выходили на Массачусетс-авеню и упрямый еле живой розовый куст. С одной стороны, парадные залы позволяли наслаждаться высокими потолками и изящными каминами, а с другой – заставляли терпеть уличный шум и копошение мышей. Как правило, по утрам Конни будила болтовня автомехаников, доносившаяся из-за окна с надтреснувшей рамой, либо тянущийся из кухни аромат свежесваренного кофе.

Она вставила ключ в замочную скважину – тихонько, дабы не потревожить сон соседей. Раздался щелчок, и Конни нырнула в мрачную гостиную, бросила забитую работами аспирантов сумку на пол и закрыла за собой дверь. Не прошло и секунды, как к лодыжкам Конни прикоснулись шерстяные лапы, а ноги защекотали мягкие усы. Этого соседа не проведешь.

– Привет, Арло, – прошептала она, наклонилась к прыгающему от радости питомцу и приподняла его. Пес оперся лапами о плечи хозяйки и принялся лизать ее щеки. – У меня проблемы, да? – спросила Конни небольшого песика.

Тот шлепнул ее хвостом по бедру.

– Ох-ох-ох…

Темное помещение освещалось тусклым свечением синих и оранжевых уличных огней. Конни разглядела на журнальном столике пару пивных бутылок. Там же стоял и раскрытый ноутбук, переведенный в спящий режим. На спинку дивана накинута клетчатая рубашка – признаки ожидания, окончившегося разочарованием.

Конни на цыпочках, с Арло под мышкой, прокралась мимо двери спальни. Та была отворена. Внутри – темнота. В самый неподходящий момент половица под ногой предательски заскрипела, и Конни замерла.

Послышался шорох простыней, к счастью, быстро сменившийся тихим храпом. Конни продолжила пробираться к кухне, расположенной в дальней части жилища.

Добравшись до места назначения, Конни включила свет, опустила Арло на пол и направилась к холодильнику. Она умирала от голода.

В пабе они с Зази разделили на двоих порцию начос под сырным соусом. Молодая аспирантка, уроженка Техаса, громко насмехалась над пародией на настоящие кукурузные чипсы. И тем не менее закуска была с удовольствием съедена до последнего кусочка. Пусть и отвратительно, зато как сытно! И вот, спустя короткое время… ладно, может, и не слишком короткое… Конни снова готова слопать слона!

Ладонь профессора опустилась на ручку холодильника, а взгляд – на закрепленный на дверце магнитно-маркерный планшет, помогающий вести учет расходов на хозяйственные нужды и не забывать оплачивать ежемесячные счета. Конни обратила внимание на свежую надпись. Зажав конец косы между носом и верхней губой, она прочитала:

«Звонила Грейс. Просила перезвонить как можно скорее. Даже если поздно».

И чуть ниже заглавными буквами:

«ЕЩЕ ГРЕЙС СЧИТАЕТ, ЧТО ТЕБЕ НЕ ПОМЕШАЛО БЫ КУПИТЬ ТЕЛЕФОН».

– Ты видел это, приятель? – Конни огляделась в поисках Арло, но тот уже куда-то исчез.

В холодильнике нашлись хлеб, майонез, немного горчицы и тонко нарезанная ветчина, которая вроде была еще ничего. Конни отыскала возле раковины чистую тарелку и принялась собирать бутерброд.

Она сильно сомневалась, что мама хочет сказать ей что-то действительно важное и срочное. Как-то Грейс Гудвин набирала номер дочери шесть раз подряд, настойчиво оставляя голосовые сообщения. Конни не на шутку обеспокоилась и перезвонила матери на пятнадцатиминутном перерыве между занятиями, чтобы выяснить, что же такое стряслось. Оказалось, у мамы погибли помидоры и она попросту сильно расстроилась.

– Помидоры? – изумилась тогда Конни. – Боже, мама! Помидоры?

– Негибридный сорт! – невозмутимо ответила Грейс, словно это оправдывало поднятый ею переполох.

Грейс растила Конни в одиночку в одном из захудалых фермерских домов Конкорда, в духе анархо-синдикализма[9]. Конни не была уверена, что мать знакома с данным термином, но это и не важно. Когда дочь повзрослела, Грейс, повинуясь зову сердца, отправилась в административный центр Нью-Мексико – в город Санта-Фе. Там она чистила ауру, выращивала суккуленты и активно возмущалась, что Конни не желает познавать себя. Несколько лет подряд мать и дочь обменивались короткими фразами по телефону. Точнее, Конни высказывалась кратко, а Грейс могла часами рассуждать на возвышенные темы, которые мало интересовали ее образованную дочь-рационалистку. Позже, после того самого кошмарного лета, когда Мэннинг Чилтон разрушил все планы Конни, Грейс внезапно смотала удочки и переселилась на Восток. Сейчас она проживала на Северном побережье Массачусетса в доме своего детства, откуда до Кембриджа было около часа езды. Близко, но как будто бы и далеко.

Конни утопила лезвие ножа в бутерброде, аккуратно разрезая его на две половины. По-видимому, пора наведаться к Грейс с визитом.

Стена, отделявшая кухню от спальни, была отделана старой штукатуркой с добавлением конского волоса для прочности. Она потемнела и пошла буграми, ведь ремонта этот дом не видел уже долгие годы. Там, за обшарпанной перегородкой, спал разочарованным сном еще один обитатель этого скромного жилья.

Да, завтра определенно нужно навестить Грейс.

Конни откусила бутерброд и принялась пережевывать. От вкуса мяса во рту на нее накатил приступ отвращения, она метнулась к раковине и выплюнула его. Открыв кран, Конни подставила разомкнутые губы под струю. Вода была приятной, охлажденной в замерзших трубах. Интересно, как там Грейс в своем старинном доме? Доме, построенном задолго до открытия электрического тока и изобретения водопровода. Проведенный там водопровод был сравним с внезапно отросшей третьей рукой у человека – непрошенный, озадачивающий, вроде бы полезный, но какой-то чужеродный. Временами создавалось впечатление, будто дом пытался отторгнуть благо цивилизации, словно занозу.

Да. Конни обязательно навестит Грейс. На этих выходных.

Она выбросила объедки в мусорное ведро и покинула кухню. Добравшись до погруженной во мрак и тишину спальни, Конни стянула блузку и сбросила на пол юбку. Поднимет ее завтра. Сейчас она слишком измотана. После сегодняшнего экзамена, тревожных мыслей о книге и известия о звонке Грейс у Конни гудела голова.

– Как все прошло? – спросил заспанный мужской голос, как только Конни нырнула под одеяло.

– Я думала, ты спишь, – пробормотала она тихонько.

Сэм Хартли был верхолазом, который буквально спустился в жизнь аспирантки Конни на страховочном канате, привязанном к стропилу реставрируемой молельни. Ее жизнь поделилась на две части: «до» Сэма и «после». Сэм придумывал для Конни смешные прозвища, рассказывал глупые шуточки и отбирал у нее одеяло. Очень много времени Сэм проводил в ожидании. В ожидании, когда закроется библиотека и отпустит уставшую и загруженную раздумьями Конни домой. В ожидании окончания промежуточной аттестации. В ожидании, когда она допишет книгу… Конни нравилось возвращаться туда, где ее ждали. В свою тихую гавань. В некотором смысле, Сэм был для нее целым миром – целой вселенной воспоминаний и эмоций, заключенной в оболочку уставшего от жизни бывшего панка тридцати с лишним лет, который пытался выпросить в Salem Five Cents Bank небольшой кредит, дабы купить очередной грузовик и нанять нескольких такелажников. Вселенная Конни зевнула и потянулась.

– Я и спал, – ответил Сэм. – Или вроде того. Сколько сейчас времени?

– Уже поздно, – вздохнула Конни, медленно подползая ближе к нему.

Ей удавалось разглядеть лишь очертания его носа, ровного и красивого, несмотря на давний перелом. Короткие волосы растрепались во время сна и торчали во все стороны. Иногда Конни тосковала по временам, когда они были длинными.

– Она сдала? – поинтересовался Сэм усталым голосом.

– Да, и блестяще.

Конни нащупала на заросшей волосами груди Сэма место под ключицей, где грудные мышцы образовывали выпуклость и, разместив на нем щеку, обвила рукой талию любимого. Однако грудь его осталась напряженной. Как и подбородок. Напряжение ощущалось во всем теле мужчины.

– Сэм? – мягко обратилась к нему Конни. К сожалению, его лица она не видела.

Внутри стены что-то зашуршало – наверное, мышь.

– Могла бы и позвонить, – наконец ответил Сэм.

Желудок Конни скрутило от мерзкого сочетания несвежего бутерброда, начос и чувства вины.

– Я просто не…

– Ты никогда не предупреждаешь.

Две опустошенные пивные бутылки подсказывали, что Сэм ждал очень долго. Часа три как минимум.

Конни села. Сэм откинулся на подушки, прислоненные к изголовью кровати.

– Это – моя работа, – ответила Конни.

В мыслях это оправдание казалось ей весьма убедительным, но при произнесении вслух обретало довольно жалкую форму.

– Я знаю. – Сэм с досадой опустил руки на одеяло.

Конни захотелось дотронуться до него.

– Вышло дольше, чем я рассчитывала.

– Как и всегда, – отметил он.

Не зло. Просто констатируя факт.

– Я не могла… У меня не было возможности позвонить. Я не заходила в кабинет.

– Будь у тебя мобильный, таких проблем бы не возникало, – произнес Сэм тоном человека, у которого заканчивались аргументы.

Конни не знала, что еще сказать. Разумеется, она понимала его обеспокоенность. Три часа задержки – это весьма прилично. Но работа для нее была первостепенна. И как Сэм не сознает, что огромная часть преподавательской деятельности выходит за рамки привычного словосочетания «рабочие обязанности»?

Сэм ждал, не сводя с Конни глаз. Он избавился от кольца в носу уже много лет назад. Без него и с короткой стрижкой Сэм выглядел старше. Остепенившимся и измотанным жизнью. Морщины вокруг карих глаз становились все глубже. Он уже был мужчиной, а не молодым парнишкой, пусть и с этнической татуировкой на плече.

И Конни этого мужчину разочаровывала.

– Ну, мы вроде как ничего особенного не планировали… – Конни понимала, что оправдание звучало так себе.

– Это не важно, – парировал Сэм.

Даже на этот раз он не разозлился, а был спокоен. Пугающе спокоен.

– Так в чем же дело? – Конни повысила голос чуть больше, чем хотела. – Ты ведь знаешь, я не могу поступать так, как мне хочется. Мне приходится поддерживать хорошие отношения со старшими по рангу. И идти на уступки, когда меня об этом просят. Джанин или Гарольд могут написать что угодно в моем портфолио. Оценивается каждый мой шаг! – Она нервно сжала в пальцах простыню.

Сэм закрыл глаза.

– Да, знаю, Корнелл[10], – устало прохрипел он.

Это было одним из прозвищ Конни, их старой шуткой. Сэм называл так возлюбленную, когда она становилась до невозможности важной и занудной. Правда, такое случалось практически каждый день.

– Думаю, мне просто хочется…

Речь Сэма прервали звуки шаркающих по полу лап готовящегося отойти ко сну питомца.

– Хочется чего? – спросила Конни, боясь услышать ответ.

Сэм выжидающе на нее посмотрел, а затем сполз под одеяло и отвернулся.

– Да ничего, – буркнул он.

Конни продолжала сидеть. И что же Сэм хотел предложить? В его профессии все было предельно просто. На работе он скоблил и перекрашивал шпили, а приходя домой, обо всем забывал. Для Конни же работа не прекращалась никогда. Она постоянно думала – то об организации учебного процесса, то о маячащих на горизонте дедлайнах, то о статьях для научных журналов, то о написании книги. Проклятой книги, что нависла над ней Дамокловым мечом.

– Сэм? – Конни старалась не выдавать испуга.

– Мне вставать через пять часов, – проворчал тот в подушку.

Конни осторожно улеглась рядом. Ее переплетенные пальцы покоились на животе, а взгляд буравил потолок. Вскоре дыхание Сэма стало тихим и размеренным. На полу посапывал Арло. Тени комнаты сначала сгустились, а затем чуть рассеялись и посерели. А Конни долго разглядывала ионики[11] и лишь перед самым рассветом наконец погрузилась в беспокойный сон.

3

Марблхед. Массачусетс

Начало февраля

2000

Конни свернула на мощеную улочку маленького городишка Наант, и ее «вольво» протестующе задребезжал. Снизив скорость, она переключилась на пониженную передачу, и утомленный автомобиль продолжил путь вопреки своему желанию. За последние несколько лет корпус старенького седана, словно сыпью, покрылся ржавыми пятнами, а кондиционер окончательно издох еще летом. Глядишь, вскоре Конни придется катить машину, отталкиваясь ногами от земли, прямо как мультяшному персонажу Фреду Флинтстоуну. Конечно, Конни осознавала, что от ее автомобиля проку мало. Он находился на ремонте практически постоянно. А надо сказать, обслуживание «вольво» здорово било по карману. Радовало лишь, что до автомастерской было рукой подать. К тому же нескончаемый ремонт избавлял владелицу от ожесточенной ежедневной борьбы за парковочные места Гарвардского парка. Как правило, «вольво» был припаркован на эстакаде в сервисе.

На заднем сиденье кто-то тихонько заскулил, и Конни перевела взгляд на зеркало заднего вида. С губы Арло свисала тонкая струйка слюны, что на фоне его пестрого окраса казалась зеленоватой.

– Потерпи чуть-чуть, мой сладкий. Осталось немного, – успокоила хозяйка любимого питомца.

Пес стоически причмокнул и, потянувшись носом к приопущенному окну, с наслаждением вдохнул свежий океанский бриз.

«Вольво» непрестанно покачивался, следуя вдоль неровной прибрежной дороги. Справа под покровом туч раскатывались размеренные волны серо-стального зимнего океана, который дышал на берег, словно пребывающее в спячке животное. Конни слегка приоткрыла и свое окно. Воздух был солоноватым, немного терпким и холодным. Судя по низко нависающим тучам, в любую секунду повалит снег.

Конни слышала будильник Сэма, который прозвенел ни свет ни заря – в пять утра, но лишь накрылась одеялом с головой и в ту же секунду провалилась обратно в сон. Сегодня же суббота, а значит, занятий нет.

Проснувшись несколькими часами позже, она не учуяла аромата кофе и не обнаружила ни одной записки, отчего ее желудок скрутился в узел.

Глянув на запись, извещавшую о звонке Грейс, которая советовала дочери обзавестись мобильным, Конни обратилась к путающемуся в ее ногах созданию:

– Почему бы нам не поехать прямо сейчас?

Она набросала на планшете послание, где объясняла, куда отправилась, и пририсовала рядом пронзенное стрелой сердечко. Затем, собрав в охапку Арло и сумку с работами аспирантов, вышла за дверь.

Конни не виделась с Грейс с самого Рождества. Для матери это было длинным периодом пребывания на берегу океана в одиночестве. Без пробок до Марблхеда можно добраться за час, но для Большого Бостона такая удача – редкость. Тем не менее зимним субботним днем дела с загруженностью на дорогах обстояли весьма неплохо. Конни оказалась в Свампскотте уже через сорок пять минут после того, как завела изможденный двигатель «вольво».

Почему Сэм не может… или не хочет понять, какой напряженной жизнью она живет? А ведь пока Конни писала диссертацию в аспирантуре, он терпимо относился к ее постоянной занятости. Она тогда расшатала свои биоритмы в пух и прах. Бывало, ложилась лишь в девять утра и спала до трех дня. Когда Конни находилась в поиске работы, Сэм поддерживал ее и даже не думал жаловаться. Даже составил ей компанию в поездке на ежегодную конференцию, проводимую Американской исторической ассоциацией в Нью-Йорке – городе, что вызывал приступ тошноты как у Конни, так и у Сэма. Он ждал в баре отеля Хилтон, пока Конни пройдет первое собеседование, которое пришлось проводить в номере, сидя прямо на кроватях. Конечно, ей тогда отказали. Как чаще всего и случается в начале карьеры.

Сэм, не колеблясь, заявил, что где бы Конни ни нашла работу, он поедет с ней. Не жаловался, когда она выбрала для жизни «зеленого монстра» лишь потому, что тот располагался в непосредственной близости от гарвардской мемориальной библиотеки Уайденера. Для Конни это было важно, ведь сейчас она переводила свою диссертацию в формат книги. Сэму же это сулило одни неудобства. Большинство его клиентов проживали в часе езды от Кембриджа – на Северном побережье.

Конни сильнее вцепилась в руль, поскольку «вольво» покатился вниз с невысокой горы, минуя кучу поросших плющом вершей для ловли омаров. На горизонте уже маячил Марблхед.

Арло выглянул в окно, опершись на него лапами, и гавкнул.

Они проехали по тихому городскому центру – мимо китайской забегаловки, салона видеопроката и кафе-мороженого. На электронном табло банка отображалась температура: «4 °C». Не закоченеешь, но довольно холодно. Холодно и влажно. По ощущениям даже холоднее, чем в морозные дни.

Сэм разозлился, что Конни не позвонила. Его можно понять. И все же это больше походило на прикрытие какой-то настоящей причины. И Конни знала эту причину. Просто не хотела признавать.

Она включила поворотник, и «вольво» свернул на узкую гравийную дорожку, именуемую Милк-стрит, по бокам которой располагались дома, что мало изменились за последние четыре сотни лет.

Милк-стрит извивалась, уводя «вольво» все дальше вглубь полуострова. Застройка становилась все менее плотной. Дорога внезапно оборвалась и перетекла в еще более узкую тропу, усыпанную по обеим сторонам старыми устричными раковинами. В это время года лес был серым, устланным прошлогодней опавшей листвой и сухими ветками.

«Вольво» остановился в месте, которое любому другому человеку показалось бы обычной опушкой леса, заросшего ольхой, ясенем и вроде бы американским вязом. Конни положила руки на руль и вгляделась в запотевшее от дыхания окно, стараясь различить среди зарослей дом бабушки. Кованые ворота, увитые ветвями, удалось разглядеть лишь спустя пару минут. Над коричневым куполом из запутанных голых лоз виднелись очертания невероятно старого дымохода.

– Приехали, – сказала Конни, выбираясь из авто.

Арло соскочил с заднего сиденья и уже спустя мгновение обнюхивал ворота, размахивая хвостом. Дверь автомобиля захлопнулась, издав ржавый скрип. Конни перекинула сумку через плечо, сунула руки в карманы джинсов и направилась к дому бабушки.

Последние годы в этой отшельнической резиденции проживала Грейс, однако перед ней до самой смерти тут жила ее мать, София, и Конни с детства привыкла называть хижину на Милк-стрит бабушкиным домом. Грейс выросла здесь, но, когда Конни была маленькой, они редко выбирались из конкордской коммуны в это захолустье Новой Англии. Должно быть, между Грейс и Софией возникали недопонимания, как происходит сейчас с Грейс и Конни. Конни и не узнала бы, что дом до сих пор находится в их собственности, если бы Грейс не попросила ее выставить его на продажу тем самым летом. Летом, когда Конни повстречала Сэма и потеряла научного руководителя. Летом, когда ее жизнь поделилась на «до» и «после».

Оглядываясь назад, Конни назвала бы то лето «летом странностей». С того момента, когда ее жизнь переменилась, как по щелчку, прошло уже десять лет. Во все это было трудно поверить. И еще сложнее объяснить. Когда все устаканилось, Конни вернулась к тому, что называется «нормальной жизнью». Как раз в этот период – период усердной работы, дружбы с Лиз, Кембриджа и паба «У Абнера» – она познакомилась с Сэмом. Его забота, удивительные карие глаза и ночи близости являлись доказательствами того, что случившееся летом 1991 года произошло по-настоящему. Если бы не присутствие Сэма рядом, Конни бы притворилась, что тогда она испытывала галлюцинации, вызванные тяжелым потрясением и гипоксией.

Когда осенью 1991 года Конни благополучно вернулась в Кембридж, чтобы продолжить учебу в аспирантуре и дописывать диссертацию, Грейс резко передумала продавать бабушкин дом. Собрав свои травы, книги о рейки[12] и целебных кристаллах, она покинула Санта-Фе и направилась в семейное имение. Отмыв окна от грязи, мать засеяла сад цветами и чудесно зажила в месте, способном очистить чакры и карму любого. На самом деле оказалось, что любителей подобной жизни куда больше, чем Конни предполагала.

Арло пробрался сквозь прутья изгороди, и Конни услышала женский голос:

– Ах, кто это у нас здесь такой! А хозяйку с собой привел?

Конни взялась за ржавую задвижку.

– Привет, мама!

Сад за живой изгородью хоть пребывал в зимней спячке, выглядел весьма ухоженно. Извилистая тропка, выложенная каменными плитами, вела до двери дома. По обе ее стороны высились посеревшие от холода кустики шалфея, тимьяна, розмарина и лаванды. Вместо зеленой травы из земли торчали стебли многолетних растений и разлагающиеся останки однолетних. Стебли спаржи шелестели на ветру, а вдалеке, у самого дома, ждали наступления весны засохшая помидорная ботва, корявые корни белладонны, белены и гвоздик. Над головой переплетались виноградные лозы, затеняя территорию сада. Странно, но воздух внутри был не таким ледяным, как снаружи.

Под ольхой, в очках для чтения, огромных ботинках LL Bean и шерстяном пончо, стояла на цыпочках Грейс Гудвин и тянулась к птичьей клетке, чтобы заложить в нее корм.

– Здравствуй, дорогая! – воскликнула она, закрепила кормушку на прутьях клетки, обтерла ладони о джинсы и через ряды стеблей направилась к каменной тропке. – Как доехала? Ужасно, наверное?

Конни двинулась к Грейс через сонный сад и заключила ее в неловкие объятия.

– Да нет, вполне неплохо, – ответила она матери, вдыхая запах детской присыпки, лаванды и пачули.

Мать неожиданно для Конни напряглась, и та, смутившись, отстранилась.

Грейс заглянула в глаза дочери. Что-то странное было в этом взгляде, но Конни не могла понять что именно. Неужели обиделась, что дочь так долго ее не навещала? Но ведь мама знает о ее загруженности. И в конце концов, важно то, что на данный момент она здесь. Приветливая улыбка Конни сменилась неуверенной. Грейс взяла Конни за руки, развела их по сторонам и принялась с любопытством разглядывать с ног до головы, словно оценивала, хорошо ли на ней сидит новая школьная форма.

– Что такое? – недоумевая, спросила Конни.

Грейс опустила руки дочки и взяла ее лицо в ладони. Глаза матери были такими же бледно-голубыми, как и у Конни, а зимой, казалось, светлели еще сильнее, как и все вокруг.

– Просто я так рада, что ты приехала, – ответила Грейс, но какие-то нотки в ее голосе подсказывали, что она лукавит.

– Ясно…

Конни никогда не удавалось добиться от Грейс прямого ответа. Все, что та говорила, окутывала пелена недосказанности.

– Пойдем в дом, – предложила мать. – Тебе нужно согреться.

– А сейчас нам предложат какой-нибудь травяной отвар, – бросила Конни Арло, который плелся за хозяйкой.

– Только тебе. Не собаке, – поправила Грейс.

Над входом висела ржавая подкова, зато саму дверь перекрасили всего несколько месяцев назад. Черная глянцевая краска подчеркивала неровности древних досок и блестела на выпирающих шляпках гвоздей.

Конни и Грейс вошли в тесную прихожую и по привычке потопали по ковру, хотя снега на ботинках не было. Разувшись, женщины остались в одних носках. Свои полосатые носки Грейс связала сама. Как, к слову, и носки дочери.

– Присаживайся пока. – Грейс махнула в сторону гостиной, что располагалась слева от прихожей. В камине дотлевали угли, а в воздухе витал запах яблони.

– Давай, помогу, – предложила Конни, поворачивая за матерью направо – на мрачную кухню.

– Нет-нет! Иди присядь, – запротестовала Грейс и заторопилась вглубь помещения.

В гостиной все было точно так же, как и тем летом, что Конни провела здесь. Вероятнее всего, в ней ничего не менялось последние лет пятьдесят. Бабушкин стол в стиле чиппендейл, за которым Конни начинала писать диссертацию, стоял у стены. Теперь на нем лежали вскрытые конверты со счетами и прочие бумаги. Два старинных гобеленовых кресла были пододвинуты к очагу. У ножек одного из них примостилась корзина с вязальными принадлежностями. Арло уже свернулся в клубок на просевшем диване и уткнулся носом в хвост. Перед окном едва заметно раскачивались пышные хлорофитумы в подвесных вязаных кашпо для горшков. Книжные полки ломились под грудами книг, копившихся веками.

На камине, прислонясь к латунному подсвечнику, стояла крошечная кукла из кукурузных листьев, с пуговицами на месте глаз. Вокруг ее шеи был повязан бантик из пряжи. Конни дотронулась до куколки кончиком пальца. Очередное напоминание о лете 1991 года. Как-то ночью Конни нашла ее помятую и позабытую за одной из книг. Просто удивительно, сколько секретов может таить в себе дом, из которого никогда ничего не выбрасывалось.

– Ма-ам? – позвала Конни. Трава так долго не заваривается.

– Иду-иду! – отозвался приглушенный голос Грейс из другой половины дома.

Заглянув на кухню, Конни обнаружила лишь мрак и загадочный взгляд женщины на портрете, что висел над обеденным столом. Сдавшись, гостья плюхнулась в кресло и протянула ноги к огню. Она бесцельно глядела на стены гостиной, а те – на нее. Чтобы занять чем-то руки, Конни выудила из кармана джинсов связку ключей. Она расположила старинный железный ключ горизонтально, меж двух указательных пальцев и принялась его разглядывать в свете камина. Древний ключ Конни нашла в этой самой комнате, в толстой Библии, пылившейся на нижней полке.

– Еще минутку! – прокричала Грейс.

Огонь с треском вспыхнул и подбросил кверху горсть искр, озаряя книжные полки золотистыми бликами.

– Тебе точно не нужна помощь?

Пальцы Конни высвободили старинный ключ из связки, и теперь он, один-одинешенек, лежал на ее ладони.

– Нет!

Ключ казался довольно теплым. Конни медленно провела им по костяшкам, как обычно делала с ручкой, когда писала или принимала экзамены.

– И чем она там занимается? – спустя какое-то время поинтересовалась Конни у Арло.

Она обернулась, рассчитывая увидеть на диване сочувствующую мордашку, но пес уже куда-то убежал. Вскоре в дверях гостиной наконец появилась Грейс, пряча что-то небольшое в ладони.

– У тебя здесь неплохо, мама, – сказала Конни первое, что пришло на ум, дабы хоть как-то разрядить обстановку, возвращая старинный ключик в карман.

– Да, знаю, – ответила Грейс, не придав похвале большого значения. Она подошла к дивану и присела рядом с дочерью. – Дорогая, позволь взглянуть на твою руку.

Конни обратила на мать округлившиеся глаза.

– Зачем это?

– У меня для тебя сюрприз, – ответила Грейс подрагивающим, нарочито беззаботным тоном, который заставил Конни поверить, что мама настроена серьезно.

– Что за сюрприз?

Грейс плотно сомкнула губы.

– Ну, давай, не тяни. Левую, пожалуйста.

Конни живо протянула руку матери, словно ребенок, не желающий получить подзатыльник. Грейс бережно взялась за запястье дочери и принялась поглаживать тыльную сторону ее ладони круговыми движениями больших пальцев, массируя суставы. Напряженные мышцы Конни начали расслабляться, а голова пошла чуть кругом.

– Сэм злится на меня, – тихо сказала она.

– Хм… – Грейс помассировала по очереди каждый палец дочки и продолжила искать новые центры напряжения на ее ладони, о существовании которых Конни даже не подозревала.

Она полностью расслабилась и откинулась на спинку кресла. Пламя очага грело ступни, а в воздухе витал запах дров и пыли. Она была дома.

– И я не знаю, почему, – добавила Конни, слукавив, хоть и понимала, что мама об этом догадывается.

Единственное, чего Конни не понимала, – зачем рассказывает об этом Грейс. Быть может, ей хочется избавиться от чувства вины?

– Хм… – снова протянула последняя.

Она положила ладонь дочери себе на колени. Угли в камине потрескивали, а умелые руки Грейс продолжали свое дело. Конни вздохнула и прикрыла веки. Вдруг она ощутила щекочущее прикосновение, раскрыла глаза и обнаружила, что мать завязала вокруг ее запястья кусок обычного колючего шпагата, к которому был привязан крошечный серый камешек. Выглядел он не красивее куска дорожной гальки.

– Что за чертовщина, мама? – воскликнула Конни тем же раздраженным тоном, каким возмущалась, когда однажды в средней школе Грейс подложила в портфель дочки корень Джона Завоевателя[13], из-за чего ее учебники и тетрадки воняли гнилью как минимум месяц.

– Орлиный камень. – Грейс наклонилась и вынула из корзины пряжу.

– Что?

– Орлиный камень.

Пока Грейс живо шевелила пальцами, спицы звонко ударялись друг о дружку, постепенно вырисовывая пятку небольшого носка.

– Повторение сказанного ранее ничего не проясняет. – Конни чувствовала себя рассерженным подростком, и ее, как взрослую женщину, это сердило еще больше.

– Это своего рода жеода[14]. Он полый. Смотри… – Грейс нагнулась к камню и легонько постучала по нему пальцем.

Кусочек гальки тихонько задребезжал.

– И чем же я заслужила столь изысканную, чарующую вещицу? – Конни отдернула руку и попыталась развязать шпагат, но узелок не поддался.

Грейс отложила вязание и вышла из гостиной.

– Отвар уже почти готов, – произнесла она, направляясь на кухню.

Конни поднесла камешек к огню, чтобы разглядеть получше. Да, он был абсолютно обычным и ничем не примечательным. А еще дребезжал.

Через минуту или две Грейс вернулась. На этот раз с двумя долгожданными треснутыми чашками. Хозяйка дома снова опустилась на диван и с натянутой улыбкой протянула дочери напиток.

– Что ж, – сказала Грейс, – рада видеть тебя. Ну, что еще интересного происходит в твоей жизни?

– Очень смешно, мам. – Конни понюхала отвар. На мяту не похоже: другой оттенок зеленого и аромат. – Что это?

Грейс лишь испустила удивленный смешок и отпила из своей чашки, не удостоив дочь ответом.

– Что это, мама? Это же не мята, – настаивала Конни.

– Малиновый лист. Отлично тонизирует. Попробуй.

Во всяком случае, аромат отвара был приятным, просто необычным. Конни неуверенно отпила и ощутила насыщенный травяной вкус.

– Мне жаль слышать, что вы с Сэмом в ссоре, – сказала Грейс, наблюдая за пламенем.

– Мы не в ссоре. – Конни сделала очередной глоток, чтобы не продолжать разговор. Она уже сожалела, что подняла эту тему.

– А-а, – протянула Грейс.

– Уверена, все скоро уладится. – Конни не желала вдаваться в подробности. – Ничего серьезного. Просто мелкие недопонимания.

Грейс продолжала потягивать напиток. В свете огня ее кожа выглядела белой и тонкой, тронутой веснушками, которых дочь раньше не замечала.

– Точнее, мы уже разобрались, – добавила Конни.

Грейс перевела взгляд на лицо дочери. Затем вниз – на ее клетчатую юбку. Снова на лицо. И слегка улыбнулась.

– В чем дело? – спросила Конни, нахмурившись.

Грейс поставила чашку на стол и протянула стопы к камину. Пальцы на ее ногах хрустнули.

– Знаешь, дорогая, – произнесла мать тоном человека, который знает, что обязан что-то сказать, но сильно не хочет этого делать. – Может статься, самый правильный путь совершенно не тот, который тебе таковым кажется.

– В смысле? – Горячая чашка обжигала ладони Конни.

– Быть может, лучшее, что ты можешь сделать для Сэма – это отпустить его. – Грейс говорила уверенно, но не отрывала взгляд от пламени.

– Отпустить Сэма? – переспросила Конни. – О чем ты? Я думала, он тебе нравится. Ты всегда так говорила.

Сэм нравился всем. Лиз Дауэрс, бывшая соседка Конни и обладательница ямочек на щеках, пошучивала, что в последнее время Сэм нравился ей даже больше, чем сама подруга. Конечно же, Лиз просто шутила. Наверное.

– Он нравится мне. И даже очень. – Глаза Грейс помрачнели, и она снова потянулась за спицами.

Конни отпила из чашки, чтобы не сболтнуть того, о чем будет жалеть. Горячий напиток обжигал язык.

– Тебе нужно повзрослеть… – сказала Грейс.

– Мне тридцать четыре, – прорычала Конни, точно как Арло, когда кто-то пытался отнять у него кость.

– Иногда нужно поступать не так, как хочется. Если так будет лучше для того, кого любишь.

– Да знаю я, – буркнула дочь.

Одно из горящих поленьев с треском рассыпалось на маленькие угли.

– Может статься, – медленно продолжала Грейс, активно работая длинными спицами и придерживая пряжу большими пальцами, – что в твоей жизни наступила пора перемен. Возможно, эти перемены… – Она резко остановилась и опустила будущий носок на колени. – Я лишь боюсь, чтобы эти перемены не навредили Сэму. Вот и все.

– Мама! – Конни раздраженно стукнула чашкой по полу, отставляя ее. – Ты не могла бы выражаться конкретнее? Сэм злится на меня, потому что хочет, чтобы мы поженились.

– Правда? – В голосе Грейс появились оживленные нотки.

– Да. Правда. Я сказала, что не хочу отвлекаться на подготовку к свадьбе, пока не заключу постоянный контракт с университетом. Честно сказать, на мне и без того уже столько всего, что я не понимаю, как со всем справляться. Однако Сэм настаивает, что, если я действительно люблю его, причин откладывать нет. Из-за этого мы сильно поругались на прошлой неделе. С тех пор он ведет себя очень странно и отстраненно. Поэтому, если ты уверена, что мне лучше с ним порвать, говори прямо. – В висках Конни запульсировала кровь.

Неделю назад Сэм пригласил ее в китайский ресторанчик в Гарвардском парке – тот самый, где на первом этаже подают дешевые лепешки с луком-шалотом, на втором расположена лаунж-зона, а на третьем шумный ночной клуб. Он провел Конни на второй этаж, усадил ее на банкетку и, угостив коктейлем «скорпион» в утыканной трубочками традиционной чаше с изображениями танцоров хулы и пламенем в середине, напоминающим маленький вулкан, сделал предложение руки и сердца.

Конни лишь хохотнула и ответила:

– И это перед заключением контракта? Да ты смеешься!

Это было просто ужасно.

– О, дорогая, – тихо произнесла Грейс. – А у тебя есть другой выбор?

Конни откинула голову на спинку кресла и уставилась в потолок. Дубовые бревна изгрызли древоточцы. Но даже несмотря на это, те были прочны, словно армированный бетон. Эдакая иллюзия слабости, маскирующая невообразимую мощь. Когда американскую цивилизацию настигнет крах и люди покинут континент, а все их сооружения превратятся в руины, эти дома в Новой Англии продолжат стоять как ни в чем не бывало, сверкая обнаженными дубовыми ребрами.

Так сказал Конни Сэм.

Она дотронулась до камешка, что привязала к ее запястью мама. Тот задребезжал. Это уже начало порядком раздражать.

– Знаешь, – спокойно продолжила Грейс. – Говорят, орлиный камень можно отыскать лишь в орлином гнезде. Чтобы раздобыть их, птицы облетают целый континент и в когтях доставляют камни в свои гнезда. Это помогает защитить отложенные яйца.

– Похоже на выдумку, – ответила Конни, поглаживая большим пальцем затертый участок подлокотника.

Грейс завязала первый носок на узел и принялась за второй.

– Это очень сильные птицы.

Она вязала второй носок из такой же нежной мохеровой пряжи оттенка молодого клевера, что и первый.

– Ага, – отреагировала Конни.

Казалось, Грейс хотела добавить что-то еще, но сдержалась. Свет за окнами, выходившими на сонный сад, постепенно тускнел, приглашая ночь. В углах комнаты и под мебелью сгущались тени, окрашивая помещение в темно-синие и черные тона.

– Я подготовила гостевую, – сказала хозяйка дома.

– Спасибо, мама.

Внезапно Конни почувствовала себя изможденной. Полностью и окончательно.

Грейс выглянула в окно.

– Имболк[15], – произнесла она практически себе под нос. – Ты встречала подснежники по дороге? В Имболк все кажется замершим и спящим. Словно зима никогда не закончится. Но это не так.

Подснежников Конни не заметила, но, если они и взошли, это было слишком рано. Подснежники и крокусы всегда пробивались сквозь снежный покров раньше других растений.

– Уже совсем скоро, – глаза Грейс потускнели, – настанет ее конец.

Интерлюдия

Истторп Эссекс. Англия

Сретение Господне

1661

Воздух стремительно вырывался из легких Ливви. О колени билась разодранная корзина. Девочка бежала с непокрытой головой, позади трепетал плащ. Вечерние тучи все темнели и пухли, грозя учинить без предупреждения снегопад. Ливви свернула за каменный забор, порывисто выдвинула задвижку калитки и устремилась к двери дома, пробежав мимо кудахчущих кур.

Малышка замерла у порога: из дома доносились крики.

– Иди сюда, мы еще не договорили! – прогремел мужской голос.

Это был отец Ливви, Роберт Хасселтайн.

– Успокойся ты! – прокричала в ответ Гуди Редферн – хозяйка жилища и кузина матери Ливви.

Затем раздался звон бьющейся посуды.

Ливви отшатнулась от двери, крепко сжимая корзину.

Прежде чем бедняжка успела сообразить, что делать дальше, створка распахнулась и показалось взбудораженное лицо отца. Его нос и щеки раскраснелись от простуды, а редеющие на макушке волосы были взлохмачены. Роберту потребовалось несколько мгновений, чтобы заметить на пороге дочь. И еще на то, чтобы разглядеть на ее лице свежий синяк. Ливви казалось, к этому времени ушиб распух до размера капустного кочана. Ноздри отца широко раздулись.

– Давай быстро в дом, – сказал он дочери.

– Хорошо, папа.

Дверь за Ливви захлопнулась, и она оказалась в прихожей, окутанной кухонным дымом. Гуди Редферн стояла с жирной сковородой в руке, а за ее юбкой прятался один из сыновей. Лоб хозяйки блестел от пота.

– Ливви! – воскликнула она. – Где ты была?

– Где мама? – спросила девочка.

Она услышала позади грохот закрывающейся двери. Это вышел ее отец.

– На чердаке. – Гуди Редферн поставила сковороду на рабочую столешницу посреди кухни, поправила платок и вытерла рукой лоб. Усадив девочку, помогла ей разуться и лишь потом обратила внимание на ее лицо.

– Посмотри-ка на меня. – Хозяйка приподняла подбородок Ливви и развернула ее лицо к свету. Глаз у Гуди Редферн был зорким – ничего не утаишь. – Как же так вышло?

– Я упала, – ответила Ливви, надеясь, что Господь простит эту безобидную ложь.

Насколько ей было известно, мальчишки, что преследовали ее, приходились Редфернам родней. Ливви не хотелось лишний раз сеять раздор.

– Ясно.

Гуди отыскала дряхлый бинт и вытащила из висящего под потолком пучка какой-то лист. Затем завернула растение в марлю, намочила и передала Ливви. Та приложила горячую припарку к опухшему лицу, не сводя глаз с хозяйки.

Ливви поставила корзину на широкие половицы. Может, Гуди все же не заметит, что корзина пустая и рваная. Девочка проживала в доме родственницы и была обязана подчиняться и приносить пользу.

Гуди Редферн подошла к кухонному очагу, пошевелила кочергой угли и помешала варево в висящем над огнем чугунке. Пахло луком, овощами, картофелем и куриным жиром.

– Давай, иди к матери, – не оборачиваясь, сказала хозяйка.

Ливви доковыляла до лестницы и принялась устало карабкаться наверх, помогая себе одной рукой, второй прижимая к синяку припарку.

На чердаке царил полумрак. Внутрь свет просачивался лишь сквозь щели вокруг чердачной крышки и между половицами. Было сыро и тепло – после холодного дня воистину облегчение. Снизу доносился звон кухонной утвари, шуршание, чихи и мурлыканье Гуди Редферн, напевающей псалом. Здесь, в атмосфере домашнего уюта, Ливви наконец дала волю слезам.

– Мама? – тихонько позвала девочка.

Когда глаза Ливви привыкли к темноте, она смогла разглядеть смутные очертания крупной фигуры на соломенном тюфяке в дальнем углу. То была ее мать, Анна. Она лежала на боку, зажав ладони между ног. Ливви угадывала лишь плавную линию бедер матери, выпирающие плечи и подтянутые к груди колени.

Девочка двинулась вперед, стараясь ступать мягко и беззвучно. Она опустилась на колени и улеглась на тюфяк. Солома слегка хрустнула под ее небольшим весом. По сену над головой вприпрыжку пробежали мыши. Малышка прижалась к спине матери и аккуратно обняла ее. Колкое шерстяное платье Анны источало знакомый запах, который так любила Ливви, – солодки или аниса, мускатного ореха и терпких трав. Анна взяла руку дочки и прижала к щеке.

– Нам нужно уехать завтра, – сказала она.

Они добирались сюда среди суровой зимы много месяцев по испаханным застывшими колеями, испещренным ледяными лужами дорогам. И все ради того, чтобы пробыть у Гуди Редферн каких-то несколько недель? Мама Ливви практически не выходила из дома. Да что там… практически не спускалась с чердака. Гуди Редферн относилась к присутствию Хасселтайнов в своем доме неоднозначно. Она явно не была им рада, но и не выгоняла. Подобное отношение частенько величают добротой.

Ливви провела пальцами по убранным назад волосам матери. Девочке хотелось узнать причину скоропостижного отъезда, но она боялась показаться нахальной.

– А куда мы поедем? – издалека зашла Ливви.

Анна перевернулась на спину. Матери было всего-то чуть больше сорока: бледная женщина с утомленными заботами глазами. Прямой нос усыпали веснушки. Ливви тоже была белокожей обладательницей веснушек, из-за которых складывалось впечатление, будто ее лицо забрызгали капельки грязи.

– Девочка моя, что случилось? – спросила Анна, увидев лицо дочки.

Глаз бедняжки уже практически не открывался. Ливви снова прижала к ушибу припарку.

– Я поскользнулась.

Анна плотно сжала губы.

– Нет, это не так, – упрекнула она, погладив дочку по волосам, и осторожно провела подушечкой большого пальца по ее пурпурному веку. – «Потоки вод изливает око мое о гибели дщери народа моего», – процитировала Анна Плач Иеремии.

Ливви уже слышала, как мама произносила эти строчки на богослужении в Пендл Хилл.

После того как трон возвратили истинному королю, а тело самозванца провезли по улицам, пуритан вроде Хасселтайнов в деревнях не слишком жаловали. Им, островкам твердой морали, приходилось прятаться по углам, сторонясь папства и его мерзкой распущенности, вызывая у Короны подозрения. Однако помимо этого было что-то еще. Всю жизнь, насколько припоминала Ливви, ее семья старалась держаться в тени. Была здесь некая покрытая мраком тайна. Из-за чего они столь внезапно покинули Ланкашир и отправились в Эссекс, в эту дыру под названием Истторп? Этому предшествовали какие-то толки, косые взгляды, грубые слова и отвратительные часы у позорных столбов, к которым приковали Ливви и Анну, предоставив соседям возможность над ними поглумиться. И однажды ночью Роберт Хасселтайн усадил семью на телегу поверх скрученных простыней, старых обносков и сундука с посудой, и они уехали, ни с кем не попрощавшись. По пути Хасселтайны время от времени останавливались в торговых городах и практически не общались между собой.

И вот снова пора уезжать.

Ливви была не против отъезда. Вдруг они решили вернуться домой?

– Мамочка? – позвала она. – Так куда мы завтра уезжаем?

– В Ипсвич, – ответила Анна, но каким-то странным тоном.

Ипсвич был портовым городком и находился недалеко отсюда. На телеге ехать день-два. Если не выпадет снег.

Но в Ипсвиче у Хасселтайнов никого нет. Они будут там чужаками.

– В Ипсвич? – переспросила Ливви.

– Да, моя радость, – подтвердила Анна. – А оттуда в мирный край, в место, которое в буквально смысле означает «благополучие». В этой пустыне мы зародим новый Сион.

– Где же это?

Ливви уселась. Собственный голос казался девочке тихим и отдаленным. Анна нежно заправила прядь дочери за ухо. Низенькая собачонка с продолговатым туловищем улеглась на ноги хозяек, согревая их.

– В Массачусетсе, – невозмутимо ответила женщина. – Деревенька под названием Салем.

4

Кембридж. Массачусетс

День после Имболка

2000

Конни оперлась локтями о барную стойку паба «У Абнера», любуясь глубоким янтарным отливом коктейля «олд фешн»[16]. Кубик льда уже растаял, по дну перекатывалась мараскиновая вишенка.

– Может, попробуете что-нибудь другое? – спросил Абнер.

– Что-что? – переспросила Конни.

По стенке бокала побежала капелька конденсата, и Конни поймала ее большим пальцем.

– Мне кажется, вам не понравилось. – Абнер указал на коктейль.

– Нет-нет. Все в порядке, – ответила Конни. – Но я бы не отказалась от начос.

В этих отвратительных кукурузных чипсах явно что-то было. У Конни начинала выделяться слюна при одной лишь мысли о них. Этот плавленый искусственный сыр, консервированные оливки и кусочки халапеньо… Зази подняла бы ее на смех, если бы узнала.

– Конечно, дитя мое.

Конни знала, что Абнер всех так называет, потому как не может запомнить столько имен. Но ей все равно нравилось, что владелец старался создавать некую иллюзию близости с посетителями. Также ей нравилось и то, что хоть в чьих-то глазах она все еще подходила под категорию «дитя».

Конни покрутила бокал на подставке. Камень на запястье дребезжал при любом движении. Словно колокольчик на кошачьем ошейнике, предназначенный для предупреждения маленьких пташек об опасности. Теперь незамеченной Конни ни к кому не подкрадется. Не то чтобы она стремилась к кому-нибудь подкрасться, но все же. Это смущало само по себе.

– Бу! – взорвался у нее под ухом молодой женский голос.

От неожиданности Конни ахнула. Обернувшись, она увидела озорные глаза и щеки с ямочками. Это была подруга Конни, Лиз Дауэрс.

– Боже… Я чуть коньки от страха не отбросила.

– Прости, не смогла удержаться. – Лиз заняла барный стул рядом с подругой и жестом показала Абнеру, что тоже не прочь отведать «олд фешн». – Ты так ушла в свои мысли, что я уже думала стащить твой ноутбук, чтобы проверить, заметишь ли ты.

Подруги жили в одной комнате во время учебы в аспирантуре. Конни изучала американскую колониальную историю, а Лиз антиковедение. После аспирантуры Конни пустилась прокладывать себе путь в профессуру, самозабвенно преследуя одну-единственную цель в ущерб семейному счастью. Лиз же заплыла в тихую гавань музейной жизни, бросив якорь в отделе Средневековья Гарвардского художественного музея. Сейчас она занимала должность помощницы хранителя. А по специальности была… О, боже… Специальность Лиз была настолько таинственной и специфичной, что Конни не до конца могла ее осмыслить. Что-то про иллюминированные рукописи[17]. И поэзию? Да, вроде все так.

Пока Лиз торопилась по холоду к подруге, ее щеки раскраснелись. Она нарядилась в блузку, юбку-карандаш и сапоги по колено. Ее белоснежные волосы были собраны на макушке в аккуратный пучок, из которого выбились лишь несколько волосков, пока Лиз неслась сломя голову через Гарвардский парк. Она выглядела слишком взрослой. Это казалось таким странным.

– Проклятье! В следующий раз хоть предупреждай человека, – сказала Конни. – И не смей трогать мой ноутбук.

– Я бы предупредила, если бы у человека был телефон. Кстати, твой ноутбук лучше моего. Моему уже лет пять. И весит он килограммов пятнадцать!

Абнер протянул Лиз коктейль, и она пригубила его с наслаждением женщины, которая работает по десять часов в день под флуоресцентными лампами в помещении без окон.

– Давно ждешь? Мы вроде договаривались на полшестого.

– Да, – ответила Конни.

Вдруг совершенно неожиданно и без какой-либо очевидной причины что-то в ее груди оборвалось, и из глаз полились слезы.

– Эй! – Лиз приобняла подругу за плечи. – Ты чего?

Конни нащупала рядом с бокалом салфетку и высморкалась.

– Не знаю! – выдохнула она, вытирая влагу.

– Что-то случилось? – мягко спросила Лиз, поглаживая Конни по плечу.

– Мы с Сэмом поссорились, и мама думает… думает… – Она всхлипнула. – Мама думает, я должна с ним расстаться. Еще она привязала этот идиотский камень к моей руке, от которого я не могу избавиться!

Лиз заключила подругу в крепкие объятия, но не смогла не засмеяться. Сдержанно и по-доброму.

– Моя ты бедняжечка. Давай, попросим у Абнера ножницы?

Конни посмотрела на заботливое, полное сочувствия лицо Лиз и рассмеялась, а по ее щекам все еще катились слезы.

– Ты только взгляни! Это ужасно! – Конни продемонстрировала подруге плененное запястье.

Лиз зажала орлиный камень большим и указательным пальцами и с сосредоточенным видом принялась разглядывать его в тусклом освещении бара.

– Ух ты! Это – самая диковинная вещица из арсенала Грейс. Из тех, что мне доводилось видеть.

Конни разразилась еще более громким смехом и снова прочистила нос. Абнер поставил тарелку начос на стойку между девушками и подлил Конни воды. Рядом с закуской хозяин положил еще несколько салфеток.

– Это уж точно. – Конни постучала пальцем по камешку, и тот послушно задребезжал.

– Он еще и звенит? Наверняка это сводит тебя с ума. – Лиз покрутила перед носом начос и поморщилась. – Это точно ты заказала?

– Вот они точно сводят меня с ума. – Конни вытащила из тарелки один начос, за которым потянулся длинный хвостик синтетического сыра, и отправила его в рот.

Так солено и жирно… М-м-м…

– Ну, и в чем его назначение? – спросила Лиз, легонько отодвигая тарелку с закуской ближе к подруге.

– Чье? – переспросила Конни с набитым ртом.

Остренький халапеньо, соленые оливочки… Вкуснота. Она потянулась за добавкой.

– Звенящего камешка. Грейс не подарила бы тебе столь изящное украшение, не будь в нем сакрального умысла. Необходимо сбалансировать твои чакры или что-то в этом роде? Меркурий снова в ретрограде? – Лиз глотнула коктейль. – Кстати, это бы объяснило мое вчерашнее неудавшееся свидание.

Конни глянула на орлиный камень, не переставая жевать.

– Подразумевается, что он обеспечивает защиту. Согласно легенде, эти камни используют орлы в качестве оберега для своих яиц.

Лиз прыснула, и последний глоток коктейля вылетел через ее ноздри.

– Что, прости?

Конни пожала плечами.

– Оберега для яиц? – не веря, переспросила Лиз.

– Так мама и сказала.

Лиз развернулась к Конни и, разведя руки подруги по сторонам, принялась разглядывать ее свитер, клетчатую юбку и растерянное зардевшееся лицо.

– Ты беременна? – с подозрением спросила Лиз.

– Что? – опешила Конни.

– Яйца, повышенные меры предосторожности… Давай колись! – понизила голос подруга. – Из-за этого вы повздорили с Сэмюэлом, да?

Лиз всегда называла Сэма Сэмюэлом. Констанс, Сэмюэл и Элизабет – этими известными в отдельных кругах официальными именами, Конни, Сэм и Лиз в шутку называли друг друга между собой. Именно Элизабет, а не Лиз носила юбку-карандаш.

Конни еще не была дома и не виделась с Сэмом. Она провела ночь у матери в Марблхеде, ворочаясь на двух неудобных сдвинутых вместе одноместных кроватях с балдахином в мансарде бабушкиного дома. Конни разбудил тусклый серый свет, лившийся сквозь жалюзи. Она глянула на часы и поняла, что проспала практически двенадцать часов. Стукнуло уже десять утра. Конни никогда не вставала так поздно. Дом был пуст, если не брать в расчет разлегшегося под обеденным столом Арло. Пес любовался портретом женщины, которая неизменно надзирала за кухней, держа под мышкой маленькую собаку.

– Нет… – растерянно ответила Конни.

– А почему так неуверенно? – Лиз склонилась к подруге, чтобы трое гогочущих старшекурсников в спортивных пиджаках с кружками пива не подслушали их разговор.

Конни потерла большим пальцем почерневшие от старости инициалы, нацарапанные на деревянной столешнице.

– То есть я думаю, что нет.

Правда заключалась в том, что Конни совершенно не следила за состоянием своего тела. Оно само знает, что лучше для его хозяйки и не допустит недоразумений, верила Конни. Ее тело служило оболочкой для мозга. Даже в моменты близости с Сэмом ей было тяжело расслабиться и насладиться ощущениями. Она направляла их разумом, боясь потерять контроль.

– Хочешь сказать, ты не следишь за циклом? – недоуменно осведомилась Лиз.

– А кто за ним следит? – спросила Конни с таким же удивлением.

Изогнув светлую бровь, Лиз вынула из сумки толстый ежедневник, раскрыла календарь на странице января и ткнула в нее пальцем. Четыре дня, начиная с двадцатого числа, были помечены красными точками.

– О-о… – выдохнула Конни и снова засунула в рот начос, чтобы ничего не отвечать.

– Когда у тебя была последняя менструация? – Лиз убрала ежедневник обратно в сумку.

Конни пожала плечами. Она задумалась об этом только после вопроса Лиз, задумчиво подняв глаза на потолок. Хм… Минутку… Когда же это было?..

– Ради всего святого! – воскликнула Лиз. – Ты спятила! Никогда бы не подумала, что ты настолько невежественна. Сейчас вернусь.

Лиз накрыла коктейль картонной подставкой, чтобы бармен его не убрал, бросила очередной неодобрительный взгляд на тарелку с начос, накинула пальто и выскочила из паба.

Стоило Лиз скрыться из виду, Конни выдавила:

– Ну и ладно.

Она в очередной раз прокрутила на подставке нетронутый «олд фешн».

– Абнер? – окликнула владельца Конни.

– Да-да?

Абнер убрал оставленные старшекурсниками пивные кружки и протер столешницу. Конни отодвинула алкогольный коктейль.

– Можно мне колы, пожалуйста?

Если бармен невольно и подслушал разговор девушек, то не подал вида, поскольку был крайне профессионален.

– Конечно, – ответил Абнер и сменил коктейль на украшенный долькой лайма стакан с шипучей колой.

Сладкая газировка пахла довольно приятно. Конни не припоминала, чтобы когда-то обращала внимание на запах колы.

– Благодарю.

Она сбрызнула напиток лаймом и потянула в рот очередной начос, пропитанный сырным соусом.

Нет, Лиз не может быть права. Да ну! Это невозможно. Тело Конни не способно так с ней поступить. Когда впереди такие амбициозные планы…

В отражении зеркального панно под вывеской «У Абнера», выполненной на старинный манер, Конни не замечала ничего подозрительного. Те же веснушки, длинная каштановая коса, аккуратный нос. Глаза, про которые Сэм говорил «как у зомби» из-за их бледно-голубого оттенка. Щеки слегка раскраснелись от волнения. Удобный свитер в исландском стиле с пришитой Грейс замшевой заплаткой на локте. Все как обычно. Может вид чуть болезненный, но ведь и Конни уже не девочка.

Нет. Это совершенно точно невозможно. Никоим образом до заключения постоянного контракта. Весь мир должен замереть и ждать. Так и будет. И свадьба подождет. Всему свое время.

Мимические морщинки вокруг глаз Сэма оставались отчетливыми даже во время сна. Конни любила поглаживать их кончиком пальца: ей было любопытно, долго ли Сэм сможет так проспать. Будет ли их ребенок (!) похож на папу? У младенцев не бывает мимических морщин. Да и они не слишком-то улыбаются, а вначале больше смахивают на извивающихся шелкопрядов. Нет-нет. Сперва нужно закончить книгу. Этого не может быть. Она же была так осторожна. Так…

– Все, я вернулась. Пойдем, – раздался голос Лиз. Отсутствовала подруга не больше десяти минут и теперь стояла перед Конни с маленькой пластиковой упаковкой с эмблемой аптеки. – Давай! Потопали в дамскую комнату!

– Что? Прямо здесь? – Конни побледнела.

– Поднимайтесь, Констанс, – произнесла Лиз наигранно-серьезным тоном. – Некогда рассусоливать.

Она поволокла Конни к крошечной уборной с двумя кабинками, где даже развернуться было тяжело.

– Держи.

Лиз вручила Конни пакет и затолкала ее в одну из кабинок, а сама осталась ждать снаружи, развернувшись спиной к дверце. Она стояла так близко, что Конни видела каблуки ее сапог.

– Ты собираешься стоять здесь? – хныкнула заложница.

– Сбежать не выйдет, – отрезала Лиз.

Конни выругалась и вскрыла тест. Разорвала пакетик из фольги и достала сложенную гармошкой инструкцию на английском и испанском языках.

– Боже, – буркнула она. – Это так унизительно.

– Почему я до сих пор не слышу журчания? – пропела в ответ Лиз, для убедительности постукивая мыском.

С задранной клетчатой юбкой, спущенными трусиками и странным тонким предметом в руке, Конни чувствовала себя нелепо и неловко.

– Надеюсь, ты знаешь, как этим пользоваться? – решила подстраховаться подруга.

– У меня высшее образование! – громко прокричала Конни.

Лиз расхохоталась.

А затем воцарилась тишина. Какая жуткая ситуация. Конни тысячу раз справляла малую нужду в присутствии Лиз, но в таких случаях подруги, как правило, были увлечены разговором. Она попыталась расслабиться.

– Представь ручейки, – вмешалась Лиз.

– Помолчи-ка, будь добра! – рявкнула в ответ Конни.

За последнее десятилетие на дверце кабинки скопилось множество надписей и рисунков. «Джош – мудак». «TГ + СГ» внутри выведенного маркером сердца. Строчка «Hit me baby one more time» из небезызвестной песни. Неровный лист марихуаны.

Конни вздохнула и расслабилась. Все прошло успешно.

– Умничка, – похвалила Лиз подругу.

Конни надела на пластиковую палочку колпачок и обернула туалетной бумагой. Привела себя в порядок и вышла из кабинки, зажимая тест большим и указательным пальцами, словно тот был радиоактивным.

– Подождем немного, – сказала Лиз. – Не нужно без конца на него пялиться.

– Мне очень страшно, – простонала Конни.

Она аккуратно положила тест на край единственной раковины и вымыла руки.

– Ожидание – самая тяжелая часть процесса, – сказала Лиз.

Прислонившись к большому зеркалу туалетной комнаты, Конни обняла себя руками.

– Говоришь, как опытная в этом деле.

– В колледже у меня было больше веселья, чем у тебя.

– Да уж.

– Ну и… – Лиз выудила из сумочки блеск и, наблюдая за Конни через зеркало, размазала по губам бледно-розовую капельку. – Что будешь делать?

В бедро Конни врезалась дверь, и в дамскую комнату влетела женщина средних лет, по виду – простая домохозяйка.

– Ох! – Конни стиснула зубы от боли.

– Добрый вечер, – сухо бросила Лиз, махнув женщине рукой.

Та обвела подружек взглядом и скрылась за дверцей кабинки, которую только что покинула Конни.

– Но я не… – ответила Конни. – То есть это же не точно.

– И что? – Лиз оперлась бедром о край раковины. – А если точно?

Послышалось характерное журчание. Конни перевела взгляд под дверь кабинки, на кроссовки женщины. Ей не хотелось становиться такой же. Увядшей и напрочь лишенной привлекательности. Интересно, в какой момент женщина теряет женский облик и превращается в типичную мамочку? Случается ли это по щелчку пальцев за одну ночь, или трансформация постепенная? Походить на Грейс Конни тоже не желала. Не то чтобы та была плохой матерью. Нет. Но расти в конкордской коммуне, где без конца менялись постояльцы, ужинать капустой с бурым рисом и спать под дырявой крышей не совпадало с представлениями Конни о счастливом детстве. Она думала, что положила конец хаосу детской жизни, организовав и подчинив строгому порядку жизнь взрослую, стремилась контролировать все, что только могла, зачастую беря на себя лишнее.

– Нет, этого не может быть, – Конни скрестила руки на груди.

«Мать» нажала на кнопку смыва и вышла из кабинки. Чтобы она смогла протиснуться к раковине крошечной дамской комнаты, Лиз пришлось развернуться боком. Пластиковый тест лежал под зеркалом на куске туалетной бумаги – прямо перед женщиной. Увидев маленький предмет, та глянула на подруг округлившимися глазами, закрыла кран, пробралась мимо Лиз к двери и покинула туалетную комнату, бросив на прощание недовольный взгляд.

– Ага, и вам до свидания, – проворчала Лиз, когда дверь захлопнулась.

Конни протерла ладонями глаза, мечтая снова оказаться у барной стойки. Она всего лишь хотела приятно провести время с подругой, а не это все. Начос, наверное, уже остыли, а сырный соус затвердел.

Глянув на часы, Лиз взяла тест и поднесла его к глазам.

– Эх… – выдохнула она и протянула пластиковую палочку подруге. – Во всяком случае, хорошо, что ты узнала об этом сейчас.

– Вот черт!..

Конни добралась до Месерв-холл на Хантингтон-авеню, что располагался на противоположном берегу реки, уже глубоко затемно. Стояла воскресная февральская ночь. У бордюров чернели остатки грязного снега. В кампусе было пустынно, и от стен зданий отражались звуки торопливой поступи Конни. Дрожащими руками она попыталась открыть дверь своего кабинета.

– Черт! – выругалась Конни.

Она повторила это слово множество раз, пока бежала от паба до «вольво», который завела так громко, что дремавший на заднем сидении Арло подскочил. Она ругалась, пока мчалась на автомобиле в Бостон, стремительно отдаляясь от дома, где ее ждал Сэм. Ждал Конни к ужину. Но к ужину – понятие растяжимое.

Лучше отправиться в офис. Поработать. Хотя бы пару часов. Ей просто необходимо занять себя делом.

Наконец замок поддался, и Конни с облегчением проскользнула в свое маленькое убежище с единственным окном и без каких-либо декоративных излишеств, помимо книжных полок. Вот ее стол. И компьютер. Комфортное кресло для чтения. Настольная лампа, приобретенная еще во времена аспирантуры. Гудящая система отопления, которая выдувает из-под окна теплый воздух, отчего морозные узоры не успевают застывать на стекле.

Конни рухнула на стул перед столом.

Она включила лампу, и та отбросила желтоватый световой круг на груду работ, ожидавших проверки. Запустила компьютер, и он, оживая, загудел. Открыла документ под названием «Полная история магии и колдовства. doc» и попыталась начать.

Буквы расплывались. Конни потерла глаза, красные от усталости и внезапного приступа плача в пабе «У Абнера». Что же такое происходит?

Профессор опустила руки и вгляделась в длинные, напечатанные мелким шрифтом абзацы. Она закончила на пятой главе, где рассказывала о 1600-х годах – периоде, когда магия постепенно переставала рассматриваться как преступление и переходила в разряд атрибутов верований различных культур, однако не признавалась официально. Конни дошла до 1735 года – момента в истории, когда Англия решила пересмотреть свои взгляды в отношении магии. Если до 1735 года ее использование считалось серьезным злодеянием, влекущим за собой смертную казнь, то после закон сделался лояльным к колдовству. Магия превратилась в инструмент извлечения прибыли. Инструмент шарлатанов, которым те играли на людской доверчивости. Конни должна была представить готовую книгу издательству Корнеллского университета еще два месяца назад. В своем труде профессор утверждала, что пересмотр законов не оказал влияния на искоренение веры североамериканцев в магию.

На самом деле вера в колдовство была невероятно велика и гнездилась в сознании людей, а закон стремился защитить народ от его же невежества.

Тем не менее Конни столкнулась с одной проблемой. Дело в том, что источников, датируемых восемнадцатым веком, на которые можно было сослаться, существовало немного. После 1735 года наказанию подвергались лишь те «колдуны», которых деревенские жители подозревали в неискренности. То есть, с их точки зрения, шарлатаны. Описания подобных разбирательств мало чем помогали Конни, ведь там не упоминалось ничего о тех шарлатанах, которым простолюдины верили. А ведь подобных успешных индивидов можно было найти буквально в каждой деревне. Все эти сушеные пучки магических трав, наведение порчи, исцеление заклинаниями, взаимодействующие с ду`хами кошки…

Именно Сэм впервые раскрыл Конни глаза на то, что вера людей в колдовство была самой что ни на есть настоящей. И настолько сильной, что влияла на ход исторических событий. Благодаря Сэму Конни начала повсюду замечать тайные знаки, доказывающие веру людей в магические чары. Висящие на дверях подковы. Пенсильванские круглые обереги. Раз обратив на них внимание, она уже не могла ничего с этим поделать. Куда бы Конни ни пошла – повсюду в реальном мире присутствовали обрывки магии.

Все началось летом 1991 года. Летом, когда Конни встретила Сэма. Она глянула на застывшие над клавиатурой руки, которые в свете экрана казались мертвенно-бледными. В ее ладонях вспыхнула боль и скатилась к кончикам пальцев, словно нервы обладали памятью. Конни сжала кулаки, чтобы прогнать ощущения, навеянные неприятными воспоминаниями.

Проверив почту, она обнаружила письмо от редактора с вежливым вопросом о том, когда ее труд будет готов. Ничего, можно ответить чуть позже. Заведующий кафедрой прислал напоминание о заседании ученого совета на следующей неделе. Удалить. Джанин сообщала детали относительно конференции по истории, что состоится в Гарварде через пару недель. Ответ не требуется. Томас Резерфорд, который когда-то писал под руководством Конни диссертацию, интересовался, не пообедает ли профессор с ним в ближайшее время. Постдок хотел обсудить с ней свою будущую книгу.

«Конечно, – напечатала в ответ Конни – В какое время вам будет удобно?»

Следующее сообщение было от Зази. Та просила о встрече в рабочие часы и утверждала, что знает, чего стоила Конни работа над исследованием для ее диссертации, посвященной синкретическим религиям, однако это настолько поразило аспирантку, что она желала послушать еще разок.

«Хорошо. Давайте поговорим об этом. Я хочу увериться, что вы понимаете, во что ввязываетесь», – напечатала Конни.

Ответ от Зази прилетел практически мгновенно: «Отлично! Загляну к вам в четверг! Спасибо, проф. Г!!!»

Что Зази делает за компьютером в ночь на воскресенье? Разве она не должна… кутить? Или заниматься чем-то еще помимо работы?

Конни сидела в рабочем кабинете.

Одна.

В воскресную ночь.

В темноте.

– Черт, – произнесла она в пустоту и потянулась за телефонной трубкой.

Грейс ответила после первого же гудка:

– Ты что, уехала? – предъявила она без предисловий. – Я уходила в магазин за мангольдами[18]. Хотела приготовить нам фриттату…

– Мам, как ты поняла? – оборвала Конни. По проводам в трубку потекло молчание. – Мама? – угрожающе рыкнула она.

– Ну… Это же очевидно, доченька, – мягко ответила Грейс.

Вдаваться в подробности мать не стала. В этом была вся Грейс. Она просто всегда все знала, и это сводило Конни с ума. Еще Грейс утверждала, что и дочь будет обо всем знать, если только станет чуточку внимательнее.

– Я хочу лишь узнать твое решение.

– Ты о том, собираюсь ли я оставить ребенка?

– Ты его оставишь.

Уверенность Грейс заставила Конни поморщиться, однако вместе с тем она осознавала, что мама права.

– А что мне остается делать, кроме как надорвать задницу и дописать книгу? И надеяться, что удастся заключить контракт раньше, чем члены комиссии поймут, что я собираюсь отойти от дел минимум на семестр, и вырвут возможность из моих рук, словно скатерть из-под сервиза из дорогого хрусталя и тонкого фарфора, после чего я навсегда покину ученую жизнь и отправлюсь жить на яхте?

– Что?! – растерянно спросила Грейс. – Нет, солнышко. Я про Сэма.

– Про Сэма?

Конни сразу представила, как Сэм обезумеет от радости. Заставить его отложить свадьбу будет невозможно – он просто возьмет и отведет ее в суд, что на центральной площади для подачи заявления, а потом они вместе с Лиз отпразднуют это дело за чашечкой чая в Ritz. Возможно, прямо завтра. Может, даже приедут его родители. И университетские приятели Сэма, с которыми он видится примерно раз в месяц. У одного из них свой деревообрабатывающий бизнес, а другой состоит в историческом сообществе Южного берега. Они точно захотят прийти. И конечно же, Грейс. Она доберется из Марблхеда к полудню. Интересно, пускают ли в Ritz в восточных кафтанах? Можно позвать и Джанин Сильву тоже. Было бы неплохо. Никаких официальных приглашений, суматохи, хлопот и нелепых головных уборов. Конни терпеть не могла дурацкие шляпки. Можно даже надеть платье. Почему нет? Не свадебное, разумеется, а обычное вечернее. У Лиз должно отыскаться подходящее. Когда Конни в последний раз наряжалась в платье?

– Да, дорогая, – ответила Грейс. – Ты должна отпустить его. Прямо сейчас.

– Что, прости? В смысле, «отпустить»? Зачем?

Курсор на экране Конни мигнул. Еще раз. И еще.

– Честно говоря, я удивлена, что должна тебе это объяснять, – ответила Грейс.

Конни расправила плечи, сжав телефонную трубку сильнее.

В то самое лето они с Сэмом гуляли по садам Марблхеда, раскапывали церковные архивы и купались под луной, наслаждаясь зарождающимся чувством. Но Сэм слег с болезнью. Во время работы под церковным куполом в Беверли у него случился судорожный припадок. Он упал и сломал ногу. Но это еще не самое страшное. Хуже всего то, что, пока Сэм лежал в госпитале, конвульсии продолжались. Они сотрясали его тело, словно подземные толчки землю. Доктора оказались бессильны. Конни с болью вспоминала о том ужасном периоде.

В какой-то момент приступы резко прекратились. Доктора лишь разводили руками. Но самое ужасное Конни держала в секрете ото всех. От Сэма и от Лиз. Лишь Грейс знала правду, поскольку ей каким-то образом всегда удавалось разведывать самые оберегаемые тайны. Конни узнала, что недуг Сэма был лишь звеном чудовищной закономерности.

Отец Конни, Леонард, пропал без вести в Юго-Восточной Азии незадолго до ее рождения. Казалось бы, ничего необычного. Много юношей исчезло во времена Вьетнамской войны. Конни потянулась и взяла со стола единственную, потускневшую за годы фотографию отца, которая у нее была. С фото на Конни глядел молодой мужчина с отросшими бакенбардами. Он широко улыбался в камеру и одной рукой прижимал к себе до невозможности юную Грейс, только-только окончившую колледж Редклиффа. Ее волосы были длинными и гладкими, разделенными посередине прямым пробором.

Отец Грейс, Лемюэль, прожил чуть дольше Леонарда. Грейс даже его помнила. Но однажды, зимним днем, когда она еще училась в старшей школе, Лемюэля завалило дровами прямо за домом бабушки. Несчастный случай! Трагическое стечение обстоятельств.

Тем самым летом Конни провела расследование и кое-что разузнала о более древних представительницах семьи Гудвин. Разумеется, не все они звались Гудвин, ведь женщины выходят замуж, меняя фамилии, просто Конни придумала такое обобщение. Например, Пруденс[19] Бартлетт – повивальная бабка эпохи войны за независимость. Конни не помнила, что за несчастье постигло ее мужа, но по какой-то причине Пруденс была вынуждена растить дочь самостоятельно. Мать Пруденс, Мерси[20] Лэмсон, потеряла супруга в середине восемнадцатого века. Его придавило бочкой во время разгрузки корабля. У матери Мерси, Деливеренс[21] Дейн, мужа Натаниэля отобрало сломавшееся колесо повозки. Вскоре после этого Деливеренс судили в Салеме как ведьму. И признали виновной.

У Сэма опасная работа, думала Конни после случившегося, но сейчас с ужасом признавала, что для мужчин ее рода, для отцов, сама жизнь таила в себе множество опасностей.

Конни казалось, будто лето 1991 года положило конец ужасающей традиции. Она была настолько уверена, что даже перестала думать о случившемся как о закономерности. Сейчас же Конни понимала, что ошибалась. Ужасно ошибалась.

– Хочешь сказать, мне нельзя иметь обоих? – спросила Конни, ощущая приступ тошноты.

Она слушала дыхание Грейс на другом конце провода. Арло положил голову на колени хозяйки и поднял на нее свои светлые глаза.

– Я лишь хочу сказать, – наконец вымолвила Грейс, – что это пока никому из нас не удавалось.

5

Кембридж. Массачусетс

Середина февраля

2000

– Конни?

– Да?

Она оторвала взгляд от тарелки, в которой помешивала салат из свеклы и козьего сыра, задевая фарфор зубчиками вилки. Томас Резерфорд склонился над остатками стейка с пюре и дотронулся до руки Конни.

– Вы в порядке?

– Да-да. Простите. Итак, о чем вы говорили? – спросила Конни.

Бывший диссертант, который за последнее десятилетие из робкого старательного мальчика превратился в крепкого и высоченного молодого мужчину с проникновенным взглядом, обеспокоенно глядел на Конни. Та отложила вилку в сторону.

– Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

Она коротко улыбнулась. Томас стал постдоком. «Вот и сам доктор Резерфорд!» – поприветствовала Томаса Конни, когда они отмечали это событие в пабе «У Абнера». Несмотря на то что профессор Гудвин относилась к Томасу как к другу, она продолжала держать разумную дистанцию. Резерфорду совершенно ни к чему было знать, чем заняты ее мысли. Как бы это звучало? «Ох, ничего, все в порядке. Ничего серьезного, просто не могу дописать книгу для заключения контракта. А еще я в замешательстве, потому как боюсь, что моего мужчину поразит молния или собьет автобус, если я с ним не расстанусь. А еще меня терзают смутные сомнения, что я не в своем уме».

– Близится окончание испытательного срока. Я переживаю. Вот и все.

И это было правдой. Хоть и не полной.

Томас поправил очки указательным пальцем.

– Понимаю, – ответил он. – Я перед защитой даже есть не мог.

– Вы? И не могли есть? – усмехнулась Конни.

Томас был из тех худосочных парней, которые сметали все подряд. Калории в его организме сгорали моментально. Наверное, он даже весил меньше Конни. В более юные годы она любила подкалывать Томаса, что у него завелся ленточный глист.

– Серьезно, – подтвердил Том, натыкая на вилку кусочек стейка и отправляя его в рот.

Конни нанизала на вилку свеклу, в надежде что сможет хоть немного поесть, и оценивающе посмотрела на холодный пурпурный овощ, поблескивающий в обильном теплом свете заведения.

– Так что вы думаете? – спросил Томас.

– О чем?.. – Конни громко сглотнула, откладывая вилку с оставшейся на ней порцией салата.

Томас сжал губы, начиная терять терпение.

– Об идее моей книги.

– Ах, да. Звучит великолепно, – ответила она.

Что там он сказал о теме книги? Его диссертация была посвящена Оливеру Кромвелю, междуцарствию и Славной революции.

– Вы правда так думаете или просто так говорите? – практически раздраженно осведомился Томас.

Он хотел написать что-то о состояниях измененного сознания в культуре раннего Нового времени. О психотропных препаратах, использовавшихся для совершения священных ритуалов и погружений в транс. Точно.

– Нет, я серьезно, – сказала Конни, делая глоток чая со льдом. – Сейчас проводится много захватывающих исследований. Думаю, это отличный проект. И сможет неплохо помочь вам с трудоустройством через год-другой.

Левое ухо Томаса покраснело. Только левое. Довольно странно.

– Честно говоря, – неспешно произнес постдок, – я собирался заняться поиском работы чуть раньше.

– О-о…

На посту постдока Томасу оставалось еще два года. Он успел бы разобраться с книгой и пару раз выступить на конференциях, тем самым увеличив свои шансы. Стоит ли посоветовать Томасу не торопиться? Или он воспримет это как вмешательство в его дела и нарушение личных границ? Томас тоже работал под руководством Стивена Габсбурга и остался без наставника, когда тот отправился покорять голубые дали. Его академическая часть личности осиротела. Не так критично, как в случае с Зази, ведь у него оставалось больше времени, но все же.

– Я еще думаю. – Ухо Томаса стало уже пунцовым.

– Над чем-то конкретным? – Конни подтолкнула вилкой кусок свеклы.

– Да, – ответил подавленным голосом Томас.

Он распилил стейк на крошечные кусочки и намазал на каждый из них остатки пюре. Почему Томас не делится подробностями? Он что, вознамерился стать профессором раннего американского серфинга в Гавайском университете?

– Может, расскажете, куда собираетесь? – Конни обмакнула зубчики вилки в салатную заправку и размазала ее по краю тарелки.

– Я поклялся держать это в тайне. – Краска начала отливать от уха Томаса.

– Хорошо. Но на вашем месте я бы доработала, написала книгу и заключила договор с издательством, а потом уже отправилась на рынок труда с более весомым портфолио. Но я – это я.

В сфере Конни ежегодно появляется по триста докторов наук. Лишь четверым из них удается занять преподавательскую должность, предшествующую заключению постоянного контракта. В лучшем случае шестерым. Конни попала в число счастливчиков. И впрямь, что она понимала?

– В общем, вы считаете, это крутая тема? – спросил Томас. – Большинство пишет первые книги на основе своих диссертаций, но… Я не знаю. Я хочу охватить больше. И… – Постдок раскидывал по тарелке оставшиеся кусочки стейка.

– И вы уже все решили? – улыбнулась ему Конни.

Томас кивнул с очевидным чувством облегчения, что кто-то его понимает.

– Да. Решил.

* * *

Пересекая гарвардский двор, Конни уткнулась в мохеровый шарф и натянула на уши шапку с помпоном. Она была рада повидаться с Томасом. Он напомнил ей о реальном мире, где идеи имели значимость.

Легкий снежок, что припорошил Массачусетс, похрустывал под ботинками Конни, словно зола. Сэм уехал в Нью-Хэмпшир по работе и вернется только к выходным. Нужно рассказать ему сразу?

Наверное, да.

И как это сделать? Написать на торте? Нет, слишком избито. Или сыграть с ним в викторину и как-нибудь подсунуть карточку с нужным вопросом? Было бы забавно. Но трудноосуществимо. Хм…

Еще в голове Конни крутился вопрос – достаточно ли далеко для безопасности Сэма находился Нью-Хэмпшир?

Достаточно ли далеко от нее?

Точнее, от… них.

Нет. Конни однозначно не была готова думать о себе во множественном числе. Она по-прежнему оставалась собой. Собой в новом, незнакомом состоянии, которое загадочным образом превратило вкуснейшую свеклу в неаппетитную и добавило прыщей на подбородок.

Конни прошла мимо библиотеки под припорошенными снегом вязами, чьи голые ветви тянулись к бело-серым тучам, словно скрюченные пальцы. Ее первый руководитель, Мэннинг Чилтон как-то рассказал, что преподаватели Гарварда официально имеют право пасти свой скот в Гарвардском дворе.

– Значит ли это, что аспиранты имеют право пасти, к примеру, одну овцу? – пошутила тогда Конни.

– Любопытный вопрос. Надо бы поинтересоваться, – ответил он, покуривая трубку.

Конни так и не пришла попрощаться с Мэннингом Чилтоном. Иногда ей казалось, что это следовало сделать. Они были весьма близки.

Теперь Конни даже не знала, жив ли ее бывший научный руководитель. Хотя что-то внутри подсказывало, что да. Ее мучило какое-то шестое чувство, словно мышь, грызущая соломенную крышу.

Конни прошла сквозь Джонстон-гейт[22] и остановилась у перехода через Браттл-стрит. Она переминалась с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть, а мимо проплывали автомобили с забитыми снегом протекторами. Вдруг Конни вздрогнула и обернулась через плечо. Но зачем? Преследовать ее было некому. Никто даже не знал, где она сейчас. Не было ничего необычного в том, что профессор истории решила провести морозный февральский день в библиотеке другого учреждения.

Гарвардский двор позади Конни был практически пуст. Лишь несколько мрачных силуэтов пробирались сквозь холод – вероятно, спешащие на занятия студенты. Они миновали статую Джона Гарварда, что восседал на стуле с важным, как у Авраама Линкольна, видом. Суеверные туристы затерли медный башмак статуи до блеска. Потупив взгляд, Конни пересекла Браттл-стрит, давя ботинками хрустящий снег. Прошла мимо покосившихся надгробий старого кладбища и Епископальной церкви с застрявшим в дверном наличнике мушкетным патроном революционного времени. Все выглядело так, как и должно было в обычный зимний день в Кембридже. Однако Конни не покидало странное ощущение.

Нужно было давно признаться Сэму, она даже старалась ему намекнуть, но тот не воспринимал ее слова всерьез. Оно и понятно. Конни сама едва ли в это верила. Однако, когда она вспоминала события того лета, все представало в ином свете.

Конни опустила взгляд на облаченную в варежку руку и почесала ее. Тело все помнило. Та боль была настоящей. Боль служила подтверждением тому, что произошедшее реально.

Ладонь Конни скользнула на ее пока еще плоский живот, сокрытый под слоями из пальто, свитера, юбки и колготок. Впереди новая боль. Будет ли она такой же? Резкой и жгучей. Или какой-то другой? Конни следовала вдоль Гарден-стрит к месту, где ранее располагался двор колледжа Редклиффа. Иногда, бывая там, она думала о Грейс. О шерстяных гольфах и воротничках «питер пэн», что та носила в первый учебный год. Затем наступили шестидесятые, и все переменилось. Некогда двор Редклиффа переполняли педантичные воспитанницы. Ныне же здесь обосновался Институт специальных исследований. Здесь можно было встретить лучших современных авторов, композиторов электронной музыки, ученых из Европы, но никак не юных девушек в шерстяных гольфах.

Постоянными здесь были только перемены.

Этим морозным днем двор был совершенно пуст. Конни поднялась по ступеням библиотеки Шлезингера. Сумерки начинали потихоньку сгущаться, хотя пробило всего три часа после полудня. Под ботинками поскрипывал противогололедный реагент.

Зайдя в библиотеку, Конни сняла верхнюю одежду и убрала сумку в запирающийся шкафчик, оставив при себе лишь блокнот и карандаш. Она надеялась, что сможет вспомнить нужный код.

Библиотека Шлезингера славилась во всем мире как хранилище самого полного литературного собрания по истории женщин Америки. К примеру, здесь хранились записки Сьюзен Б. Энтони, Бетти Фридан, Амелии Эрхарт и Гарриет Бичер-Стоу. Библиотеке достались личные книги Эллы Фицджеральд и Мэрилин Монро. Здесь можно было отыскать также и труды, не представляющие особой ценности: например, любительские журналы феминистского движения 1990-х годов Riot Grrrl. Целые полки были забиты изданиями вроде «Книги леди Годей» и «Книги хорошей жены и хозяйки». А еще книгами рецептов. Несметным количеством подобных книг.

Конни потянулась за читательским абонементом. В библиотеке Шлезингера было всего несколько посетителей. Судя по внешнему виду – потертым джинсам и темным кругам под глазами, – аспирантов. Женщина в шерстяной шали Eileen Fisher и очках для чтения, вероятно, была профессором. Но Конни никого не узнавала.

Она, не торопясь, выписывала цифры длинного кода микрофильма, включавшего в себя страницы любопытной книги, что некогда входила в особую коллекцию библиотеки, но с некоторых пор считалась утерянной. У книги не было автора. Точнее, авторов у нее было много. Большинство имен знала только Конни, да и то далеко не все. Но она понятия не имела, сколько в точности человек приложили руку к созданию этой книги.

В графе «Заголовок» Конни указала: «Книга рецептов без названия. Ранний американский период». Затем задумчиво постучала по губам карандашом и вписала еще несколько кодов других древних кулинарных книг из архива, чтобы никто не догадался, какую именно рукопись она возьмет.

Библиотекарь собрала карточки с запросами Конни, живо просканировала их глазами и сказала:

– Отлично. Подождите пару минут внизу, в хранилище микрофильмов.

– Большое спасибо, – как можно непринужденнее ответила Конни.

– Кстати, я как-то готовила силлабаб[23], – заметила библиотекарь, хорошенькая юная девушка с челкой, как у Бетти Пейдж, и в очках с темной оправой, как у типичной заучки. В них она выглядела истинным «книжным червем».

– О-о-о, правда? – изобразила заинтересованность Конни.

– С хересом и лимонным соком. Вышло очень вкусно.

Библиотекарь покосилась на первый запрос Конни.

– Обязательно попробую, – ответила она.

Честно сказать, Конни сомневалась, что нужная ей книга содержит рецепт силлабаба.

Помещение без окон на нижнем этаже было заставлено металлическими стеллажами, на которых некогда хранились журналы. Со временем их постепенно перенесли с бумажного носителя на фотопленку. Конни остановилась у своего любимого читального аппарата, что располагался в дальнем левом углу. Загадочным образом Конни удавалось распечатывать на нем бесплатные копии. Она вставила в аппарат апертурную карту, ощущая легкое чувство вины, дав себе слово, что обязательно пожертвует библиотеке Шлезингера круглую сумму, дабы рассчитаться за украденные копии микрофильмов. Но не в этот раз.

В зале было пустынно и тихо, если не считать вентиляционного шума. Читальный аппарат покрылся слоем пыли и крошечными кусочками облупившейся краски с потолочных воздуховодов. Конни вытянула губы в трубочку и подула на пыльную поверхность. Частицы краски взмыли в воздух и опустились на стоявший поблизости стол. Это особенная тишина – тишина умирающей библиотечной техники.

Через несколько минут появилась девушка-библиотекарь в забавных очках. Она принесла картонный поднос, где лежало несколько маленьких коробочек.

– Вот! – Библиотекарь опустила поднос на скрипучую выдвижную подставку рядом с читальным аппаратом. – Знаете, как им пользоваться? Или показать?

– О, у меня большой опыт. Спасибо.

– Пожалуйста. Как закончите, принесете мне все это наверх?

– Конечно. Спасибо.

Рука Конни нетерпеливо дрогнула, желая скорее выдернуть вожделенный предмет из кучи «обманок». Она дождалась, когда девушка уйдет, и принялась жадно перебирать картонные коробочки, в которых хранились катушки фотопленки с отсканированными страницами очень ветхих, древних и таинственных книг.

Наконец Конни отыскала нужную коробочку и бережно взяла ее в руки. Она не понимала, почему ощущает такой трепет, ведь микропленка вовсе не хрупкий предмет. Возможно, Конни просто знала, насколько уязвимым был оригинал. И как легко было его уничтожить.

Конни установила катушку на держатель, протянула прозрачную пленку через направляющие ролики и закрепила на принимающей бобине, вспомнив случай, произошедший много лет назад. Она находилась в книгохранилище, когда уже начинавший терять рассудок Мэннинг Чилтон явился и потребовал отдать ему ту самую рукопись. Он сыпал угрозами, и Конни не на шутку перепугалась. С тех пор она не любила находиться в пустынных хранилищах, хоть и понимала, что это глупо, ведь бывший наставник здесь точно уже не появится. Он больше не причинит ей вред. Конни обернулась еще раз, с целью убедиться, что в помещении никого нет, и запустила аппарат.

Она промотала прозрачную ленту. Показался кадр с указанием даты создания микрофильма: март 1990 года. Количество страниц: 265. Нумерация: отсутствует. Конни прокрутила пленку вперед. Пустой кадр. Пустой кадр. Пустой кадр.

Затем последовал блеклый и размытый рукописный текст. Конни прибавила яркости, и буквы обрели очертания. Они были древними, ветвистыми, местами кривоватыми и неясными. «Почерк секретаря», что был популярен в шестнадцатом и семнадцатом веках. Тот самый, где английская «С» похожа на «R», а «Х» на «С». Чтение старинных писаний зачастую напоминало взламывание секретного кода.

Страницы сменяли друг друга, подсвечивая лицо Конни теплым желтым свечением. Ее глаза бегло сканировали пляшущие буквы до тех пор, пока не зацепились за смутные очертания знакомой строки. Конни настроила резкость линзы.

«Как избавиться от припадков».

Вытянув руку, она нажала на кнопку: «Распечатать».

6

Бостон. Массачусетс

Середина февраля

2000

– Что это? – спросила Зази, указывая пальцем на внушительную стопку распечаток, проколотых дыроколом и сложенных в неподписанную папку-скоросшиватель с тремя кольцами, которая покоилась на краю рабочего стола Конни.

Та поборола очередной рвотный позыв. Она надеялась, что Зази не обратила внимания на бледность ее лица. Каждое утро, когда Конни просыпалась под раскатистые напевы бранящихся автомехаников, ей казалось, будто ничего не изменилось. Первые минуты нежилась в постели, раскидав по ней конечности, словно морская звезда, и с предвкушением обдумывала планы на день – какую лекцию прочитать, с кем встретиться, сколько работ оценить… Но, когда к свесившейся с кровати руке прикасался шершавый язык Арло и Конни приходилось поднять голову с подушки, ее снова одолевал приступ тошноты. Точно волна, он зарождался в груди и подкатывал к корню языка. Всю прошлую неделю Конни вынужденно провела практически на монодиете, состоящей из минералки и английских маффинов. У Сэма забрезжили подозрения.

– Это… первоисточник… – начала отвечать Конни, но зря.

Зази пользовалась свежим и насыщенным парфюмом, подходящим для юных особ. Возможно, апельсиновая цедра и масло ветивера. Конни чувствовала, что объективно аромат был приятным, однако еле сдерживалась, чтобы не вывернуть содержимое желудка прямо перед собой.

– Это для вашей книги? Можно взглянуть? – В глазах Зази засияло любопытство.

– Ах… – Конни не желала показывать рукопись кому-либо.

Сперва она планировала рассказать о находке Сэму, но как-то не выдалось подходящего времени. Теперь же ощущала странное нежелание делиться старинной рукописью с кем бы то ни было. Столько времени ушло на то, чтобы ее отыскать… А еще больше на то, чтобы понять. Для Конни это было чем-то личным.

Конечно же, рукопись ей не принадлежала и за века в чьих только не побывала руках. Она принадлежала всем. Или никому. Тем не менее Конни подробно изложила содержание древнего источника в своей работе, и совсем скоро весь мир узнает об этой особенной, таинственной и сложной для понимания книге. Под «всем миром» она подразумевала дюжину-другую историков. Но это не важно. Это тоже – целый маленький мирок.

Вдруг Зази не поймет, в чем заключается особенность и ценность этого древнего артефакта? И чем он так примечателен. Это просто недопустимо.

– Конечно, – выдавила Конни после недолгой паузы и, пошатываясь, поднялась на ноги. – Я пока отойду выпить воды.

Зази радостно взвизгнула и плюхнула папку себе на колени. Кони вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и, придерживаясь рукой за стену, направилась по коридору к фонтанчику для питья. Откинув косу назад, нагнулась к крану и сделала глоток. Текущая по замерзшим трубам вода была холодной и имела металлический привкус. Конни прополоскала рот и сплюнула. Затем, впившись в металлический цилиндр обеими руками, склонилась над раковиной и глянула на свое отражение.

– Соберись, Гудвин, – прошептала она.

Рот в отражении зашевелился – губы размыкались и смыкались. О, нет. Ее же не вырвет прямо в фонтан. Ни за что. Конни закрыла глаза и попыталась прогнать неприятное ощущение.

Когда она вернулась в кабинет, Зази сидела в ее затертом кресле с цветочной вышивкой, скрестив ноги, и с довольным видом изучала распечатки.

– Я точно читала об этом раньше! – воскликнула аспирантка, закрывая папку, предварительно зажав пальцем страницу, на которой остановилась.

– Правда?

В этот самый момент заиграла тоненькая звонкая мелодия в стиле диско, и Зази выудила из сумки маленький телефон Nokia.

– Прошу прощения, – бросила она, прежде чем ответить. – Мамуля? Mira, я же просила не звонить, когда я на встрече с профессором. Нет, послушай… – Девушка переключилась на испанский. Разговор, а точнее порицание собеседника продолжалось примерно минуту и наконец завершилось: – Хорошо. Люблю тебя. Пока. – Зази отключила телефон и спрятала его обратно в сумку.

– Все в порядке?

– Ой! Мама названивает без конца. Это очень отвлекает. – Зази теребила нитки, выбившиеся из обшивки подлокотника.

Она жаловалась на мать точно так же, как Конни на Грейс. Однако Конни никогда не находилась так далеко от дома, как Зази. Интересно, мама Эсперансы обладает таким же сверхъестественным даром звонить дочери в самые неподходящие моменты?

– Смотрите! – Зази мгновенно переключилась на другую тему, склонилась над папкой и принялась перелистывать распечатки.

Она делала так постоянно – закончив одно дело, тут же принималась за следующее. Интересно, сколько мыслей могло одновременно уживаться в ее голове? Конни предполагала, что много. Возможно, даже больше, чем Зази показывала.

– Ну-ка? – Конни подошла и, опершись на спинку старого кресла, вгляделась в страницу, на которую девушка указывала пальцем.

– Сколько лет этой рукописи, вы сказали?

– Я не говорила, – ответила Конни. – Это вопрос сложный. У нее нет определенного возраста. Последние записи датируются серединой восемнадцатого века. И то, это мои предположения, основанные на стиле письма.

– А сколько самым первым записям? – с неподдельным интересом спросила Зази.

Конни задумалась.

– Не знаю. Думаю, они относятся к позднему Средневековью.

Зази оперлась подбородком о кулак.

– Еще древнее, чем я предполагала.

– Правда?

– Ага. Говорю же, я про это уже читала раньше. На самом деле я буду рассказывать об этом на конференции. – Палец Зази указывал на рукописное описание ритуала, который назывался «Сито и ножницы».

По спине Конни пробежал холодок, а уши занемели.

– Серьезно? – Собственный голос показался ей приглушенным из-за пульсирующей в висках крови.

– Да, – ответила Зази. – Не помню, где читала об этом. Возможно, у Зоры Ниэл Херстон. Не важно, у меня точно есть в записях.

– Вы шутите? У Зоры Ниэл Херстон, автора книги «Их глаза видели Бога»?

– О, Зора была экспертом в подобных делах! Изучая фольклор южных народов, она общалась с людьми и написала кучу книг. И даже не обошла вниманием вуду. Не помню точно, ее ли это строки, но я определенно их уже встречала. Вот: «Возьмите сито и поставьте его на раскрытые ножницы», видите? – Зази изобразила прочитанное жестами.

– И что дальше? – осведомилась Конни, не признаваясь, что как-то сама экспериментировала с описанным методом.

– Дальше держите это все перед собой и задаете интересующий вопрос. Если сито опрокинется, это означает одно, а если нет – другое. В рукописи то же самое, только, судя по почерку, написано в раннее Новое время.

– А каких лет был источник, который видели вы?

– Ну… – протянула Зази, накручивая на палец локон. – Гораздо новее! Конец девятнадцатого или начало двадцатого столетия. И это было про Алабаму. И имело отношение к худу.

– Худу? То же, что и вуду? – спросила Конни, чувствуя себя глупо.

В этом заключалась проблема американистов раннего периода. Их знания резко обрывались на 1800-х годах.

– Не совсем. – Зази продолжила листать рукопись. – Хоть они и похожи. Вуду – синкретический культ Гаити. В Луизиане существует некоторая разновидность вуду, поскольку все те белые люди, которых выгнали с Гаити после революции, привезли с собой рабов. Вот откуда взялись эти зомби. Те, что мы наблюдаем в кино. По сути, зомби – это тело, принудительно лишенное разума. Оно бездушно и занимается непосильным трудом без шанса найти покой в смерти. Полный аналог рабства.

– Я никогда не думала о зомби в таком ключе. Но вы правы.

– Худу – немного другое. Это… – Зази подняла глаза к потолку.

Конни знала из личного опыта, что на потолке ничего не написано, однако сама не могла отделаться от привычки на него поглядывать.

– Это… – снова начала Зази, пожимая плечами. – Это про чары. Суеверия. Заклинания и снятия порчи. Знахарские травы.

– То есть шарлатанство?

Конечно же. Все верно. В своей книге Конни доказывала, что вера в ведьм никуда не исчезла после 1700-х. Просто она изменилась, ушла в подполье. Так отчего бы ей не распространиться? Не перемешаться с другими обычаями? Множество бурлящих потоков слились в единое… что?

Что стало с ведьмами, когда их перестали таковыми называть?

Зази продолжала переворачивать листы и, наткнувшись на рецепт припарки для «геморроя заднего прохода», усмехнулась.

– Черт! Представляю, насколько скверной была жизнь в те времена.

– Довольно-таки. – К горлу Конни мягко подкатил очередной ком.

Как долго будет продолжаться токсикоз? Нужно навести справки. Может, существуют какие-то витамины? Или следует исключить рыбу? Должно же быть какое-то решение. Обычно взрослые ответственные женщины знают такие вещи. Собственная неосведомленность казалась Конни нелепой. Может, она не готова? Или вообще недостойна иметь работу и жить самостоятельно? Может, для всех будет лучше, если она просто сдастся и уедет жить к матери?

Необходимо записаться к врачу.

Нужно рассказать обо всем Сэму.

Или порвать с ним.

– Что это? Латынь? – Зази, сощурившись, вглядывалась в лист, исписанный причудливыми буквами.

– Нет. – Конни опустилась на колени у кресла, чтобы тоже взглянуть на манускрипт. – Точнее, я так не думаю. Мне кажется, это криптограмма.

– То есть, зашифрованный текст?

– Да.

– Почему вы так решили?

– Ну…

Конни обратила внимание на странный текст сразу же, как впервые обнаружила книгу. Тогда она целый день просидела за бабушкиным столом, склонившись над шифром с лупой, пока строчки не поплыли и не заплясали на бумаге. Конни планировала вернуться к манускрипту позже, но…

– Смотрите! – прервала Зази поток воспоминаний Конни. – Здесь вроде бы прослеживается закономерность.

– Да. Некоторые комбинации повторяются.

Профессор склонилась над коленями Зази и указала на периодически повторяющиеся «TUR».

– Какой у вас клевый браслет, – отметила Зази, дотрагиваясь до привязанного к запястью Конни орлиного камня. Тот задребезжал.

– Спасибо, – смущенно поблагодарила Конни.

– Так и о чем это говорит? – Зази склонилась ниже.

Обе женщины внимательно вглядывались в таинственный неразборчивый текст:

FRAGARIAALOETURTURALNUSCORVUSALNUS

ROSASALVIATULIPAALNUSROSATUSSILAGO

ALOEJUSQUIAMUSRUBUSFRAGARIAANGUILLA

TUSSILAGODIGITALISALNUSGNAPHALIUM

IRISLUPINUSRUBUSDAFFODILUSBOSMUTUS

GNAPHALIUMPAEONIAROSABOSMUTUSTULIPA

ALOELUPINUSALOEFRAGARIAALOETURTUR

ALNUSCORVUSALNUSROSASALVIATULIPA

ALNUSROSATUSSILAGOALOE

– У вас есть идеи? У меня нет, – в конце концов призналась старшая.

– Вы обязаны выяснить! – воскликнула Зази. – Будет так круто, если вы расскажете об этом в своей книге! Вдруг это что-то сенсационное?

– Вам известно, о чем моя книга? – удивилась Конни.

– Ну… Я читала вашу диссертацию. Именно поэтому захотела с вами работать, – просто ответила аспирантка. – Разве профессор Сильва вам не рассказывала?

Так-так. Похоже, во всей этой истории с наставничеством была замешана не одна, а целые две хитрые сообщницы.

– Вообще-то нет, – ответила Конни, – не рассказывала.

– Так вот. Я взяла ее в библиотеке Техасского университета. Мне правда очень понравилось. – Зази перевернула еще одну страницу. – Несколько многословно, но это не страшно.

Непосредственность Зази ошарашивала. Что творится с нынешней молодежью? Каково это, быть настолько самоуверенной?

– Так вы собираетесь расшифровывать криптограмму дальше? – Зази потянулась за плафоном настольной лампы и направила желтый свет на свои колени. – Я могу помочь, если не возражаете.

Что вообще надеялась разузнать Конни? Если даже Деливеренс Дейн, которая, насколько было известно профессору, являлась первой владелицей старинной книги, не смогла разгадать, как избавить свой род от того… от того, во что Конни даже не верила. Но тем не менее опасалась. Она не знала, где искать разгадку. Профессор смогла расшифровать практически все, кроме нескольких криптограмм и длинных абзацев на латыни, разобраться с которыми без помощи Лиз шансов не было. Что она теряет?

– Хорошо, – с трудом выдавила Конни, а Зази взвизгнула и хлопнула в ладоши.

– Я готова начать прямо сейчас! Смотрите, это случаем не напоминает вам слово «нарцисс»?

Конни все буквы казались одинаковыми. Они словно намерено скрывали от нее смысл. Профессор надела очки и снова вгляделась в криптограмму. Где же там «нарцисс»?

И действительно. Посреди всей этой бессмыслицы очевидно узнавалось сочетание букв «A F F O D I L».

– Бог мой! – воскликнула Конни.

Зази передала ей тяжелую папку, уступая место в кресле. И тут же схватилась за пальто и шарф и достала мобильный.

– Зази! Вы просто чудо!

– Я знаю, – ответила та, но ее щечки зарделись от такого приятного комплимента.

– Обязательно дайте знать, когда подготовите черновой вариант автореферата, тогда мы сможем обсудить его до конференции. Если, конечно, вы уверены, что хотите выбрать в качестве темы синкретические религии.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. – Зази намотала вокруг шеи яркий шарф цвета «фуксия» и собрала кудри в пучок на макушке.

– И я не смогу вас отговорить?

– Нет, – покачала головой девушка.

– Но вы никогда не найдете работу, – предостерегла ее Конни, выгибая бровь.

– Да-да. В общем, продиктуйте мне ваш номер, а я скину вам свой сообщением. – Зази держала телефон наготове.

– У меня нет мобильного, – ответила профессор.

– Что-что?.. – Зази казалась растерянной.

– До скорой встречи, – попрощалась Конни, проводя пальцем по буквосочетанию «A F F O D I L».

Интерлюдия

В водах Северной Атлантики

Март

1661

Вокруг Ливви раздавались стоны и скрипы корпуса деревянного судна. Завывающий в такелаже ветер напоминал женские вопли, только не прерывался ни на мгновение. В деревянном скрежете различались тихие всхлипывания, а сверху, на палубе, гремели топот и мужские выкрики. Ливви прижала колени к груди и задрожала. Из щели над головой вытекала тоненькая струйка ледяной воды. Капли, одна за другой, шмякались прямо на плечо девочки. Они впитывались в шерстяной рукав и, преодолевая нижние слои одежды, хватали Ливви холодными пальцами.

Рядом с ней, в полумраке трюма, сидела женщина из Ипсвича. Она согнулась пополам и уткнулась лицом в фетровую шляпу. Едкий запах не до конца переваренной говядины ужалил ноздри Ливви, и она сглотнула подкативший к горлу комок. Пол был скользким от влаги, рвотных масс и мочи. Уже несколько дней подряд пассажиры не могли посетить гальюн из-за северного штормового ветра. Словно сам Нептун дул на корабль влагой и холодом, раздувая мощные щеки. В конце концов все сдались и забились по углам. Держаться на ногах едва ли представлялось возможным. Корабль непрестанно взмывал на крутых волнах и обрушивался в темную бездну.

По другую сторону от Ливви жались друг к другу Анна и Роберт Хасселтайны. Их тупоносые ботинки и подол платья матери перепачкали нечистоты. Руки Анны были плотно прижаты к телу, а пальцы переплетались под подбородком как в молитве. Ко всему прочему это еще и помогало согреться. Роберт одной рукой обнимал жену, а другой держался за ее предплечье. Они покачивались вместе с кораблем. Анна с зажмуренными глазами шептала незнакомые Ливви слова. Роберт глядел наверх, пытаясь отследить перемещения моряков по палубе.

– Взялись! Давай! – скомандовал кто-то, а затем послышался скрип натянутых канатов.

Корпус корабля заскрипел, и Ливви подобралась поближе к матери.

Всего на борту находилось пассажиров сорок. Среди них были три или четыре светских дамы с горничными. Они расположились в отдельных каютах в кормовой части судна. Ливви удалось взглянуть на аристократок во время посадки в Ипсвиче, и она сильно ругала себя за то, что восхитилась ленточками на их роскошных рукавах. Господа – спутники дам – охотно заняли рубку, где не испытывали недостатка в крепленом пиве и вине. Все остальные – мужчины, женщины, дети, младенцы – ютились на батарейной палубе.

Шторм настиг их в первую же неделю. Батарейная палуба из просто неуютного деревянного помещения превратилась в смрадную сточную канаву для рвотных масс и отчаяния. Это тянулось уже около месяца. Две недели назад умер чей-то ребенок. Вскоре после этого молодой беременной женщине с осунувшимся от ужаса лицом стало настолько плохо, что пассажиры соорудили для нее подвесной парусиновый гамак. Она раскачивалась вместе с кораблем и глядела перед собой стеклянными глазами, свесив руку.

Ливви никого здесь не знала. Вместе с ними следовали несколько таких же семей: родители с обеспокоенными лицами и не отходящие от них дети. Братья и сестры. Будущие пятнадцатилетние, семнадцатилетние, девятнадцатилетние рабы со впалыми от нищеты щеками избегали смотреть людям в глаза. Тем не менее такого затравленного взгляда, как у Анны и Роберта, не было ни у кого. Взгляда людей в бегах.

Корабль круто кренился, раскачивая факелы, отчего человеческие тени безумно искажались и плясали по половицам. Сверху раздались крики, приглушенные обезумевшим ветром.

– Всем сюда!

Команда передалась далее по цепочке от матроса к матросу:

– Всем на палубу!

Роберт стиснул руку жены сильнее.

– Я должен идти.

Анна отвлеклась от молитвы и раскрыла светлые глаза.

– Нет! – взмолилась она.

Послышался громкий топот – это матросы второй дежурной смены заторопились вверх по сходному трапу. Роберт стиснул челюсти.

– Я должен. Я не могу оставаться в стороне.

– Да что ты смыслишь в мореплавании?! – возмутилась Анна с непривычными ядовитыми нотками в голосе.

Ливви никогда еще не слышала, чтобы мама повышала голос на папу. Он был главой их семьи, точно как Христос в церкви.

Пошатываясь, Роберт поднялся на ноги.

– Ничего. Но это не важно. Пойти я должен. Рабочие руки лишними не бывают.

Анна впилась ногтями в мускулистые руки мужа.

– Пусти меня, – спокойно попросил Роберт.

Ливви вскочила на ноги.

– Папа! – позвала она из-за маминой спины.

– Не пущу! – воскликнула Анна.

Пассажиры пристально поглядывали на чету. Раздался плач младенца, но быстро стих.

– Ты поклялся защищать нас – вот твой долг!

Отец грубо выдернул руку из тисков.

– Я не собираюсь бездействовать и ждать, когда мы все погибнем в китовом чреве! – прорычал Роберт и, пригнув голову, чтобы не удариться о балки, побрел неуверенной походкой вдоль батарейной палубы.

– А в адовом пекле ты бы нас тоже бросил? – прокричала Анна вслед мужу.

Роберт не обернулся. Он взялся за поручни сходного трапа и стал карабкаться наверх, к люку. Открыл его и исчез из виду.

Анна рухнула на пол палубы, пряча лицо в ладонях.

Ливви завязала плащ под подбородком, натянула капюшон и последовала за отцом.

Перекладины трапа были мокрыми от морской воды и дождя, и ботинки Ливви скользили, пока она взбиралась наверх. Она добралась до люка и попыталась откинуть крышку рукой, но та оказалась тяжелой. Девочка поднялась еще выше и надавила плечом. Наконец заслонка со скрежетом сдвинулась, ее тут же подхватили пальцы вихря и унесли прочь.

Ладони и колени Ливви оказались на верхней палубе прежде, чем она успела что-то понять. Через секунду ткани ее юбок облепили бедра, а деревянный настил ушел из-под ног и замаячил где-то внизу. Все вокруг громыхало. Кто-то выругался, но не успел схватить девочку. Ливви сощурилась, стараясь разглядеть отца за ледяными иглами дождя среди мельтешащих фигур. Волна катилась, поднимая корабль и направляя его нос прямо в мрачные тучи. Сперва вся вода стекла с палубы, а затем с оглушительным грохотом судно рухнуло в пучину. Ливви ударилась подбородком о доски. Зубы заскрежетали, а из глаз посыпались искры.

– Папа! – вскричала Ливви, но ее голос заглушили стоны оснастки.

Босые ноги, мелькающие тени и трепещущая парусина – моряки пытались ослабить парус. Выкрикиваемые команды тут же подхватывало и уносило ветром.

Ливви сгорбилась, стараясь противостоять яростной буре. Трепещущие подолы ее плаща прилипли к веревочной обмотке основания одной из мачт. Корабль подбросило вверх новой волной. Ледяная морская вода омывала ладони и колени девочки, пропитывала ее платье и забиралась в ботинки. Судно добралось до гребня волны, зависло на мгновение в воздухе и в очередной раз обрушилось в бездну. Ливви полетела на палубу лицом вниз.

– Что ты здесь делаешь? Сейчас же спускайся обратно! – прогремел прямо над ухом девочки мужской голос, но она не обратила на него внимания.

Ливви ползла по палубе, надеясь, что сможет удержаться за канаты. Выстроившиеся в ряд мужчины, включая нескольких пассажиров, тянули трос, пытаясь свернуть один из парусов, но ветру до этого не было никакого дела.

Корабль снова рухнул с гребня волны, и Ливви на секунду воспарила в воздухе перед тем, как удариться о доски корабля. Удар сотряс кости девочки. Разглядеть отца среди остальных мужчин ей никак не удавалось. Они все выглядели одинаково: вымокшими насквозь. Мокрые волосы, свисающие на лица, мокрая одежда и мокрые бороды – вот и все, что удавалось рассмотреть Ливви, когда небеса, словно гнев Господень, озаряла зигзагообразная молния.

Наконец Ливви удалось доползти до мачты. Она изо всех сил старалась ухватиться за нее, но судно налетело на очередную волну, и девочка лишь взмыла верх, ударяясь о шест. Ее тело пронзила боль. Удар был настолько сильным, что Ливви непроизвольно ахнула. Она вцепилась в канат и, подтянувшись к мачте, крепко обвила ее руками. Если держаться хорошо, она будет качаться вместе с шестом, как белка на ветке. Нос корабля пополз к гребню новой волны высотой с дом – все выше и выше, прямо в небо, в чернеющее сердце грозы. И в этот самый момент Ливви увидела отца.

Шапку Роберта унесло вихрем, а его редкие волосы болтались сзади мокрыми прядями. Он морщился, борясь с неумолимым ветром. Как и остальные, тянул на себя трос, упершись пятками в настил палубы. Пальто Роберта вымокло до нитки.

Ливви знала, что должна делать, но не представляла, как это осуществить. В бушующем водовороте она казалась себе совсем крошечной, а задача была слишком велика. К тому же девочке нужны были руки, но она не могла оторвать их от мачты.

Ливви обвила шест ногами, прижимаясь щекой к пропитанной влагой древесине, просунула предплечья под намотанный на мачту канат и поднесла ладони к глазам. Ветер свистел между пальцев, оттягивал кожу на щеках и стремился забраться под веки. Ливви сложила пальцы перед глазами в виде раскрывшегося бутона, вглядываясь в группу мужчин. Ее отец на фоне остальных выглядел старым и уставшим. Молодые моряки были небольшого роста, жилистые, с крепкими мускулами, что обвивали их тела, словно лозы.

Мама учила Ливви, какие слова нужно читать, но вспоминались они с трудом. В основном заклинания Анны были на английском, но это следовало произносить на латыни. Мама сказала, оно очень древнее. И никому не известно, насколько. Анна заставила Ливви заучить слова наизусть. Когда дочь спросила, что они означают, мать ответила, мол, не знает.

– Это неважно, – сказала Анна.

Ливви колебалась. Она не любила читать непонятные заклинания.

Зажмурившись, девочка постаралась сосредоточиться и не обращать внимания на всепоглощающий шум. Ливви пыталась вспомнить мамину книгу врачеваний с рецептами. Сама книга на данный момент покоилась на дне сундука Хасселтайнов, обернутая батистом и перевязанная бечевкой. Она лежала рядом с Библией под простынями и слоями шерстяной одежды. Однако девочке никак не удавалось воспользоваться версией, сохраненной в ее собственной голове. Она помнила заляпанные масляными пятнами кроваво-красные форзацы с черными и позолоченными узорами. Помнила толстые страницы, исписанные множеством рук. Помнила рецепт припарки от геморроя, добавленный Анной. И список трав для изготовления противоожоговых компрессов, вписанный ею же. Ливви продолжала мысленно перелистывать страницы. Где же заговор шторма? Где?

Вот!

Ливви набралась решимости.

Сейчас придется терпеть невыносимую боль.

7

Кембридж. Массачусетс

Начало марта

2000

Папка была такой громоздкой, что в сумку не вмещалась. Конни пришлось нести ее, перекладывая из одной руки в другую. Прижав скоросшиватель подбородком, она искала ключи. Сегодня днем старшекурсники писали внутрисеместровый тест, после чего принялись донимать Конни паникой, что допустили чересчур много ошибок. Спрашивали, даст ли им профессор второй шанс? Устроит ли повторный экзамен? Можно ли дополнить ответ в уже написанном тесте?

Когда это старшекурсники стали такими неженками? Или это Конни зачерствела? Вопрос сложный.

Конни задержалась на час. Не так уж и плохо, учитывая обстоятельства. Еще она позвонила Сэму в рабочее время и предупредила, что у двери ее кабинета выстроилась очередь. Все довольно неплохо. Сегодня Конни не постеснялась бы выставить себе твердую четверку. Не блеск, но лучше, чем «удовлетворительно».

Пока Конни перерывала ворох скомканных чеков, рекламных спичек-книжек, наполовину израсходованной вишневой помады и ручек, из-за двери в конце коридора выглянула молодая женщина с суровым выражением лица. В носу ее красовалось кольцо, а на глазах – яркая черная подводка.

– У тебя есть отвертка? – спросила сердитая девушка.

Конни с ключами в руке и прижатой к груди рукописью ответила:

– Прости, Сара. Сейчас не очень подходящий момент…

– Сука, – захлопнула дверь соседка.

– Я тоже рада тебя видеть, – пробормотала в ответ Конни.

Она провернула ключ в замке, с облегчением отворила дверь, сбросила сумку на пол и увидела, что встречает ее необъяснимое желтое нашествие.

Все поверхности – журнальный столик перед диваном в гостиной, обеденный стол в эркере окна, книжные полки у дальней стены, мраморная каминная полка, полки у письменного стола и он сам были уставлены, завалены, скрыты под нарциссами. Нарциссы в вазах, нарциссы в пивных кружках, нарциссы в стаканчиках для зубных щеток. В стеклянных банках, кофейных чашках и питьевых кружках. Нежные белые, бледно-желтые и насыщенные, цвета желтка. Их раскрытые лепестки наполняли жилище сладковатым ароматом весны. Конни рассмеялась.

Откуда они только взялись? Столько не сыщешь и во всем Бостоне. Конни прислонилась спиной к двери, прижимая к груди папку и изумляясь нереальности происходящего.

– Привет! – Сэм выглянул в прихожую вместе с керамической кастрюлькой.

Запахло мясом в соусе чили с консервированной фасолью. Довольно аппетитно.

Сэм опустил кастрюлю на подставку. Стол был накрыт на троих. Под каждой вилкой лежала аккуратно сложенная салфетка. Горели две длинные свечи. В глубокой, наполненной водой чаше плавали цветки нарциссов.

– Как ты все это устроил? – изумилась Конни.

– Магия. – Сэм обнял любимую за талию и посмотрел на нее с улыбкой.

Конни видела это лицо практически каждый день… Сколько уже? Девять лет. Морщинки вокруг глаз. Короткие волосы, которые практически никогда не были идеально чистыми. Ровный, хоть и переживший перелом, нос… Сэм по всем углам квартиры распихивал альпинистское снаряжение. Складывал толстенные тома по истории архитектуры такими высокими стопками, что их можно было использовать в качестве маленьких столиков. И тушил мясо чили с консервированной фасолью.

Сейчас Конни была уверена как никогда, что скорее отрежет себе ногу, нежели вычеркнет Сэма из своей жизни. Но придется ему рассказать. Скоро все изменится. Изменится мгновенно, и как прежде уже не будет никогда.

И это хорошо.

В висках Конни запульсировала кровь.

Сэм это заметил. Заметил, что в ее лице что-то переменилось, и склонился ниже.

– Что такое? – прошептал он.

Конни прижала рукопись к груди еще сильнее. Она может это исправить. Должна! Но сперва нужно все ему рассказать.

– М-м-м, – промычала Конни.

А затем захихикала. Глупо и беспричинно.

– С тобой все в порядке? – осведомился Сэм.

Конни залилась безудержным смехом. Хохот сотрясал ее грудь, голову и все конечности. Сэм тоже начал хихикать. Как будто она уже обо всем ему рассказала. Или он уже сам все знал. Мог ли Сэм догадаться?

«Ты все знаешь?» – мысленно спросила его Конни.

Он склонился еще ниже и поцеловал ее. Его губы были теплыми и сухими, немного растрескавшимися, с привкусом бурбона, который Сэм потягивал во время готовки.

Конни растворялась в этом дурманящем ощущении близости и позволила себе целовать его в ответ, растаяв от знакомого запаха лимонного мыла и пота с нотками скипидара. И откуда-то, из потаенных уголков разума Конни, раздался нежный шепот Сэма: «Да».

– Привет, – произнес женский голос.

– Ой, – встрепенулась Конни.

– Вы постоянно нежитесь! – Перед раскрытой входной дверью стояла Лиз Дауэрс и размахивала бутылкой, завернутой в оберточную бумагу. – Я слишком рано? Вау! Это что у вас тут за оранжерея?

Сэм убрал руки с талии Конни и поцеловал ее в лоб.

– Я принесла вина, – улыбнулась Лиз, довольная тем, что застала парочку врасплох.

– Замечательно, – ответила Конни.

– Пойло за два доллара? – Сэм забрал бутылку у Лиз.

– Что ты, – ответила та, выбираясь из пальто. – Мы же взрослые люди. Я потратила на него аж пять с небольшим.

Конни огляделась в поисках места, куда бы положить папку, и оставила ее на подлокотнике дивана – единственной плоской поверхности, не занятой нарциссами. Затем обняла Лиз, а Сэм вернулся на кухню.

– Ты уже рассказала ему? – тихонько спросила Конни подруга.

– Т-с-с!

– Конни?

– Да, знаю-знаю.

– Когда ты ему расскажешь? – прошептала Лиз.

Сэм вернулся с двумя бокалами красного вина. Один протянул гостье, а другой оставил себе. Демонстративно поднес бокал к носу, хмыкнул, пригубил напиток и принялся разглядывать его на свету.

– Хм… Крепковато.

«Он уже все знает», – подумала Конни.

* * *

После обеда Сэм и Лиз с набитыми желудками откинулись на спинку дивана. Лиз при этом положила ноги на журнальный столик. Конни опустилась на колени у камина и подула на оранжевый язычок, что полз, извиваясь, по скрученной газете. В конце концов пламя добралось до сосновых шишек, что Конни подбросила наверх, и огонь разгорелся с новой силой. Довольная собой, она села на пятки.

– Нужно найти тебе мужчину, – обратился Сэм к Лиз.

– Ха! – усмехнулась та. – Удачи.

Сэм подлил подруге вина, и она задумчиво пригубила напиток. Арло вылез из-под дивана и принялся копошиться в ногах гостьи.

– Должен же кто-то быть. – Сэм заткнул горлышко бутылки пробкой и протолкнул ее дальше ладонью.

– Конечно, полно: одни женатики или геи. Или женатые геи. – Лиз наклонилась и погладила пса. – Ну почему ты не человек, парнишка? Верный, приятный на ощупь, не играешь в видеоигры…

– Тебе нужно приворотное зелье. – Конни подползла на четвереньках к непримечательной папке, что покоилась на подлокотнике рядом с ее подругой.

– Хорошая идея, – печально уставилась в потолок Лиз. – А то я уже знаю всех на сайтах знакомств.

Конни положила папку на колени и принялась перелистывать страницы.

– Вот! У тебя есть красная свеча в форме фаллоса?

Сэм рассмеялся, а Лиз удивленно спросила:

– Это еще зачем?

Конни придвинула папку ближе к подруге и указала на заголовок.

– Боже мой, ты ее распечатала? – Лиз выпрямилась и резко отставила бокал на журнальный столик.

– Что-что? – очнулся Сэм.

– Да, я ее распечатала, – подтвердила Конни.

– Ты серьезно? Это она? – изумился мужчина.

Конни передала ему рукопись.

– Дай! Дай посмотреть! – завопила Лиз.

– И ты ничего мне не рассказывала! – возмутился Сэм.

Лиз водила кончиками пальцев по страницам увесистой папки, которую Сэм удерживал одной рукой. Взгляды друзей были устремлены на загадочный старинный артефакт, который Конни исследовала уже почти десятилетие.

– Всегда хотела ее увидеть! – Лиз продолжала судорожно перелистывать страницы.

Конни покрутила в пальцах привязанный к ее запястью камешек.

– Книга врачеваний рабы Божьей Деливеренс Дейн, – пробурчал Сэм в прислоненный к подбородку бокал. – Я удивлен, что здесь все записи так отчетливо видны и разборчивы.

– Да, распечатки довольно качественные, – подтвердила Конни.

– Я думала, ты будешь скрывать ее до выхода своей книги, – сказала Лиз, переворачивая лист и вглядываясь в текст.

– Так что же изменилось? – поинтересовался Сэм.

В его голосе прозвучали какие-то странные нотки, но Конни не совсем понимала, что это означает.

Если она расскажет Сэму тайну, и тот ей не поверит, это все испортит. Но он может решить, будто у Конни поехала крыша, и уйти. Это должно его спасти. Скорее всего. Конни не могла сказать с уверенностью, что, покинув ее, Сэм окажется в безопасности. Она не знала, как именно работает… та штука, в которую она не верит.

– Это латынь. – Глаза Лиз сверкали, а кончики пальцев скользили по строчкам.

– Есть кое-что, – ответила Конни. – Хотя там имеются и криптограммы.

– Так-так… Отсутствуют интервалы, есть повторы, но это определенно латынь. Посмотри.

Конни подползла на коленях к дивану и оперлась на него локтями. Пламя отбрасывало блики на лица друзей, а в воздухе витал аромат нарциссов.

Лиз водила пальцем по тому же абзацу, что привлек внимание Конни и Зази в начале недели.

– Передай, пожалуйста, мои очки. – Лиз указала рукой на свою сумку, которую оставила у входной двери.

– Очки? – поддразнила Конни подругу.

– Заткнись, – любезно ответила ей Лиз.

– Я их тоже ношу, – вставил Сэм.

Конни подала подруге ее очки, и та, надев их, вгляделась в распечатку. Пока Лиз молча шевелила губами, читая слова, кончики пальцев Конни покалывало.

– Есть бумага? – наконец спросила гостья.

Сэм выудил из кармана джинсов маленький блокнотик и сточенный практически до самого конца карандаш. Лиз открыла чистую страницу и принялась выписывать слова. Конни и Сэм склонились над блокнотом, а Арло под диваном громко вздохнул.

Через пару минут Лиз выпрямилась и посмотрела на то, что у нее вышло.

– Странно, – заключила она.

– Что такое? – спросила Конни.

Лиз положила лист перед друзьями.

Turtur

Jusquiamus

Tulipa

Corvus

Aloe

Anguilla

Alnus

Tussilago

Turtur

Rosa

Anguilla

Rosa

Так продолжалось и дальше – длинный список с часто повторяющимися alnus, rosa и tussilago. Некоторые слова встречались по одному или два раза. Казалось, они не подчинялись никакому порядку.

– Это список, – сказала Лиз.

– Похоже на то, – подтвердила Конни. – Что он означает?

– Ну… – Лиз выдержала паузу. – Rosa – это «роза». Вот все, что я могу сказать.

– Ирис! – указал Сэм на одно из слов.

Теперь Конни ясно видела, что буквосочетание A F F O D I L было серединой замаскированного в тексте daffodilus. Нарцисс. Это же очевидно. Зази была права.

– Это все цветы? – спросила Конни.

– Tulipa? Да. Хотя turtur может быть «черепахой». Ну и corvus – это «ворон».

– А Anguilla разве не страна? – предположил Сэм.

– Остров. – Каким-то загадочным образом этот факт истории Карибского бассейна всплыл на поверхность из дальних уголков памяти Конни. – Один из Малых Антильских.

– Но это также может быть и «угорь», – вставила Лиз.

Сэм и Конни уставились на нее.

– Что? Я серьезно.

Они продолжили изучать дальше.

– Mutus, – пробормотала Лиз. – Может переводиться как «немой». Corvus – «ворон». А corvus и mutus вместе может быть «немой ворон».

Она обвела два слова и поставила рядом знак вопроса. Тем не менее это ничего не проясняло, лишь демонстрировало, что слова можно соединять между собой.

– Это не похоже на рецептуру, – заявила вдруг Конни. – Только если повторы как-то связаны с массой и объемом.

– Может быть. Знаешь, как в рецептах коктейлей? – предположил Сэм. – Смешать лимонный сок с сахарным сиропом два к одному. Объем в таком случае не так важен, как пропорция.

– Похоже на то, – ответила Лиз. – Но зачем их располагать в таком порядке?

– И причем тут черепаха? – задумался Сэм.

– И название острова? – добавила Конни.

В камине взметнулся огонь; из маленькой баночки из-под варенья, что стояла на каминной полке, выпал белый цветок и слетел на пол.

– Да. – Лиз отложила рукопись на столик вместе с блокнотом и подняла бокал. – Загадка…

Разбушевавшееся ранее пламя снова затихло. Нисходящие потоки холодного воздуха обдували дотлевающие угли. Конни потянула палец в рот и принялась задумчиво грызть ноготь. Пару лет назад ей удалось избавиться от этой привычки. Как только она осознала, что делает, сразу же опустила руку и села на нее.

– Бедная Ливви Дейн, – сказала Лиз, проведя пальцем по краю бокала. – Думаешь, она могла предугадать свою судьбу?

Лиз глядела на огонь, а Сэм на Конни.

– Сомневаюсь, – пробормотала Конни.

– Вы так и не рассказали, что это за прикол с нарциссами, – сменила тему Лиз.

– Это вопрос не ко мне. – Конни глянула на Сэма.

– Нарциссы, – ответил тот. – Первые признаки весны – времени перемен и нового начала.

8

Кембридж. Массачусетс

Середина марта

2000

Конни взяла ломтик хрустящей картошки, обмакнула его в пластиковую соусницу с майонезом и отправила в рот. Соленое в сочетании с жирным казалось безумно вкусным. Она запила еду вишневой колой и потянулась за еще одним ломтиком.

Пора бы притормозить, решила Конни. Это уже вторая порция за последний час, а не проверено еще сорок работ.

Результаты оказались хуже, чем думала Конни. Понятно, почему студенты так паниковали. Профессор Гудвин никак не могла предположить, что ни один старшекурсник не даст правильное определение батисту. Какое-то безумие, ведь Конни рассказывала об этом на лекции. Чем, черт возьми, занимались студенты, когда она распиналась перед ними сорок пять минут? Поразительно. Пока больше девяноста баллов никто не получил. Сами по себе девяносто баллов не такой уж и плохой результат, но средний балл по курсу на данный момент равнялся семидесяти двум. Может самолично завысить оценки? Иначе ее ждут такие истерики и нервные срывы, к которым ни она, ни студенты не готовы.

Конни взяла очередную картошку.

Она набрала уже одиннадцать килограммов. Так сказала медсестра. Вот почему пояс юбки стал таким тугим. Черт. Понадобится новая одежда. Интересно, как скоро? А нужна ли она вообще? Может, обойтись рубашками Сэма и леггинсами для йоги? Конечно, Конни не увлекалась йогой. Да и леггинсов у нее не было. И сколько осталось? Конни попыталась заглянуть в будущее, но ее разум запротестовал. Казалось, до конца лета еще целая вечность. За окном из свинцового цвета туч сыпались крупные мокрые снежинки и затем собирались грязными кучками в водосточных желобах Кембриджа. Конни все еще носила шерстяные колготки, а август – начало следующего учебного года – казался очень далеким.

Поставив локти на стол, Конни взяла в рот пластиковую соломинку и потянула напиток.

– Вам нужно следить за питанием, – сказала ей доктор Беланже, которая выглядела слишком молоденькой для своей профессии.

Странно, что люди одного с Конни возраста уже трудятся докторами. А еще юристами. Самадхи Маркус, с которым она вместе выросла в конкордской коммуне, теперь работал на Буша. Неудивительно. Он всегда был в душе республиканцем. Пока подростки в средней школе ломали головы, где бы нарыть «травку», Самадхи пытался раздобыть бифштекс.

– Никаких суши и непастеризованного молока, – предупредила доктор Беланже.

Грейс бы с этим поспорила. Она верила, что следует прислушиваться к своим желаниям. Даже если тебе захотелось просроченного молока или яйца с практически сформировавшимся зародышем.

– Разумеется, никакого алкоголя, – продолжала перечислять доктор. – И следует хотя бы постараться снизить потребление продуктов, подвергшихся высокой степени переработки.

Конни взяла хрустящую дольку картошки большим и указательным пальцами и принялась разглядывать ее в тусклом освещении «Кухни Чарли» – дешевой забегаловки, где она проверяла работы студентов. Это же просто картофель. Главным образом. Конни положила закуску в рот и пережевала ее с довольным лицом. Затем раскрыла следующую работу и щелкнула красной ручкой.

– Привет! – выкрикнул молодой мужской голос у барной стойки.

Конни перечеркнула жирным красным крестом следующее определение батиста: «Слово раннего американского периода, обозначающее хаос».

«Серьезно? – написала Конни на полях. – Вы конспектируете мои лекции?»

– Конни? – Молодой мужской голос звучал уже совсем близко.

Конни подняла глаза.

– Томас?

Она никогда бы не подумала, что «Кухня Чарли» входит в список излюбленных мест Томаса. Тот не походил на завсегдатая заведения с прикрученными к полу барными стульями. Постдок поправил очки указательным пальцем и робко улыбнулся.

– Здравствуйте, профессор. Можно к вам присоединиться?

Конни обещала проверить работы до следующей недели. Но на этих выходных они с Сэмом были приглашены на ужин к Грейс, так что выходные выпадают. Нужно покончить с проверкой здесь и сейчас. Еще Джанин попросила выступить оппонентом на аспирантской конференции по истории, значит, нужно изучить авторефераты респондентов, дабы смочь сказать что-то более толковое, нежели: «Шесть страниц цитирования Фуко и Дарриды сложно назвать личным выводом».

Томас, держа в руке пивную кружку, с надеждой улыбнулся.

«Ладно, – подумала Конни, – почему бы не поболтать с Томасом пару минут».

– Конечно.

Он уселся напротив.

– Выставляете баллы?

– Ага, – Конни нарисовала красную галочку напротив правильного определения «Веджвуд».

– Ну и как оно? – поинтересовался Томас, делая глоток пива.

– Ох, знаете ли, – вздохнула Конни, – ужасно. Просто ужасно.

Постдок рассмеялся.

– Я вам определенно не завидую.

Конни глянула на соседа исподлобья. Он выглядел хуже, чем обычно. Бледнее. Подсчитав количество баллов, она написала: «82», добавила на обратной стороне несколько слов одобрения и отложила работу в стопку проверенных. Кадык Томаса то и дело ходил вверх-вниз, а сам он ерзал на стуле.

– Как дела? – осторожно и не без интереса спросила Конни.

Томас коротко улыбнулся, а затем отвел взгляд в сторону и сделал глоток пива.

– Хорошо. – Его левое ухо порозовело. – У меня хорошо. А у вас? Как продвигаются дела с контрактом?

– Дожидаюсь еще одного письма.

Томас кивнул. Казалось, он не слишком прислушивался к ответам.

– А как ваши планы?

Томас дернул ногой под столом и с натянутой улыбкой ответил:

– Ну… Скоро мне отчитываться на конференции. А так все в порядке.

– Отлично.

Что же все-таки Томас делает в «Кухне Чарли»? Похоже, он пришел сюда один.

Не встречаясь с Конни взглядом, Томас непринужденно поинтересовался:

– Работаете над книгой?

– На самом деле… – начала Конни, но ее прервал визг, донесшийся от барной стойки.

– Боже, ребята! Это же мой профессор!

Конни вжалась в спинку стула. Студенты, как правило, сильно удивляются, когда встречают преподавателей в обычной жизни: на шопинге, в продуктовом или за обедом. Как-то раз Конни встретилась с одной из своих подопечных в очереди в допотопную примерочную без шторок и перегородок. Обе потенциальные покупательницы держали в руках купальники. Конни поздоровалась, вернула товар на вешалку и вышла из магазина.

Она раскрыла следующую работу. «Батист – легкая дешевая хлопчатобумажная ткань. Широко использовалась в девятнадцатом веке для пошива одежды и в быту».

– Довольно близко, – пробормотала Конни, рисуя красную галочку напротив ответа.

– Здрасьте, профессор Гуд! – произнес кто-то совсем рядом.

Конни и Томас подняли глаза и наткнулись на сияющее лицо Зази. Она держала в руке пинту пива. Ее волосы были собраны на макушке в беспорядочный пучок, а глаза подведены. Зази выглядела как девушка, которая вышла потусоваться с друзьями в пятницу вечером. При виде Томаса лицо Зази помрачнело, но всего на долю секунды.

– Здравствуй, Зази! Вы знакомы с Томасом?

Разница между Томасом и Зази равнялась пяти годам. Они даже работали с одним профессором, пока Зази не лишилась наставника.

– Ага, – холодно бросил Томас.

– Рада вас видеть, – нарочито формально бросила Зази. И повернувшись к Томасу боком, обратилась к Конни: – Как результаты теста? Худшие в истории?

– Пока у меня есть все основания так полагать. Желаете присоединиться?

– А-а… – начал Томас, но Зази его перебила:

– Нет, спасибо. Я тут с друзьями. Просто подошла поздороваться. И узнать, удалось ли вам что-то выяснить по поводу той криптограммы? Во всяком случае, можете отснять мне копию, и я попробую поработать сама.

Конни как раз собиралась пообщаться с Зази и рассказать ей о том, что выяснила Лиз, но нужно было срочно проверить работы.

– На самом деле мне удалось кое-что разузнать, – воодушевленно сообщила Конни. – Я хотела написать вам на электронную почту, но что-то закрутилась. Хотите, покажу прямо сейчас?

– Черт! Конечно же хочу!

Конни полезла в сумку за блокнотиком, а Зази в тот же миг юркнула в кабинку к ней и Томасу.

– Что еще за криптограмма? – осведомился Томас, крепко сжимая пивную кружку обеими руками.

– Оказалось, – обратилась Конни к Зази, – что вы были правы. Это латынь.

Профессор показала список слов аспирантке.

– Это точно «нарцисс»! Будь я проклята! – воскликнула Зази, проводя пальцем по листу блокнота.

– Да что там у вас? – Томас перегнулся через стол, не желая оставаться в стороне.

Конни отправила в рот картошку и стала жевать.

– Помните свой старший курс, когда я искала безупречный первоисточник для профессора Чилтона?

– Да. И?

Конни отдала блокнот Зази. У бара разразились радостные улюлюканья – это «Ред Сокс»[24] занесли первый за сегодняшний вечер ран.

– Погодите-ка… – Томас наклонился еще ниже и вырвал блокнот из рук Зази.

– Эй! – недовольно воскликнула девушка.

Томас просканировал глазами список латинских слов.

– Это из той самой книги, которую требовал разыскать Чилтон?

– Да. – Конни перегнулась через стол и, отобрав блокнот у Томаса, вернула его Зази.

– Но вы говорили, что… – практически выкрикнул постдок.

Он вцепился в край стола с такой силой, что его костяшки побелели.

Конни понизила голос:

– Помните, книги рецептов перевели в формат микрофильмов?

Кадык Томаса дрогнул.

– Вы показывали ее Чилтону?

– Вроде того, – задумчиво ответила Конни, погрузившись в воспоминания. – Оказалось, он хотел воспользоваться моим исследованием в своих интересах.

– Я должен ее увидеть.

И Конни, и Зази глянули на Томаса.

– Для чего? – спросила аспирантка.

– Просто я должен ее увидеть, и все, – ответил молодой человек, а для Конни добавил: – Какой код у микрофильма?

«Ред Сокс» занесли еще один ран, и возгласы болельщиков позволили Конни обдумать мотивы Томаса.

Обсуждать ли свои научные исследования с коллегами, вопрос довольно деликатный. С одной стороны, это способствует сплочению и нередко помогает c поиском источников. А с другой, есть риск, что тебя интеллектуально обворуют. Конни не раз слышала подобные истории, когда человек работает над книгой годами, заключает договор с издательством, и вдруг кто-то другой выпускает труд по схожей теме месяцем раньше. Она знала несколько конкретных примеров, когда старшие коллеги обкрадывали начинающих преподавателей настолько нахальным образом, что целиком рушили их карьеры.

Но книга Конни была практически готова к печати. Ее ведь уже не обворовать, правда? Гудвин не привыкла оберегать свои источники. Особенно от Томаса. Только вот раньше он никогда не был столь настойчив…

Она постаралась вежливо отказать:

– Уверена, это никак не поможет вашему новому проекту. В любом случае микрофильм хранится в библиотеке Шлезингера. В открытом доступе. Вы без труда его найдете, если захотите. – Склонившись над стаканом с колой, Конни потянула напиток из трубочки и весьма откровенно заявила: – Я не собираюсь проводить ваше исследование за вас.

Очки Томаса соскользнули вниз.

– Не понимаю, почему вы просто не можете назвать мне код? – продолжил настаивать он, возвращая их на место.

– Как-то я пришла в Техасский университет, – вмешалась Зази, – чтобы расспросить профессора об одном миссионерском поселении Центрального Техаса. И что она сделала? Просто подошла к книжному стеллажу, что стоял за ее рабочим столом, сняла с него книгу и протянула мне. – Зази переводила взгляд с Томаса на Конни и обратно в ожидании, что кто-нибудь из них рассмеется.

– Весьма забавная история, – оценила Конни.

– Ладно, – напряженно произнес Томас. – Удачи с выставлением баллов.

Он смял бумажную салфетку, бросил ее на стол, поднялся и пошел прочь.

– Увидимся в среду, – прокричала ему вслед Зази.

Пиво Томаса осталось на столике.

– Хм, – хмыкнула Конни, наблюдая, как постдок проталкивается сквозь толпу и в конце концов исчезает из виду.

Зази придвинула к себе оставленную кружку с пивом, подняла ее и провозгласила:

– За латынь!

– За латынь! – Конни чокнулась с Зази стаканом газировки, и каким-то загадочным образом ее бессознательное добавило: «И за Деливеренс Дейн, которой принадлежит эта книга. Где бы она сейчас ни находилась».

Интерлюдия

В водах Северной Атлантики

Март

1661

– Папа! – отчаянно вскричала Ливви.

Держаться за мачту одними ногами и локтями было невыносимо тяжело, но без рук не обойтись. Девочка ни разу не видела, чтобы это делали, не сложив пальцы определенным образом. Ингредиентов не было. Не было ничего. Только слова заклинания, смысла которых Ливви не понимала.

Дождевые иглы принялись жалить щеки бедняжки еще сильнее. Ливви глянула на палубу и увидела, что дождь превратился в снег. Вся оснастка покрылась белым слоем. Замерзли стекла в световых люках. Тучи над головой по-прежнему оставались непроглядными и грозными, только теперь корабль, вздымаясь на волнах, устремлялся не в черное водянистое варево, а в снежную мглу, после чего срывался в морскую пучину, поднимая брызги, что с ног до головы окатывали мужчин. Протянутые вперед ладошки Ливви мгновенно посинели. Она пошевелила пальцами, стараясь разогнать кровь. Все тело девочки стремительно коченело. Озноб накатывал волнами, растекаясь по конечностям. Через несколько мгновений ее зубы застучали. Ливви пыталась сдержать эту невыносимую дрожь, но та не поддавалось контролю.

Девочка сложила пальцы перед глазами в виде раскрывшегося бутона и посмотрела сквозь них на палубу. Малышка изо всех сил старалась успокоить себя. Старалась не прислушиваться к грозному вою, лишь к своему тихому дыханию. Из ее рта и ноздрей валил белый пар, поскольку температура воздуха понизилась.

Шум бури постепенно затихал. Стоны такелажа, скрипы настила и уханья обрушающегося в воду корабля не унимались. Ливви мысленно обволакивала себя шумонепроницаемыми завесами. Светло-голубые глаза девочки побелели, и она погрузилась в свою внутреннюю тишину. Ливви больше не слышала воя ветра, лишь на вдохе ощущала его ледяное жало. Сердце ее билось медленно, но уверенно.

Кончики пальцев согрелись, и уже через секунду их прожгла жгучая боль, что растеклась по ладоням.

«Убирайся, мелкая мерзавка! Прислужница дьявола!»

Ливви поморщилась, вспомнив, как ее обзывали мальчишки из Пендл Хилл.

«Отродье сатаны! Дочь потаскухи! Я уже вижу тебя на виселице! Как в воду гляжу!»

– Пошли прочь! – крикнула Ливви голосам в голове, принадлежавшим ее бывшим соседям и друзьям. – Прекратите! Оставьте меня в покое!

«У тебя ничего не выйдет, – хором расхохотались голоса. – Ничтожество! Ты ничего не стоишь. На что ты надеешься?»

– Хватит! – завопила Ливви, не переставая стучать зубами от пронизывающего холода.

Голоса смеялись все громче. Злобный смех окатывал девочку с ног до головы вместе с ледяной морской водой. Ливви взяла себя в руки, зажмурилась, заткнула уши и мысленно пустилась на поиски какого-нибудь потайного чердака в своем сознании, куда не могли проникнуть отвратительные голоса. Она листала воображаемые страницы книги до тех пор, пока не отыскала нужные строки. Ливви выговаривала слова медленно, четко, с осторожностью и почтением. Они, словно драгоценные жемчужины, выкатывались из ее рта.

Кровоток в ладонях постепенно оживлялся. Кончики пальцев зажгло, и между ними с треском вспыхнули искорки, оставляя завитки дыма. Ливви вздрагивала от боли при каждой вспышке, но положение рук не меняла. Могучая морская волна подхватила корабль и понесла его в небеса, не обращая никакого внимания на маленькую ухватившуюся за мачту девочку.

У Ливви не было очень важных ингредиентов, но и мама тоже обходилась без них. Можно призвать эту силу, заставить повиноваться.

Наблюдая за мужчинами на палубе сквозь голубые искры, что извивались меж пальцев, девочка отыскала скорчившуюся фигуру отца.

Радужки Ливви побелели, словно их заволокло батистом, а между ладоней образовался светящийся голубой шар. Сначала он просто трещал искрами, а затем начал тихонько вращаться.

– Как наполняет он собою море, – шептала девочка, стараясь не замечать жгучей боли, – так пусть окаменеет в небесах. И, повинуясь Божьей воле, перенесет нас через крах!

К моменту, когда Ливви произнесла последнее слово, корабль добрался до гребня гигантской волны и, стеная такелажем, застыл над бездной.

На мгновение показалось, что время остановилось. Судно зависло в невесомости вместе с потоками, стекающими по его обшарпанному корпусу. Мужчины замерли, согнувшись и стиснув зубы. Снежинки неподвижно сверкали в воздухе. Внутри этой застывшей картины ноги Ливви начали потихоньку отрываться от настила палубы. Медленно-медленно. Всего на три-четыре сантиметра. Юбки девочки, подол ее плаща и волосы подлетели кверху, а глаза расширились. Воцарившаяся тишина оглушала. Светящийся клубок маленьких голубых молний сжался, раскручиваясь сильнее меж ладоней девочки. А затем свет вместе с криком Ливви вырвался на волю и пронесся дугой над кораблем.

Раздался рев, и через мгновение Ливви распласталась на досках палубы. От удара ноги и руки девочки загудели, а пронизывающая боль разбежалась по нервам волнами. Ливви корчилась, задыхаясь. Раскрыв глаза, она подняла голову, отчаянно надеясь, что заклинание сработало.

Посреди скопления грозных туч образовался маленький просвет размером с корзину, но черные грозовые облака стремительно сгустились и заволокли ничтожный проблеск голубой безмятежности. Ветер задул с пущей яростью. Корабль тяжело обрушился на подошву волны. Корму занесло, и судно накренилось. На палубу ворвалась бурлящая пена. Ливви раскрыла рот, чтобы закричать, но не смогла. Пока корабль заваливался на бок все больше и больше, непокорная волна, резкая и жестокая, как кулак, прокатилась вдоль перил судна и слизала выстроившихся в ряд мужчин. Один за другим они попадали, словно кегли. Одной из этих кеглей был Роберт Хасселтайн, отец Ливви.

У нее ничего не вышло. Заклинание не сработало. Она слишком слаба, слишком ничтожна. У Ливви не получилось удержать силу, направить ее. Девочку одолевали мучительные голоса. Она была коротышкой, отродьем сатаны, жертвой виселицы, дрожащей тварью. Беззащитной и одинокой.

9

Кембридж. Массачусетс

Середина марта

2000

Конни совершенно не знала Маркуса Хейдена, но предполагала, что, если бы не его королевское самообладание, тот бы рвал и метал. Профессор сканировал глазами предварительно разложенные авторефераты, качал головой и оставлял на полях комментарии. Когда ручка перестала писать, он принялся так яростно ее расписывать, что в итоге начертил жирный зигзаг прямо на распечатке.

Участники конференции – аспиранты исторического факультета – даже не догадывались, что Маркус предпочел бы скорее сжечь их труды, нежели дать им какую-то оценку. И тем было бы лучше для них. Сама Конни не считала работы такими ужасными. Не настолько. Один из аспирантов, чье имя Конни никогда не могла вспомнить, представил бессмысленный и неоригинальный научный труд, посвященный применению английского законодательства при разборе случаев убийств в колониях. Скукотища. Работа Лайзы Мэтьюз (девушки с настолько тугим хвостом, что при взгляде на нее у Конни начинала болеть голова) до такой степени изобиловала непонятными словами, что, по существу, представляла собой цитирование той самой библиографии, с которой знакомятся все аспиранты, когда впервые открывают для себя существование критической теории. Батлер, Кристева, Лакан, Деррида, Фуко…

– Мы все читали Фуко, – перебил Лайзу Маркус (перебил!), подняв ладонь. – Не утруждайте себя изложением идеи его паноптикума.

Ох. Конни вспомнила, что девушку с тугим хвостом приняли в Северо-Восточный университет, и она могла бы стать ее студенткой. Но в погоне за престижем и стипендией Лайза выбрала Гарвард. Возможно, оно и к лучшему. Фуко Конни уже не очень интересовал.

Томас должен был отчитываться третьим, а Зази – последней. В ожидании своей очереди она перебирала и теребила лежащие перед ней бумаги. На конференцию она надела все тот же нескладный пиджак с чужого плеча. Конни просматривала ее автореферат на тему синкретизма и власти Американского Юга. Он рассказывал об оригинальном исследовании, представляющем собой анализ неопубликованных рассказов жителей Луизианы и Миссисипи, собранных за десять лет странствующим фольклористом. Работа Зази была еще сырой, но перспективной. Описываемые синкретические религии и практики народной волшбы подтверждали подавление магических проявлений режимом превосходства белой расы и экономической маргинализацией.

Ярость Маркуса, которую профессор сдерживал, выслушивая две первые презентации, перешла все границы, когда он взялся за автореферат Томаса. Конни весьма удивилась, узнав, что Томас участвует в этой конференции, что, по сути, являлась тренировкой для аспирантов – возможностью оказаться растерзанными родными профессорами, прежде чем подвергнуться интеллектуальной эвисцерации незнакомцами из Американской исторической ассоциации. Томас был постдоком уже пару лет. На его счету шесть аспирантских конференций. Что он здесь делает?

– Пожалуй, я остановлю вас прямо сейчас, – перебил Маркус.

Томас поднял голову. Его очки соскользнули, и он поправил их указательным пальцем.

Маркус облокотился на стол, подаваясь вперед.

– Какой во всем этом смысл? – осведомился он.

– Что, простите?.. – Кадык Томаса дернулся.

– Почему эта история стоит того, чтобы ее рассказали? – разъяснил профессор. – Если вы не в состоянии кратко подвести итог, думаю, вы занимаетесь не тем, чем нужно.

Ухо Томаса залилось малиновой краской, а желудок Конни сжался.

– Профессор Хейден, – вмешалась она, желая защитить бывшего подопечного от справедливого, но болезненного прилюдного унижения.

– Позвольте господину Резерфорду ответить, – остановил Конни Маркус.

В аудитории находилось четверо аспирантов; слушатели – в основном их друзья; студенты младших курсов, которым до участия в конференции было еще далеко и несколько старшекурсников, сосланных сюда добровольно-принудительно, а еще два оппонента: Маркус из Гарварда и Конни – приглашенный гость из Северо-Восточного университета. Аудитория располагалась в одном из новых зданий Гарвардского кампуса, где по большей части изучались естественные науки. Столешницы Formica были прикручены к специальным образом сконструированным пластиковым стульям. Над головой гудели флуоресцентные лампы, а под ногами лежал бежевый ковролин. Класс совершенно не соответствовал ностальгическим воспоминаниям Конни о Гарварде. Если честно, она никогда не думала, что будет скучать по аспирантуре. Однако разочарование этим скучным и ничем не примечательным помещением свидетельствовало, что это все-таки произошло.

– Я пытаюсь доказать, – ответил Томас, – что вера в магию породила интерес людей к состояниям измененного сознания. Это помогало им заполнить духовную пустоту, образовавшуюся после того, как Реформация провела черту между мистикой и католической церковью. Когда церковь оказалась неспособна предложить людям того времени инструменты контроля над неустойчивыми явлениями их жизней и способы достижения трансцендентных состояний, что позволяло сбежать от повседневных страданий, они обратились к незапрещенной церковью магии. Это было как попыткой обрести контроль, так и побегом от реальности.

– Это Кит Томас, – оборвала Конни. – Он высказывает это мнение в «Религии и упадке магии».

– Я знаю, но… – хотел было возразить Томас.

Маркус ударил папкой с его авторефератом по столу.

– Вы просто ссылаетесь на другие источники, – указал профессор.

Постдок вцепился в свои бумаги. Его ухо уже стало малиновым.

– Это пока гипотеза. Как известно профессору Гудвин, я развиваю свое исследование в другом направлении. Это лишь вводная часть.

Маркус глянул на Конни:

– Прошу.

– Профессор Хейден хотел сказать, – бросилась Конни на выручку Томасу, – что даже на этапе вводной части оппоненты желают видеть оригинальную работу. Они хотят услышать об источниках, что еще не изучены вдоль и поперек. Заз… Мисс Молина, к примеру, еще не довела исследование до конца. Тем не менее в ее автореферате очень много говорится об архивном источнике, на основании которого она и выдвигает свои гипотезы.

Томас прожег Зази взглядом. Та сидела с бумагами в руках и старалась ни на кого не смотреть. Потолочный вентилятор слегка раздувал ее кудри, но все тело словно окаменело.

– Послушайте, вы просто тратите наше время, – сказал Маркус Хейден, постукивая кончиками пальцев по обложке лежащей перед ним папки. – Это не более чем сухое цитирование. Ваша презентация не намного лучше презентации мисс Мэтьюз.

Мисс Мэтьюз, той самой девушке с тугим хвостом, не удалось скрыть вспышку гнева. Профессор Хейден продолжил:

– Только мисс цитировала наиболее известных представителей критической теории, которых изучала еще в колледже, а вы перефразируете второстепенные источники тридцатилетней давности. Вы должны опираться на существующие гипотезы, а не выдавать их за собственные.

Томас перевернул свой экземпляр автореферата обложкой вниз и ответил:

– Спасибо за критику, профессор Хейден. Очевидно, я должен еще поработать над проектом, прежде чем представлять его на конференции.

Голос постдока звучал напряженно и монотонно. Слишком многое в академическом мире было завязано на доминировании и превосходстве. Томас знал это и потому уступил Маркусу. Однако это его покоробило, и постдок не смог скрыть чувства.

– Ладно. Мисс Молина, вам слово, – сказал профессор Хейден.

Зази зашуршала бумагами, готовясь к ответу, но Конни не сводила глаз с Томаса. И его ярко-малинового уха.

10

Марблхед. Массачусетс

Середина марта

2000

– Мама?

Ржавая калитка высокой изгороди, за которой прятался дом бабушки, была заперта. Калитка настолько проржавела, что ее с трудом можно было назвать калиткой. Конни и не предполагала, что там есть замок.

– Может, она в доме? – засомневался Сэм и переложил мешок с продуктами в другую руку.

– С чего бы ей запираться? – Конни поковыряла ракушки носком ботинка. – Она же знала, что мы приедем.

– Понятия не имею, – пожал плечами Сэм.

Он взялся за изгородь и постарался разглядеть что-нибудь за листвой, но туи и пышные лозы, чьих названий, кроме глицинии, клематиса и ядовитого плюща, Конни не знала, образовывали глухую зеленую стену. Живую изгородь раскрасили новые весенние листочки, настолько молодые, что имели практически желтый и ярко-салатовый окрас, как у квакши. Конни уже практически представила, как они дышат.

Из-за изгороди послышался счастливый лай Арло.

– Попроси Арло открыть, – пошутил Сэм.

– Арло? – крикнула Конни. – Будь добр, пусти нас!

Было слышно лишь, как пес все обнюхивает и резвится. Повиноваться он не собирался.

– Что ж, – вымолвил Сэм. – Поужинаем в машине.

– Стой.

Конни запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда старинный железный ключ. Все-таки нашла она его именно в этом доме. Всякое может быть. Однако, когда Конни попыталась вставить ключ в ржавую замочную скважину, тот не подошел: стержень оказался слишком тонким.

– Попытка – не пытка, – буркнула Конни, пряча ключ, и подняла взгляд наверх.

Крыша дома была замаскирована лозами. Они тяжело свисали с забора, ниспадая до самой земли, подобно цирковому шатру, а затем снова устремлялись наверх – к каменному дымоходу.

– Может, перелезем? – предложила Конни.

– Без моего снаряжения не выйдет, – ответил Сэм.

– Ау-у! – послышался голос со стороны леса, куда вела Милк-стрит.

Конни даже не знала, насколько этот лес был большим. Она никогда не забредала глубоко в чащу. Предпочитала прогуливаться вдоль покрытой ракушками тропки, которая делала крюк и снова выводила на дорогу. Конни замечала вдали, среди деревьев, мерцающую водную гладь. И даже иногда улавливала влажный запах пруда. Но никогда до него не доходила.

– Мама! – воскликнула Конни, закрываясь ладонью от солнца и вглядываясь вдаль.

Вечерние лучи выглядывали из-за деревьев, раскрашивая небо всеми оттенками розового и погружая лес в сумерки. Конни показалось, будто она увидела среди деревьев силуэт женской фигуры. Вроде бы Грейс, только в длинном платье. Но Грейс никогда не носила платьев. Кафтаны бывало, но и то лишь по особым случаям.

– Мама! – помахала рукой Конни. – Калитка заперта!

Она поднялась на носки и похлопала в ладоши над головой, чтобы привлечь внимание.

– Нет, не заперта, – раздался голос Грейс прямо за спиной Конни.

На плечах матери лежали две длинные седые косы, а в светлых глазах сверкали искорки. На Грейс была простая клетчатая рубашка и старенькая куртка Levi’s с засаленными манжетами. В руках она держала пучок травы с лимонным ароматом.

– Ах! Ты меня напугала. – Сердце Конни колотилось, и она чувствовала себя глупо.

– Прости, – улыбнулась Грейс и поднесла пучок к носу дочери, чтобы та вдохнула его аромат. – Солнце сейчас в Овне – лучшее время для сбора вербены лимонной.

– М-м-м, правда?

– Привет, Грейс, – поздоровался Сэм.

Та осторожно ему улыбнулась, отворила калитку и шагнула в сад.

– Заходите.

Арло поприветствовал Грейс радостным лаем.

– Ну привет, привет! – потрепала она пса за ухом.

Конни недоуменно глянула на калитку.

– Видимо, мы приложили недостаточно силы, – допустил Сэм и махнул Конни рукой, пропуская ее вперед.

Сад под зеленым навесом бабушкиного дома постепенно пробуждался ото сна, неспешно потягиваясь под весенним покрывалом. Тут и там сквозь паутину высушенных стеблей пробивались бутоны нарциссов. Многолетние растения, розмарин, шалфей и тимьян, зазеленели и намеревались вот-вот вспыхнуть соцветиями. На ясенях и ольхах пробивались новые побеги. Аромат под навесом переменился и стал насыщенным. Это был аромат надежды и нового начала.

Арло обнюхивал угол сада, предназначенный под помидоры и другие пасленовые. Внимание пса привлекло крупное растение с ворсистыми листами, которое, судя по виду, зацветет в течение месяца. Сгорая от любопытства, пес попробовал лизнуть лист кончиком языка.

– Не делай этого, маленький хулиган! – сказала Грейс, отодвигая Арло ногой. Пес глянул на женщину и повилял хвостом. – Ты же не хочешь, чтобы у тебя разболелась голова.

– А что это? – поинтересовалась Конни, глядя на растение с тропки из плитняка.

Она знала, что в саду есть мандрагоры. Несмотря на всю свою пышность и изобилие, сад кишел смертью.

– Похоже на сорняк, – шепнул Сэм, пока Грейс отпирала входную дверь, предварительно поцеловав кончики пальцев и дотронувшись до прибитой подковы.

– Jusquiamus, – бросила через плечо пожилая женщина, прежде чем переступить порог дома и исчезнуть в потемках столовой с охапкой вербены. – Белена. Свиньи ее обожают. Аж визжат от опьянения. Но для других животных она может оказаться ядом. Это тебя касается, – обратилась Грейс к четвероногому созданию, что терлось у ее ног, сливаясь с темными половицами столовой.

– Что ты сказала? – прокричала Конни из прихожей, глядя на собственное бледное отражение в зеркале, висевшее над столом, где стоял телефон, и зажимая кончик косы между носом и верхней губой.

– Белена, – повторила Грейс. – Будешь пиво, Сэм?

– Не откажусь. – Он протиснулся мимо Конни в узкой прихожей и шепнул: – Неужели Грейс снова уложит нас на те сдвинутые кровати?

Подумав об этом, Конни тоже захотела пива.

– Нет, это-то я слышала. Ты назвала ее как-то еще.

Грейс вынырнула из потемок столовой и проследовала на кухню, где единственным источником света была гудящая лампочка над раковиной.

– Где тут выключатель? – спросила Конни, ощупывая стену и удивляясь, что не помнит этого.

– Знаешь, по-моему, его здесь и нет. – Грейс вошла с открытой бутылкой пива «Сэмюэл Адамс», протянула ее Сэму и забрала у него пакет с продуктами. – Что вы тут привезли? – спросила она, заглядывая в мешок. – Стейки?

– Стейки, – подтвердил Сэм.

Он поднял пиво и шутливым жестом изобразил, что пьет за здоровье дамы на портрете. В тусклом свете раннего вечера ее глаза казались пустыми и безжизненными. Сэм отпил глоток и последовал за Грейс на кухню.

– Господи, – тихо сокрушалась мама Конни. – Не знала, что мы теперь едим мясо.

– Вам понравится, – поддразнил Сэм. – Оно все-таки из местного магазина.

Конни подошла к камину, и уютные звуки ножа, стучащего по разделочной доске, наводнили кухню и мрачную столовую. Это помещение некогда являлось сердцем первоначальной версии дома. Как и большинство домов, что были возведены основателями Новой Англии, дом бабушки прожил долгую и насыщенную жизнь. Все началось с двух простых помещений – прихожей и жилой комнаты. Затем сюда добавили крутую винтовую лестницу, приподняли крышу и соорудили второй этаж с двумя спальнями. Сбоку пристроили сарай, который позже трансформировался в кухню. А в двадцатом веке добавилось некое подобие водопровода с неустойчивым напором и вдобавок к нему – тесная купальня с ванной на когтеобразных ножках. Дом постепенно расширялся, стараясь вместить все больше и больше жильцов.

Конни чиркнула спичкой и осторожно поднесла ее к фитилю восковой свечи, закрепленной в одиночном латунном подсвечнике с круглой ручкой. Над камином вспыхнул мягкий теплый свет. Камин в столовой был самым крупным в доме, шириной полтора метра, с подставкой для дров и железными крюками. В лучшие времена он позволял разжигать три разных по интенсивности огня, что сильно облегчало процесс приготовления пищи. Ульевая печь в кирпичной стене была забита старой чугунной посудой, которая ржавела там с незапамятных времен.

Конни развернулась к круглому обеденному столу эпохи королевы Анны, не такому древнему, как камин, но антикварному. Его ножки деликатно скруглялись у пола, а столешницу испещряли бледные пятна, оставленные каплями воды. Сверху громоздились два медных канделябра с подтаявшими красными свечами. Конни зажгла их по очереди, и комната озарилась теплым светом, что изгонял из углов тени. Конни подула на обуглившуюся спичку и бросила ее в камин.

– Мам? – позвала она, опершись на каминную полку и обратив взор на портрет.

В тусклом свечении виднелась маленькая табличка, прикрепленная к облупившейся позолоченной раме: «Темперанс[25] Хоббс». Молодая женщина с осиной талией, острыми плечами и каштановыми локонами держала на руках светло-коричневого пса, напоминавшего терьера. Ее платье, некогда бледно-розовое, с годами и под воздействием лака потускнело и стало желтоватым. Выражение лица Темперанс сложно было прочитать. Вроде бы она улыбалась, но как-то невесело.

– Да? – Грейс вернулась с одним полным бокалом вина и одним наполненным лишь наполовину, который протянула дочери.

– Как ты назвала белену? – продолжила выпытывать Конни.

– Jusquiamus. – Грейс выдвинула ящик комода и вынула из него три ажурные льняные салфетки. – Это латинское название. Очень древнее.

– А ты знаешь названия всех своих растений на латыни? – осведомилась Конни.

Грейс откопала в ящике три старомодные вилки и три зазубренных ножика с ручками из рога.

– Правда здесь хорошо с зажженными свечами? – спросила она.

– Так да или нет? – настаивала Конни.

– Полагаю, да, – легко ответила Грейс.

С кухни донесся шипящий звук, и в воздухе разлился насыщенный аромат жареного мяса.

– Ты решила что-нибудь? – голос Грейс звучал так тихо, что Конни едва услышала.

Она нервно глянула в сторону кухни.

– Нет. То есть да. Но…

В комнату вошел Сэм с деревянной миской овощного салата.

– Поставить в центр? – уточнил он у Грейс.

Та кивнула. Сэм водрузил блюдо между канделябров и снова исчез на кухне.

Грейс подняла палец и прижала к губам. Ее светлые глаза метнулись в сторону дверного проема.

– Потом, – буркнула она.

Щеки Конни зарделись.

– Еще десять минут, – прокричал Сэм из кухни.

– Не хочется расстраивать, но запах какой-то не очень здоровый, – ответила ему Грейс.

– Просто ради эксперимента… – Конни извлекла маленький блокнот из кармана джинсов. – Может быть, ты знаешь перевод этих слов?

Грейс взяла в руки блокнот и присмотрелась.

– Ох, конечно. Это «белена». Ну, это ты уже знаешь. «Белена» и «роза», разумеется. Salvia это «шалфей». Iris – «ирис», как и в английском. «Ежевика», «сушеница», «нарцисс», «пион»…

– Подожди! – воскликнула Конни, похлопывая по карманам в поисках карандаша. – Мне нужно это записать.

– Я сама тебе все напишу, только после ужина. – Грейс вернула блокнот дочке и поправила приборы на столе. – И что же это за список?

– Да…

Сэм выключил газовую плиту и принялся греметь тарелками.

– Это для ее книги, – прокричал он с кухни. – Любопытно, да?

Грейс покачала головой, расплываясь в улыбке.

– Моя упрямая девочка, – сказала она не без умиления. – Работает над книгой, не покладая рук.

Вошел Сэм. На одной руке он нес две тарелки, а на другой одну. На каждой лежал стейк средней прожарки, украшенный по центру листиком петрушки, словно пуговкой.

– Петрушка? – поддразнила Конни.

– Да. Сегодня у нас праздник, – ответил Сэм.

Он поставил тарелки на стол и вычурно-галантно отодвинул стул для Грейс. Затем глянул на Конни, и складки вокруг его глаз углубились. Улыбка Сэма говорила: «Все будет хорошо. Это же Грейс. Она такая, какая есть».

Конни отодвинула себе стул, подняла бокал и посмотрела на любимого и маму поверх мерцающих язычков пламени.

– За Остару[26], мама, – произнесла тост Конни.

Грейс подняла свой бокал и произнесла:

– Колесо провернулось, равноденствие настало. День и ночь равны перед собою. Пусть новое солнце согревает наше настоящее, прошедшее и грядущее.

Пламя отбросило блики на портрет Темперанс, и на секунду показалось, что в глазах ее сверкнула жизнь.

* * *

Конни перевернулась на спину, и ее ступни вылезли из-под одеяла. Обнаженные пальцы тут же ужалил холод. Она укутала ноги и растерла их, согревая. На второй из двух составленных рядом кроватей спал Сэм. Он похрапывал с приоткрытым ртом, разбросав руки в стороны.

Конни взбила утрамбовавшуюся перьевую подушку и улеглась на бок. Луна освещала комнату серебристо-голубым светом. При таком ярком освещении вполне можно было читать. Конни свернулась калачиком на матрасе из конского волоса и прикрыла глаза ладонью.

Прошло довольно много времени, но ничего не помогало. Заснуть не получалось. Конни уселась на постели.

Дом дышал таинственными звуками ночи, вроде поскрипываний и потрескиваний старой древесины и штукатурки. То тут, то там скреблись невидимые мыши, что жили здесь поколениями. Сэм дышал медленно и размеренно. Он был рядом. В целости и сохранности. Все было хорошо. Все было хорошо у Сэма.

Все было хорошо у них.

Конни захотелось дотянуться до него – просто убедиться, что с ним все в порядке. Что у нее достаточно времени, чтобы разобраться с этой… этой… этой вещью, в которую она не верила, но которую боялась. Конни перевернулась на другой бок и посмотрела на Сэма. В голубом свете луны она могла разглядеть каждую морщинку на его лице, выдающиеся скулы, и подбородок, и вертикальную борозду меж бровей.

Он вздохнул и перевернулся на бок, отворачиваясь от Конни.

Та встала, натянула свою старую толстовку, пригладила волосы, прогоняя остатки сна, и направилась к лестнице. Чтобы не удариться о притолоку, пришлось пригнуться. Половицы тихонько поскрипывали под босыми ногами Конни. Она нащупала в темноте лестницу и начала спускаться, упираясь руками в потолок для равновесия, поскольку перил не было. Носки не помещались на узких ступенях. Иногда Конни задавалась вопросом, как долго Грейс сможет прожить в этом доме? А вдруг необходимость каждый день преодолевать подъемы и спуски по этой лестнице поможет сохранить мамины ловкость и здравый ум? Или Конни просто не хотелось верить в то, что Грейс стареет?

Внизу, в камине, на подушке из пепла, догорали последние угли. Конни опустилась в кресло и протянула ноги к очагу, засовывая ладони в карман-кенгуру.

– Не спится? – раздался рядом тихий голос Грейс.

Конни сонно глянула на диван и увидела маму, которая свернулась клубочком под вязаным шерстяным пледом с чашечкой травяного отвара. Арло дремал в ее ногах, слегка подрыгивая лапами.

– Я тебя не заметила, – сказала Конни.

– Я знаю. – Грейс потрепала Арло по шерсти. – Хочешь травяного чаю?

– Нет, спасибо.

Какое-то время они сидели молча, погрузившись каждая в свои мысли. От медленно дотлевающих углей поднималась тоненькая струйка дыма и устремлялась к дымоходу.

– Должен быть какой-то выход, – произнесла Конни спустя несколько минут.

Грейс заглянула в чашку, взболтала содержимое и нахмурилась.

– Ты всегда была упрямой, – заметила она. – Эта твоя черта мне очень нравится, хоть и доставила мне немало хлопот.

– Ты говоришь, предотвратить это еще никому не удавалось? Они все умирали? Что бы мы ни предпринимали?

Грейс провела пальцем по краю кружки.

– Ты думаешь, никто из нас не пытался? – ответила хозяйка дома и тихонько добавила: – Лично я пыталась.

– А что насчет родителей бабушки? Какая участь постигла их?

Бабушку Конни и маму Грейс звали Софией. Она жила здесь, в этом доме, со своим мужем Лемюэлем, которого придавила поленница. Сама же бабушка умерла от старости.

– Ну смотри, – начала Грейс. – Маму твоей бабушки звали Чарити[27]. Чарити Кроуниншилд. Ее девичья фамилия была Лоуренс, если не ошибаюсь. В детстве ее имя казалось мне очень забавным. Ох и ненавидела же она его! Друзья звали ее Чар. Пока я была девочкой, мы с мамой гостили у нее на выходных. Она готовила самые отвратительные шарики из печени трески, которые я когда-либо ела! – Воспоминание заставило Грейс вздрогнуть. – Я постоянно уговаривала ее сделать желе, но она ни разу не согласилась. Все мамы и бабушки моих подружек готовили вкуснейшие желейные торты. Такие яркие и поднимающие настроение! Желе мне казалось безумно вкусным. И я завидовала друзьям белой завистью.

Конни улыбнулась. Она с трудом могла представить, что ее мама, неисправимый хиппи, так страстно желала чего-то, напичканного яркими красителями и прочей химией.

– Какой была Чар? – спросила Конни, подбирая ноги под себя.

Грейс поднялась с дивана и подкинула в камин новое полено.

– Она… Вообще-то была сердитой.

Такого ответа от Грейс Конни точно не ожидала.

– А если поподробнее?

– О… Сама знаешь. – Мать вернулась на диван и почесала Арло за ухом.

Пес продолжал спать как убитый.

– Нет, не знаю, – пришла в легкое замешательство Конни.

Грейс накинула одеяло на плечи. Арло перевалился на спину, лапами кверху. Иногда в таком слабом свете огня, как сейчас, Конни видела очертания молодого лица матери. Оказывается, так легко было забыть, что когда-то та тоже была молода.

– Полагаю… – начала Грейс, вытянув ступни к еле тлеющему огню, – бабушку нельзя было назвать добросердечной, вот и все. Мне казалось, что моей матери всегда приходилось с ней нелегко. Правда, жили они в отчаянной бедности.

– Серьезно? – Конни окинула взглядом затертый ковер и древний письменный стол.

– Да. Чар вышла замуж в… По-моему, в двадцать. Дедушка занимался ловлей омаров. Тяжелая работа. Чар вела домашнее хозяйство и родила маму практически сразу. Это случилось в 1910 году. Ты наверняка не знаешь, но в Марблхеде тогда дела шли плохо. Электричество в доме было редкостью. Автомобили стоили безумных денег, и их могли себе позволить лишь единицы. Первая машина, в которую села Чар, принадлежала моим маме и папе.

– Так что случилось с мужем Чар? С твоим дедушкой?

Грейс поставила чашку на пол у ног и осторожно погладила Арло по хвосту.

– Я никогда его не видела, – тихо ответила она. В груди Конни все заледенело, и она непроизвольно обхватила себя руками. – Как ты уже знаешь, Чар была невероятно молода. Мама рассказывала, что, когда она была маленькая, они выживали благодаря пожертвованиям. Если бы не Общество добросердечных женщин, мои бабушка и мама умерли бы с голоду. А так им давали четыре доллара в месяц.

Общество добросердечных женщин было основано в Марблхеде в 1816 году с целью облегчения жизненных тягот вдов и детей, оставшихся без кормильцев. Насколько Конни знала, Общество действовало до сих пор и без привлечения лишнего внимания помогало нуждающимся. Вполне вероятно, что и София могла пользоваться помощью и никому об этом не рассказывать.

Конни подтянула колени к груди и зажала застывшими ладонями ледяные пальцы ног. Ее щеки, плечи – все было холодным. Даже зубы.

– Ты знаешь, это ужасно тяжело, – понизила голос Грейс.

– Что? – не поняла Конни.

– Сделать это в одиночку, – ответила мать, глядя на нее светлыми серыми глазами.

11

Салем. Массачусетс

Конец марта

2000

– И это он и есть? – недоверчиво спросила Зази.

– А чего вы ожидали? – Конни мягко надавила на педаль тормоза, останавливаясь перед светофором на Вашингтон-стрит.

Аспирантка прижалась носом к пассажирскому окну «вольво» и наблюдала за проплывающими мимо витринами. День был холодным и серым, как почти что любой весенний день в Новой Англии. Конни любила поздний март – время, когда можно ходить в свитере, но уже без перчаток. Однако Зази такая погода, судя по всему, вводила в уныние. Люди из солнечных стран часто впадают в депрессию, сталкиваясь со здешними длинными зимами. Похоже, именно это и происходило с девушкой. Она выглядела подавленной, даже мрачной.

– Ну не знаю, – ответила Зази. – Увидеть средневековый город.

Да, центральная часть Салема действительно выглядела довольно современно.

– Тут многое погорело, – разъяснила Конни. – В девятнадцатом веке.

Зази расстроено буркнула что-то на испанском.

– Что ж, припаркуемся по-королевски. – Конни повернула на Дерби-стрит и повела «вольво» мимо впечатляющего здания девятнадцатого века, где располагался почтамт.

Затем, проехав вдоль Саммер-стрит, свернула в плотно застроенный райончик Макинтайр – тихий исторический центр Салема с постройками восемнадцатого и начала девятнадцатого столетий. Если Марблхед переживал в девятнадцатом веке не лучшие времена, то Салем, напротив, процветал. Все следы семнадцатого века с его нищетой, суевериями и процессами над ведьмами были сожжены, вымощены булыжником и перестроены. Даже в двадцатом веке тема охоты на ведьм оставалась в Салеме табуированной. Может, именно потому Грейс всегда проявляла мало интереса к исследованиями Конни.

Возможно, она просто испытывала неловкость.

– Вот это да! – Зази, раскрыв рот, разглядывала роскошные дома капитанов, отделанные сияющей белой обшивкой, с отполированными черными дверными молотками. – Вот это уже на что-то похоже, – заключила она.

– Не могу поверить, что вы никогда не бывали в Салеме. Что же вы за специалист по колониальной истории такой?

– Тот, который специализируется на Юге и Юго-Западе, – парировала Зази.

Кирпичные тротуары Макинтайра поблескивали после весеннего дождика. Мимо каштанового дерева промчалась бродячая кошка и скрылась за живой изгородью из тсуги.

– Туше! – признала поражение Конни.

«Вольво» притормозил в парке напротив Гамильтон Холла. Конни дернула ручной тормоз, на случай, если у машины вдруг возникнут личные планы. Зази сидела, уставившись в экран телефона.

– Вы точно не против мне сегодня помочь? – уточнила Конни.

Зази спрятала мобильный в сумку и кивнула.

– Я полна энтузиазма. Это будет здорово. Особенно за пятнашку в час! – Зази подняла руку и потерла кончики пальцев, изображая международный жест, обозначающий деньги.

Конни хорошо помнила голодные аспирантские годы. День, когда они с Лиз узнали о существовании счастливых часов, во время которых в заведениях Гарварда подают бесплатные закуски, стал настоящим праздником. Кусочек спанакопиты мог вполне сойти за приличный ужин.

Зази с наслаждением разглядывала лепные узоры, зеленеющие каштановые деревья и фасады домов, выстроившихся вдоль Честнат-стрит, что словно сошли с почтовых открыток двухсотлетней давности.

– Неплохо, – заключила она.

Конни и Зази двинулись вдоль неровной кирпичной дорожки, ведущей к офису отдела по делам о наследстве и опеке. Зази снова достала телефон, прочитала сообщение, нахмурилась и тут же принялась набирать ответ.

– Все в порядке? – поинтересовалась Конни.

И как только Зази удается набирать сообщение на ходу и не спотыкаться?

– Да, – выдохнула та, выдавая, что все в точности наоборот.

– Что случилось? – настаивала Конни.

Ноздри Зази раздулись.

– Я просто в ярости. В следующем году открывается отличная вакансия, а мне еще слишком рано на нее претендовать.

– Вы уверены, что рано? Дэбэдэшники постоянно пробуют свои силы.

«Доктора без диссертаций» – так неофициально называли себя аспиранты, сдавшие квалификационный экзамен, но еще не защитившие диссертацию. Аспиранты часто подавали заявки на вакансии. Это стоило делать хотя бы для того, чтобы набраться опыта прохождения собеседований. Конечно, если бы Зази попросила совета, Конни порекомендовала бы ей то же, что и Томасу: подождать, дописать книгу и уже с большими преимуществами выходить на рынок труда. И все же случай с Зази – дело иное. Было в ней что-то. Какая-то искорка. Харизма. Хоть в ученом мире эти качества не являлись определяющими, но…

– Я не то что доктор без диссертации, я даже и не начинала ее писать, – поправила Зази. – Будь у меня хотя бы глава-две… В общем, я в ярости. Я знаю некоторых аспирантов, кто подал заявки на эту восхитительную должность – они полные придурки. Это просто выводит меня из себя! – воскликнула она, сунув ладони в карманы джинсов.

– И что же это за вакансия? – поинтересовалась Конни.

На самом деле Зази была права. Пробоваться на должность ей слишком рано. Это могло окончиться для нее сильным разочарованием. Очень немногое здесь зависело от самого человека. А Зази стремилась все контролировать точно так же, как и Конни. А той было интересно, какие жизненные события поспособствовали такому поведению ее аспирантки. Хотя вполне вероятно, что стремление контролировать все и всех являлось не приобретенным, а врожденным качеством.

– А вы не слышали? – удивилась Зази.

– Нет.

– Они пытаются найти замену Стивену Габсбургу.

Конни остановилась так резко, что Зази чуть в нее не врезалась.

– Что?

– Кафедра колониальной истории. Стивен Габсбург. В Гарварде.

На самом деле должность Стивену Габсбургу не принадлежала. Он лишь на время заполнил зияющую пустоту, образовавшуюся после ухода бывшего научного руководителя Конни. В университете продолжали искать замену Мэннингу Чилтону.

Конни довольно быстро опомнилась и, сунув руки в карманы, пошла дальше.

– Это отличная возможность, – расстроено произнесла она, вспоминая сдержанную патрицианскую улыбку человека, который был ее проводником во время учебы в Гарварде, и запах трубочного табака. Ей этот запах казался приятным и ассоциировался с постоянством и душевным теплом. – Все, наверное, с ума сходят?

– О, вы даже не представляете, насколько.

Конни прикусила щеку и заторопилась вдоль кирпичного тротуара. Так вот чего добивался Томас – стремился попасть на место Чилтона? Он не признался Конни, потому что старшие преподаватели других учебных заведений в теории тоже могли претендовать на эту должность. К примеру, преподаватель Северо-Восточного университета – профессор колониальной истории Констанс Гудвин.

Каково бы было преподавать в Гарварде? Зачастую работать там, где проходила учеба, – задача не из легких. Коллеги помнят тебя с еще не сформировавшейся жизненной позицией. Ты вливаешься в закадровую жизнь университета, которая тщательно сокрыта от студентов и выпускников. Ничто не уничтожит ностальгию Конни по учебе быстрее, чем первое заседание кафедры. Помимо этого было еще одно обстоятельство: Гарвард ни с кем не заключал постоянных преподавательских контрактов, если только не приглашал кого-то с уже имеющимся. А иногда даже это не давало никаких гарантий. Попытайся Конни занять место Чилтона, это могло бы, как ни парадоксально, разрушить ее карьеру. Для аспирантки вроде Зази и постдока Томаса незаключение постоянного контракта не являлось трагедией. После Гарварда брали куда угодно.

– Поспешим. – Конни потянула Зази за рукав. – У нас осталось всего четыре часа.

* * *

Зази в симпатичных очках сидела за компьютерным терминалом в дальней части офиса отдела по делам о наследстве и опеке, стуча по клавиатуре. Как думалось Конни, она поручила Зази простую часть работы – искать завещания последних женщин рода Гудвин, начиная с Чарити Кроуниншилд. Хотя, если выразиться правильнее, требовалось отыскать информацию о мужчинах. Чарити Кроуниншилд, в девичестве Чар Лоуренс, родилась в Марблхеде в 1889 году. Там же и умерла в 1963. Вероятно, она никогда не выезжала за пределы графства Эссекс. Места захоронения нет. Грейс рассказывала, что Чарити кремировали, а прах развеяли в океане у маяка. Как выяснила Конни, Чар пережила мужа на несколько десятков лет. А вот о ее родителях ни Конни, ни Грейс ничего известно не было. Так что Зази начинала с Чарити и двигалась к более ранним представительницам рода.

Конни же шла ей навстречу. Она знала историю Деливеренс Дейн вплоть до мельчайших подробностей. Настолько подробно, насколько это было возможно. Деливеренс родилась в Восточной Англии. Наверняка. Во всяком случае, именно оттуда она эмигрировала в Америку. В 1661 году корабль с Деливеренс Хасселтайн (также пишется Хасельтайн или Газельтайн и, вероятно, еще дюжиной способов) и ее родителями отчалил от берегов Ипсвича в сторону Салема. Последнее упоминание об отце Деливеренс, Роберте, встречается в списке пассажиров того самого рейса. Конни не знала, что произошло с Робертом, но его жена Анна и Деливеренс прибыли в Салем вместе с еще одной семьей, которой они, вероятно, прислуживали в обмен на право проживания до тех пор, пока не переселились в скромный дом, расположенный в салемской деревне, где жизнь была не настолько дорогой. Деливеренс вышла замуж за Натаниэля Дейна. Когда точно, Конни не знала. Во время судебного разбирательства в отношении Деливеренс в 1680-е годы он еще был жив. Однако после 1692 года, когда казнили его жену, о нем больше ничего не упоминалось.

Деливеренс вздернули на виселице. У нее осталась дочь Мерси, которая проживала в небольшом доме на улице, которая теперь называется Милк-стрит.

Дочь Мерси Лэмсон, Пруденс[28], родилась, вышла замуж и умерла в Марблхеде. Мерси сбежала из Салема в соседний город, дабы избежать участи Деливеренс и, вероятно, отмыться от ее дурной репутации. Примерно в 1710 году Мерси подала иск в салемский суд, желая очистить имя Деливеренс. Однако попытка успехом не увенчалась.

Конни не понимала, почему Мерси потерпела неудачу. В то время многие подобные разбирательства завершались положительными решениями суда. Еще Конни не знала, что Мерси прожила жизнь в крайней нищете. Она умерла за десять лет до войны за независимость, а заботилась о ней дочь, Пруденс Лэмсон, в замужестве Бартлетт. Пруденс вела четкий и немногословный рабочий журнал. Как выяснила Конни, работая над диссертацией, ее прародительница была повивальной бабкой. Что-то – нужда, отчаяние или стыд – побудило Пруденс продать «Книгу врачеваний Деливеренс Дейн» книжному коллекционеру по стоимости приличной дойной коровы. Конечно, коровы стоили недешево, да и без них было никуда. Но все же.

Ну хотя бы не за волшебные бобы, подумала Конни, перебирая запылившиеся документы восемнадцатого века.

Итак, что же произошло с мужем Пруденс и со следующими мужьями рода Гудвин?

Конни зажала конец косы между носом и верхней губой. Интересно, знает ли Зази, что Томас хочет попасть на место Чилтона? Наверняка. Потому так и вела себя тогда в «Кухне Чарли». Стаж Томаса на несколько лет больше, и у него есть опыт преподавания. Зази будет непросто ему противостоять. Это объясняло, почему она питала к Томасу негативные чувства. А вот почему тот испытывал к ней неприязнь?

«Придурки», – сказала Зази.

Конни еще не слышала, чтобы она столь резко выражалась. Интересно, Эсперанса имела в виду Томаса? Конни знала постдока еще со времен его учебы в колледже. Считай, совсем ребенком. Он всегда был усердным и ответственным. Истинным ботаником.

– Эй, профессор Гуд! – позвала Зази. Она что-то нацарапала в блокноте и бросила его на стол перед Конни. – Взгляните-ка на это. Я нашла мать Чар.

– Уже? – изумилась Конни.

– Это было нетрудно. Честити[29] Лоуренс родилась в Марблхеде в 1867 году. Умерла… Господи! В 1889 году.

– Ничего себе! – воскликнула Конни. – В 1889? Это же год рождения Чар.

– Вот и я об этом.

– Она умерла при родах? – скрывая печаль, поинтересовалась Конни.

Честити было всего двадцать два. Меньше, чем Зази. Совсем еще девочка. Конни надеялась, что эта болезненная и мучительная смерть застигла бедняжку не в одиночестве.

Зази вгляделась в свои записи.

– О причине смерти ничего не сказано.

– Кем был ее муж?

– Тоже не сказано. – Зази подняла глаза на потолок. – Похоже, ее имя было отчасти ироничным.

– Может… – Конни провела карандашом по костяшкам пальцев. – Может, ее муж был рыбаком? А еще к концу девятнадцатого века в Марблхеде начали производить обувь…

– Профессор Гуд…

– …но рыболовный флот продолжал существовать. Муж Честити мог погибнуть в Большой Ньюфаундлендской банке или…

– Профессор Гуд…

Где-то в помещении заработал копировальный аппарат.

– …да много вариантов. Он мог заниматься ловлей омаров или быть ремесленником…

– Конни! – Зази опустила ладонь на предплечье профессора. – Честити была проституткой.

Зази показала Конни копию завещания Честити, где перечислялись лишь дешевые побрякушки и древнее перешитое манто. Вещи были оставлены матери Честити, которая тоже носила фамилию Лоуренс.

– О-о-о, – растерялась Конни.

– Я хочу сказать, что это очевидно, – сказала Зази.

– Да. Вы, наверное, правы. В этом есть логика. – Конни откинулась на спинку стула.

Что ж… А какой у нее был выбор? Тяжелая жизнь в рыбацком городишке. Отсутствие средств на жизнь и способов их заработать. От сдельной работы на обувной фабрике толку мало. Плюс ко всему город кишел юными моряками – робкими и одинокими, с кучей денег. Юноши отправлялись в многомесячные плавания, где работали в жестких условиях и, бывало, не возвращались. Конни представила хорошенькую девушку со светлыми расчетливыми глазами, румяными щеками и накрученными на плойку локонами. Должно быть, она изучала книгу леди Годей и перешивала поношенные платья по моде – с зауженной талией, высокими турнюрами из старых тряпок и глубокими декольте, демонстрировавшими грудь и шею. Конни представила Честити в таверне. Она смеялась в окружении молодых людей – старых и новых приятелей, незнакомцев с сельских окраин и гостей с дальних берегов. Конни видела, как Честити наклоняется к одному из мужчин так низко, что ее губы практически касаются его уха, и что-то шепчет. Как подает руку…

– Для блудниц жены не более чем рабочие лошадки, – сказала Зази.

– О-о-о… Что за цитата?

Копировальный аппарат выплюнул последний лист и затих.

– Это Эмма Гольдман, – отозвалась девушка. – По крайней мере, Честити сама отвечала за свою жизнь. Сама зарабатывала. Мне кажется, она была крутой девчонкой.

– Может быть, – ответила Конни, хоть и не очень уверенно.

Профессор вернулась к изучению завещаний девятнадцатого века. Перелистнула страницу и провела пальцем вниз по колонке с именами, пытаясь отыскать Пруденс Бартлетт из Марблхеда. Ничего.

Конни принялась за следующую страницу. Куча имен и разные города: Топсфилд, Ньюбери, Ньюберипорт, Эссекс, Лоуренс, Данверс. За 1781 год – ничего.

Следующая страница – 1782 год. И снова ничего.

– Я нашла! – радостно воскликнула Зази.

– Уже? – поразилась Конни.

Ох уж эти компьютеры. Они позволяют проводить исторические расследования в считанные минуты!

– Уже, – подтвердила та, переписывая что-то с экрана в блокнот, а затем подлетела с новой записью к профессору.

– Мать Честити звали Верити[30] Лоуренс.

– Верити? – удивилась Конни. – Верность? Не самое популярное в девятнадцатом веке имя.

– В любом случае ее девичья фамилия была Бишоп.

– Бишоп? Как у Бриджит? – переспросила Конни.

Бриджит Бишоп была первой женщиной в истории Салема, которую повесили за колдовство в период всем известной охоты на ведьм 1692 года. Удивительно то, что никто из родственников обвиненных никуда не уехал. Они продолжали работать, заниматься рыбной ловлей, сплетничать с соседями и вступать в браки, не покидая океанское побережье.

– Ну да, – ответила Зази.

– И какие там даты? – взволнованно поинтересовалась Конни.

– Родилась в Марблхеде в 1841 году. Жила в Марблхеде. Умерла в… Вау! В 1924 году. – Зази подняла голову. – Она прожила довольно долго.

– Да, – согласилась Конни. – Что сказано о муже?

Зази снова заглянула в записи.

– Она завещала дом внучке.

– То есть Чар.

– Верно, – подтвердила аспирантка. – И все свое скромное имущество – немного мебели. И никаких денег.

– Совсем? – уточнила Конни.

– Совсем. Более того, у Верити были долги на сумму в двести долларов. Бедняжка Чар…

– О, да. – Конни прикусила ноготь, но тут же одернула себя. – Как она зарабатывала на жизнь?

– Вроде бы какое-то время заведовала школой, но та закрылась.

– Какой школой?

– Судовождения.

– Не может быть. – Конни взяла блокнот Зази, чтобы прочитать самой.

– Почему же?

Зази написала: «академия судовождения», ссылаясь на статью салемской газеты от 1870 года. Это было какой-то бессмыслицей. Академии судовождения действовали во многих городах Северного побережья – в Салеме, Беверли, Манчестере. Подобная школа вполне могла бы открыться и в Марблхеде. В восемнадцатом и девятнадцатом веках многие мальчишки, научившись читать, писать и считать, отправлялись в академии судовождения, чтобы затем плавать на торговых судах. Однако век клиперов[31] продолжался до 1860-х годов. С изобретением пароходов и открытием Суэцкого канала нужда в маленьких клиперах пропала. Как и спрос на школы судовождения. К тому же в таких академиях обычно преподавали мужчины. В основном капитаны судов или моряки, изъявившие желание работать на суше. Ну или же те, кто получил серьезные увечья в море. При чем тут Верити? Откуда она могла научиться судовождению?

– Это… Просто это звучит фантастически, – произнесла Конни с озадаченным видом. – Так что там про мужа Верити?

– Его унесла желтая лихорадка, – ответила Зази. – Когда ей было тридцать.

– И больше она не выходила замуж?

– Нет.

В воображении Конни очертания Верити медленным и странным образом складывались в образ умной женщины. Возможно, даже гениальной, с математическим складом ума. Она стояла в простом платье с высоким воротом, с волосами, уложенными в стиле «а-ля Клотильда». За Верити чернела доска, исписанная уравнениями. В руках она держала чашу, наполненную финансовым благополучием. Никогда прежде женщины Гудвин не знали такого благосостояния. А затем что-то стряслось. Богатство Верити истощилось до такой степени, что, когда ей исполнилось сорок девять, ее единственная дочь отправилась торговать своим телом.

– Неплохо, – заметила Конни, разворачиваясь обратно к учетному журналу. – Вы сегодня прямо решили преподать мне урок.

– Это всё мои волшебные пальчики! – Зази пошевелила пальцами, словно разогревающийся перед концертом пианист. Самодовольно улыбнувшись, она снова уткнулась в монитор.

Конни вздохнула и перевернула еще одну страницу. 1789 год.

Нет, нет, нет. Перелистывание. Нет, нет, нет. Перелистывание.

Профессор зевнула.

– Через тридцать минут закрываемся! – объявил сотрудник архива, что сидел за столом у входа.

Все исследователи разом подняли на него глаза, словно напуганные суслики, после чего ссутулились и принялись рыться в документах с пущей энергичностью.

1792 год. Нет, нет, нет. Перелистывание. 1793 год.

Конни глянула в сторону Зази, чтобы узнать, удалось ли той раскопать что-нибудь еще. Девушка морщилась, вглядываясь в монитор через линзы очков, что не выглядело многообещающе.

1794 год. Нет, нет, нет. Перелистывание. 1795 год.

Конни неосознанно теребила пальцами привязанный к запястью оберег. Всякий раз при намокании бечевка утолщалась и становилась туже. Конни, наверное, никогда не сможет от нее избавиться. Попытка перерезать веревку ножницами успехом не увенчалась. Казалось, Грейс обладала над шпагатом особой властью.

Новая страница, другая, еще одна… Да где же Пруденс? Что происходит? Сколько она прожила? Больше девяноста лет?

– Осталось десять минут! – провозгласил архивариус. – Прошу всех начать закругляться. Спасибо за понимание.

– Проклятье, – прошептала Конни себе под нос.

1797 год. Конни листала страницу за страницей – ничего.

Лампы одна за другой начали гаснуть. Зази выключила компьютер, потянулась и зевнула, а затем убрала карандаш и блокнот в сумку.

Конни переворачивала страницы все быстрее и быстрее, сканируя глазами длинную вереницу имен. И вдруг ее глаза зацепились за что-то знакомое.

Профессор прищурилась.

Пруденс Бартлетт. Повивальная бабка. Родилась в 1714 году в Марблхеде штата Массачусетс. Умерла там же в 1798 году, не дотянув до девятнадцатого века всего 2 года. После себя оставила переданный ей по наследству дом, а также корову, пару свиней, постельное белье, кухонную утварь, Библию и семерых кур – имущество общей стоимостью в тридцать девять долларов после уплаты всех долгов. Все пошло единственной наследнице: Пэйшенс[32].

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

Май

1778

Пэтти Джейкобс согнулась, раскрыла рот и закричала. Одну руку она прижимала к своему круглому животу, а второй стискивала покрывало. Растрепавшиеся волосы ниспадали девушке на лицо, по раскрасневшимся щекам стекали капли пота. Пруденс Бартлетт намочила тряпку холодной водой и протерла ею лоб дочери, убирая налипшие пряди. Голубые, словно водная гладь, глаза Пэтти затуманила боль.

– Мамочка! – выдохнула она, стискивая зубы. – Ой, мамочка!

– Полно тебе, – попеняла ей Пруденс. – Я видела такое сотни раз. Давай, соберись.

Пэтти вздернула подбородок и встала на четвереньки на постели. Она выгибала спину, словно испуганная кошка. Рубашка пропиталась потом. Пруденс положила ладонь между лопаток Пэтти, чтобы прочувствовать, насколько ее дочь истощена. Все женщины кричат, переживая предродовые муки. Иначе невозможно. Сложность заключается в том, чтобы понять, когда эти стоны вызваны естественными причинами, а когда свидетельствуют о возможных проблемах.

– Может, стоит осмотреть ее, Пру? – взволнованно спросила Марта Моррисон, соседка Пруденс с Пряничного холма.

Марте было примерно столько же лет, сколько и Пруденс – около шестидесяти. Чернокожая старая дева, освобожденная рабыня, вела дом своего престарелого брата. Сейчас она, прямая, как струна, сидела в углу комнаты. Уши Марты целиком скрывал чепец, на груди лежало кружевное жабо, а в руках она теребила платок. Пользы от нее не было никакой. Возможно, Пэтти бы даже полегчало, если бы Марта ушла.

– Сама разберусь, – рявкнула Пруденс. – Слушай, Марта, прошу тебя, сходи, вскипяти нам еще воды.

– Хорошо. – Марта молниеносно подскочила и заторопилась прочь из комнаты.

Освободившееся кресло у камина тут же занял пес среднего размера. Он опустил голову на подлокотник и принялся наблюдать за хозяйками обеспокоенными глазами.

Выгнувшись, Пэтти раскрыла рот и по-коровьи взревела от невыносимой боли.

Пру закатала рукава выше локтей.

– Ляг на спину, – скомандовала она дочери. – Дай, я гляну.

Хнычущая и дрожащая Пэтти подползла к изголовью кровати, плюхнулась на спину и тут же свернулась калачиком, обхватив руками колени. Из уголков ее глаз катились слезы.

– Я так ничего не увижу, – бросила Пруденс, ополаскивая руки под рукомойником. Затем подошла к дочке и легонько похлопала ту по коленям: – Давай, будь хорошей девочкой.

Проглотив слезы, Пэтти развела колени по сторонам и устремила пустой взгляд на потолочные балки.

Пруденс уселась на край кровати и наклонилась к дочери.

– Хм-м-м, – пробормотала она себе под нос.

Голова ребенка уже виднелась, но родовые пути никак не желали раскрываться. Пруденс видела, как Пэтти старается тужиться, стиснув зубы и широко распахнув глаза. У нее ничего не выйдет. Нужно помочь как можно быстрее.

– Пэтти, – обратилась Пруденс к дочери.

Та молчала. Ей каким-то образом удалось отстраниться от всего. Тело продолжало лежать на кровати, но разум где-то блуждал в ожидании, когда боль закончится. Нельзя так просто избегать происходящего. Смерть приходит даже к тем, кто не смотрит ей в глаза.

– Пэтти, – на этот раз чуть мягче произнесла Пруденс и осторожно дотронулась до колена дочери. Она пару раз моргнула, и ее глаза снова прояснились. Когда Пэтти посмотрела на мать, та постаралась улыбнуться как можно шире. – Я знаю, что нам поможет.

Пруденс подошла к своим рабочим принадлежностям, среди которых были льняные бинты, настойка витекса священного[33], спички, игла, хирургическая нить и прочая необходимая всячина. Из этого набора Пруденс достала маленькие швейные ножнички.

– Не-е-ет! – завопила Пэтти.

– Ладно тебе. – Пруденс подошла к постели. – До этого нам еще далеко.

Она наклонилась к Пэтти и взяла ее дрожащую руку.

Вокруг запястья девушки был повязан кожаный ремешок, с которого свисал маленький, но увесистый оберег. Камешек в серебряной ладанке дребезжал, если до него дотронуться. Пруденс склонилась ниже и просунула лезвие ножниц под толстый ремешок.

– Ты готова? – обратилась она к дочери. – Такие схватки тебе и не снились.

Пэтти молча кивнула с распахнутыми глазами. Ножницы разрезали кожаный ремешок, и оберег упал на ее ладонь. В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь частым дыханием Пэтти. Через несколько мгновений тело девушки сотрясла судорога, словно нахлынувшая на берег волна. Пэтти закатила глаза и раскрыла рот, но выкрикнуть не смогла.

– Давай, садись. – Пруденс помогла дочери приподняться.

Конвульсии продолжали идти волнами, и постепенно из груди Пэтти начал подниматься стон. Подкатывая к глотке, он становился все мощнее и наконец вырвался наружу. Жуткий нечеловеческий стон. Пруденс поморщилась. Она никогда еще не слышала, чтобы женщины так кричали.

– Как она? – спросила Марта, заходя в комнату с дымящимся чайником.

– Справится, – ответила Пруденс.

– Я принесла кипяток, – сказала Марта, потупив взгляд, чтобы не видеть наготы Пэтти.

Та лежала с разведенными по сторонам коленями, а к ее набухшим грудям прилипла намокшая рубашка.

– Молодец, спасибо.

Марта подлила немного кипятка в рукомойник и поставила чайник на полку камина.

– Может, позвать кого-нибудь? – спросила она, тревожно теребя платок. – Ее мужа, например?

– Если ты не знаешь, где именно в Нью-Джерси разбила лагерь армия Вашингтона, то нет, – пробормотала Пруденс. – Подлый трус. Предпочел выйти против бриташек с одними граблями в руках! В любом случае, осталось недолго, – с надеждой сказала она. – Иди сюда, возьми ее за ту руку.

Марта уселась по другую сторону от Пэтти. Сперва старуха чувствовала себя неловко, но, когда пальцы девушки что было мочи стиснули ее ладонь, сразу же преисполнилась уверенности. Вторую руку Марта опустила на колено Пэтти.

– Честно сказать, – вставила Марта. – Я рада-радешенька, что мне не приходилось такое испытывать.

Пруденс рассмеялась.

– Боль забывается сразу же, – подбодрила она соседку. – Это как магия. Господь просто стирает эти воспоминания из головы женщины.

Марта погладила колено Пэтти.

– Тебе виднее.

– Воды… – задыхаясь, прохрипела несчастная.

Пруденс поднялась и направилась в переднюю, чтобы принести дочери чуточку слабого пива.

– Следи за ней, – наказала она Марте. – Я мигом.

В узкие окна передней лился свет полуденного солнца, освещая широкие сосновые половицы. В камине полыхал огонь, отчего в помещении становилось тепло и уютно даже при открытых окнах. На столе в ожидании готовки лежали несколько картофелин, морковин и стеблей сельдерея. Со стропил свисали пучки сушеных трав: тимьян, шалфей и петрушка. Пруденс плеснула в кружку немного пива для Пэтти, одновременно вытягивая несколько веточек из каждого пучка. Тихонько бормоча, она изготовила из трав припарку.

Вдруг раздался вопль. В ту же секунду в дверном проеме показалась морда лающей собаки.

– Пру! – завопила Марта.

Пруденс помчалась обратно в жилую комнату. Пэтти сидела прямо с мертвенно-бледным лицом. Под ней медленно расползалось красное пятно, пропитывая простыни.

– Господи, – прошептала Пруденс.

– Что делать? – взвизгнула Марта.

Ее фартук, манто[34], юбки и обе руки до локтя были забрызганы кровью. В глазах читался ужас.

– Нужно перевернуть ее, – сказала Пруденс.

Женщины вдвоем перевернули дрожащую Пэтти на бок. Пруденс сунула припарку между бедер дочери, чтобы замедлить кровотечение и положила ладонь ей на живот, пытаясь понять, что происходит.

Чрево Пэтти стало твердым, как булыжник. Может, Пруденс отрезала орлиный камень слишком рано? Должно быть, разорвался послед. Нужно побыстрее что-то предпринять.

– Может, сделать кровопускание? – предположила Марта.

– Шарлатанская чепуха, – буркнула Пруденс.

Она с ужасом осознала, что помочь сейчас могла бы лишь старинная книга врачеваний, которую она продала в тот год, когда им катастрофически не хватало денег на жизнь. Какие из действенных заклинаний она помнила? Никаких. Вот уже два десятилетия Пруденс использовала лишь основные обереги и готовила простые припарки, которые помнила наизусть. Но все это сегодня не поможет.

Пруденс нужен заговор шторма. Но его нет. Она могла вспомнить лишь какие-то отрывки, отдельные слова. К тому же у нее не было и половины необходимых ингредиентов.

Заклинание, что Пруденс прочла над припаркой, было сильным, но одного его мало. Нужно его чем-то подкрепить. И заставить тело Пэтти повиноваться. Вот только книга продана. Пруденс до сих пор помнила согревающее ощущение тяжести маленького кожаного мешочка, что опустил на ее ладонь мужчина, которому она тогда в таверне отдала бесценную книгу. Но выбора не было – приходилось как-то выживать.

– Марта, – сказала Пруденс, стараясь излучать уверенность. – Вон в том столе под окном есть погремушка. Подай ее мне, пожалуйста.

Марта принялась перерывать бумаги, письма, баночки с чернилами и перья в ящике стола. Пруденс взяла лицо дочери в ладони и заглянула в ее перепуганные глаза.

– Послушай меня, пожалуйста, внимательно, – тихо произнесла она. Пэтти кивнула. – Ты должна мне помочь. Такого ты еще не видела, но особо не задумывайся. Это поможет тебе, и скоро все закончится. Договорились?

Пэтти сглотнула и прошептала:

– Да.

– Это оно? – спросила Марта, демонстрируя серебристый предмет с колокольчиками на одном конце и коралловыми зубцами на другом.

– Да!

Пруденс забрала у подруги инструмент и, прижав его к сердцу обеими руками, зажмурилась и принялась читать про себя молитву. Затем раскрыла глаза и дотронулась коралловым концом до лба Пэтти. Медленно и осторожно провела наконечником вдоль ее носа, по губам, подбородку и шее, между грудей и добралась до шарообразного живота. Пруденс начала выводить на животе дочери круги, двигаясь по спирали к растянутому пупку. Странные движения она сопровождала чтением длинного списка полузабытых латинских слов.

– Что ты делаешь? – встревожилась Марта.

Пруденс не удостоила ее ответом. Тело Пэтти содрогнулось от очередной конвульсии, но девушка не закричала. Она дышала спокойно и глубоко, через рот, позволяя сделать то, что было необходимо. Припарка помогла, и кровотечение остановилось.

Солнечные лучи за окнами потускнели, словно незримая рука заволокла небо марлевым покрывалом. Где-то вдали прогремел гром.

Пруденс продолжала медленно и старательно выводить круги на животе дочери, шепча при этом что-то на латыни. Марта тихонько бормотала двадцать третий псалом.

– Если я и пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, – шептала она, крепко сжимая ладонь Пэтти, – потому что Ты со мной.

Пэтти лежала не моргая, с отсутствующим взглядом, а к ее щекам потихоньку возвращался румянец.

Добравшись наконец до пупка дочери, Пруденс закрыла глаза, опустила ладонь ей на лоб и сосредоточилась, стараясь вспомнить заклинание, которому ее научила Мерси еще в детстве. Прошло уже более пятидесяти лет. Мать упомянула это заклинание лишь однажды и строго наказала никогда его не использовать, кроме самых отчаянных случаев. Пруденс должна его вспомнить. Оно хранится где-то в архиве памяти, в дальнем запертом на ключ ящике.

Честно сказать, она ужасно перепугалась.

– Как наполняет он собою море, – начала Пруденс, чувствуя, как в ее ладонях зарождается боль. Яркая и жгучая. Ладони Пруденс словно вбирали в себя страдания Пэтти. Снаружи поднялся ветер и закружил опавшие ольховые листья. – Так пусть окаменеет в небесах, – продолжала она, ощущая на себе пристальный взгляд Марты, которая дочитала псалом до конца, убрала волосы со лба Пэтти и начала молитву заново.

Пес забрался под кровать и заскулил. Раздался гром – уже гораздо ближе.

– И, повинуясь воле Божьей, – Пруденс произносила слова все громче и громче, чтобы хоть как-то отвлекать себя от болезненных ощущений, – перенесет нас через крах.

Закончив читать заклинание, Пруденс провела обеими руками вниз по животу дочери. А затем еще раз. И еще. Руки женщины не останавливались ни на секунду. Казалось, кожа Пэтти светилась под пальцами матери голубоватым свечением. И не только она – на всю комнату будто бы опустилось синее облако. Дождь стеной скатывался по холму от центра полуострова к Милк-стрит и уже барабанил по крыше мягкими пальцами.

Помимо боли Пруденс чувствовала под ладонями какое-то извивающееся шевеление – новая маленькая жизнь пыталась явить миру свои плечи. Женщина тут же поместила ладони между бедер дочери.

– Сейчас, девочка! – прокричала она. – Тужься!

Комнату залило белым светом, и гром снова раскатился. Пэтти закричала, и Пруденс ощутила в ладонях что-то мокрое и округлое. Извивающееся создание изо всех сил стремилось поскорее оказаться в ее руках. Одной рукой она подхватила младенца снизу. Сначала нащупала непоседливые плечи, затем спинку, ягодицы и, наконец, пару чудесных синеватых ножек.

Пруденс осторожно положила Божье создание на покрытые фартуком колени. Личико младенца залепила молочно-белая плодная оболочка. Пру разорвала ее ногтем большого пальца, сняла и отложила. Затем наклонилась, высосала слизь из ноздрей, повернулась в сторону и сплюнула. Приподняла новорожденного, все еще связанного с матерью длинной пульсирующей пуповиной, и шлепнула по попке.

Дитя кашлянуло.

И умолкло.

В попытках сделать первый вдох младенец сморщил крошечный розовый носик. Небеса разверзлись ливнем, и в ту же секунду раздался детский плач. Крупные капли били по стеклам и стучали по деревянной черепице.

Пока новорожденный плакал, его личико розовело и приобретало здоровый вид. Пруденс испустила вздох облегчения. Она и не ожидала, что в ней скопилось такое напряжение. А затем залилась смехом.

– Да будь я проклята! – выдохнула Марта. – Я всегда знала, что ты не промах, Пруденс Бартлетт. Вы только посмотрите на эту замечательную кроху!

Пэтти начала глотать ртом воздух, приходя в себя. Она с трудом приподняла голову, чтобы глянуть на свое дитя.

– С ней все хорошо? – спросила Пэтти растрескавшимися от натуги губами.

Крошечная малышка царапала воздух маленькими пальчиками, дрыгала ножками и плакала, плакала, плакала…

– Лучше не бывает, – ответила Пруденс, сияя от радости и поглаживая внучку по розовым щечкам. Затем подобрала влажный послед и сунула его в карман. – Лучше не бывает.

12

Марблхед. Массачусетс

Начало апреля

2000

Конни бросила пакет с окончательными версиями студенческих исследовательских работ на письменный столик бабушкиного дома. Арло вбежал в комнату следом за хозяйкой, сразу же запрыгнул на диван и, прокрутившись пару раз вокруг своей оси, наконец, улегся.

– И где же опять Грейс? – Сэм ввалился в прихожую, волоча за собой два крупных чемодана.

– Отправилась на двухнедельный курс Крипалу-йоги, – ответила Конни.

– Ах, ну да, точно! В таком случае, можем мы хотя бы расположиться в хозяйской спальне? Эти сдвоенные кровати меня просто убивают.

– Конечно, давай. – Конни лениво изучала стопку почты на столе.

Информационная рассылка института комплексных исследований «Омега», журнал «Современный травник», журнал «Йога». И на самом дне, под кучей рекламных брошюрок и «Корреспондентом Марблхеда» – экземпляр «Органического питания для беременных», отправленный на имя Констанс Гудвин.

– Потрясающе, – пробормотала Конни.

Поскрипывания над ее головой указывали, что Сэм успешно доволок чемоданы до комнаты Грейс – спальни с подвешенной к потолку веревками двухместной кроватью с балдахином и перьевым матрасом.

– Ура! Весенние каникулы! – радостно воскликнула Конни, обращаясь к Арло и тряся руками над головой, как фанат с трансляции какого-нибудь концерта по MTV.

Однако развернувшись, дабы увидеть одобрительное выражение на маленькой морде, она обнаружила, что пса уже и след простыл.

Конни выдвинула из-за стола стул и уселась на то самое место, где начинала писать свою диссертацию. Глянула в окно, состоящее из скрепленных свинцом стекол. Солнечные лучики, что каким-то образом просачиваясь сквозь зеленый полог, отражались от садовой растительности. Конни задумалась, не рано ли сажать помидоры? Наверное, рано.

– Итак… – Сэм спустился на первый этаж и положил ладони на плечи любимой. – Чем займемся сегодня вечером?

Конни улыбнулась ему уголком губ.

– Не знаю. Я просто счастлива, что завтра меня не разбудят лязги и выкрики из автомастерской.

Сэм уселся на диван, на то место, где только что лежал Арло.

– А я счастлив, что смогу поспать подольше, ведь мне не придется час добираться сюда из Кембриджа, чтобы перекрашивать купол старой Северной церкви Марблхеда.

– Никаких поездок на работу и с работы! Ура!

Конни взяла пакет и вынула из него толстую пачку научных работ.

Сэм, зевая, потянулся и сложил ноги на журнальный столик.

Конни почувствовала, что Сэм сверлит ей спину взглядом. Она сняла с ручки колпачок и раскрыла первую работу.

– Знаешь, – начал Сэм. – А ведь нас ничего не держит в Кембридже. Как считаешь?

Конни оторвала взгляд от работы и глянула в окно. Арло нашел клумбу с пятнистыми тюльпанами. Годы перекрестного опыления превратили их лепестки в разноцветные. Пес лежал на спине в окружении цветков, подставляя живот теплым ласковым лучикам.

– Мне нужна библиотека, – ответила Конни, осознавая, что это не так.

У Северо-Восточного университета имелась своя библиотека. Все, чего там не хватало, можно было заказать по межбиблиотечному абонементу. Но в Кембридже была Лиз, и паб «У Абнера», и…

– Практически все мои заказы поступают с Северного побережья, – заметил Сэм.

Конни села вполоборота, положив руку на спинку стула. Он сидел, откинувшись на диван. Его пальцы переплетались за головой, ноги покоились на столике, а прикрытые глаза были устремлены на залитый солнечным светом потолок.

– Отсюда до Северо-Восточного университета час езды, – сказала Конни.

– Как и от квартиры, где мы сейчас живем, – парировал Сэм.

– На машине быстрее, – возразила Конни.

– С каких это пор ты ездишь на работу на машине?

– Все время.

– Да эта колымага не разваливается лишь благодаря изоленте.

Конни развернулась к столу и подчеркнула зелеными чернилами пару конструкций с использованием пассивного залога.

– Мы должны жить в Кембридже, – заявила она, не отрываясь от работы.

– Но почему?

Конни стиснула зеленую ручку в кулаке.

– Я подумываю о работе в Гарварде. Сейчас как раз подыскивают замену Чилтону. Им нужен заместитель.

– Заместитель… У тебя же есть достойная работа.

– Я знаю, – ответила Конни, не оборачиваясь.

– Твой испытательный срок подходит к концу.

– Вероятно.

– И ты знаешь, что Гарвард не заключит с тобой постоянного контракта. Ты проработаешь там в лучшем случае лет пять, и потом нам придется куда-нибудь переехать.

– Всегда случаются исключения, – ответила Конни.

Послышались шорохи и поскрипывания – это Сэм поднялся с дивана и побрел в сторону прихожей. Затем, судя по звуку, завязал шнурки и натянул толстовку. Его молчание выводило Конни из себя.

– Пойду нарублю дров, – сухо бросил он. Раздался скрип открывающейся двери, но звука шагов не последовало. Сэм собирался с мыслями, чтобы сказать что-то еще. – И когда же, интересно, ты собиралась мне об этом сообщить?

Сэм злился не часто, но когда такое случалось, он становился немногословным и говорил тихо.

– Это еще не точно, – ответила Конни, уставившись на столешницу. – Я только подумываю об этом.

– Гарвард… Это шутка такая? – повысил голос Сэм. – После стольких лет напряженной работы у нас наконец-то все наладилось. Ты хотела работу в Бостоне и получила ее. Скоро с тобой заключат контракт. Наконец-то появилось какое-то понимание будущего. Ведь этого мы так хотели?

Конни подняла взгляд в окно. Головки тюльпанов по-прежнему покачивались на ветру, но Арло куда-то исчез. Сэм был прав. Несмотря на все «но», Северо-Западный университет многое ей дал. Конни могла оказаться где угодно. Без друзей и знакомых. И без Сэма. В итоге она получила все, чего хотела. Так почему же ее так манил этот новый заманчивый горизонт, который, по сути, ей не нужен? Который мог оказаться неверным выбором?

Сэм хмурился, опершись одной рукой о косяк и подпирая бок второй.

– Просто… – обратилась Конни к лежавшей на столе работе. – Мне так трудно отключить это…

– Я не понимаю.

– Чего ты не понимаешь? – спросила она с легким раздражением.

– Почему ты не можешь остановиться? – Сэм покачал головой. – Почему тебе не достаточно того, что ты уже достигла?

От подоконника отшелушивалась бледно-зеленая краска, какой обычно красят дно лодок.

– Лично мне всего хватает, – просто добавил он, затем надел куртку и шагнул в свежесть весеннего дня, громко захлопнув за собой дверь.

* * *

В гостиную, где работала Конни, постепенно закрадывался вечер. Под столом, в углах и вдоль подоконников начинали сгущаться тени. Конни жевала конец ручки. Эта исследовательская работа была просто ужасна. Скучный пересказ того, что она рассказывала на лекции. Написано сухо, топорно, с хаотичными сносками. Труд был настолько плох, что Конни даже начала закипать. Оценивая работы студентов, часто приходилось бороться с гневом. Такие критические точки подсказывали, что пора закругляться.

Раздраженная Конни отодвинула в сторону провоцирующую на агрессию работу и достала список, который дала ей Грейс. Это был перевод латинских слов из книги Деливеренс Дейн. Подперев голову ладонью, она принялась его изучать.

В основном это были растения: белена, ирис, роза, шалфей. Но были и представители животного мира: угорь, ворон, як. Некоторые из слов повторялись по нескольку раз. Для чего? Это точно не рецепт. Как можно смешать яка с чем-нибудь из этого списка? Накормить – да. Почти всем. Допустим, даже угрем. Но вороном?.. Это уж навряд ли.

Конни откинулась на спинку стула и потерла ладонями лицо. Ей уже приходилось оставлять верхнюю пуговицу джинсов расстегнутой, но благодаря свободной футболке Сэма с эмблемой «Марблхедской противообрастающей корабельной краски» этот секрет было по силам разгадать лишь самому проворному шпиону. Но даже ему Конни могла солгать, что в последнее время просто чрезмерно налегала на начос. Тем не менее уже совсем скоро все станет очевидным.

Сэм прав. Перепрыгивать сейчас в Гарвард – все равно, что играть в русскую рулетку. При том, что исход игры известен. Но даже при условии, что она останется в Северо-Восточном университете, следующий год, так или иначе, будет испытанием. Придется поставить в известность факультет. Предстоит решить, что делать осенью. Еще и разобраться с этой задачей, не раскрывая карт Сэму. К тому же скоро понадобится квартира побольше, автолюлька, одежда и бог знает что еще. А если Конни решит перейти в Гарвард, то плюс ко всем проблемам добавятся собеседования, обдумывание предстоящего исследования и изучение философии.

Внезапно Конни осознала, что вконец обезумела.

Почему ты не можешь остановиться, сказал Сэм.

А как понять, что тебе «достаточно»? Как достичь пресловутого счастья и чувства удовлетворенности?

Конни вытянула руки над головой и громко вздохнула. На колени ей улегся шерстяной подбородок, и она наклонилась почесать Арло за ухом.

– Не переживай, – сказала Конни четвероногому созданию. – Все у нас будет хорошо.

Выглянув в окно, она увидела темную фигуру, что сгорбившись плелась вдоль тропки из плитняка с полной переноской дров. По затылку Конни расплылось тепло и спустилось по спине и плечам. Она поняла, что нужно сделать.

– Пойдем, – обратилась хозяйка к псу. – Надо открыть ему дверь.

Конни выскочила в прихожую, которую уже поглотил мрак, и толкнула входную дверь. Бросив дрова на крыльце, Сэм согнулся, хватаясь за поясницу и тяжело дыша. От него приятно пахло потом, смешанным с запахом яблоневого дерева и дыма.

– Ну…

Похоже, что рубка дров подействовала на Сэма умиротворяющее. Во время этого занятия ум чудесным образом проясняется.

– На пару дней нам должно этого хватить, – сказал он.

Конни обвила его шею руками и прижалась к ней губами.

– Прости меня, – выдохнула она. – Прости. Ты прав.

Ошарашенный, Сэм обхватил Конни за талию и поцеловал в губы. Они вместе шагнули в полумрак прихожей, проходя под висящей над дверью подковой. Руки Сэма забрались под футболку Конни, а та тем временем начала медленно расстегивать его куртку. Конни поцеловала Сэма в шею, ощущая солоноватый привкус. Улыбнулась и поцеловала снова. А затем принялась нежно и медленно засасывать его кожу.

– Эй! – рассмеялся Сэм. – Мне нужно выглядеть завтра презентабельно.

Конни тоже засмеялась и укусила его.

Приподняв любимую, Сэм закинул ее на плечо и, пока она брыкалась и заливалась смехом, направился к узкой винтовой лестнице. Конни игриво вырывалась и извивалась, а Сэм радостно посмеивался.

– Нет, так у нас ничего не выйдет. Тебе придется подняться самой, – сказал он, когда задняя часть туловища Конни застряла в проходе.

– Так уж и быть, – ответила она.

* * *

Позже, когда ужин давным-давно подошел к концу, а в камине дотлевали остатки углей, Конни лежала в постели матери и слушала дыхание Сэма. Этой ночью обещали заморозки. Поздние весенние заморозки. Конни не припоминала, чтобы в детстве, когда она жила в Конкорде, это кого-то удивляло. Теперь же апрельские холода воспринимались как что-то нетипичное, а каждый год казался теплее предыдущего.

Конни перевернулась на другой бок, стараясь не сильно раскачивать кровать. Она слушала, как посапывает Сэм и как взбирается по лестнице Арло. Слушала тишину, пока мороз незаметно прокрадывался в сад, покрывая тонкой ледяной корочкой зеленые листья и цветные головки тюльпанов. И весь зеленый навес.

Сэм прав – им незачем оставаться в Кембридже дальше. Незачем, если Конни заключит контракт. Может, настало то самое время? Время понять, что ей уже далеко не двадцать? Время признать, что настала пора перемен.

Время взрослеть.

Однако понимание и принятие – не одно и то же.

Удастся ли ей заключить контракт? Джанин Сильва считала, что да. Вот если бы книга была дописана, было бы куда проще. Ох уж эта книга… Конни по-прежнему ничего не успевала. Процесс оценивания студенческих работ всегда отнимал больше времени, чем она рассчитывала. Да и помимо этого всегда хватало забот. Книга постоянно откладывалась на потом. Нужно посвятить ей все лето. А вдруг получится начать раньше? Если поднапрячься, можно закончить проверку работ завтра, а оставшееся время заниматься написанием. Было бы идеально. На Милк-стрит Конни всегда работалось продуктивнее. Здесь ничего не отвлекало. Напротив, все способствовало нужному настрою. Уютные камины. Сад. Портрет внимательной женщины, которая, как в концепте паноптикума Фуко, следила за Конни всякий раз, когда та следовала через столовую.

Конни распахнула глаза. Из дубового, окутанного тенями потолка, торчали два гвоздя. Для чего их туда вколотили? Для навеса? Или светильника?

Конни присела на постели.

Как долго Сэм будет оставаться в безопасности? Она этого не знала. И никак не могла узнать. Случится ли это сразу же после рождения ребенка? Или через несколько месяцев? Или дней?

А может, часов?

Конни нырнула в свою старую толстовку «Маунт-Холиок» и натянула шерстяные носки. Осторожно, чтобы не разбудить Сэма, выбралась из спальни и спустилась на первый этаж. Пытаясь согреться, она сложила руки на груди.

Конни нащупала в прихожей спички и медный подсвечник. Подожгла фитиль свечи и затушила спичку. Взяв подсвечник, направилась в столовую.

– Ну что ты так смотришь? – шепнула Конни портрету Темперанс Хоббс.

Сначала она хотела включить на кухне лампочку, но передумала. Поставив подсвечник на стол, Конни открыла дверцу холодильника, и ее обдало прохладным дыханием. Она взяла с полки кусочек гауды и, положив его на разделочную доску, приступила к поискам ножа.

В пространстве между старым холодильником и стеной показалось маленькое четвероногое создание.

– Ну конечно! Учуял сыр и сразу же тут как тут, – сказала Конни, отпиливая ломтик сыра и отправляя в рот.

Пес облизнулся.

Может, Сэм прав, и им лучше переехать ближе к Северному побережью? Может, даже в Марблхед? Не именно в этот дом, конечно. Нельзя же поселиться с Грейс! Эта мысль заставила Конни содрогнуться. Хорошо бы найти новое жилье поблизости. С кабельным телевидением и доступом в Интернет, с работающими дверными ручками и сантехникой.

Конни прихватила нарезанный сыр, свечу и потопала в гостиную. Она уселась на диван, рядом с дотлевающими угольками. Хоть на этот раз Грейс ее не напугает. Можно спокойно поразмышлять в тишине. Конни положила в рот ломтик сыра и пережевала его. Над углями поднимался слабый дымок и устремлялся к дымоходу, однако холодный ветер оказывался сильнее и выталкивал его обратно, в комнату. Дым клубился над камином и после рассеивался под потолком. Грейс рассказывала, что дым вредит древесным паразитам.

Конни вытянулась и подсветила свечой бабушкин стол, на котором ожидали проверки студенческие работы. Слабое сияние луны озаряло замерзающий сад. Тюльпаны стукались друг о дружку, звеня, словно колокольчики. Глаза Конни перефокусировались, и в освещенном тусклым светом окне она увидела не сад, а собственное отражение. Ее лицо выглядело напряженным и взволнованным. И казалось ей самой практически неузнаваемым.

Конни подтянула колени к груди, натянула на них свитер, прячась, как черепаха в панцирь, и потянулась за списком, который дала ей Грейс.

Может, эти слова ровным счетом ничего не означают? Может, эта запись в книге – всего лишь сумбурные каракули давно умершей Деливеренс? Может, Конни просто одержима поиском решения своей проблемы?

Она высунула ноги из-под толстовки и отыскала оригинал криптограммы. Нужно разобраться, что это за повторы. В них должен быть какой-то смысл.

Конни открыла блокнот на чистой странице, взяла в руку карандаш и переписала английский перевод латинских слов в том же порядке, в каком они располагались в оригинале.

«Земляника алоэ горлица ольха ворон ольха роза шалфей тюльпан ольха роза мать-и-мачеха алоэ белена ежевика земляника угорь мать-и-мачеха нарцисс ольха сушеница ирис люпин ежевика нарцисс як сушеница пион роза як тюльпан алоэ люпин алоэ земляника алоэ горлица ольха ворон ольха роза шалфей тюльпан ольха роза мать-и-мачеха алоэ».

Сзади подкрался Арло. Когда Конни развернулась, обе его лапы лежали на тарелке с сыром, а усатая мордочка что-то дожевывала.

– Ах ты, маленький воришка!

Пес повилял хозяйке хвостиком.

Конни развернулась к списку и попробовала зачитать его вслух шепотом.

– Очень. Очень странно. Какая-то бессмыслица, – заключила она, сунула конец карандаша в рот и задумалась.

Затем открыла новый чистый лист и переписала в столбик, как список продуктов. Ну, или как список ингредиентов для рецепта.

* * *

Закончив, Конни выпрямилась и вгляделась в слова. Лунный свет снаружи потихоньку рассеивался. Легкий ветерок трепал ольховые листья, отчего те издавали глухой шелест, соприкасаясь между собой.

Земляника

Алоэ

Горлица

Ольха

Ворон

Ольха

Роза

Шалфей

Тюльпан

Ольха

Роза

Мать-и-мачеха

Алоэ

Белена

Ежевика

Земляника

Угорь

Мать-и-мачеха

Нарцисс

Ольха

Сушеница

Ирис

Люпин

Ежевика

Нарцисс

Як

Сушеница

Пион

Роза

Як

Тюльпан

Алоэ

Люпин

Алоэ

Земляника

Алоэ

Горлица

Ольха

Ворон

Ольха

Роза

Шалфей

Тюльпан

Ольха

Роза

Мать-и-мачеха

Алоэ

– Все равно ничего не понимаю, – сказала она.

Арло потянулся у камина и зевнул.

– Смотри, – обратилась она к псу. – Первые тринадцать слов такие же, что и тринадцать последних.

Арло слегка поскреб кирпичи камина когтями, разминая передние лапы.

И почему эти слова повторяются? Размышляя, Конни теребила пальцами косу цвета древесной коры. Она взяла карандаш и обвела им первые и последние тринадцать слов. Затем медленно и вдумчиво начертила вертикальную линию слева от начальных букв. Тем временем на окне с видом на сад мороз рисовал завитушки. Маленькие ледяные цветочки расползались все дальше и дальше по стеклам.

Конни застыла с карандашом руке.

– О боже, – прошептала она и трясущейся рукой провела грифелем вверх-вниз по листу, обводя только первые буквы, которые складывались в загадочную фразу.

Заговор… Шторма… Безумно… Силен… Я… Спрятала… Заговор… Шторма.

Конни глянула в окно и не увидела в нем своего отражения, поскольку стекла заволокли кристально-белые узоры.

13

– Когда это ты вставала так рано? – Сэм прислонился бедром к кухонной раковине с чашкой кофе в руке.

В окно пробивались первые лучи солнца. Было около половины седьмого утра, а Конни уже сновала по кухне. Она взяла пачку кофе с полки позади Сэма и направилась к холодильнику за молоком.

– Я просто не смогла уснуть, – ответила Конни, не поднимая на Сэма глаз.

– Ты с врачом по этому поводу не консультировалась? То есть спать нужно всегда, но…

– Ха, – усмехнулась Конни и плеснула молока в чашку с кофе. В нынешнем положении она могла позволить себе всего одну порцию кофеиносодержащего напитка в день, поэтому неспешно насладилась первым глотком, вытерла рот рукавом и ответила: – Да все в порядке. Я хорошо себя чувствую. Просто… Мне нужно уехать.

Конни заторопилась из кухни к столу, на котором лежал блокнот и карандаш, и принялась собирать сумку. Волосы мыть она не стала, просто скрутила косу в сальный пучок на макушке. Конни не заботило, какая на ней футболка. Если та же, в которой она спала, – ничего страшного. Сойдет даже вчерашняя – это тоже не имеет значения.

– Уехать куда? – Сэм последовал за Конни в гостиную.

– В отдел по делам о наследстве и опеке. В Салем.

– Ты считаешь, что государственное учреждение открывается в полседьмого утра?

– Сэм! – возбужденно воскликнула Конни. – Я без понятия! Мне туда нужно!

Она схватила со стола бумаги с разгаданным шифром и сложила их во внутренний кармашек сумки для лучшей сохранности.

– Что вообще тебе может там понадобиться? – продолжал допытывать Сэм. – Я думал, ты хочешь допроверять работы на этой неделе, и все.

– Сэм! – Она округлила светлые глаза, стараясь всем видом показать, что у нее нет времени.

– Господи! – Он заслонился ладонью, словно отражая этот пронзительный взгляд.

– Извини. – Конни прошмыгнула мимо Сэма в прихожую и принялась натягивать верхнюю одежду.

Она схватила старую огромную армейскую куртку Грейс и накинула ее на толстовку.

– Это для книги. Я… У меня возникла идея. Надо кое-что проверить.

– Не смею мешать. Удачи.

Взявшись за дверную ручку, Конни вдруг замерла и развернулась к Сэму. Может, нужно признаться ему? А то все это выглядит так, будто она сбрендила. А ведь все было серьезно. Нужно разобраться, пока не случилось непоправимое.

Сэм склонил голову набок и улыбнулся ей.

Нет, он не поймет. Это прозвучит безумно. Конни и сама-то не могла до конца во все это поверить. Нет. Она разберется самостоятельно.

Конни шагнула к Сэму и чмокнула его в щеку на прощание.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Обещаю, я обязательно изменюсь. Потом.

Морщинки вокруг глаз Сэма углубились.

– Конечно.

Конни с облегчением улыбнулась.

– Смотри поосторожнее там на своем куполе.

– Обязательно. Я всегда осторожен.

Тот странный недуг настиг Сэма именно под куполом церкви, что пострадал от влаги. Верхолаз рухнул на пол с высоты как минимум двух этажей и сломал ногу. Но последствия могли оказаться куда плачевнее. Он мог упасть на скамью или приземлиться головой вниз. Конни заставила Сэма поклясться, что он станет использовать страховку на какой бы то ни было высоте всякий раз, когда его ноги поднимались над полом. То есть каждый день. Каждый день у трагедии появлялся очередной шанс случиться.

Конни торопилась вдоль каменной тропки сада, ежась от нехарактерного для данного времени года холода. Выскользнув наружу через увитую зеленью калитку, она запрыгнула в «вольво» и захлопнула скрипучую дверь.

Теплое дыхание Конни оседало на лобовом стекле прямо за рулем, затуманивая вид на лес.

– Пожалуйста, – прошептала она, обращаясь к матушке-вселенной. – Помоги мне найти ее сегодня. Если она жила. И, пожалуйста, пусть моя надежда оправдается.

Конни перевела рычаг в положение «драйв» и тронулась с места.

* * *

Конни сидела в автомобиле недалеко от здания суда с включенной печкой и жевала бостонский пончик, запивая его едва теплым кофе без кофеина из массачусетской кофейни. Предпочтение «Хани Дью» «Данкину» можно назвать кощунством, но Конни была не прочь немного взбунтоваться. По крайней мере, она болела за «Ред Сокс» – кое-что должно оставаться священным.

Конни глянула на часы: семь сорок пять. Отдел откроется в восемь.

Центр Салема потихоньку оживал. Солнце взошло над горизонтом, и первые электрички отчалили в Бостон. Магазины откроются лишь через час-два, а рестораны и того позже, но все же деловой Салем начинал пробуждаться. Мужчины в тренчах направлялись в сторону вокзала с кожаными портфелями в руках. Женщины шагали в отутюженных брюках, солнечных очках и шелковых шарфиках. Конни заприметила знакомую фигуру: немолодая дама продвигалась вдоль Федерал-стрит в практичных ботинках и юбочном костюме. Это была Луиза Перейра – архивариус.

Конни сунула в рот последний кусочек пончика, стерла с губ шоколадную глазурь, скомкала бумажную обертку и вышла из машины, бросив остатки завтрака на пассажирском сидении.

– Доброе утро! – поприветствовала она Луизу, которая уже возилась со связкой ключей.

– Ой! – Архивариус окинула взглядом сальную прическу Конни и армейскую куртку Грейс, а затем поправила очки. – Я не узнала вас, Констанс.

– Э-э-э… – Та немного опешила от того, что Луиза назвала ее по имени.

Конни глянула на себя и поняла, что, если чуть доработать образ, она вполне сойдет за бездомную. Или это было своеобразным признаком профессионализма? Лиз как-то рассказывала, что во время учебы в Корнеллском университете, они с подружками любили играть в угадайку: «бомж или профессор», катясь в автомобиле по улицам Итаки. Угадать было не так-то и просто.

– Извините. Я сегодня одевалась в спешке. Нацепила, что попало под руку.

– М-м-м, – понимающе протянула Луиза. – Заходите.

Женщины вошли в здание суда и зашагали вдоль темного коридора, по обе стороны которого располагались двери из матового стекла. Их несинхронные шаги отражались от стен. Часы показывали семь пятьдесят одну.

Они вошли в дверь с табличкой «Отдел по делам о наследстве и опеке», и Конни уселась за привычный столик. Луиза Перейра пропала где-то в дальнем конце помещения, и потолочные флуоресцентные лампы зажглись одна за другой. Яркий свет заставил Конни сощуриться. Все-таки она была уже не так юна, чтобы бодрствовать всю ночь. Сегодня предстоит тяжелый день.

Вытащив из сумки карандаш и записи, Конни начала вспоминать, на чем они с Зази остановились. На Верити Лоуренс, в девичестве Бишоп, – матери девушки с ироничным именем Честити. Верити отошла в мир иной в 1924 году, пережив мужа и дочь – представительницу древней профессии. Верити оставила дом на Милк-стрит со всей его мебелью внучке Чарити.

«Ладно, – подумала Конни. – И как же звали твою мать, Верити Бишоп-Лоуренс?»

Можно было продолжить расследование и с другого конца, с Пэйшенс Бартлетт. Боже… Ну что за имена? Конни сделала паузу, чтобы поблагодарить добродетельную судьбу за то, что та наградила ее менее вычурным именем.

– Держите.

Конни поразилась, когда Луиза бросила на ее стол учетный журнал завещаний, составленных с 1860 по 1890-й год.

– Ух ты! Спасибо, – поблагодарила Конни. – Откуда вы узнали, что мне нужно?

– От нас, работников этого отдела, ничего не скроешь. Лишь коллеги из реестра актов нас превосходят. – Луиза загадочно взмахнула рукой и отошла к своему столу.

Конни вытянула руки перед собой и, щелкнув костяшками пальцев, раскрыла учетный журнал.

Поиск не отнял много времени. Верити родилась в Марблхеде, по всей видимости, в доме на Милк-стрит в 1841 году у Фэйт и Нота Бишопов.

Проведя короткое исследование, Конни выяснила, что Нот Бишоп был Марблхедским сапожником. Он шил обувь в «тэн-футере» – так местные называли домашнюю мастерскую, которой владел один из жителей Милк-стрит. Однако, если у Конни и возникли смутные надежды на то, что Фэйт удалось спасти Нота от печальной участи мужей рода Гудвин, они вскорости развеялись. Запись о завещании Нота появилась в списке за 1863 год. Вместе с заявлением Фэйт на выплату вдовьей пенсии. К тому моменту ей уже было за пятьдесят. Она жила под одной крышей со своей двадцатитрехлетней дочерью, зятем и престарелым квартирантом, которого звали Авдием.

Наличие квартиранта чаще всего указывало на бедность хозяйки.

«Я могла и сама об этом догадаться», – подумала Конни.

Она попыталась нарисовать в своем воображении, как дом на Милк-стрит выглядел в 1860-е годы. Конни вошла в калитку, которая еще не проржавела окончательно, но была уже далеко не новой. Сад выглядел живее, чем сейчас. По нему гуляли куры, хотя к тому времени стало выгоднее покупать куриное мясо в магазине, нежели заниматься разведением самостоятельно. Конни мысленно проплыла вдоль тропки из плитняка до двери, над которой была приколочена новенькая подкова.

Внутреннее убранство дома виделось Конни практически таким, каким она его знала. За исключением пары диванов, набитых конским волосом, которые до двадцатого века не дожили. Книг было много, ведь они уже стали весьма доступны. Чердачную крышу приподняли, и под ней появились две новые спальни. В гостиной под окном стоял стол со скругленными ножками, в точности как и сейчас. Только на нем лежали листы с математическими вычислениями и пара загадочных предметов. К примеру, секстант[35].

– Странно, – прошептала Конни с закрытыми глазами.

Молодая Верити с прической «а-ля Клотильда», в скромном сером платье с воздушными рукавами и пуговицами по самую шею склонилась над очагом, чтобы поворошить угли. Она обтерла руки о фартук и огляделась в поиске своей вышивки. Верити выглядела умной и строгой женщиной. Глаза ее были серыми, а по носу и щекам рассыпались веснушки.

По пути в столовую воображение Конни задержалось на вешалке для головных уборов с множеством поношенных шапок-котелков, шарфов, и соединенных друг с дружкой варежек. Обеденный стол, огромный камин, портрет наблюдающей женщины – все это было привычным для Конни. Камин тогда еще использовали по назначению – для приготовления пищи. Маленькая добавочная кухонька появится лишь в двадцатом веке. В углу висел умывальник, а во главе стола восседала дама лет пятидесяти в выцветшем черном платье из тафты. Она перетасовала колоду, а после принялась раскладывать карты перед собой. Это была Фэйт. Видение Конни было как никогда отчетливым. Женщина казалась ей изможденной и выглядела даже старше, чем предполагалось. Ее что-то глодало. Волосы Фэйт начали редеть, а пальцы искривляться. Платье на ней было простым, но хорошего кроя. За время своего существования оно перешивалось далеко не раз. На краях рукавов виднелись потертости.

Она посмотрела на расклад, зажала пальцами виски и покачала головой. Собрав карты со стола, перетасовала колоду снова.

– Я поняла, – прошептала Конни.

Фэйт была гадалкой-предсказательницей. Ничего особенного, но и больших денег такой род занятий явно не приносил. Те листы с вычислениями, вероятно, имели отношение к астрологии – по ним она предугадывала движения небесных тел. Вообще, в портовом городке слежение за звездами было делом обычным.

В помещение, пошатываясь, вошел пожилой мужчина. По его испещренной пигментными пятнами лысине тянулись несколько длинных седых прядей волос. Опираясь на трость, старик сгибался практически пополам. Он перемещался медленно, старательно лавируя меж столов, стульев и стен. Фэйт кивнула старику, поздоровалась и снова опустила взгляд на карты.

Конни хмыкнула. Она раскрыла глаза и устремила взгляд перед собой. Затем встала и подошла к терминалу компьютера, за которым сидела Зази в их последний визит сюда. Запустила машину и застучала пальцами по клавиатуре, отыскивая данные о переписи населения Соединенных Штатов. Конни слышала, что огромное количество документов было отсканировано, но пока ей не доводилось видеть цифровые версии. Она подозревала, что в таком случае, библиотека Гарвардского университета должна была бы купить доступ к базе данных. Библиотечный ID Конни функционировал еще с аспирантуры.

Данных за восемнадцатый век она так и не нашла, однако нашла за девятнадцатый!

1870 год. Массачусетс. Округ Эссекс. Марблхед. Перед глазами Конни побежали названия улиц – одно за другим, одно за другим. Стоп.

В 1870 году в доме на Милк-стрит проживала двадцатидевятилетняя Верити Лоуренс, которая и являлась главой семьи. Также по этому адресу значились ее трехлетняя дочь, Честити Лоуренс, и шестидесятилетняя Фэйт Бишоп. Мужа у Верити не было. Прислуги тоже. В самом конце как бы невзначай упоминался Авдий. Просто: «Авдий. Девяносто шесть лет».

Авдий был невероятно стар. До невозможности. Как-то это выглядело неправдоподобно. Конни прищурилась. Может, это не девятка? Почерк был угловатым, к тому же, чернила чуть растекались. У писарей девятнадцатого века цифры часто выходили похожими друг на друга. Да, конечно же. Это семерка. Семьдесят шесть. Это уже похоже на правду.

1880 год. Конни постучала пальцами по клавиатуре, два раза кликнула мышкой, и перед ней снова возник список улиц Марблхеда. Данные переписи за этот год были уже подробнее, однако чернила самих документов сильно потускнели. Конни захотелось вернуться в прошлое, чтобы раздать всем писарям невыцветающие маркеры. В 1880 году среди жильцов дома на Милк-стрит числилась тридцатидевятилетняя Верити Лоуренс, рожденная в Марблхеде, штат Массачусетс. Она же являлась главой семьи и работала преподавателем. Судя по всему, для тех, кто занимался переписью населения, было неважно, что именно преподавал человек. Также о Верити упоминалось, что она была грамотной женщиной и что ее родным языком был английский. Следующий жилец: Фэйт Бишоп. Семьдесят лет. Рождена в Марблхеде. Как и ее дочь, владела грамотой. Занималась ведением домашнего хозяйства. По всей видимости, переписчики не сочли нужным рекламировать услуги гадалки, либо Фэйт к тому времени отошла от дел. В графе «родной язык» указан английский. Еще жилец: Честити Лоуренс. Тринадцать лет. Место рождения: Марблхед. Не работает. Грамотна. Родной язык: английский.

Следующие несколько записей были размыты. Конни наклонилась ближе к экрану и прищурилась.

Ну конечно же. Авдий. В графе «фамилия», которую в 1870-м году оставили пустой, виднелось нечто похожее на «Хобблд». Место рождения: Беверли, штат Массачусетс. Род деятельности: моряк. Грамотен. Родной язык: английский. Возраст…

Конни сощурилась сильнее, с таким усердием, что ее верхняя губа приподнялась, обнажив зубы.

– Это невозможно! – произнесла она вслух.

– Что случилось? – подняла голову Луиза.

– Тут в данных переписи у одного мужчины в графе «возраст» указано сто шесть лет! – воскликнула Конни.

– Не может быть! – согласилась архивариус.

– Вот и я говорю, что не может.

– То есть… – Луиза вставила карандаш в точилку и несколько раз его прокрутила. – То есть это возможно, конечно. Но в такое верится с трудом.

Конни глянула на документ снова, решив, что прочла последнюю цифру неверно.

Но нет, без сомнений, это была шестерка.

– Прошу прощения, – окликнула Конни Луизу. – Могу я проверить журнал за 1850-е годы?

– Конечно. Подождите пару минут.

Луиза растворилась в дальнем конце офиса, а Конни вернулась за стол и принялась лениво листать учетный журнал за 1860–1880-е годы. Много нового она не узнала, но у нее сложилось впечатление, что остальные жители округа Эссекс умирали, будучи более богатыми, нежели Фэйт, Верити и их семья. В те далекие времена материальное благополучие обходило потомков Деливеренс Дейн стороной. От полной нищеты их отделяло лишь наличие дома и кое-какой мебели.

– Вот, пожалуйста. – Луиза положила на стол перед Конни толстый кожаный переплет, с которого не стирали пыль уже очень и очень давно.

– О боже, – сказала Конни при виде грязной махины.

Затем придвинула ее к себе и раскрыла.

Все записи за 1850-й год Конни просканировала минут за пятнадцать. Может быть, двадцать. Безрезультатно.

1851 год. Глаза Конни начинали побаливать, как бы намекая на то, что человеческим существам не полезно проводить столько времени, горбясь над книгами.

Она раскрыла 1852 год, морально готовясь к очередному тяжелому испытанию. За час или более того мимо ее столика проплыло около дюжины людей, среди которых были в основном облаченные в свитера специалисты по генеалогии с шариковыми ручками для записей и юристы в строгих костюмах с чемоданами-дипломатами. Конни добралась до 1859 года и уже начинала падать духом.

– Могу я чем-то помочь? – поинтересовалась Луиза, расположив на столе перед двумя генеологами учетный журнал за 1780-е годы.

– Нет, спасибо, – ответила Конни.

Листая страницу за страницей, она оперлась щекой о пыльную ладонь.

Конни вытянула руки над головой и почувствовала облегчение в позвоночнике. Уже почти конец.

Ноябрь. 1859 год.

Небольшой дом на Милк-стрит города Марблхеда со всем его имуществом (каким именно, не указано) передан по наследству сорокадевятилетней Фэйт Бишоп.

Неплохо. Наконец-то.

Конни медленно скользила пальцем по грязной странице, вычитывая каждое слово побуквенно. Она не хотела упустить ни малейшей детали.

В конце завещания было дополнение.

Настоящее завещание сохраняло право проживания в доме за восьмидесятипятилетним Авдием Хоббсом. Не Хобблдом, как показалось чуть раньше Конни. Мужчина обладал правом проживания в доме на Милк-стрит до самой смерти. В доме, который принадлежал его покойной жене…

Темперанс Хоббс!

Той самой женщине с портрета с четвероногим существом подмышкой. И загадочной улыбкой.

– Ты! – прошептала Конни. – Я должна была догадаться! Ах ты, хитрая ведьма!

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

Конец апреля

1788

Темперанс Джейкобс неслась вдоль усыпанной ракушками тропы, что пробегала мимо ее дома и уходила дальше, в лесную чащу. Острые ракушки впивались в перепачканные босые ноги девочки, а глаза жгли слезы. Она ненавидела Мехитабл Палфри. Ненавидела всей душой! Ненавидела, ненавидела, ненавидела!

Большой палец ноги Темперанс зацепился за одну из дыр в подоле ее платья, и она рухнула на землю, лицом вниз. Из глаз бедняжки посыпались искры. Она проглотила смешанные с пылью слезы, всхлипнула и кашлянула. Легкое потрясение заставило Темперанс взять себя в руки.

– Ох, – выдохнула она в землю.

От плача толку нет. Все равно никто не услышит. К тому же она ничего не сломала. Медленно и чуть дрожа Темперанс поднялась на четвереньки, а затем села на корточки и осмотрела полученные увечья. Большой палец на ноге разбит, а маленькая дырочка в подоле превратилась в огромную дыру. Нужно заштопать ее, пока не узнала маменька. Кожа на локтях и коленях разодралась. Все лицо Темперанс, а также шею и грудь усыпала ракушечная пыль. Она раскрыла рот, и нижнюю челюсть пронзила боль. Девочка осторожно дотронулась до подбородка, а затем глянула на пальцы. На них осталась кровь.

– Кто здесь? – раздался мальчишечий голос.

Темперанс с тревогой подняла глаза, ожидая увидеть усмехающееся лицо одного из задир. У Мехитабл по всему городу были прихвостни. О, как же она ненавидела Мехитабл Палфри.

Голос принадлежал мальчику немногим старше Темперанс. Высокому (даже очень) и худосочному. Таких высоких мальчишек часто дразнили. Штаны незнакомца были ему явно не по размеру. Ткань на коленях была растянута, а куртка болталась, словно мальчик донашивал одежду за старшим братом. Или даже отцом. Незнакомец шел к Темперанс со стороны ее дома.

– Ты упала? – спросил он, приблизившись к девочке. Темперанс промокнула кровь краем передника. – С тобой все в порядке? – продолжал расспрашивать мальчик.

– Да вроде бы, – шмыгнула носом Темперанс.

– Точно? Я же все видел. Ты, наверно, сильно ударилась. – Парнишка указал рукой на разодранные ладони девочки и ссадину на ее подбородке.

– Кто ты? – сердито спросила Темперанс.

– Я? Авдий Хоббс. Из Беверли.

Девочку ответ не впечатлил. Прежде она ничего не слышала о его семье.

– А ты кто? – Он опустился на колени рядом с Темперанс.

– Меня зовут Темп. Что ты делал у меня дома?

– Темп? То есть Темперанс? – Авдий широко распахнул глаза. Девочке они сразу приглянулись. Хоть и глуповатые, зато красивые. – Та самая Темперанс?

Девочка показала ему язык.

– Так ты же знаменитость, – поддразнил Авдий.

– Я? Нет.

Темперанс захотелось, чтобы новый знакомый ушел. Или же нет? Она не могла понять. Почему он задает столько вопросов? Что, если Мехитабл и остальные увидят их вместе? Темперанс тогда не жить. Она обернулась убедиться, что преследователи не свернули за ней на Милк-стрит. Обычно они сюда не добегали. Все дети боялись приближаться к дому Темперанс, поскольку верили, что ее мама поймает их и сварит на ужин. Поговаривали даже, она, мол, совершает жертвоприношения в лесу. Считалось, что лес населен духами, а мама Темперанс ими повелевала: приказывала вырывать людские языки и бросать в канаву. Изредка дети все же осмеливались подкрадываться к дому, но в основном на спор. Темперанс слушала их перешептывания, работая в саду. Хулиганы старались разглядеть что-нибудь за зеленой оградой, вставая на цыпочки, и иногда даже бросались камнями, после чего с криками бежали прочь, поскольку из зарослей забора выпрыгивала небольшая собака и какое-то время гналась за ними с лаем.

– От кого ты убегала? – осведомился Авдий.

Мимо, похрюкивая, прошлась свинья с черно-белыми пятнами на ушах, испражнилась в канаву, вильнула закорючкой хвостика и потопала дальше по своим делам. Больше никакого движения Темперанс не замечала. Сквозь ракушечную насыпь пробились первые желтенькие одуванчики, оживив тропу. День был необычайно теплым, отчего люди стали ленивыми и расслабленными.

От стыда щеки Темперанс залились краской.

– Ни от кого.

– Просто никто так быстро, как ты, не бегает.

Уголки губ девочки подпрыгнули кверху против ее воли.

– Да, – согласилась она, чтобы не казаться слишком противной.

– Значит, опасность нам не угрожает, – рассудил Авдий. – Раз так, почему бы нам не прогуляться?

Он предложил Темперанс руку, но она не стала ее принимать, а поднялась на ноги самостоятельно, задрав окровавленный подбородок. Тем не менее паренек мягкими и нежными руками все же придержал ее за локоть.

– Ну давай, – согласилась Темперанс.

Они зашагали по тропинке. Девочка отряхнула юбки от пыли и принялась играть с локоном своих волос, что спускались плавными волнами до самой талии. Темперанс нравилось ходить с распущенными волосами. Они были такими длинными, что она могла бы заматывать ими шею вместо шарфа. Темперанс накрутила прядь на палец и отпустила.

– Ты любишь завиваться? – попытался начать разговор Авдий. – Моя сестрица любит.

– Что ж, – ответила Темперанс. – Я рада за нее.

Мальчишка заложил руки за спину, куртка немного задралась, и он дернул плечами, чтобы ее расправить. Дорожка спускалась по склону, лениво извиваясь. Она пробегала мимо дома и устремлялась в лес. Темперанс глянула на свои босые ноги, под ногтями которых чернела грязь.

– Я скоро ухожу в море. – Авдий пнул головку одуванчика, и пушистые семена разлетелись по ветру. – Буду юнгой капитана Гейджа. На корабле «Непокорный».

– В море?

Авдий был еще слишком юным для мужской работы. Да и чересчур тощим. Он же запросто может провалиться в щель на палубе, и никто этого даже не заметит.

– Но ты еще мал, чтобы ходить в море, – сообщила Авдию Темперанс.

Они уже дошли до опушки леса, озаряемой золотистыми лучами солнца.

– Мне уже четырнадцать! – воскликнул Авдий так, словно счел сказанное за оскорбление.

– И что? – Темперанс заплела волосы в небрежную косу и перекинула ее через плечо. – Ты должен жить дома и помогать маме.

Девочка надеялась, что ее подбородок уже перестал кровоточить.

– Ха, она бы с тобой согласилась.

Авдий бросил взгляд на едва различимый дымоход, что возвышался над плотным лиственным навесом. Из него выходила тонкая струйка дыма, свидетельствующая о совершающихся в доме таинствах.

– Она сейчас у моей мамы? – спросила Темперанс. Мальчишка кивнул. – Когда она должна родить?

Женщины любили Пэтти Джейкобс точно так же, как дети презирали Темперанс. Они приезжали к ней из Салема, Лоренса и даже Ньюбипорта.

– Сестрица говорит, что в июне. Но откуда ей знать?

Темперанс и Авдий переступили через ствол поваленного дерева, заросший трутовиком и мохом. Где-то вдали, за деревьями, солнечные лучи отражались от поверхности пруда. Темперанс привыкла считать, что это ее пруд, но на самом деле он не принадлежал никому. У водоема было прохладно и тихо. Если не считать жаб.

– Скажи мне, – начал мальчик так, словно только что вспомнил, хотя, очевидно, задумал задать этот вопрос с самого начала. – Это правда?

– Что правда? – Темперанс хотелось чуточку усложнить юноше задачу.

К тому же это его никоим образом не касалось.

В тени бревна зашевелилось что-то маленькое и коричневое. Не успел Авдий моргнуть, как девочка уже стояла на коленях, накрывая это что-то руками. Маленькая жизнь дрожала в ладонях Темперанс. Она раздвинула большие пальцы в стороны и заглянула внутрь. На нее глядела пара испуганных жабьих глаз. Темп поднялась на ноги и протянула находку Авдию, чтобы похвастаться добычей. Однако на сей раз жаба не упустила шанс и, проскользнув меж пальцев девочки, упрыгала обратно в лес. Авдий сделал такое удивленное лицо, что Темперанс рассмеялась.

Когда мальчик пришел в себя, она еще продолжала веселиться.

– Кстати… Насчет последа…

– А что с ним? – Темперанс сорвала желтый одуванчик и накрутила зеленый стебелек на палец, отчего из него засочилось белое молочко.

– Он же у тебя есть?

– Тебе-то что? – Девочка отбросила несчастный цветок.

Берег плавно спускался к кромке воды, у которой грелся в лучах солнца крупный валун. Темперанс уселась на камень, опустила босые ноги в холодную воду и ощутила облегчение в разбитом пульсирующем пальце.

– Он приносит удачу, – ответил Авдий, забираясь на валун к девочке. Опускать обутые ноги в воду он не стал, напротив, прижал колени к груди. Оказалось, носки тоже были ему велики. – Особенно морякам, – добавил Авдий как бы между делом, словно завел разговор вовсе не по этой причине.

Темперанс болтала ногами в воде, наблюдая за разбегающимися по пруду кругами.

– Ты могла бы выручить немало денег за него, – отметил паренек.

Девочка задумалась, как далеко разошлись бы эти круги в бескрайнем океане.

– Я хочу предложить тебе обмен. – Авдий дотронулся до тыльной стороны ладони Темперанс.

– Да у тебя ничего нет, – фыркнула та.

– Это не так, – возразил Авдий.

– И что же ты можешь предложить? – не без сарказма спросила Темперанс.

Мальчик вытянул ногу и залез рукой в карман куртки. Да… ботинки тоже были ему не по размеру. Удивительно, как только он умудрялся из них не выпадать!

– Вот! – Авдий бережно сжимал в ладони что-то небольшое.

Это была куколка. Маленькая и чудесная. Изготовленная из талаша, а золотистые волосы – из мягких, как шелк, кукурузных рылец. Куколку нарядили в хлопковое платьице, передник, обшитый по краям и завязанный на тоненькие кружевные ленты, а также чепец из кружева. На ее шее красовался яркий бантик из нити пряжи цвета бархатцев. Глаза куколки были нарисованными, как и ее широкая улыбка. Тоненькие ручки и крошечные ступни сделаны из перекрученных кукурузных листьев. Прелестная игрушка! Темперанс еще никогда не видела таких красивых куколок.

– Ох… – выдохнула она.

Авдий дал кукурузную куколку девочке.

Темперанс восхищенно ей любовалась, осторожно проводя пальцами по платьицу и волосам. У нее даже были крошечные перламутровые сережки-гвоздики. Темперанс приподняла подол юбки куколки и увидела под ним миниатюрные кружевные панталоны.

– Я сам ее сделал. Это подарок для сестрицы, – сказал Авдий.

Темперанс почувствовала, что в ее груди начинает зарождаться привязанность к этой вещице. Как же повезло сестре Авдия! Наверняка у нее полно таких куколок. Вероятно, она и не ценит своего счастья. Темперанс представила сестру Авдия похожей на Мехитабл Палфри. Она сидела в красивой одежде в окружении изящных куколок и разных вкусностей.

– У нее есть имя? – Девочка снова пригладила юбку куколки и потрогала ее тонюсенькую ручку. Улыбка игрушки была такой теплой, что Темперанс не смогла не полюбить ее.

– Нет, – ответил мальчишка. – Придумай ты.

– Ох! – Девочка не смогла скрыть восторга. – Я назову ее Анной. Как по мне, прелестное имя! Согласен?

– Превосходное. – Авдий погладил куколку по золотистым волосам кончиком пальца. – Это палиндром[36].

– Я знаю, – ответила Темперанс, укладывая Анну на колени.

Девочке хотелось прижать куколку к груди, но она боялась раскрошить ее хрупкое тельце.

Но вдруг Темперанс вспомнила, с чего все началось. С тяжелым сердцем она протянула куколку Авдию и отвернулась.

– Тебе она не понравилась? – разочарованно спросил тот.

– Я не могу ее принять, – вздохнула Темперанс. На секунду она испугалась, что расплачется.

– Моя сестренка не обидится. Я сделаю ей другую.

Темперанс проглотила подкативший к горлу комок.

– Я… я не могу отдать тебе послед. Маменька не позволит.

– Эх… – расстроено вздохнул Авдий.

– Она говорит, чтобы я хранила его. На всякий случай.

Мальчик кивнул. Поднял камешек и запустил его в пруд.

– Понимаю, – ответил он.

Темперанс показалось, что Авдий едва сдерживал слезы. Хныкающим юнцам не место на корабле.

– Прости, – извинилась она.

– Все в порядке.

Парнишка утер кулаком выступившие слезы.

Темперанс постаралась положить куколку на ладонь Авдия, но тот не взял ее обратно.

– Оставь себе, – сказал он.

– Я не могу. – Щеки девочки зарделись от смущения.

– Я серьезно. – Темные глаза Авдия обрамляли длинные густые ресницы, а кожа на носу и щеках подрумянилась на солнышке. У юноши пока не росли усы, но скоро появятся. Все-таки мальчиком его уже не назовешь, но и до мужчины ему еще далеко. – Я хочу, чтобы ты оставила ее у себя.

Темперанс бережно прижала куколку к груди.

– Хорошо, – она прикрыла веки, наслаждаясь переполняющей ее любовью и счастьем.

Авдий смахнул последние слезинки кончиками пальцев.

– Ты хотя бы будешь вспоминать обо мне? – спросил он, не глядя на Темперанс.

– Почему ты спрашиваешь? – прошептала она куколке на ушко.

– Мне страшно, – признался юноша.

Темперанс склонилась к Авдию, взяла его за руку и, развернув ее ладонью кверху, принялась выводить на ней линии указательным пальцем. Это была звезда. Девочка остановилась и подняла глаза на Авдия, чтобы оценить, как тот отреагирует, если она продолжит. Мальчишка глядел на нее, слегка приоткрыв рот. Темперанс решила, что дело стоит риска. Она чуть отстранилась и плюнула ему на ладонь. Затем еще раз вывела звезду, но уже слюной, нашептывая при этом короткие латинские слова. В ладони Темперанс что-то вспыхнуло и устремилось к кончику ее указательного пальца, который она уткнула в центр ладони Авдия, устанавливая с ним контакт. Мальчишка громко охнул, но ничего не сказал.

Во всяком случае, напуганным он не выглядел. В конце Темперанс поцеловала руку Авдия, чтобы развеять боль.

– Ты вернешься, – пообещала она.

14

Марблхед. Массачусетс

Начало апреля

2000

– Обалдеть! – выкрикнула Конни из-за руля «вольво».

Она била ладонями по рулевому колесу и подпрыгивала на сиденье, разрываясь от желания поделиться с кем-нибудь своим открытием. Темперанс! Она же всегда была рядом. Следила за ней с портрета в столовой. А эта ее загадочная улыбочка! Ишь, какая шалунья девятнадцатого века! Конни захотелось хлопнуть Темперанс по плечу, как Лиз после долгой разлуки, и сказать: «Обалдеть! Неужели все время это была ты?»

Вдруг откуда ни возьмись с прилегающей улицы прямо перед носом Конни вылетел «сааб». Она нажала на звуковой сигнал и прокричала:

– А ну прочь с дороги! Господи ты боже мой!

Водитель «сааба» показал ей средний палец и повернул. Конни втопила педаль газа в пол и практически улеглась на руль, словно это подталкивало старую колымагу вперед.

– С ума сойти! Просто не могу поверить! – Она мчалась через город, проезжая на «желтые» сигналы светофора и заставляя всех водителей сигналить ей вслед. – Кто, черт возьми, такая эта Темперанс? Что она придумала? Что за «заговор шторма»?

Арло ерзал на заднем сидении туда-сюда. Конни увидела в зеркало заднего вида, как пес выглянул в треснутое окно. Его нос дрожал.

– О боже, – продолжала причитать Конни. – Что мне делать дальше? Что делать?

Не включая поворотник, она резко свернула на обочину и остановилась. Арло с грохотом свалился вниз. Конни выскочила из машины, не заглушив мотор, и бросилась к телефонной будке, стоявшей у какой-то невзрачной пиццерии. Захлопнув за собой стеклянную дверь, Конни вытащила из сумки телефонную книжку. Отыскав нужный номер, прижала трубку к уху и застучала по кнопкам.

– Возьми! Только возьми трубку! Пожалуйста! – уговаривала она.

Прозвучал гудок. Затем второй, третий…

– Здравствуйте, – чирикнул голос на другом конце линии.

– Зази, это вы? Это проф…

– Это Зази, – приветливо продолжил автоответчик. – Вы сами знаете, что нужно делать.

Затем раздался сигнал.

– Проклятье, – выругалась Конни. – Зази, привет! Это проф… Это Конни. Послушайте. Мне нужно с вами поговорить. Я нашла что-то интересное… Это касается проекта, с которым вы вызвались мне помогать. Для книги. Криптограмма. Помните? Мне просто необходимо чье-то подтверждение. Я не верю глазам! Перезвоните мне, пожалуйста, как только сможете. Я сейчас проживаю в доме своей матери. У вас есть номер. Ладно? Буду ждать. Спасибо! – Конни на долю секунды задумалась и на всякий случай добавила: – Это была Конни.

Она повесила трубку. Ей нужно было срочно выговориться. Сэм сейчас соскребал краску с купола марблхедской церкви, и телефона у него под рукой не было. Конни снова раскрыла телефонную книжку и принялась искать номер Лиз.

Вдруг автомат зазвонил. Конни удивленно уставилась на трубку. Телефон зазвонил еще раз. Она медленно подняла руку, опустила ладонь на трубку и в некотором недоумении подняла ее.

– Алло?

– Алло! С кем я говорю?

– А кому вы звоните? – с подозрением спросила Конни.

Из безымянной пиццерии вышли двое мальчишек в бейсболках «Ред Сокс». Один из них уронил на землю кусочек «пепперони», а второй залился хохотом.

– Конни? Это вы?

– Зази?

– Сколько сейчас времени? – Голос девушки казался заспанным.

По шороху на другом конце провода Конни догадалась, что Зази искала на тумбочке часы.

– Уже не рано, – глянула на наручные часы профессор. – Почти одиннадцать дня.

– О господи, – зевнула Зази.

– Я только что вам набирала. – Конни прижала ладонь к стеклянной двери и глянула на «вольво».

С заднего сиденья на нее смотрела пара звериных глаз.

– Я знаю. Что это за номер такой?

– Это платный автомат.

– Платный автомат?

Паренек, у которого упала пицца, толкнул друга, и в итоге у них завязалась потасовка. Из пиццерии вышел мужчина в белом фартуке и прикрикнул на ребят.

– Да, – ответила Конни. – Я думала, вас нет дома. Почему вы не подняли трубку?

– Конни, – терпеливо произнесла Зази. – Никто не отвечает на незнакомые номера.

– Точно. – Профессор почесала переносицу. – Так вот что…

– Вот был бы у вас телефон, – продолжила девушка. – Я бы всегда отвечала, потому что видела бы, кто звонит.

– Ладно-ладно, я поняла. Послушайте. Я взломала шифр.

– Что?

Простыни Зази зашелестели: она уселась в постели.

– Но это еще не все.

Конни рассказывала, наблюдая, как мальчишки в бейсболках «Ред Сокс» выкрикивают что-то в ответ работнику пиццерии и потихоньку удаляются.

– Есть кое-что еще, но я не знаю, где продолжать искать.

– Давайте по порядку. Там, в криптограмме, было зашифровано послание?

– Да. Там сказано: «Заговор шторма безумно силен. Я спрятала заговор шторма».

На заднем сидении лаял Арло, но шум мотора его заглушал. Теплое дыхание Конни начало оседать на прозрачной двери телефонной будки.

– Заговор шторма? – переспросила Зази. – Что это значит?

– Это значит… – Конни прислонилась лбом к стеклу, внезапно вспомнив, что не спала всю ночь. – Не знаю я, что это значит. Потому и звоню.

– Ха, – усмехнулась Зази, прикусывая ноготок, и повторила задумчиво: – Заговор шторма…

– Так и написано.

– Это что-то новенькое. Ладно. Так что же дальше?

Конни задумалась.

– Зази, у вас есть машина?

– У меня есть «Зипкар» – арендованный автомобиль. Куда нужно приехать?

– «Зипкар»? – переспросила Конни.

– Ну, каршеринговый сервис… не берите в голову. В общем, машина есть. Куда ехать?

– У вас есть под рукой листок и ручка? Это место найти не так просто.

* * *

«Вольво» притормозил у живой изгороди, за которой скрывался дом бабушки Конни. Арло выскочил из машины практически одновременно с хозяйкой, и они вместе устремились к калитке. Пробегая по саду, Конни не забыла окинуть его беглым взглядом. Казалось, растения расступались перед ней, освобождая путь. Конни преодолела каменную тропу за считанные секунды, схватилась за ручку входной двери и надавила.

Заперто. Конни беззвучно выругалась и принялась отыскивать в сумке связку ключей. Она надеялась, что Зази удастся доехать по адресу. В первый раз Конни и Лиз искали этот дом целую вечность. И не нашли бы, если бы Грейс перед этим не подстригла живые изгороди.

– Ха! – наконец обнаружила ключи Конни. Она вставила ключ в замочную скважину, провернула и толкнула дверь плечом. Та не поддалась. – Эй, да что такое? – простонала Конни, возведя глаза к хмурому апрельскому небу.

Тут она приметила над дверью ржавую подкову и вспомнила, что Грейс всегда целовала кончики пальцев, а затем дотрагивалась ими до оберега. Конни посмотрела налево. Посмотрела направо. Хоть она и знала, что рядом никого не было, но решила на всякий случай перестраховаться. После чего поцеловала кончики пальцев правой руки и прикоснулась к подкове.

В момент контакта между кожей Конни и металлом пробежала искра статического электричества.

– Ой! – Конни отдернула руку и сунула пальцы в рот, чтобы заглушить боль.

Пока она отвлеклась на пальцы, подкова над ее головой вспыхнула голубоватым свечением. Надавив на ручку, Конни толкнула дверь, и та с легкостью отворилась.

Конни спешно сбросила ботинки и устремилась в столовую. Уперев кулаки в бока, она встала перед портретом Темперанс Хоббс.

Нарисованная дама безмятежно улыбалась.

Конни нащупала на каминной полке спички, чиркнула двумя одновременно и подожгла ими растопленные наполовину красные свечи. Портрет Темперанс озарило теплое оранжевое свечение.

– Итак, – сказала Конни. – Признавайся, куда ты его спрятала.

Портрет был нарисован в стиле эпохи Регенства в Англии, правда, в Северной Америке данный временной промежуток соотносился с периодом Джексоновской демократии. Конни взяла один из латунных подсвечников и поднесла ближе к картине, дабы разглядеть ту получше.

За две сотни лет лак пожелтел, поэтому задний план было не разобрать. Под налетом времени и копотью Конни разглядела, что Темперанс сидела в обеденном зале за столом эпохи королевы Анны, сильно напоминавшем тот, что стоял сейчас в этом доме. Вероятно, когда-то столешница была гладкой и глянцевой. Такой же реалистичной, как на картине Джона Синглтона Копли, на которой запечатлен юноша с загнутым ухом и маленькой белкой-летягой на золотой цепочке. Кожа Темперанс была сияющей, ровной и неестественно бледной. Скорее всего, художник ее идеализировал, поскольку ни у кого не бывает столь идеальной кожи. А что уж говорить о временах, предшествовавших изобретению вакцины против оспы!

Темперанс сидела вполоборота. Правым локтем она опиралась на стол, а левую руку положила на колени. Под локтем виднелись листы с намеком на записи. Конни поднесла свечу поближе, но оказалось, что это обычные каракули и никаких букв среди них разобрать невозможно.

Женщина на портрете была молода, но уже далеко не девочка, лет двадцати с небольшим. Гладкие волосы цвета древесной коры разделялись ровным пробором и собирались на затылке в тугую прическу. Платье Темперанс, некогда бледно-розовое, со временем приобрело розовато-серый оттенок, как у засохшей розы. Лоб был высокий и гладкий, а брови темные и изогнутые. Глаза напоминали бледно-серые морские ракушки. Нос Темперанс казался довольно длинным, а за ее улыбкой словно скрывалась какая-то тайна. Либо у Конни слишком разыгралось воображение. Интересно, Темперанс всегда так самодовольно улыбалась?

На женщине не было никаких украшений, за исключением одной незначительной детали: в ее правом ухе виднелось выцветшее подобие сережки, нарисованное бледной краской. Правда, на сережку эта деталь мало походила. Она не была золотой, а платина в изготовлении украшений начала широко использоваться немного позже. Если бы в этом имелась хоть какая-то логика, Конни бы решила, что Темперанс носила в ухе аккуратный рыболовный крючок. Но подобное невозможно. Неужели художник нечаянно махнул кистью? Либо это обычная царапина?

Под мышкой женщины виднелись смутные очертания маленькой собачонки. Существо было настолько мохнатым, что шерсть падала ему на глаза. У зрителя возникало странное ощущение, словно в реальности животное бы там не поместилось, и все же оно там было. Иллюзия или несоблюдение пропорций и неумение отображать игру света и тени, как это часто случается с художниками-самоучками.

На заднем плане виднелось окно, похожее на окно столовой. Те же створки и рама, тот же тянущийся вдоль подоконника плющ, что врос корнями в бревна дома. Тем не менее нарисованное окно не выходило на сад подобно настоящему. Конни поднесла свечу еще ближе.

Окно на рисунке смотрело на гавань Марблхеда. Конни узнавала нечеткие линии скалистых выступов и маяка на перешейке. Только маяк на картине выглядел меньше, приземистее нынешнего и вроде как был сооружен из дерева. Гавань усеяли лодки со снятыми парусами, которые выглядели практически точками, а на поверхности воды взбивалась пена.

– Есть кто дома? – позвал с улицы молодой женский голос.

– Сюда!

Конни поставила подсвечник на стол и бросилась к входной двери. Сунула ноги в свои изношенные ботинки, но шнурки завязывать не стала, ведь ей нужно было выбежать всего на минуту. Однако открыв дверь, Конни увидела Зази, стоявшую с поднятым кулаком, будто она только что собиралась постучать.

– Вы все-таки нашли! – воскликнула Конни.

– Ох уж, да. – Зази подняла бумажную карту. – Географическая головоломка.

– Отлично! – Конни не на шутку поразилась, как быстро аспирантка отыскала дом. – Просто замечательно! Превосходно! Я так рада!

Конни поманила Зази в дом, та окинула ее взглядом с ног до головы.

– С вами все в порядке? – спросила гостья, разуваясь.

– Что? – Конни глянула на себя. Ей действительно не помешало бы привести себя в порядок. Принять душ и сменить футболку. Ну и съесть что-нибудь посерьезнее пончика. – Ах, да. Конечно. Просто я озадачена.

– Уверена, это что-то стоящее, – отметила Зази. – Когда я дописывала диплом, то не мыла голову неделю. А может, и две. Не помню точно.

– Стоящее-стоящее! – Конни закрыла входную дверь и освободила крючок, чтобы повесить шарф Зази. – Заходите!

На гостье были разные носки: один ярко-желтый в красную полоску, а другой со звездочками.

– Вау! – воскликнула она, разглядывая дубовые стропила над головой. – Это ваш дом?

– Ну… Вроде того. – Конни отодвинула любопытного Арло ногой, чтобы тот не мешался. – Здесь живет моя мама.

– А-а-а. Приятный городок. Чем-то напоминает Сан-Мигель.

– Да? Я никогда не была там. – Конни провела Зази в столовую.

– Он такой же, только чуть больше. Ну и вместо английского все на испанском.

Аспирантка разглядывала стол эпохи королевы Анны, латунные подсвечники, кованый канделябр и камин с множеством крюков, цепей и кухонных приспособлений для готовки. Подойдя к древнему комоду, провела пальцем по краю китайской миски и поднесла пыльный палец к глазам.

– Там живет моя nana.

– Nana?

– Моя abuela[37]. – Зази подняла глаза на Конни. – В Сан-Мигель-де-Альенде.

– А-а-а, – задумчиво протянула Конни. – Могу я что-нибудь вам предложить? Как насчет кофе?

– Нет, спасибо. – Зази поправила миску на полке. – Лучше расскажите, что вам удалось узнать.

Женщины уселись за обеденный стол, и Конни разложила перед собой записи с распечатками завещаний и придавила подсвечником, чтобы восходящие воздушные потоки их не унесли. Зази озадаченно уставилась на лист, где Конни выписала столбиком английские слова и обвела начальные буквы.

– «Заговор шторма безумно силен», – прочитала она вслух. – «Я спрятала заговор шторма». – Зази оперлась подбородком на кулак и нахмурилась. – И вы разобрались, кто оставил это послание?

– У меня есть предположение, – ответила Конни и указала на портрет.

Зази глянула на улыбающуюся Темперанс.

– Она? И почему вы так решили, профессор?

Пока женщины разглядывали произведение искусства, Конни пыталась придумать, каким образом рассказать обо всем Зази и не выглядеть при этом сумасшедшей. Профессор ведь старалась ради книги – так пусть оно так и будет.

– Ну… – неуверенно начала Конни.

– А эта Темперанс похожа на вас, – перебила Зази.

– Серьезно?

– Да-да. Посмотрите: нос, глаза, волосы такие же. – Зази глянула на Конни. – Дело ведь не только в вашей книге, да?

Конни зажала орлиный камень пальцами и потеребила его, тот зазвенел.

– Не совсем, – ответила она.

Зази склонилась вперед.

– Давайте, колитесь.

Конни поднялась на ноги и принялась мерить шагами комнату.

– Даже не знаю, с чего начать… Это старая история и касается многих семей. – Зази сняла со свитера пушинку. – Подобные случаи встречаются по всему Югу. Один фольклорист, по-моему, Генри Хаятт, проводил исследование в 1930-е. Он общался и с черными, и с белыми. С целыми семьями. Половина из них могли продемонстрировать заклинания в действии, а другие и вовсе не смыслили своей жизни без волшбы. Это происходит даже в настоящее время.

Конни остановилась, схватившись за спинку стула.

– Как вы поняли?

Зази подняла колено, уперлась им в край стола и серьезно глянула на Конни.

– Предположила. В общем, – Конни протерла кулаками глаза и снова уселась за стол, – мне нужно понять, где она его спрятала.

– Заклинание шторма?

– Да, – ответила хозяйка. – Нужно отыскать его. Разгадать, как криптограмму вчера.

Арло просунул мордашку ей под руку и посмотрел на нее.

– И вы думаете, она оставила послание в книге рецептов как подсказку?

Конни кивнула.

– Вы вроде бы говорили, что книга была продана какому-то молодому и богатому коллекционеру? Еще до войны за независимость. Так сказано в вашей диссертации, – отметила Зази. – А эта женщина, очевидно, появилась на свет позднее. Когда она родилась?

– Родилась в 1778 году, а умерла в 1859.

– Как раз из поколения после войны за независимость. Каким бы образом она добралась до книги, чтобы оставить в ней записи?

– К этому времени книга уже попала в библиотеку, – ответила Конни. – В салемскую библиотеку, основанную в 1810 году. Это совсем недалеко отсюда. Я предполагаю, она вполне могла попасть туда в любое время.

Гостья подняла глаза на портрет. На момент написания картины Темперанс было примерно столько же лет, сколько и Зази. Может чуть больше.

– То есть она заморочилась, пошла в библиотеку, чтобы отыскать там бабкину книгу и оставить в ней засекреченное послание, но не само заклинание? – подытожила Зази.

– Это лишь моя гипотеза, – ответила Конни.

– А есть какие-то предположения, куда она могла спрятать сам рецепт?

– Никаких.

– А что это за заговор шторма такой, вы тоже не знаете?

– В прибрежных городах жильцы, бывало, пытались зачаровывать погоду. Как-то, работая над диссертацией, я наткнулась на упоминание о шарлатанах, которые конкретно этим промышляли. Но это все, что мне известно. Понятия не имею, как это работает.

Зази закусила губу и глянула на портрет.

– По большей части магия не касается погоды, – размышляла Зази. – В основном люди используют ее в быту или для врачевания. Для привлечения любви и удачи. Денег, само собой. Ну и для устранения врагов. В общем, магия используется в личных целях. Это стремление обрести власть и преимущество над другими. Часто для того, чтобы чары сработали, нужно, к примеру, вымыть полы в доме, принять ванну с солью, зажечь свечи либо прочесть заклинание над Библией. Все это немасштабно. А погода – это серьезно. Это – мощь. Хотя… – Она подтянула второе колено к первому и обняла ноги. – Я тоже натыкалась на подобное упоминание. Был случай в 1500-х, когда священники пытались утихомирить бурю при помощи освященной облатки[38].

– И у них вышло? – Конни прошлась вдоль камина.

– А как вы думаете? – Зази опустила ноги и облокотилась на стол.

– Ясно, – ответила Конни, пододвинула стул и уселась напротив портрета.

Зази склонила голову набок.

– Стойте-ка, – тихо произнесла она, словно что-то вспоминая. Ее темные глаза округлились.

– Помните, что пережила Темперанс?

– Войну 1812 года?

Зази легла на стол и дотронулась до руки Конни.

– Год без лета, – сказала она.

– О боже, точно, – прошептала Конни.

– 1816-й год, правильно? Год без лета?! – Голос Зази резко подскочил.

Она права. В тот год по неясной причине лето так и не наступило. Мороз сгубил посевы всего Восточного побережья еще в мае. Катаклизм обрел глобальные и разрушительные масштабы. И в Европе, и в Ост-Индии. Повсюду. Весь мир страдал от голода и заморозков. Но так ужасно, как в Новой Англии, не было нигде. Влияние года без лета оказалось настолько существенным, что навсегда изменило тенденции заселения земель Соединенных Штатов. Фермеры побросали все и отправились на запад – в глубь штатов Нью-Йорк и Огайо – на поиски лучшей жизни, убегая от отчаяния и утрат.

Год без лета едва не привел цивилизацию к гибели. И даже сейчас, в 2000 году, никто не знал точно, что же тогда произошло.

– Заговор шторма, – выдохнула Конни, – силен. Безумно силен!

– Итак, – сказала Зази. – И куда же Темперанс могла запрятать что-то столь мощное? И важное для нее. То, что могли бы при необходимости отыскать ее потомки, но никто, кроме них.

– Если мы говорим о колдовстве, – ответила Конни. – Стало быть, тут должны фигурировать могилы, дома, свечи…

– Да. А еще Библии.

– И Библии, – согласилась Конни, вскакивая на ноги.

15

Марблхед. Массачусетс

Апрель

2000

Конни и Зази сидели на полу, широко разведя ноги. Перед ними в раскрытом виде лежали две увесистые Библии, взятые с нижней полки бабушкиного книжного стеллажа. На всякий случай Конни достала и Псалтырь. Женщины бегло пролистывали страницы в поисках заметок, бумажных клочков, обведенных слов, подчеркнутых предложений – в общем, всего, что могло вызвать подозрения.

– Ответ должен быть здесь, – бормотала Конни, листая ту Библию, которая была старее.

Листы из папиросной бумаги похрустывали, когда их переворачивали.

– Почему вы так уверены? – Зази просматривала Псалтырь, водя пальцем по строкам.

– Вы же сказали, Библии часто используются в ведовстве. Они также фигурируют в описаниях народной магии раннего современного периода в Англии. С этой Библии началась работа над моей диссертацией.

Конни поднялась на ноги и принялась искать на каминной полке одну хрупкую вещицу. Та стояла, прислоненная к стеклянному «террариуму», заросшему плесенью из-за конденсирующейся влаги.

– Смотрите! – Конни продемонстрировала гостье крошечное изделие.

Зази с осторожностью взяла предмет в руки. Конни наблюдала за тем, как она рассматривает соломенную куклу, ее бант из пряжи, выцветший хлопковый передник и нарисованную улыбку.

– Жутковато, – сказала Зази.

– Я нашла ее на книжной полке. За этой самой Библией.

– Вы шутите? – Зази повертела куклу в руках. – В ней, случаем, нет булавок?

– Вроде бы нет, – ответила Конни, возвращая изделие себе. – Ой. Стойте.

Она надавила кончиком большого пальца на крошечные сережки-гвоздики: они были изготовлены из частичек жемчужной ракушки и крепились при помощи булавки для галстука.

– Вот одна, – сказала Конни.

– Может, лучше положить это на место? Так, на всякий случай.

Конни рассмеялась и вернула куклу туда, откуда взяла.

– Я уверена, – заявила она, – что Темперанс спрятала подсказку в доме. Скорее всего, в Библии. Ну или хотя бы на книжной полке.

Женщины развернулись к стеллажу. «Упадок и падение Римской Империи». «Записки мореплавателя» Гарольда Августина Каллахана. «Хижина дяди Тома».

– Все эти книги появились позднее, – заключила Зази.

– Да. – Конни потянулась за ручкой и провела ею по костяшкам.

– Может, у вас есть «Путешествие пилигрима в небесную страну»? Такую книгу вполне могла бы читать белая девочка эпохи Джексоновской демократии.

Конни провела указательным пальцем по корешкам книг, внимательно изучая каждый, и наткнулась на небольшую книжку в обложке из коричневой кожи, слегка крошащейся на ощупь. Когда она сняла книгу с полки, следом посыпались бумажные частицы. Пыль защекотала нос Конни и заставила ее чихнуть.

– Будьте здоровы, – сказала Зази.

Конни вытерла нос о плечо. Нужно переодеться. И как можно скорее.

Она подцепила обложку ногтем и осторожно перелистнула предисловие, подобравшись к титульному листу. Да, это было «Путешествие пилигрима». Позднее издание, напечатанное в Бостоне, вероятно, в 1750-х годах.

– Вы это просили? – Конни опустилась на колени у камина, рядом с Зази.

Она держала книгу так, чтобы ее было видно им обеим и переворачивала страницы с осторожностью.

Однако просмотрев всю книгу, женщины так ничего и не обнаружили. Пилигрим в своем путешествии обошелся без добавочных примечаний.

– Да пропади оно все пропадом! – выругалась Конни.

Зази задумалась, вперив взгляд в пространство перед собой.

– Все в порядке? – поинтересовалась профессор.

Зази встрепенулась и пришла в себя.

– Да. Мне просто вспомнился вчерашний день.

– А что случилось? – Конни вернула книжку в кожаной обложке на место.

– Да… – махнула рукой Зази. – Говорила я, значит, с профессором Бомонтом. По поводу той самой вакансии. Хотела намекнуть, чтобы он написал мне рекомендательное письмо.

– И что в итоге? – Конни изо всех сил старалась, чтобы ее голос не звучал холодно при упоминании Гарольда Бомонта.

– Он сказал, – Зази заговорила с протяжным южным акцентом, как у Фоггорна Леггорна[39], – вы, конечно, можете пробовать свои силы, в чем хотите. Но я не уверен, что это хорошая идея.

– Омерзительно, – сказала Конни.

– Это просто смешно. Я также профпригодна, как и остальные кандидаты. Ничем не хуже. Но я уже знаю, кому отдал свой голос профессор Бомонт. И это просто выбешивает меня.

Понятно. Томасу.

– Я бы так не возмущалась, если бы тот парень действительно был крутым ученым, – продолжала Зази, не называя имен. – Но… – Она осеклась. – В общем, я в расстройстве.

– Ну и? Что вы намерены делать?

Конни опустилась на пол возле Зази. В каминном пепле дотлевал остов обугленной сосновой шишки, а в воздухе витал запах смолы.

Зази потирала корешок Библии, что лежала меж ее коленей.

– Я не знаю. Может, поговорю с Джанин.

– Джанин посоветует попробовать, – сказала Конни.

И почему Зази считает Томаса неважным ученым? Странно. Конни всегда была о нем противоположного мнения: прилежный, старательный, правда, может быть, не блестящий. Да, Томасу не следовало торопиться с выступлением на конференции, но подобную ошибку хоть раз допускает каждый.

– Наверное. Не знаю, – ответила Зази.

Конни взяла кочергу и ткнула ею останки шишки. Те рассыпались в пепел. Всему на земле отведен свой срок. Эта сосновая шишка явилась в мир, полыхала ярким пламенем, а затем канула в небытие. Ничего необычного.

Конни поняла, что нужно сделать.

– Я напишу вам рекомендательное письмо.

В комнате воцарилось молчание. И оно полнилось надеждой.

– Правда? – Зази прижала руки к груди, а глаза ее налились слезами. – Вы не шутите? Действительно сделаете это?

– Это моя работа, – рассмеялась Конни.

– Как замечательно! Спасибо, – смахнула выступившие слезы Зази.

– Да пожалуйста.

Аспирантка поднялась на ноги и начала разглядывать второй книжный стеллаж.

– Итак, что еще мы можем обыскать? – спросила она.

Конни видела, что Зази чувствовала себя неловко из-за своей излишней эмоциональности.

Профессор оперлась на локти и принялась вглядываться в ряды книг. Она точно знала, что Темперанс не стала бы прятать свои рецепты на кухне. Тем более Конни много лет назад собственноручно провела там генеральную уборку и повыкидывала кучу баночек со странным гниющим содержимым. Фу! Как же мерзко они воняли! Она тогда прочла все записи с рецептами бабушки. Да, многие из них поражали необычностью, но заговора шторма среди них не было точно.

– Можно проверить спальни, – предложила Конни. – Но там мало чего есть. В сундуках хранятся лишь покрывала да простыни.

– И моль, – добавила Зази.

– А еще мыши, – поморщила нос Конни.

– Б-р-р… – Зази поднялась на цыпочки и потянулась за тоненькой книжкой, что стояла на верхней полке.

Она выглядела относительно новой. Возможно, середина девятнадцатого века. Зази провела пальцем по поблекшим буквам на корешке.

– Вы читали это? – спросила она, протягивая книгу Конни.

Это было первое издание «Дома о семи фронтонах» Натаниэля Готорна, опубликованное в Бостоне в апреле 1851 года.

– Хм, – задумалась Конни. – Может быть. Точно не помню, читала ли я ее или только планировала…

– Помните сюжет? – допытывала Зази.

– М-м-м… – Конни прикрыла веки, стараясь отыскать в картотеке памяти сюжет.

Там что-то про Салем. Так ведь? Конечно же. Ведь Готорн только о нем и писал. Там про дом! Это очевидно. Дом в Салеме, который является сейчас историческим музеем.

Зази присела на пол возле Конни.

– Действие сюжета разворачивается во времена охоты на салемских ведьм. В книге рассказывается о полковнике, который пытался отсудить землю у одного парня, но не смог и в итоге обвинил его в ведовстве. Тот, в свою очередь, проклял семью полковника прямо с виселицы. Он сказал: «Ты – лжец. Я не больший ворожей, чем ты – колдун. Отбери у меня жизнь – и Господь напоит тебя кровью».

– На самом деле это цитата Сары Гуд, – сказала Конни. – Это она произнесла ее с виселицы. Хотела бы я быть такой же безбашенной.

– Да. Просто в девятнадцатом веке считалось, что женщина не способна изречь что-то стоящее. Поэтому Готорн отдал эту роль парню, – пояснила Зази. – Так вот, Пинчен, тот самый полковник, которого проклял обвиненный в волшбе Мэтью Мол, умер во время празднования новоселья в кресле под собственным портретом. Прямо как случилось с Николасом Нойсом в реальной жизни.

– Да-да, – сказала Конни, припоминая. – И к чему же вы ведете?

– Готорн же вырос здесь, неподалеку, да?

– В Салеме, – ответила Конни.

Зази опустила ладонь ей на плечо.

– Быть может, это не единственная реальная история, которой вдохновлялся Готорн при создании своего произведения… – Глаза Зази сделались темными, словно мрачная бездна океана. – Вы помните, где они в итоге обнаружили документ, подтверждающий право на собственность?

– Точно… – неуверенно ответила Конни. – Они…

– Они нашли его за портретом! – закончила Зази.

– За портретом? – переспросила Конни.

Гостья кивнула.

Женщины подскочили и, поскальзываясь на отполированных сосновых половицах, подбежали к портрету Темперанс, под мышкой которой сверкали глазки зверька.

Под обеденным столом раздалось сопение Арло.

– Я спрятала заговор шторма… – произнесла Конни, приблизилась к картине и осторожно провела пальцами по раме. – Думаете, она это имела в виду?

Рама была из позолоченного дерева. Пыль с нее, вероятно, никогда не стиралась. Она была грязной до жути. Конни прижалась щекой к гипсовой стене и заглянула за картину. Вроде бы там было пусто.

– Ну… Всякое возможно, – ответила Зази.

– Можете принести свечу? – попросила Конни.

Зази подала ей медный подсвечник. В доме начало темнеть после полудня. По углам и под мебелью сгустились тени. Конни не знала точно, который шел час, но уже было поздно.

Неверный отблеск огня упал на лицо Темперанс, и Конни показалось, будто фигура на портрете следит за ее ищущими пальцами. Она осмотрела правую сторону и переместилась налево, ощупывая пространство между гипсовой стеной и картиной. Ничего подозрительного обнаружить не удалось, правда… Портрет не снимался со стены. Весьма странно. Одно дело, когда музейные картины крепятся к стене так, чтобы их было трудно украсть, но зачем проделывать подобное в обычном доме? Портрет представлял ценность лишь для одной семьи.

Конни заглянула под раму снизу и провела пальцами под нижней границей. В столовой стояла такая тишина, что Конни слышала их с Зази дыхание. И едва уловимые звуки своих прикосновений к позолоченному дереву.

Вдруг ее пальцы на что-то наткнулись. Она провела подушечками в обратном направлении и медленно, миллиметр за миллиметром, принялась ощупывать помеху. Это было какое-то уплотнение.

Конни повернулась к Зази, которая следила за ней, приоткрыв рот.

– Похоже на… На кнопку.

– Так нажмите на нее! – воскликнула Зази.

Конни последовала совету. Но кнопка не поддалась.

– Не работает, – ответила она.

– У вас есть «WD-40»? Чтобы смазать?

– Есть оливковое масло. Оно на кухне.

– Может, не стоит? – задумалась гостья. – Масло может растворить позолоту.

Конни приложила кончик пальца к маленькой медной кнопке.

«Откройся», – мысленно попросила она и попыталась нарисовать в воображении незаметный предмет, что годами разъедал влажный солоноватый воздух. Представила, как отслаиваются частички ржавчины и медленно летят на пол. Как механизм оживает и поддается. Конни будто бы предлагала маленькой кнопке помолодеть и снова стать кнопкой, а не унылым воспоминанием о ней.

«Откройся мне, пожалуйста».

Конни ощутила в ладони теплое покалывание. Она помнила это ощущение и знала, что через несколько мгновений оно превратится в жгучую боль. Но пока что токи напоминали слабые разряды статического электричества, которые возникают, когда проводишь рукой по воздушному шару. Тепло сосредоточилось в центре ладони, кольцом объяло указательный палец и устремилось по нервам к кончику. Боль начала усиливаться, и Конни собралась с духом.

Кнопка поддалась. В тот же момент в воздух взмыло облачко пыли, мерцающей в тусклом свете, и правый край портрета отскочил от стены.

– Господи помилуй… – прошептала Зази.

Боль в ладони Конни развеялась, и она потерла ее о бок, чтобы избавиться от остаточных ощущений.

– Что ж, – тихо произнесла она. – Посмотрим, что у нас тут.

Конни взялась за отошедший край картины и потянула на себя. Раздался скрип петель, которые пребывали в спячке лет эдак двести.

– Возьмите. – Зази протянула ей свечу.

Картина крепилась к некоему подобию дверцы шкафа. «Шкафчик» был крупным – сантиметров шестьдесят на тридцать, а насколько он был глубок, в темноте было не разобрать. Во всяком случае, он не мог уходить слишком далеко в глубину, поскольку располагался в наружной стене дома.

Конни подняла свечу повыше, и оранжевое пламя озарило глубины потайной ячейки. Внутри оказался покрытый толстым слоем пыли деревянный ящичек, на поверхности которого были кривовато вырезаны какие-то цветы. На ящике висел железный замок.

Конни потянулась за загадочным предметом, но вдруг входная дверь отворилась, и в нее вошел Сэм.

– Эй? Есть кто дома?

– О господи! – завопила Зази.

– Сэм! – воскликнула Конни, чуть не выронив подсвечник.

Сэм возник в дверном проеме столовой, держа в руках коричневый бумажный пакет. Арло выбрался из-под стола и, поставив лапы на ботинки хозяина, приветственно завилял хвостом.

– Боже мой, – сказала Конни, прижимая к груди ладонь. – Я чуть сознание не потеряла.

– Да, я вижу. – Сэм вошел в помещение. – Привет. Я Сэм, – поздоровался он с Зази, перекладывая пакет в левую руку и протягивая девушке правую.

– Зази, – ответила та рукопожатием. – Господи, у меня чуть сердце не остановилось.

– У вас тут все в порядке? – с подозрением спросил Сэм. – В гостиной будто смерч прошелся.

– Я студентка профессора Гудвин, – заторопилась с объяснениями Зази. – Помогаю ей разбирать книжные залежи.

– Сэм, – Конни пропустила замечание мимо ушей, – посмотри сюда!

Тот заглянул в потайной шкафчик в стене.

– И это лежало там все время? – удивился Сэм, откладывая пакет на обеденный стол и подходя ближе.

– Думаю, да. Я первая, кто обнаружил тайник.

Сэм просунул руку в темное углубление и дотронулся до деревянного ящичка.

– Невероятно, – произнес он, проводя пальцем по вырезанному узору. – Ты хочешь вынуть его?

– Мы как раз собирались это сделать, – ответила Конни.

Передав подсвечник Сэму, она потянулась за таинственной находкой. Пальцы ощутили прикосновение пыли, мелких частичек и холода.

За пару веков грязь практически въелась в деревянную поверхность. Конни подула на крышку ящичка, поднимая в воздух тучу пыли, что тут же устремилась в ее нос и дальше – в глотку. Конни откашлялась и провела пальцами вдоль основания, очищая его от грязевого налета. Она осторожно взялась за дальние углы ящика, приподняла и, прижав к груди, вытащила из потайной ячейки.

Развернувшись, Конни аккуратно опустила предмет на обеденный стол.

Все трое склонились над находкой.

Ящичек был сколочен из дерева. Вероятно, из дуба. Запутанный узор на нем представлял собой сцепленные друг с другом эллипсы, которые складывались в некое подобие ромашек. Работу явно выполнил не опытный мастер, а самоучка. На крышке ящичка были вырезаны инициалы: «ТДжХ».

– Темперанс Джейкобс Хоббс… – Конни обвела буквы пальцем.

На крышке висел железный замок ручной ковки. В нем виднелось отверстие под ключ – темное и неровное. Конни попробовала покрутить замок и так и сяк, но тщетно – ящик был надежно заперт.

– Можно применить силу, – неуверенно предложил Сэм. – Но мы можем его сломать.

– Как думаете, сколько ему лет? – Зази провела пальцами по крышке и замку.

– Полагаю, это работа конца восемнадцатого века, – предположила Конни. – Либо начала девятнадцатого. Возможно, это матросский сундучок для ценных бумаг. Либо подставка на колени, вроде мини-стола. Подобные сохранились с тех времен.

– Ну, и как нам его открыть? – задумалась Зази.

– Не знаю, – отозвалась Конни.

Внезапно она почувствовала усталость. Конни едва стояла на ногах. Совершенно вымоталась. Вот бы принять ванну! И выспаться. Нужно было что-то соображать, но у нее не выходило.

– Я знаю, – заявил Сэм.

Он подошел к Конни вплотную, поцеловал в лоб и сунул руку в карман ее джинсов.

Конни ощутила прикосновение теплых пальцев Сэма, которые уже через мгновение возникли перед ее глазами с крупным железным ключом. Тем самым, с длинным полым стержнем. Ключ, что она нашла в Библии много лет назад. Тем роковым летом, когда все изменилось.

– Господи боже, – прошептала Конни.

Сэм вложил ключ в ее ладонь.

Конни склонилась над матросским сундучком, ее руки дрожали. Она сжала кулаки, зажмурилась и сказала себе: «Соберись, Гудвин».

Раскрыв глаза, медленно вставила ключ в отверстие.

Тот подошел идеально.

Часть II

Corallus

Во время плавания их Он уснул. На озере поднялся бурный ветер, и заливало их волнами, и они были в опасности. И, подойдя, разбудили Его и сказали: Наставник! Наставник! Погибаем. Но Он, встав, запретил ветру и волнению воды; и перестали, и сделалась тишина. Тогда Он сказал им: где вера ваша? Они же в страхе и удивлении говорили друг другу: кто же это, что и ветрам повелевает и воде, и повинуются Ему?

Евангелие от Луки 8:23–25

Русский синодальный перевод

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.

К Евреям 11:1

Русский синодальный перевод

16

Марблхед. Массачусетс

Радоница

Середина апреля

2000

Ключ, деликатно воздействуя на запорный механизм, со слабым щелчком провернулся, и крышка ящика со скрипом приоткрылась.

– Вот это да! Ух ты! – восторженно прошептала Зази под ухом у Конни.

Сэм осторожно положил ладонь на спину любимой. Если бы он знал, почему происходящее имеет такую значимость… Нужно ли рассказать ему?

Позже. Конни обо всем ему расскажет. Только позже. Не при Зази. Лучше признаться наедине.

Она раздумывала, прежде чем поднять крышку. Дерево долгое время подвергалось всевозможным воздействиям: то высыхало, то набухало от влаги и, замерзая, расширялось. То сжималось, то увеличивалось в размерах на протяжении двух веков. Должно быть, оно стало совсем хрупким и ломким. Конни аккуратно опустила ладони на крышку ящичка. В тот момент, когда ее кожа соприкоснулась с деревом, под пальцами будто бы вспыхнуло голубоватое свечение. Конни не спала уже тридцать шесть часов. В таком состоянии всякое могло почудиться.

Она медленно приподняла крышку. Ящик заскрипел от изумления, что его в кои-то веки открыли. Сэм и Зази с любопытством заглядывали через плечи Конни. Зази подняла свечу выше, и та озарила оранжевым светом внутренности ящика, пробудившегося от невероятно долго сна внутри стены бабушкиного дома.

Первым Конни смогла распознать маленький оранжевато-розовый камешек – продолговатый, неровный и гладкий. Она запустила руку внутрь, взяла прохладный камешек двумя пальцами и вынесла на свет. Орлиный камень при этом ударился о деревянную стенку ящика и зазвенел.

– Что это? – спросил Сэм.

– Я не знаю, – ответила Конни.

– Может, оранжевый агат? – предположила Зази.

– Агаты вроде бы полупрозрачные, – выразила сомнение Конни и отложила камешек на обеденный стол, а затем снова заглянула в матросский сундучок.

Следующими она обнаружила несколько пучков с травами, перевязанных вместе веревкой. Веточки выглядели настолько засушенными, что Конни казалось, если к ним прикоснуться, те тут же обратятся в пыль. Она пригляделась, но так и не смогла идентифицировать скукожившиеся травинки. Вдруг Сэм склонился ниже, чтобы получше разглядеть содержимое сундучка. Конни почувствовала на щеке его теплое дыхание, и сушеные травы рассыпались песком в мгновение ока.

Зази и Сэм испуганно отшагнули назад.

– О боже. Это из-за меня?! – воскликнул он.

– Все в порядке, – ответила ему Конни. – Это было ожидаемо.

Она легонько подула на травяную пыль – посмотреть, что за нею прячется. Та взмыла в воздух и развеялась по столовой, постепенно оседая на поверхностях. Пламя свечей задрожало.

Под бывшими пучками трав Конни обнаружила маленькую связку бумаг, перевязанную покоричневевшей от времени веревкой и опечатанную воском. Рядом с бумагами лежал предмет, похожий на моток шпагата.

Конни положила его на левую ладонь и поднесла к свету.

Вероятно, шпагат был скручен из смеси хлопка и пенькового волокна – жесткий на ощупь и изрядно пересушенный. Конни зажала нить двумя пальцами и попробовала раскрутить моток. Тот не поддался. Во всяком случае, клубок шпагата выглядел не слишком примечательным. Судить о длине нити было трудно. Одно Конни могла сказать: на шпагате были завязаны три узелка.

– Это что, веревка? – спросила Зази.

– Вроде да. – Конни бережно опустила моток на обеденный стол.

– Для чего это, интересно? – удивился Сэм.

– Не знаю, – ответила она.

Настала очередь связки с бумагами. Конни осторожно, двумя пальцами, вынула их из ящичка и опустила на столешницу рядом с оранжевым камешком и шпагатом.

– Похоже на письма, – предположила Зази.

– Возможно, – согласилась Конни.

– Любовные, – добавил Сэм.

Конни испустила смешок.

– Всякое может быть.

Она склонила голову на бок, раздумывая, как бы извлечь бумаги, не нарушив восковой печати. Ничего умного в голову не приходило. Придется либо вскрывать печать, либо разрезать веревку. Или и то и другое. Конни коробило от мысли, что придется повредить старинный артефакт, но выхода не было. Именно там мог прятаться нужный ей рецепт. Иначе для чего Темперанс стала бы предпринимать столько мер предосторожности?

Итак, как же вскрыть упаковку, причинив минимум ущерба? Пока Конни решить не могла. Ей требовалась помощь. Помощь эксперта, который по долгу службы имеет дело с очень древними и хрупкими документами, а также располагает надлежащим инструментарием и необходимым освещением.

К примеру, доктора Лиз Дауэрс, которая работает в Гарвардском художественном музее.

– Я спрошу Лиз, что с этим делать, – сказала Конни. – Съезжу в Кембридж завтра.

– Там что-то еще. – Зази приподняла свечу выше.

Действительно: под связкой бумаг лежал какой-то конверт. Конни извлекла его двумя пальцами. Неподписанный конверт выглядел желтоватым, как будто когда-то побывал в воде, но сейчас чуть ли не крошился от пересушенности. Печать была целой, но форма конверта производила странное впечатление. Во-первых, в те времена конверты как таковые еще не существовали, вместо них использовались сложенные листы. А во-вторых, этот конверт не был прямоугольным, как обычные конверты.

Он имел форму треугольника.

– Как думаете, он разрезан? – спросила Конни.

– Ага. – Зази склонилась ниже и провела пальцем по краешку артефакта. – Разрезан на две половины. По диагонали.

Конни подняла находку повыше. Внутри лежал толстый бумажный лист и что-то еще.

– Фу, – сморщил нос Сэм, прикрывая его ладонью.

И неудивительно. Конверт источал весьма странный запах. Не то чтобы отвратительный… По крайней мере, по мнению Конни. Что-то кисловато-сладкое и сухое, вроде засушенных лепестков розы или застоявшейся воды.

– Так странно… – Конни поднесла конверт ближе к свету. – Интересно, что же там?

– Он увесистый? – поинтересовалась Зази.

– Скорее да, чем нет, – ответила Конни. – Тяжеловат для обычного бумажного листа.

– Тяжелее пергамента?

– Не знаю. Возможно. Это я тоже отвезу Лиз.

– А кто такая Лиз? – спросила Зази.

– О, это моя подруга. Еще со времен аспирантуры. – Конни заглянула в ящичек проверить, не осталось ли в нем чего. – Она антиковед. Работает со старинными книгами и манускриптами.

– Круто!

– Что ж, – сказала Конни. – Больше ничего.

– Точно? – с ноткой разочарования уточнил Сэм.

– Да, – подтвердила Конни.

Она с нежностью погладила крышку матросского сундучка с неидеально выгравированными на ней ромашками и инициалами «ТДжХ», представляя, как очистит его от грязи при помощи лимонного масла, отполирует и подарит древней вещице новую жизнь.

– Постойте! – воскликнула вдруг Зази.

Она сунула руку в сундучок и вынула из него щепотку чего-то. Это была земля.

– Здесь есть кое-что еще.

– Что? – удивленно спросила Конни.

– Грязь! – В качестве доказательства Зази продемонстрировала испачканные пальцы.

– Само собой. Этот ящик стоял в стене бог знает сколько времени. Если бы он был чистым, я бы сильно удивилась.

– Да нет же, – покачала головой аспирантка. – Дело не в том, что он грязный. В него насыпана земля.

Конни запустила пальцы в ящичек, и те увязли в рассыпчатой субстанции, которую Зази именовала грязью. Толщина рыхлого слоя составляла сантиметра три.

– Странно, – заключила Конни.

Она попробовала надавить пальцами в разных местах, проверяя, не скрывались ли в земле еще какие-нибудь сюрпризы, однако через несколько мгновений вспомнила, что ведьмы часто использовали в своей практике булавки и гвозди. Если она сейчас наткнется на острый ржавый предмет, то схватит столбняк, что будет полным фиаско. Подумав об этом, Конни выдернула руку из ящика и обтерла о джинсы.

– Думаете, земля оказалась там не случайно? – спросил Сэм.

Зази нахмурилась, а глаза ее помрачнели. В голову девушки закралась какая-то, понятная ей одной, мысль.

– Как думаете, что это? – Конни подтолкнула Зази локтем.

Та встрепенулась.

– Не знаю. Но мне кажется, эта грязь образовалась там не сама по себе. – Зази оттянула один кудрявый локон и отпустила его. – Мне интересно, не может ли это оказаться «гуфер-порошком»?

– Да ну. Вы допускаете такое?

Конни чуть наклонила ящичек – так, чтобы все его углы озарились светом. Земля как земля. Такая же черновато-коричневатая, похожая на ту, что выстилала грядки в саду и отпадала от подошв в прихожей. Такая же, как и та, что придавала лапам Арло перманентный сероватый оттенок.

– Что еще за «гуфер»? – осведомился Сэм.

– О, это из черной магии. – Зази глянула на мужчину так, словно пыталась оценить степень его заинтересованности данной темой.

– Могильная земля, – объяснила Конни.

– Что-что? – Сэм отшатнулся, спугнув Арло, который стоял позади него.

– Я же говорю, – улыбнулась Зази. – Черная магия.

– Но я даже не сталкивалась с таким в северо-восточной культуре, – выразила недоумение Конни. – Это же Африка, верно?

– Да, – ответила Зази. – Но и здесь проживает немало африканцев, не так ли?

– Что правда, то правда, – согласилась профессор.

– Помните сито и ножницы? Упоминание о них относится как к раннему современному периоду Новой Англии, так и к Югу двадцатого века, – заметила Зази. – Синкретизм, – обратилась она к Сэму. – Вот за что я люблю народную магию. Постоянно выявляются какие-то новые взаимосвязи.

Зази взяла щепотку земли и насыпала на ладонь.

– Ну и как мы определим, оно это или не оно? – Сэм глянул на неприметную с виду серую субстанцию в ящике.

– Думаю, никак. Если в ней не осталось костных осколков, – сказала Конни с надеждой, что предположение не подтвердится.

Странные пучки с травами и камни – это ерунда. Да, они невообразимо древние, но не более того. Другое дело – земля с прахом давно умерших людей. В этом было что-то слишком уж личное и жутковатое. Конечно, по большому счету подобные мысли казались нелепыми. Останки – они и есть останки. Всего лишь напоминания о былой жизни. Будь то травы или человек – не важно.

– Жуть, – сказал Сэм.

Внезапно на Конни накатила волна усталости. В один момент она почувствовала себя заводной игрушкой, которая вдруг остановилась.

Конни огляделась. Ею овладело облако сокрушительной усталости. В окна просачивались последние лучи заходящего солнца, освещая тонкий слой праха старых трав, что осел на поверхности обеденного стола.

– Схожу за метлой… – Собственный голос казался Конни отдаленным. – Вы останетесь на ужин? – обратилась она к Зази.

Та глянула на Конни, а затем на Сэма.

– Мне нужно ехать обратно.

– Вы уверены? – уточнил Сэм, очевидно, по той причине, что того требовал этикет.

– Да, – ответила Зази. – Но спасибо за предложение. Мне нужно сочинить сопроводительное письмо, – добавила она, поворачиваясь к Конни.

Конни слабо улыбнулась этой ходячей энциклопедии южной народной магии, маскировавшейся под кудрявую девчонку в потертых джинсах и разноцветных носках. Могильная земля… Подумать только. Конни впервые о ней услышала лишь в прошлом году.

Зази наклонилась и потрепала Арло по голове. Пес сразу же завилял хвостом и заторопился в прихожую, чтобы там уже окончательно попрощаться с гостьей.

– Профессор, – заговорила Зази, завязывая шнурки. – Если будете завтра в Кембридже, сообщите, что удалось узнать, хорошо?

– Хорошо, – пообещала Конни. – И поговорим по поводу рекомендательного письма.

От усталости она уже не чувствовала ног. Доктор Беланже предупреждала, что утомление может привести к печальным последствиям. Но Конни ей не верила. С тем, что такое настоящее переутомление, она познакомилась еще в аспирантуре. Однако так, как сейчас, Конни еще не чувствовала себя никогда. Эта усталость была уничтожающей. Она застилала глаза, и сознание словно отделялось от тела.

– Спасибо, профессор Гуд, – поблагодарила Зази и добавила: – Рада была познакомиться, Сэм.

– Взаимно, – ответил тот.

Зази закрыла за собой дверь, и через несколько мгновений послышался звук заводящегося мотора, а затем и отъезжающих колес.

Конни упала на один из стульев у стола.

– Похоже, я сейчас отключусь.

Сэм вернулся с кухни со старинной бабушкиной метлой, что хранилась в этом доме аж с 1960-х, самодельной – с тонкой сучковатой ручкой, к одному из концов которой были привязаны стебли камыша или какого-то другого болотного растения.

– Дыши глубже, – он склонился над Конни и принялся массировать ее затылок.

Конни сложила руки на обеденный стол и опустила на них лоб. Пояс джинсов врезался в живот, и она со вздохом облегчения расстегнула верхнюю пуговицу.

– Может, тебе лучше прилечь?

Конни позволила Сэму приподнять себя со стула и обвила его рукой.

– Да, – буркнула она ему в шею.

Кожа Сэма пахла приятно: мебельным лаком и скипидаром.

– Пойдем. – Он крепко обхватил Конни за талию.

– Постой! – Она толкнула портрет-дверцу от себя, чтобы та закрылась.

Конни казалось неправильным оставлять загадочный тайник Темперанс нараспашку. Он защелкнулся со щелчком.

– Вот теперь, – сказала она, опершись на Сэма. – Пойдем. Я уже в отключке.

Пока они карабкались наверх по извилистой узкой лестнице, все мысли Конни занимала старенькая бабушкина ванна на когтистых лапах и свободные пижамные штаны. Она мечтала нырнуть в постель и, положив голову на живот Сэма, слушать ритм жизни, пульсирующей под его кожей.

17

Кембридж. Массачусетс

Конец апреля

2000

– Прямо в стене? – воскликнула Лиз. – Ты же разыгрываешь меня, да?

– К сожалению, нет, – ответила Конни.

Она проспала более одиннадцати часов, раскидав по постели своей матери руки и ноги, словно парашютист в полете. Тем не менее усталость полностью не отпустила и следовала за ней по пятам, цепляясь за лодыжки. Конни подперла подбородок ладонью, и орлиный камень на запястье зазвенел.

– Так-так… – Лиз поднесла к глазам лупу. – Давай-ка глянем, что у нас тут.

Лиз встретила Конни в атриуме музея Фогг и провела подругу в отдел работы с рукописями по ее старому ID.

Сейчас женщины сидели за пустым столом посреди хранилища, которое превосходно освещали высокие окна, выходящие на север, и флуоресцентные лампы. Стены имели музейный голубино-серый оттенок, а сосновые половицы были выкрашены белой краской. Рабочий стол Лиз располагался в углу. На нем стоял монитор с плоским широким экраном и несколько пластмассовых корзин с кистями и непонятными инструментами. Четыре других стола были равномерно распределены по помещению. К каждому крепилась лампа на подвижных металлических кронштейнах и большая регулируемая лупа на подставке, словно из фильма ужасов про стоматологический кабинет.

Лиз застелила столешницу тонкой замшевой тканью, которую закрепила по краям, чтобы создать мягкую нескользящую поверхность.

– Готово, – сказала она.

Конни положила сумку на колени и вынула из нее манильскую папку, внутри которой находилась запечатанная связка с бумагами и треугольный конверт.

– Манильская папка? Конни, ну ты даешь, – упрекнула Лиз подругу.

– У меня не нашлось ничего неокисляющего, – виновато ответила она.

Лиз возвела глаза к потолку и пробормотала что-то вроде: «Посмотри только, с какими идиотами мне приходится иметь дело».

– Во всяком случае, это лучше, чем если бы они остались лежать на слое земли под кучей гниющих трав! – продолжала оправдываться Конни.

– Да я прикалываюсь, – успокоила ее Лиз.

Она натянула латексные перчатки и положила желтую манильскую папку на стол перед собой. Раскрыла ее и включила лампу. Затем медленно и осторожно выложила связку и конверт на замшевую ткань и настроила лампу с лупой.

– Каких они годов, говоришь?

– Эпоха Джексоновской демократии, – напомнила Конни.

– Похоже на правду. Взгляни, как расположены бумажные волокна. Это хлопок.

Конни глянула через лупу.

– Точно.

– Чтобы окончательно убедиться, нужно взглянуть на цвет чернил. Так… Сейчас посмотрим, как нам это дело раскрыть.

Лиз взяла тонкий металлический зонд, легонько подковырнула печать и проверила натяжение нити. Затем чуть раздвинула края разрезанного конверта, чтобы понять, есть ли вообще что-то внутри.

– Я бы воспользовалась паром, но здесь, думаю…

Лиз отложила зонд и взялась за другой металлический инструмент, похожий на тонкий гибкий шпатель кукольного размера. Она склонилась над лупой, а Конни нависла над ее плечом.

– Доктор Дауэрс, вы на обед пойдете? – спросила молоденькая девушка из дверей офиса Лиз.

На ее плече висела сумка, а с шеи свисала ID-карта. На вид девушке было лет двадцать пять – уже можно носить очки и вместе с тем не беспокоиться о натягивающих пуговицы краях блузки.

– Нет, – прокричала в ответ Лиз. – Я отобедаю позже.

– Ладно, – ответила помощница и захлопнула за собой дверь.

– Доктор Дауэрс, – поддразнила подругу Конни.

– Послушай. После той жести, что я натерпелась в аспирантуре, величать меня «доктором» обязан каждый. Если бы могла, я бы заставила это делать даже таксистов. И даже собственную маму.

– И парней, с которыми ходишь на свидания?

– Естественно. А им это, между прочим, нравится. Мужчины ведь любят образованных, успешных и самодостаточных женщин. Разве нет?

Глаза подруг встретились над лупой, и девушки расхохотались. Лиз пришлось отложить шпатель, чтобы ничего не повредить.

– Кстати… – Доктор Дауэрс опустила лампу ниже над разрезанным конвертом. – Сэмюэл собирается сделать тебя порядочной женщиной? Если вы намерены узаконить свои отношения в июне, вам лучше поторопиться. Желающих будет много, можете не успеть.

Футболка Конни болталась поверх джинсов, пуговица на которых, само собой, была расстегнута. Но и этого уже недоставало – приходилось наполовину расстегивать ширинку. Вся соль заключалась в том, что Конни и Сэм оставили всякие разговоры о свадьбе. Совсем. Они продолжали жить вместе как будущая супружеская пара, но не строили определенных планов. Словно Сэм догадывался о возможном отказе. Он будто видел ее насквозь – даже ту часть, которую Конни старательно скрывала от самой себя.

Ответа на вопрос Лиз не последовало. Конни молча теребила ремешок на своей сумке.

– Ладно-ладно. – Доктор Дауэрс вернулась к документу. – Вопрос откладывается до следующего заседания.

Конни оставила ремешок в покое и подцепила большим пальцем веревку из плетеного шпагата, что была повязана вокруг ее запястья. Что бы с ней ни делали, слабее та не становилась.

Лиз продолжила изучение артефактов, будто ничего только что и не говорила.

– Ну и каков твой вердикт? – спросила Конни спустя некоторое время.

– Итак, что я могу сказать о сургуче… – ответила Лиз, не поднимая глаз. – Со временем он засох и стал хрупким. И это нам на руку. А вот распаривание вернет ему эластичность. И это нам как раз не нужно.

Она просунула шпатель под восковую печать и принялась деликатно, но настойчиво отрывать ее от бумаги.

– Давай же, – шепотом упрашивала Лиз. Послышался сухой хруст. – Есть!

Лиз таки удалось поддеть печать тоненьким шпателем и отделить ее, не нарушив целостности и даже не порвав бумаги.

– Впечатляет, доктор Дауэрс, – похвалила Конни.

– Спасибо-спасибо. – Лиз отложила инструмент и взялась за два очень тонких пинцета. – Следующий трюк.

Через увеличительное стекло Конни наблюдала, как ее подруга цепляет узелок шпагата пинцетами и осторожно проверяет, можно ли его развязать.

Ничего не вышло.

– Уф… – Лиз поменяла положение пинцетов и попробовала еще раз.

Безрезультатно.

– Разрежь ее, – посоветовала Конни.

– Ты уверена? – спросила Лиз, выгибая бровь.

– Это всего лишь веревка.

– Но это же… – Дауэрс подняла взгляд на подругу.

– Режь.

– Ну, раз ты настаиваешь. – Лиз сменила пинцеты на тонкое лезвие. – Эх, ничего не поделаешь.

За увеличительным стеклом показалось лезвие. Оно опустилось на неподатливую веревку и скользнуло по ней. Нить разделилась надвое.

Конни затаила дыхание.

– Ты понимаешь, – упрекнула Лиз, – что как работнику музея это сейчас причинило мне физическую боль.

– Да знаю я. Ты – настоящий герой.

При помощи пинцетов Лиз полностью сняла веревку вместе с сургучной печатью и убрала в сторону.

– Ну, а теперь самое веселое, – сказала она.

Лиз отложила все инструменты и облаченными в латекс пальцами принялась разворачивать сложенные листы. После длительного пребывания в одном положении, они протестующе стремились в него вернуться, норовя раскрошиться, но все же не делая этого.

– Передай мне пресс, пожалуйста, – попросила Лиз.

Конни передала подруге змеевидный предмет, оказавшийся замшевым носком, наполненным песком. Он был достаточно тяжел, чтобы удержать листы от сворачивания.

Через минуту лист, словно цветочный бутон, раскрылся перед ними. То, что казалось связкой бумаг, оказалось одним листом, сложенным в несколько раз.

Это был длинный пронумерованный список слов со странным заголовком.

– Что за заговор шторма? – спросила Лиз.

– В этом нам и предстоит разобраться. – Конни склонилась над листом, желая скорее его увидеть.

Почерк оказался довольно аккуратным: все буквы легко читались. Должно быть, Темперанс имела какое-то образование. Либо в том была заслуга строгой матери и дома, полного книг.

E L U I

Самый надежный вариант заговора шторма

Применять лишь в случае критической необходимости

С предельной осторожностью

Либо не применять вообще

1 Corallus

3 Узелки

5 Отвар Smallage

7 Волкобой

9 Лапчатка

1 Белена черная

3 Тсуга

5 Мандрагора, лунная гвоздика или хотя бы белладонна

7 Табак

9 Опиум

1 Шафран

3 Листья тополя

5 Pileus naturalis

7 Жир вырытых из могил детей

9 Самый сильный прах

Взять, развязать, сварить и умереть.

Как вытесняет он собою море

Так пусть остолбенеет в небесах

И согласно высшей воле

Неведом будет нам сей крах

Внизу была еще одна водянистая строка, которую Конни не смогла разобрать.

– Что это за нелепая чертовщина? – изумилась Лиз.

Увиденное поразило Конни до глубины души. Ей стало страшно. Страшно до жути.

– Ты собираешься добавить это в свою книгу? – Дауэрс сложила пальцы домиком.

– Да, – просто ответила Конни.

– Ты в этом уверена? – понизила голос Лиз. – Послушай, твоя книга и без того хороша. Не стоит упоминать в ней это безумие.

– Там написано: «Жир вырытых из могил детей»? – Конни ухватилась ладонью за лоб.

Ей стало очень жарко. То ли из-за ослепительной настольной лампы, то ли из-за горячих апрельских лучей.

– Да. – Лиз стянула перчатки и выбросила их в рядом стоящую урну. – Так там и написано.

Конни привстала со стула, но ее голова тут же закружилась в знак протеста, и она плюхнулась назад.

– Я… Я не…

– Послушай. – Лиз свернула лист в исходное положение голыми руками, на сей раз не заботясь о его сохранности. – На твоем месте я бы засунула это туда, откуда взяла, и притворилась, что ничего не было.

Конни зажмурилась, стараясь расставить мысли по полочкам.

– Это же первоисточник, – сказала она.

– И что с того, что первоисточник? Это безумие!

Конни Гудвин выпрямилась, намереваясь возразить подруге. Лиз была не из тех, кто намеренно избегал правды. Однако Конни не смогла заглушить собственное чувство отвращения, которое тоже испытывала. К горлу подкатил комок. Она вдруг ощутила прогорклый запах, словно за яркими лампами и чистотой музея на самом деле скрывалась гниющая древесина.

– Слушай… – Лиз дотронулась до плеча подруги. – Не ты ли рассказывала, что женщины, осужденные за ведовство, как правило, считались в обществе изгоями?

– Да, – подтвердила Конни. – Они были нищими. Часто имели мало детей. Или…

– Или были опасны, – закончила Лиз.

Конни посмотрела на серьезное лицо подруги: та определенно не шутила.

– Давай-ка воспользуемся принципом бритвы Оккама. Скажи, здравомыслящий человек способен написать подобное?

– Но мы не можем так… – хотела возразить Конни.

– Да-да. Мы не можем примерять современные психоаналитические типы на умерших людей, поскольку нам неизвестна их «я-концепция»… бла-бла-бла, – взмахнула рукой Лиз. – А теперь давай серьезно. Мог ли такое написать психически здоровый человек?

Конни закусила щеку.

– Я не знаю.

– Ладно. – Лиз поднялась и направилась к своему столу. – Разбирайся сама.

Она склонилась над столешницей, повернувшись к подруге спиной, и щелкнула мышкой, чтобы разбудить компьютер.

– Куда ты?

– Послушай, – произнесла Лиз, не оборачиваясь. – Ты знаешь, я люблю тебя.

Конни неуверенно поднялась на ноги.

– Что-то подсказывает мне, что дальше ты скажешь: «но…».

– У меня еще столько дел, которые нужно завершить до конца рабочего дня…

– Ты не посмотришь конверт?

– Хочешь честно? – Лиз развернула и глянула на Конни. – Мне не по себе от этого всего.

Конни снова расправила лист с жутким списком и сложила его еще раз – аккуратно, квадратиками, как он и был свернут, обернула вокруг него веревку с сургучом и убрала разрезанный конверт обратно в манильскую папку.

– Прости, – сказала Лиз. – Но это правда чересчур. Меня подташнивает.

Конни стояла, пытаясь придумать, что бы такого сказать подруге, дабы побудить ту помочь. Чтобы Лиз поняла, как это для нее важно. Не для работы, а вообще, для ее жизни. Для их с Сэмом жизни. Для жизни пока что незнакомого ей существа, которое зарождается внутри нее. Нужно сказать Лиз то, что напугает ее так же, как и Конни.

Но она ничего не могла придумать.

Лиз смотрела перед собой и ждала, когда подруга уйдет, но та все никак не уходила. Тогда Дауэрс поднялась и, сняв с полки коробку, опустила ее на рабочий стол.

– Во всяком случае, – сказала Лиз. – Тебе точно не следует таскать эти вещи в манильской папке. От одной мысли об этом я близка к сердечному приступу.

Она порылась в коробке и извлекла маленький чистый бескислотный конверт для архивных документов. По размеру он идеально подходил для хранения странных посланий Темперанс.

Когда Конни достала сложенный лист, чтобы переселить его в архивный конверт, то заметила, что размытая строка на самом деле была написана с противоположной стороны, а с внутренней лишь просвечивалась.

Она была написана тем же витиеватым почерком, что и список:

Нельзя сотворить в одиночку.

18

Кембридж. Массачусетс

Конец апреля

2000

Потупив взгляд, Конни заторопилась из кабинета Лиз в библиотеку Уайденера. Сумка с секретным содержимым била по боку. Вишня у библиотеки Хоутона зацвела розовыми цветами. В полуденном воздухе царила весенняя нежность. Солнечные лучики пробивались сквозь листву деревьев, окрашенную пыльцой в желто-оранжевый цвет, кругом разлилась тишина, что овладевала студенческими кампусами в конце семестров. Конни глянула на часы: до закрытия библиотеки еще три часа. Хватит для того, чтобы разобраться, что же все-таки имела в виду Темперанс. Многие слова были понятны и, по крайней мере, были английскими. Белена… Снова эта белена. Шафран. Листья тополя. Лапчатка. Многое из этого можно найти прямо в саду дома на Милк-стрит.

И все же кое-что оставалось загадкой. Что значит smallage? Может, это намек на то, что ингредиенты необходимо брать в малом количестве? От английского слова small – маленький? Может, Темперанс придерживалась некоего гомеопатического подхода и использовала действующие вещества по минимуму? Вероятно. Однако все равно оставалось еще много неясностей.

Тот же опиум. Ничего загадочного в нем нет, но в наши дни раздобыть его не так-то просто.

А что означают эти цифры на полях слева? И как перевести пару латинских названий, если даже специалист по Средневековью не смогла назвать их с ходу? Очевидно, эти слова довольно редкие. Но латынь – не самое страшное.

Жир вырытых из могил детей. Волосы на затылке Конни встали дыбом, а по рукам словно побежали пауки.

Может, Темперанс имела в виду что-то другое? А как еще? Речь о какой-нибудь траве или цветке… Может, о мандрагоре? Корень мандрагоры поразительно схож с телом маленького человека, поэтому в Средние века люди верили, что, если выдернуть его из земли, он закричит. Возможно, «вырытые из могилы дети» – это молодые корни мандрагоры.

Теория хорошая, только вот мандрагора упоминается в этом списке выше. Какой смысл вписывать ее дважды?

– Конни! – окликнул ее чей-то голос. Она ссутулилась и пошла быстрее, надеясь, что обращались все же не к ней. – Конни Гудвин!

Проклятье! Она развернулась и увидела бледное от усталости лицо Томаса.

– Ох! Здравствуйте. – Конни машинально переместила сумку вперед и накрыла ее руками.

– Здравствуйте, профессор! Вы не отвечаете на мои письма. – Томас поправил очки пальцем.

– Ах, извините, Томас.

– Ну и? – Молодой человек многозначительно посмотрел на Конни.

– Вы о чем?

Томас зашагал рядом, держа руки в карманах штанов расцветки хаки. Его левое ухо было малиновым. Только левое.

– Вы согласны?

– Согласна на что? – Конни пришла в замешательство и начала терять терпение.

Ее и без того завалили письмами студенты, которые недавно получили назад свои работы и вдруг решили вспомнить математику и подсчитать, сколько баллов нужно добрать, чтобы за семестр вышло «отлично». Все эти вопросы… А будет ли пересдача? А можно ли заработать дополнительные баллы? А оспорить результат? В отчаянии Конни включила автоответчик и не проверяла почту уже несколько дней. Каждый семестр одно и то же. Сколько бы она ни убеждала студентов, что отметка «хорошо» – не катастрофа, что та никак не повлияет на их дальнейшую счастливую и успешную жизнь, не помешает иметь красивые дома, собак и любящих супругов и в скором времени все эти незначительные победы потеряют для них всякое значение… количество писем в конце семестров не переставало поражать.

Томас вдруг резко остановился.

– Вы не читали мое письмо?

Прохладный весенний бриз сорвал несколько розовых лепестков с вишневого дерева и плавно опустил на мощеную дорожку перед Конни и Томасом.

– Мне нужно объяснять вам, насколько я сейчас занята? – рассердилась она. – Вы уже достаточно долго работаете преподавателем и понимаете, что это такое. И, по-моему, я рассказывала вам об этом лично.

От холода Конни сильнее стиснула сумку. Позади Томаса пролетела ярко-желтая фрисби и приземлилась в траву. Малиновый цвет его уха стал еще более насыщенным.

– Но это важно.

– Что? – спросила Конни, уже даже не стараясь скрывать раздражение. – Что такое важное не может подождать до мая?

– Мне нужно знать, напишете вы мне рекомендательное письмо или нет.

– Томас… – начала она.

– Мне правда требуется ваша рекомендация, – остановил ее возражения Томас. – Я – лучший кандидат. Ни у кого из желающих нет такого стажа. Ну… если вы тоже не претендуете на эту вакансию, конечно… Вам же это не нужно? У вас и так хорошая работа.

Да, это действительно так. Конни была довольна работой в Северо-Восточном университете. Несмотря на все тяготы, она любила своих студентов. И кампус. И библиотеку. Любила музей изящных искусств и картины Сесилии Бо с изображениями припорошенного снегом Бостона девятнадцатого века. Зеленые трамвайчики, что тянулись по проспекту, забитые пассажирами. И свой скромный офис с «цветочным» креслом и книжными стеллажами. И, если честно, Конни была счастлива, что скоро заключит с университетом контракт. Это сулило стабильность, академическую свободу и авторитет. В Гарварде у нее всего этого не будет. Точнее, авторитет будет, но всего лишь каких-нибудь пять лет.

– Я уже заручился поддержкой факультета, – продолжил Томас. – Профессор Бомонт согласился пойти мне навстречу. Также после конференции я пообщался с профессором Хейденом. Конечно, он не в восторге от моего проекта, но пообещал, что поможет, если я внесу коррективы. И мне нужен еще один голос.

– Думаю, слишком наивно с вашей стороны полагаться на рекомендации, которых еще нет, – сухо ответила Конни.

Она попыталась обойти Томаса, но тот вдруг преградил ей путь. Малиновое ухо уже стало практически фиолетовым.

– Вас попросил кто-то другой?

– Послушайте. Я тороплюсь в библиотеку, она скоро закрывается.

– Это Зази, да? – Томас ухватил Конни за плечо и стиснул его.

Она глянула на руку постдока с удивлением. Позади него по припорошенной розовыми лепестками траве пробежал босой паренек со взъерошенными волосами и поднял фрисби. Затем, смеясь, подпрыгнул и запустил пластмассовую тарелку из-под поднятой ноги. Томас не отрывал взгляда от Конни. На его бледном и усталом лице не было и тени улыбки, словно он разучился улыбаться уже очень давно.

Конни взяла его руку и мягко отняла ее от своего плеча.

– Мы можем обсудить это позже? Сегодня у меня много дел.

– Я – лучший кандидат! – В голосе Томаса появились резкие нотки.

– Вы действительно весьма перспективны, – согласилась она.

Однако, если честно, Конни уже сомневалась. Его диссертация была скучной, а вот в работе Зази, судя по тому, что довелось увидеть Конни, присутствовала новизна.

– Я – лучший кандидат, – твердил постдок. – Я заслужил это место. У меня больше преподавательского опыта, чем у нее. И на моем счету больше работ. А она даже первой главы не написала! Нет, я не говорю, что Зази плоха. Я отношусь к ней с уважением. Но ей еще выпадет множество шансов. А это – мой счастливый билет.

Ожесточенный взгляд Томаса напоминал взгляд помешанного. Конни смотрела на бывшего воспитанника, стараясь его понять. Впервые ей удалось уловить, что за броней высокомерия, хрупким панцирем мнимой заносчивости скрывался страх. Сейчас Томас был постдоком. С каждым годом его ученая степень теряла актуальность. Соревноваться со свеженькими докторами философии становилось все труднее. «Срок годности» Томаса уже наполовину истек. Под его молодыми карими глазами начали появляться морщинки, щеки от измождения запали, а на голове можно было отыскать пару седых волос. Стресс потихоньку пожирал его изнутри.

Конни невольно вспомнила своего старого «научника» Мэннинга Чилтона. Человека, которому доверяла больше, чем кому-либо. Доверяла так, как Томас сейчас доверял ей. Чилтон предал Конни, попытался присвоить ее труд. Тогда в отчаянии Конни собственноручно уничтожила первоисточник, лишь бы он не достался Чилтону. Она бросила его в огонь. Пламя поглотило книгу, за которой они вдвоем так долго охотились. Догорая, она отражалась искрами в глазах Чилтона, уничтожая остатки его здравомыслия. Между наставником и воспитанником всегда образуется личная взаимосвязь, что усиливается со временем, словно весенний дождь, как бы оба участника ни старались игнорировать сей факт.

Размышления заставили Конни чуть смягчиться.

– Я не отказываю вам. Просто говорю, что мы обсудим этот вопрос позже. Ладно?

Томас по привычке поправил очки, хотя вниз они не съезжали.

– Ладно. Но когда?

– Скоро. Я обещаю. – Конни переступила с ноги на ногу, желая поскорее уйти, и стиснула сумку сильнее. – Договорились?

Взгляд Томаса метнулся к сумке, что Конни сжимала перед грудью, сгорбив плечи, словно старалась укрыть содержимое своим телом.

– Вам удалось что-то узнать? – просто спросил Томас. – О той криптограмме, о которой говорила Зази тогда в «Кухне Чарли»? Расскажите.

– Томас, у меня много дел, – Конни сдвинула драгоценную ношу на бок и зашагала вперед.

Постдок засеменил рядом, хоть было ясно, что останавливаться профессор более не намерена.

– Ну пожалуйста! – В его голосе Конни уловила знакомые нотки любопытства, что были присущи ему в юности. – Можно я взгляну?

– Поговорим об этом позже.

– На этой неделе, – не отступал Томас.

– Договорились, – сдалась она и заторопилась дальше, ощущая на себе его пристальный взгляд. Очередное дуновение ветра сорвало новые лепестки и плавно опустило к ее ногам.

* * *

В читальном зале погасла последняя лампа. Конни потянулась на стуле, и ее позвонки пару раз хрустнули. Пришло время закругляться. Начав собираться, она аккуратно сложила послание Темперанс. Кое-что удалось разузнать.

К примеру, слово smallage оказалось не мерой измерения количества, а еще одним, менее известным, английским термином, обозначающим сельдерей.

Тем не менее все разгадать не вышло. Значение цифр слева оставалось загадкой. Конни предполагала, что они обозначали как порядок, так и количество ингредиентов. Допустим: один corallus, три узелка и так далее.

Если это предположение и было верным, то сами ингредиенты по-прежнему вызывали много вопросов. Тот же corallus не являлся растением. По крайней мере, Конни ничего о нем не обнаружила в тех травниках, что успела просмотреть.

С pileus naturalis та же история.

Что такое «самый сильный прах»? Слова были английскими, но легче от этого не становилось. Все выглядело таким же неясным, как и в «Книге врачеваний Деливеренс Дейн». Как прах может быть сильным? Что определяет его силу?

Еще Конни так и не продвинулась в выяснении, что же означал самый жуткий из ингредиентов. Ей даже думать о нем не хотелось. Она немало читала о женщинах – потомках Деливеренс Дейн, но ни разу не находила подтверждений тем ужасам, в которых их обвиняли.

Конни повесила сумку на плечо и покинула читальный зал. Она проверила часы: без нескольких минут шесть. Сэм все еще работает в Марблхеде и доберется до Кембриджа ближе к ночи. Можно вернуться в «зеленого монстра» и начать готовить ужин. Либо заскочить в «Гонконг» и заказать китайской еды. К примеру, мапо тофу, стручковую фасоль в остром соусе и лепешки с луком-шалотом. От этих мыслей живот Конни одобрительно заурчал. Голод проснулся, и теперь от него было не отделаться. Она решила сдаться.

Следуя вдоль пустынных коридоров библиотеки Уайденера, выстланных мраморными плитами, Конни обратила внимание на скопление старых телефонных будок с отполированными деревянными и медными ручками. Они стояли в тени, забытые и никому не нужные. Прищурившись, Конни убедилась, что телефоны из будок пока еще никуда не делись. Она шмыгнула за стеклянную дверь, закрыв ее за собой, забросила в аппарат монетку и набрала телефонный номер дома на Милк-стрит.

Не успел прозвучать гудок, как Грейс сняла трубку.

– Привет, дорогая!

– Привет, мама. Как прошел курс Крипалу? – Конни прижала ладонь к прохладному стеклу будки.

– Там ничего не изменилось, – проворчала Грейс. – Даже еда.

– Ну и хорошо, – ответила Конни.

Кэроб, овсяные отруби и пророщенные зерна. И шарики из печени трески, конечно же. Детство, которое Конни провела в коммуне, было в равной мере приправлено, как вкусами Новой Англии, так и духом движения нью-эйдж[40]. Пока она вспоминала материнскую стряпню и раздумывала, не приготовить ли ей самой шарики из печени трески, Грейс молчала.

– Как вы с Сэмом провели неделю в моем доме? – наконец спросила она. – Спасибо, что разобрали почту.

– Ах, да. Хорошо. Спасибо.

Орлиный камень звенел, пока Конни накручивала телефонный шнур на большой палец.

– Мне нравится, когда вы у меня гостите. Такой порядок на столе.

– Мам? – Конни выдержала паузу. – Могу я кое о чем тебя спросить?

– Давай.

Конни услышала на другом конце провода звуки открывающейся входной двери. Грейс любила прислоняться к дверному косяку и устремлять взор в вечернее весеннее небо, что просвечивало сквозь пышные зеленые лозы. Конни так ясно представила эту картину, словно сидела в гостиной и наблюдала за матерью оттуда.

– Судя по всему, ты действительно сильна во всей этой Линнеевской классификации[41], – начала Конни.

– Угу, – промычала Грейс, и по ее тону стало ясно, что она закрыла глаза.

Сейчас мать медленно вдыхала суглинистый аромат пробуждающегося сада. Она всегда говорила, что запах весны ощущается раньше, чем проявляются ее видимые признаки.

– Ты знаешь, что такое pileus naturalis?

Конни услышала звук открывающейся двери и командный голос охранника:

– Библиотека закрыта!

Дверь захлопнулась, и раздались шаги усталых студентов.

– Зачем тебе это? – непринужденно спросила Грейс.

– Ты знаешь, что это?

– Да, – ответила мать с внезапно появившимся в ее голосе напряжением.

Грейс редко становилась зажатой. Выйдя замуж за Леонарда, она оставила всю свою стеснительность в колледже Рэдклиффа вместе с тугими воротничками и гольфами по колено. И все же в глубине души она по-прежнему оставалась скованной девочкой.

В телефонной трубке Конни раздались первые чириканья малиновки, сменившиеся шелестом листвы.

– Так ты скажешь мне?

– Наверное, – ответила Грейс с той же странной отчужденностью в голосе. – Если ты правда хочешь знать.

– Да. Хочу.

– Это плацента.

Конни не была уверена, что услышала правильно.

– Плацинда?

– Нет, плацента, – озвучила Грейс то, что постеснялась произнести Конни. – Теперь-то, надеюсь, ты расскажешь мне, почему спрашиваешь об этом?

– Какой от нее толк?

Грейс вежливо усмехнулась.

– Знаешь, дочка, для тебя – для историка это серьезный пробел.

– Ну мама! – Конни стиснула телефонный провод.

– В мое время считалось, что плаценту необходимо зарывать в землю.

По звукам Конни поняла, что мама переступила через порог, и телефонный провод натянулся позади нее. Манжеты ее джинсовки задевали кусты.

– Я закопала твою под розовым кустом. Я смотрю на него прямо сейчас.

Конни знала, о каком именно кусте шла речь. Его цветки Грейс любила ставить в гостиной в банке из-под кофе. Они источали нежный сладковатый аромат, как у кожи младенца.

– Плацента – очень ценная вещь, милая, – продолжала Грейс. – Рожденному в неповрежденной плаценте суждено быть очень сильным. Часто такие люди обладают даром предвидения либо другими уникальными способностями. В давние времена послед считался сильным оберегом, приносящим удачу. Повивальные бабки всегда его сохраняли.

– Фу! – воскликнула Конни.

Грейс тихонько рассмеялась.

– Плаценты очень ценны. Особенно для моряков.

– Почему именно для моряков?

Конни представила лодки, пришвартованные к берегам гавани Марблхеда, что находилась в нескольких минутах ходьбы от Милк-стрит. Суденышки настолько плотно жались друг к дружке, что можно было добраться до перешейка, просто перепрыгивая с носа одной лодки на корму другой. Сейчас в основном там стояли на якоре яхты, но и скромный флот, специализирующийся на ловле омаров, продолжал функционировать, не страшась недавно наступившего двадцать первого века. Однако в прежние времена, во времена Темперанс, у Марблхеда был свой рыболовецкий флот, добывавший треску и омаров в Большой Ньюфаундлендской банке. В Салем и Беверли китайские клиперы доставляли коровьи шкуры, гуано и ром. В Марблхеде же водилась рыба.

– Быть может, потому что она покрывает нос младенца, – ответила Грейс. – Или сдерживает воды… Не знаю. Сложно сказать. Но среди моряков повелось, будто плацента оберегает их от смерти.

Конни достала из сумки конверт, который дала ей Лиз, раскрыла его, придерживая трубку подбородком, и вынула из него еще один, найденный в тайнике Темперанс.

Тот самый неподписанный конверт. Разрезанный напополам. Словно его содержимое было использовано наполовину.

Тот, от которого исходил странный неприятный запах.

– Констанс, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Конни лишь порывисто выдохнула.

– Ладно, не отвечай.

– Почему? – пришла в замешательство она.

– Ты, очевидно, не готова об этом говорить, – пояснила Грейс. – Я вижу это по цвету вокруг тебя. Ничего. Я подожду.

Конни зажала переносицу. Говоря о цвете, Грейс имела в виду ауру дочери. Не румянец и не блеск глаз, а невидимую оболочку, которую Грейс, как она считала, могла видеть. Что ж, на этот раз она ошиблась.

– Я нашла рецепт заговора шторма, оставленный Темперанс, – спокойно ответила Конни. – Она спрятала его в тайнике за портретом. Рецепт довольно длинный и непонятный, но я думаю… Я уверена, что Темперанс это удалось. Темперанс Хоббс не пришлось выбирать. Муж ее пережил. – Она тяжело сглотнула. – Пережил ее до неприличия и умер в сто десять лет. В сто десять!

До Конни по проводам долетел тяжелый вздох.

– Дочь, – осторожно произнесла Грейс. – Ты точно знаешь, что делаешь?

– Что ты имеешь в виду?

Воздух в телефонной будке стал густым и теплым, к тому же Конни стояла там прямо в пальто. Ее плечо оттягивала сумка, и спина содрогнулась в знак протеста. Конни перенесла вес тела с одной ноги на другую и пошевелила затекшими пальцами в ботинках.

– Все в порядке, – неспешно ответила Грейс. – Но я хочу, чтобы ты подумала.

– Тут не о чем думать.

– Подумай, чего это может стоить, – продолжала настаивать мать. – Понимаешь… Такие сильные вещи… Часто они имеют последствия. И последствия эти трудно предугадать.

Грейс имеет в виду боль? Но Конни уже знакома с ней.

– Ничего страшного, – решительно ответила она. – Я ко всему готова. Я не боюсь.

– Пока нет.

В стеклянную дверь заколотил кулак. Конни кивнула охраннику, который прокричал ей:

– Мисс, закругляйтесь! Библиотека закрыта!

Она подняла вверх палец, показывая, что ей осталась одна минута, но охранник не сдавался.

– Сейчас же! – выкрикнул он и ушел.

– Библиотека закрывается, мама. Люблю тебя, – сказала Конни, устремив взгляд во мрак коридора.

– Скоро, дочка, скоро… – сказала на прощание Грейс.

19

Кембридж. Массачусетс

Конец апреля

2000

На следующее утро Конни стояла посреди кухни своего скромного жилища с чашкой кофе в руке и глядела в пустоту.

– Все в порядке? – Сэм взбил пару яиц вилкой и вылил их на раскаленную сковороду. – Не пойми меня неправильно, но выглядишь ты неважно.

Конни почесала глаз кончиком пальца и почувствовала, что под ним образовалась припухлость. Последнее время она стала спать хуже. Когда Сэм гасил прикроватную лампу, Конни еще долго разглядывала ионики на потолке и слушала звуки «зеленого монстра»: приглушенные голоса за гипсовыми стенами; шаги на лестнице; шум шагов болтающей с кем-то по телефону Сары, ввалившейся в квартиру и врезавшуюся в их кухонную стену; биты рэп-музыки; громкие голоса старшекурсников на Массачусетс-авеню. Весь этот гомон, стук и бренчание, наполнявшие здание и окружавшие его, составляли часть повседневной жизни, но почему-то именно сейчас Конни стала заострять на них внимание.

– Благодарю. – Конни потянула из кружки еле теплый кофе без кофеина. – Боже, как же я скучаю по настоящему кофе!

Сэм поддел омлет лопаткой и перевернул его. Остатки незапекшегося яйца забрызгали столешницу.

– Сколько учебных дней осталось? – осведомился он и протянул к ней руку, но Конни так и не сдвинулась с места. Тогда Сэм снял с ручки холодильника тряпку и стер брызги.

– Хм… – Конни старалась вспомнить страницы своего ежедневника. – Первого мая последний день. Осталось прочесть одну лекцию.

– Первого мая? Забавно.

Сэм разделил омлет на две части и разложил по тарелкам, одну из которых демонстративно поставил на столешницу рядом с Конни, а вторую взял в руки и принялся есть, прислонившись к раковине.

Конни слегка усмехнулась.

– Ты слишком себя истязаешь, – произнес Сэм с набитым ртом. – И, на мой взгляд, без особой на то причины.

Конни уставилась в чашку с кофе.

– Может, не пойдешь на работу сегодня? – Сэм поставил пустую тарелку на пол, и к ней тут же подбежал Арло, дабы слизать остатки.

– Мне нужно быть в офисе, – возразила Конни.

– Скажи кому надо, пускай связываются с тобой по почте. – Сэм взял тарелку Конни и попробовал сунуть завтрак ей в руки.

На дне чашки Конни остался кофейный осадок. Она задумалась, можно ли читать будущее по кофейной гуще, как по листьям чая.

По правде говоря, сегодня ей не нужно было в офис.

– Но мне необходимо быть на месте.

Сэм взял ее локон, намотал на палец и отпустил.

– Ладно. Только не переутруждайся. – Он положил ладони на плечи Конни и запустил пальцы в ее волосы цвета древесной коры.

– Постараюсь.

– Увидимся вечером, – сказал Сэм и поцеловал Конни в лоб на прощание.

* * *

День выдался мрачным и пасмурным. Мокрые лепестки собирались в водосточных желобах Кембриджа и липли к ботинкам. Конни щурилась, стараясь разглядеть за реками, стекающими по лобовому стеклу «вольво», и работающими дворниками знакомые названия улиц. На пассажирском сидении смятой кучей лежала карта. Конни взяла ее и прижала к рулю вверх тормашками. Затем перевернула.

Рядом с картой ехал небольшой букет желтых и белых тюльпанов.

Она заблудилась. Конни точно знала, что искомое место находится в Белмонте – тихом профессорском городке близ Кембриджа с домами с заостренными крышами и глухими окнами с видом на автомобили незнакомых марок. Где-то в глубине этого лесистого анклава затаившейся роскоши, в лабиринте мощеных булыжником дорожек, среди зарослей живокости, сирени и зеленых лужаек, в конце извилистого пути, в окружении каштановых деревьев, что осенью загорались оранжевым пламенем, раскинулся комплекс желто-белых, похожих на свадебные пироги, зданий, где обрели дом выжившие из ума члены интеллектуальной элиты.

Больница имени Маклина была чем-то вроде местной достопримечательности. Уже около двух веков в ее стенах обитали душевнобольные поэты и сломленные интеллектуалы – люди, чья тяга к науке проделала брешь в их собственных гениальных умах.

Вероятно, Конни тоже пришлось бы переселиться в эту лечебницу, если бы Сэм и Лиз узнали всю правду о том, чем она занималась.

Конни включила поворотник и свернула с мостовой в аккуратно подстриженный частный парк. Идеальные зеленые газоны были пустынны. Казалось, на территории больницы имени Маклина даже птицы щебетали тише.

Пока «вольво» катился по плавным пригоркам, Конни размышляла, удастся ли ей извлечь из этой авантюры что-то полезное. Если некоторые пункты из списка Темперанс пока еще нуждались в уточнении, то значение одного из них оставалось совершенно неясным. Что же значит corallus?

Грейс утверждала, что не знает перевода этого слова.

Конни умела вычислять по тону матери, когда та лгала. И в данном случае никаких подозрительных интонаций зафиксировать не удалось. Будь corallus растением, Грейс бы наверняка знала его значение. А если бы она просто не желала сообщать правду дочери, Конни отыскала бы слово в травнике. Однако этого не произошло.

Вероятно, corallus был неким веществом, ну или горной породой. Скорее всего, это какой-то атрибут алхимии, которую несведущие часто приравнивали к магии.

Конни знала лишь одного человека, обладающего абсолютными алхимическими знаниями: своего бывшего наставника Мэннинга Чилтона.

Основной специализацией Чилтона, как и Конни, была история колониального периода Северной Америки. Гудвин поступила в Гарвард специально, чтобы работать с ним. Не то чтобы под его крылом, но под покровительством. Чилтон помог Конни подготовиться к аттестационному экзамену, воспоминания о котором заставляли ее вздрагивать и по сей день. Побуждал не искать легких путей в работе над диссертацией. Границы сознания Конни расширились благодаря ему, но потом…

Когда Конни находилась на подходе к окончанию аспирантуры, ей наконец открылась истинная научная страсть Чилтона: алхимия раннего современного периода, выдвигавшая теорию о том, что душа человека может самосовершенствоваться точно так же, как усложняются вещества посредством проведения над ними химических реакций. Одной ужасной ночью того самого лета, когда Конни начала работать над своим научным исследованием, Мэннинг Чилтон, рассвирепевший и пугающий, ворвался в дом на Милк-стрит и затребовал у своей подопечной ее труд. Выяснилось, что разум профессора помутился из-за многолетнего воздействия ртути. По крайней мере, так потом сообщили. Научные изыскания Чилтона носили не только теоретический характер. Он активно применял знания на практике, разрушая собственные тело и сознание. Как только на историческом факультете Гарварда услышали об этом, его тотчас отстранили от дел. Теперь ни для кого не являлось секретом: Мэннинг Чилтон, бывший жрец науки, доживал остатки дней в Маклине.

С тех пор, как пути Конни и Чилтона разошлись, она сама доросла до ученого и наставника. Теперь она сидела по другую сторону конференц-стола и наблюдала смятение и беспокойство на лицах начинающих ученых, что так страстно тяготели к знаниям. Студенты часто не осознают, что значит для них научный руководитель. Разумеется, это не друг и не родитель. Однако в минуты несвойственной Конни саморефлексии ей приходилось признавать, что частичка Чилтона присутствовала в ее разуме постоянно и оказывала влияние на всю жизнь. Даже сегодня донесшийся до Конни аромат табачного дыма на подсознательном уровне пробудил страх разочаровать бывшего наставника.

Именно поэтому она его и не навещала. А еще потому, что боялась. Узнает ли ее Чилтон? Конни не была в этом уверена.

Может, и не узнает, но он точно не мог ее забыть.

Впереди замаячило бело-желтое строение – главное административное здание больничного комплекса. Остановив машину, Конни дернула ручник вверх и, прикрыв веки, откинулась на спинку сидения.

Что, если все же не узнает?

Она мрачно выглянула в окно на мокрый газон, что располагался рядом с парковкой. Потяжелевшие от влаги поникшие ветви ивы еле-еле покачивались.

В любом случае выбора нет. Чилтон должен ответить на ее вопрос.

Конни вышла из машины, прихватив букетик тюльпанов. Ее светлые глаза помрачнели, словно впитали тучи, застлавшие небеса, и за каждой радужкой разразился маленький шторм.

* * *

– Вы родственник? – спросила женщина за стойкой регистрации.

– Я?.. Нет, – ответила Конни, вписывая свое имя в журнал учета посетителей.

Взяв пропуск, она заметила странное выражение на лице администратора.

– Вы еще никогда не навещали профессора Чилтона, – сказала та.

Правда, Конни не могла точно определить, была она администратором или же медсестрой. Скорее всего, и то и другое одновременно. Слишком профессионально, покровительственно и бесцеремонно она держалась.

– Да, не навещала, – ответила Конни, прикалывая пропуск на отворот пиджака.

Администратор не стала мучить посетительницу дальнейшими расспросами. Она склонилась над столешницей, записывая на листке, как найти Чилтона. Вырвав лист из блокнота, она протянула его Конни. Однако когда та взялась за записку, администратор ее не отдала.

– Постарайтесь не слишком удивляться, – сказала она. – Когда увидите его.

– Удивляться? – переспросила Конни.

– Его это очень огорчает, – добавила администратор-медсестра.

Конни слегка растерялась.

– Да, конечно, – ответила она.

После этого женщина отпустила листок бумаги.

– Часы посещения до четырех.

Звуки шагов Конни отражались эхом от стен просторного коридора, пахнущего больничной чистотой и свежестью. Указания на листочке вели к отдельной палате, предназначавшейся для постоянных жильцов. Большинство дверей больницы стояли нараспашку, и Конни видела, как пациенты праздно лежали на своих койках и читали книги. Некоторые из них были в больничных халатах, а некоторые в пижамах. Девушка с обритой головой раскладывала пасьянс. Юноша с татуировкой на шее отжимался между коек. Где-то вдалеке раздался приглушенный крик.

Нужная Конни палата находилась в самом конце коридора, на углу здания. Ее дверь была чуть приоткрыта. Соседнее помещение пустовало, и в этой части коридора царила относительная тишина.

Конни прижала к груди тюльпаны, подняла кулак и тихонько постучала.

– Войдите, – произнес знакомый, но сильно постаревший голос.

Конни толкнула дверь.

Палата Чилтона была скромной, но уютной. Больничная койка старательно заправлена. На прикроватной тумбе располагалась лампа, несколько старинных книг в кожаных переплетах и графин с водой. На стене – картина девятнадцатого века в затейливой позолоченной раме с изображением Бостонской гавани на закате, полной кораблей. Нежно-розовые и оранжевые тона пейзажа украшали белесые проблески морской пены и сине-черные пятнышки клиперов.

– Так-так, – произнесла ссутулившаяся фигура у окна. – Вот это сюрприз.

Конни переступила через порог.

– Профессор Чилтон, – произнесла она с уверенностью, которой не ощущала.

Скрючившийся силуэт почти сгибался пополам. Сдвинутые колени сильно выдавались вперед, а руки покоились на подлокотниках инвалидного кресла. Бывший научный руководитель Конни был облачен в отутюженную полосатую пижаму и бархатный халат. На ногах его виднелись кожаные сандалии. Он потянулся к кресельным колесам и выехал на свет.

Конни оставалось только надеяться, что ей удалось скрыть ужас.

Уголки обветренных губ Чилтона поникли, а глаза прищурились: он все заметил. И пришел в тихую ярость.

Профессор Мэннинг Чилтон выглядел так, словно прошло не девять, а тридцать лет. Его тело совсем иссохло, щеки впали, глаза померкли, а кожа сморщилась и пожелтела, будто он долгие годы страдал бессонницей. Чилтону было всего лишь семьдесят с небольшим, а выглядел он как ходячий мертвец. Конни опасалась приближаться к своему бывшему «научнику». Ей захотелось спрятаться, убежать, скрыться от невиданного кошмара, что таился в этой палате.

Видимо, именно по этой причине близлежащая комната пустовала – чтобы моральное разложение, овладевшее Чилтоном, подобно заразе не передалось другому человеческому существу.

Конни совершила над собой усилие и сделала еще один шаг навстречу бывшему профессору, вытянув тюльпаны перед собой как оберег.

Чилтон подъехал ближе и впился взглядом в гостью.

– Это вам, – сказала Конни, протягивая цветы.

Профессор ухмыльнулся и чуть откатился назад, выглядывая в окно.

– Как мило, – мрачно бросил он.

Конни положила букет на прикроватную тумбу, не найдя более подходящего места.

– Что ж, девочка моя… – Чилтон помассировал бледный висок костлявым пальцем. – А ты хорошо выглядишь.

В голосе старика прозвучали нотки то ли осуждения, то ли зависти – Конни точно не поняла. Возможно, и то и другое одновременно.

– Спасибо, – ответила она.

У картины стояло кресло, обтянутое красной дамасской тканью и соответствующая ему по духу подставка для ног с кисточками. Может, лучше присесть? Или дождаться предложения?

– Чем обязан столь великой чести? – Голос Чилтона звучал отрывисто. Практически рвано. Он глубоко закашлял, как курильщик со стажем, потом оправился и добавил: – С чего вдруг прославленная профессор Гудвин решила меня навестить?

Конни даже не предполагала, что бывший наставник следит за ее карьерой.

– Северо-Восточный университет – хорошее место, – продолжал старик. – Должно быть, ты уже стоишь на пороге заключения постоянного контракта. – Он вздернул подбородок и устремил гордый взгляд на розовый куст, усыпанный молодыми зелеными завязями. – Но ты еще не выпустила книгу. Одному богу известно, чего ты ждешь.

Конни все же решила присесть, примостилась на краешек кресла и положила ладони на колени. Предмет старины источал утонченный запах пыли и мыла с добавлением лимонного масла. Конни решила, что Чилтон забрал это кресло из своего загородного дома, расположенного в фешенебельном районе Бостона. Вместе с картиной и книгами. Жалкий отблеск той жизни, для которой бывший ученый был рожден и считал своей по праву.

– Тебе лучше поторопиться, – сказал Чилтон, потирая подлокотники инвалидного кресла. – Времени в обрез.

– Сколько? – задала Конни глупый вопрос.

Старик потеребил вылезшую из халата нить.

– А то ты не знаешь.

Пальцы Конни то сжимали, то разжимали орлиный камень, вдавливая скрученный узелками шпагат в кожу. Узелки. Завязанный узелками шпагат.

– Я хотела кое о чем вас спросить, – начала она.

– Ах, замечательно. Я так и думал. Это должен быть Томас.

– Томас? – недоумевая переспросила Конни.

Она стиснула плетеный шпагат сильнее, ладонь от нарушенного кровообращения покраснела.

– Это он должен усесться в мое бывшее кресло. – Чилтон вырвал вылезшую нить, рассмотрел ее в свете окна и выбросил на пол. – Разумеется, это должен быть Томас, – добавил он.

– Но я хотела спросить не об этом.

– Это точно не твое место. Пока книга не готова, ты его не заслуживаешь.

Конни разжала пальцы, и кровоток в руке возобновился.

– Я как раз работаю над этим.

– Ты растратила впустую свое драгоценное время. – Чилтон принялся снова потирать подлокотники.

«И мое», – хотел добавить старик.

– Но это уже не важно, – продолжил он. – Не всем же работать в Гарварде, правда? Иногда лучшее, что мы можем сделать, – позаботиться о сохранении его статуса. Томас, к примеру, особенный молодой человек.

Чилтон чуть развернул кресло и глянул на картину.

– Тебе нравится? – спросил он.

Конни перевела взгляд на произведение искусства. Мачты кораблей теснились в поглощенной мраком бухте, а водная гладь излучала белесовато-серое сияние подобно опалу или лунному камню. На заднем плане виднелась зависшая на гребне волны маленькая шлюпка с двумя размытыми фигурами на борту. Художник хорошо поработал со светом. Узнавалась рука люминиста – предшественника эпохи импрессионизма. Однако пропорции были соблюдены плохо. Транцевая корма шлюпки была скошена под неправильным углом по отношению к корпусу, а паруса раздувались не с той стороны, с которой следовало, если учитывать движение волн. Мастер хорошо отобразил игру света и текстуру, но не почувствовал пространства и глубины.

– Довольно неплохая работа, – ответила Конни.

– Ты права. Она хороша. Весьма хороша, если выражаться корректнее. – Чилтон подъехал ближе, и по его щеке пробежался луч вечернего солнца. – Обрати внимание, как выписан свет. Это сияние в воздухе… Такие детали, девочка моя, способен оценить лишь настоящий американист. Подобные тонкости остаются невидимыми для тех, кто истинно ими не наслаждается. Кто не в состоянии оценить всю прелесть американской истории, у кого нет подлинной связи с землей.

По всей видимости, рассеянность внимания являлась следствием отравленного разума. По подсчетам Конни, она провела в палате бывшего наставника уже плюс-минус четыре минуты. Значит, осталось менее десяти минут.

– Профессор Чилтон, – начала она. – Я сейчас вношу окончательные правки в книгу. В ней я развиваю тему своей диссертации. И я хочу включить в нее одну вещь. Но прежде мне нужно кое в чем разобраться. Нужно узнать, что означает один из ингредиентов рецепта. Это точно не растение. Думаю, это что-то вроде камня, что-то из алхимии. И мне нужна ваша помощь.

Чилтон опустил руку на один из томов, что покоился на тумбе под картиной. Название его давным-давно выцвело.

– Томас, – продолжил старик, словно не слышал, о чем ему говорила посетительница, – американист с большой буквы. Он рассказывал тебе о проекте, над которым сейчас работает? Он интересуется состояниями измененного сознания в раннем Новом времени. Думаю, тебе бы следовало поделиться с ним своими наработками. Проект Томаса выглядит многообещающим.

– Он не нуждается в моей помощи.

Конни совершенно не считала проект Томаса многообещающим. На самом деле она не видела в его научном труде никакой новизны. Видимо, он планировал внести много изменений, раз за него решил заступиться сам Маркус Хейден. Либо Томас намерено солгал.

– Ох! – Чилтон разразился новым приступом кашля. – Но представь, каких успехов он добьется с твоей помощью.

Ясно. Просто так старик ответ не даст. Он переплел пальцы, и его глаза заметно потускнели.

– Профессор Томас Резерфорд, – мечтательно произнес Чилтон. – Хорошо звучит, правда? Есть в этом какая-то… справедливость. Достойное звание для достойного человека. Человека, для которого слово «дисциплина» – не пустой звук. Это наследие нашей работы. Разве это не наш долг перед будущими поколениями? Бороться за справедливость?

Прежде чем Конни успела возразить и рассказать Чилтону обо всем, что изменилось в их научной среде за годы его отсутствия, он продолжил:

– Только подумай! Ведь он станет твоим протеже. Будет испытывать к тебе огромное чувство благодарности и долга. Ваши имена будут связаны. – Впервые за все время, пока Конни находилась в палате Чилтона, их глаза встретились.

– Если я пообещаю, что напишу рецензию на книгу Томаса после того, как она будет готова, – начала Конни, – вы ответите на мой вопрос?

– И что же ты желаешь знать? – осведомился старик.

– Мне нужно понять, что такое corallus.

Уголки сухих губ Чилтона дернулись кверху, словно Конни рассказала ему анекдот.

– То есть ты хочешь добавить мистики в свою маленькую книжонку и нуждаешься в моей помощи. И взамен готова… написать рецензию на книгу Томаса? Я правильно понял? Это ведь не то, о чем я прошу.

Конни сжала кулаки на коленях. Сколько осталось времени? Семь минут?

– Знаешь, о чем болит мое сердце? – продолжал Чилтон. – Почему я прошу тебя об одолжении?

У Конни возникло непреодолимое желание убежать. Настолько сильное, что ключи от машины оказались в ее руке сами собой.

– Потому что беспокоюсь о том, чтобы развитием исторической науки занимались те, кто этого поистине заслуживает.

Конни глянула на часы и поняла, что ошибалась. Оставалось всего три минуты!

– …Те, кто питает неподдельный интерес к прошлому нашей страны, – понизил голос старик, – а не юнцы, что никогда не смогут понять…

Веко Конни дернулось. Она, сама того не осознавая, вскочила на ноги.

– Печально, но мои интересы пересекаются с твоими. – Чилтон спокойно глядел на бывшую воспитанницу. – Ты напишешь рекомендательное письмо для Томаса Резерфорда. Постараешься от души. Оно дополнит мое личное и рекомендацию Гарольда Бомонда. Учитывая, насколько хорошо ты знакома с трудами Томаса, для тебя это не составит труда. Надеюсь, ты и сама осознаешь, насколько идеально он подходит на эту должность.

Глаза Конни застлала красная пелена. Она неосознанно шагнула к Мэннингу Чилтону, держа руки так, словно собиралась выжать из него ответ.

– Личный интерес… – начала она, яростно выплевывая слова, но не успела договорить, как голова старика дернулась на бок.

В его зрачках вспыхнули слабые голубоватые искорки. Они были столь незначительными, что случайный наблюдатель никогда бы их не заметил. Но Конни уже случалось видеть этот испепеляющий синий огонь.

Голова Чилтона упала, искры в глазах разгорелись ярче, а потом их заволокло белым туманом. Подбородок отвис, из глотки вырвался душераздирающий вопль – такой громкий, что Конни невольно закрыла уши ладонями и упала на колени. Это был стон горящей пламенем души.

Затем тело старика затряслось в конвульсиях.

Казалось, оно вот-вот разлетится на мелкие кусочки. Дрожь зарождалась где-то в глубине и передавалась от костей мышцам, а от них коже. Тело Чилтона содрогалось, словно его трясло в пасти невидимое чудовище. Конни съежилась в тени кресла и с ужасом лицезрела проклятие Мэннинга Чилтона во всей красе – проклятие, неотвратимое, как прилив, что рвало Чилтона на части каждые пятнадцать минут на протяжении уже девяти лет вне зависимости от того, спал тот или бодрствовал, отщипывая от него по кусочку. В конце концов хрупкое человеческое тело окажется более не в силах противостоять этому незримому монстру, и недуг поглотит его окончательно.

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

Начало апреля

1816

– Сколько? – спросил молодой мужчина из Беверли.

Его руки беспокойно сжимали шляпу, сгибая поля пополам. Он склонил голову, словно стоял в церкви, а не на кухне. Огрубевшие от тяжелой работы руки юноши казались старее его лица. Между большим и указательным пальцами чернел вытатуированный якорь, выцветший по краям.

– Дай, я гляну, – попросила Темперанс.

Она взяла руку юноши и развернула ее ладонью кверху. Линии судьбы были глубокими и потемневшими от труда и соленой воды. Темперанс провела пальцем вдоль одной из них, но вероятно, из-за грубых мозолей гость этого даже не почувствовал. Темп окинула молодого человека проникновенным взглядом, всматриваясь в серые глаза. Из-за необходимости постоянно согреваться ромом, их белки налились кровью.

– Завербовали во флот? – спросила Темперанс.

– Было дело.

– Все из-за этой войны мистера Мэдисона[42], – с презрением проворчала Темперанс, отпуская руку юноши. Сложно было разобрать – с такой-то огрубевшей кожей. Однако выглядело все неважно.

– Когда отбываешь в следующий раз?

– На следующей неделе, – ответил моряк, прикипев взглядом к рыболовному крючку, что свисал с мочки уха Темперанс, отчего у той возникло ощущение, будто позади нее кто-то стоит.

Звякнула защелка, и дверь кухни со скрипом отворилась. Внутрь вошла старуха в ветхом платье, которое, очевидно, перешивалось уже не раз. Увядший бюст покрывал вязаный шерстяной платок. Руки у нее тряслись. Под подолами юбок, в ногах пожилой дамы, по-кошачьи извивался маленький пес. Животное зевнуло и шмыгнуло под козельный стол, на котором сгрудились пучки одуванчиковых листьев. Рядом с Темперанс лежала жесткая корка кукурузного хлеба, а в крошках суетился долгоносик.

– Фэйт накрыла на стол, – сказала Пэтти, мать Темперанс.

Ее голос дрожал, как и подбородок.

– Я работаю, – ответила Темперанс. Пэтти окинула юношу из Беверли взглядом тусклых голубых глаз и вышла. – Не обращай внимания, – обратилась Темперанс к молодому человеку, который направил взор на травы, что сушились, свисая пучками со стропил.

– Эта женщина помогла мне появиться на свет, – тихо признался гость.

– Что?

– Ваша мама. Она помогла мне родиться. И всем моим сестрицам.

– Правда? – осведомилась Темперанс скучающим тоном, поскольку практически каждый моряк, завидев старушку Пэтти, считал своим долгом поделиться с ней этим тайным откровением.

– Да, мэм, – продолжил юноша. – Моя мать никому больше не доверилась бы.

– А братья у тебя есть?

– Нет, мэм.

Из-за увиденного на ладони моряка Темперанс овладело чувство вины.

– А жена? – поинтересовалась она.

– Да, мэм. – Глаза парня снова приковались к рыболовному крючку.

– Чем она занимается? – Темперанс потянулась рукой к уху, словно собиралась за ним почесать, но вместо этого перебросила вперед прядь волос.

Люди, как правило, не любили смотреть ей в глаза, но женщину это ничуть не расстраивало.

– Торгует рыбой, – ответил он.

– Ясно. – Темперанс поднялась и подошла к швейному столику, что располагался под окном.

– Это вы?

Она знала, что гость имел в виду ее нарисованное подобие, зорко наблюдавшее за ними со стены.

– Ага.

Темперанс раздражал собственный портрет. Следовало тогда взять деньгами.

– Поразительное сходство, – немного удивленно заметил моряк. – Ваши волосы на портрете прямо как в жизни.

– Картина была платой за мои услуги, – резко бросила она, не желая выслушивать бессмысленные дифирамбы художнику.

– Ох. – Молодой человек потупил взор. – Я не смогу заплатить такую цену.

Каждый раз одно и то же. Моряки приходят к ней постоянно. Они боятся и стыдятся этого страха, а Темперанс старается придать им уверенности, но у нее ничего не выходит. Если им на глаза попадается Пэтти, они сознаются в давней связи с ее семьей, являя тень своей детской сущности. Затем, устыдившись слабости, жалуются на бедность.

Темперанс выдвинула ящик швейного столика, запустила руку в заплечную суму и достала со дна предварительно подготовленный моток шпагата с тремя узелками. По виду он не сильно отличался от линя, с помощью которого измерялась скорость хода судна.

– Полдоллара, – сказала Темперанс.

– Но… – попытался возразить моряк, округлив глаза и смяв шляпу сильнее.

Темперанс зажала конец шпагата двумя пальцами и взвесила в воздухе, словно мертвую змею.

– Это того стоит. Смотри. Развяжешь один узелок – обретешь спокойствие. Развяжешь второй – и ветер позволит поставить парус. Развяжешь третий – разразится шторм.

– Это правда работает? – Нервные пальцы юноши теребили несчастную шляпу.

– Абсолютно. – Темперанс многозначительно ему улыбнулась.

Над головой скрипнула половица: кто-то из членов семейства подслушивал разговор через напольную щель второго этажа.

Гость пошарил в кармане парусиновых штанов.

– У меня есть пять центов… – Он протянул Темперанс натруженную ладонь с лежащей на ней монетой.

– Это все?

Парень из Беверли глядел на перевязанную узелками веревку с неподдельным желанием скорее ее заполучить.

«Несчастное дитя», – подумала Темперанс.

Она тяжело вздохнула, и в глазах моряка сверкнули огоньки надежды. Он понял, что женщина практически готова ему уступить.

– Ладно, – сдалась Темперанс.

Она забрала монету и спрятала в карман. Затем зажала шпагат в руках и прошептала коротенькое заклинание. Жгучая искра подсказала, что все получилось. Боль была достаточно резкой, но Темперанс научилась не придавать ей значения. В эти моменты она словно покидала собственное тело и отделялась от боли. Со стороны эти неприятные ощущения казались сущими пустяками. Тем более когда за них платили.

Темперанс опустила шпагат на нетерпеливую ладонь юноши. Вокруг ее пальцев еще клубился едва различимый голубоватый дымок.

Молодой человек сжал веревку, словно величайшую драгоценность.

Вдруг дверь распахнулась и на кухню ворвалась босая девочка лет шести. Ее каштановые кудри разлетались, а из мальчишеских штанов торчал край рубашки. Девочка, натыкаясь на ноги Темперанс, подбежала к козлам, и оттуда выпрыгнул небольшой развеселившийся пес.

Женщина погладила ребенка по голове и сказала:

– Давай, возвращайся к бабушке, мама работает. – Хотя на самом деле была рада ее появлению.

Молодой моряк утер кулаком слезящиеся глаза и нос и сунул шпагат в карман.

– Нет! – возразило дитя. – Ты говорила, ужин всегда на первом месте.

Девочка подхватила сопротивляющуюся собаку и спрятала лицо в пушистой шерсти. Темперанс грозно глянула на дочь и указала на дверь. Малышка убежала вместе с недовольным животным в руках, захлопнув за собой дверь.

Судя по всему, уходить юноша не собирался.

– Все в порядке? – поинтересовалась Темперанс. Моряк переминался с ноги на ногу. Под подошвами его ботинок поскрипывал песок. – В чем дело?

– Да, я…

Парень первый раз, с тех пор как переступил порог ее дома, посмотрел в глаза Темперанс. Она знала, что ему нужно. То же, что и всем остальным.

– Он не продается. – Темперанс неосознанно провела рукой по корсету, словно желая убедиться, что ее секрет все еще на месте.

– Если бы вы только знали, как это важно для меня! – Юноша стиснул в кулаке лежащий в кармане перевязанный узлами шпагат.

– Ни за какие деньги… – начала терять терпение Темперанс. – Лучше ступай.

Она протянула руку для прощального рукопожатия.

Моряк водрузил помятую шляпу на свою поникшую голову. Его губы вытянулись в тоненькую линию, а лицо заметно побледнело, несмотря на загар. Он коротко пожал руку Темперанс и вышел, захлопнув за собой дверь.

Через гипсовую стену она услышала, как гость пожелал доброго вечера сидящей в гостиной Пэтти, после чего рухнула на стул у козельного стола и помассировала виски. Над головой раздался топот, и вниз посыпались песчинки. Затем звуки шагов послышались на лестнице и по направлению к кухне.

– Ничего не говори, – сказала Темперанс, не оборачиваясь.

– Пять центов? – воскликнул Авдий.

Она вынула монету и, поддев ее ногтем большого пальца, подбросила в воздух. Авдий поймал пятак на лету, попробовал на зуб и спрятал в карман.

– Это все, что у него было, – ответила Темперанс, стараясь оправдаться.

– Вздор! – возразил Авдий, подходя к жене. – Он лжец.

Темперанс сокрушенно глянула на мужа. Кожу его лица иссушили палящее солнце и соленый ветер, виски посеребрила седина, а волосы были по-старомодному собраны в длинную косичку, перевязанную лентой, – поскольку это нравилось Темперанс.

– Нет, – ответила она.

Авдий положил руку жене на шею и помассировал ноющий затылок.

– Может, пусть лучше твоя мать попробует? – спросил он настолько мягко, насколько смог.

– Ты ведь знаешь, она не в состоянии, – огрызнулась Темперанс.

Остаточные болевые ощущения начали постепенно рассеиваться.

Руки Пэтти начинали трястись примерно в одно и то же время после полудня и продолжали до тех пор, пока она не делала первый глоток рома. И то это помогало не всегда. Глаза затуманились то ли от выпивки, то ли от старости. Или от того и другого сразу. Принимать роды она больше была не способна.

Авдий взял стул и уселся рядом с женой.

– Ты должна требовать больше.

– Они не заплатят.

– Заплатят.

– У них ничего нет! – крикнула Темперанс.

В этот момент дверь приоткрылась, и в щелочке показалась усатая мордашка. Пес шмыгнул на кухню и улегся под козлами.

– Мама! – позвала Фэйт из другой комнаты.

Темперанс сжала ладони в кулаки и потрясла ими перед собой, с трудом подавив желание опрокинуть миску с супом и сбросить со стола травы.

– Уже иду! – откликнулась Темперанс тоненьким голоском.

Но Авдий стиснул ее руку.

– Ты хотя бы ела сегодня? – спросил он.

– Я варила одуванчиковые листья, – ответила она.

– Слушай… – Авдий поднялся на ноги. – Братья Орне предложили мне работенку. В Большой банке.

Темперанс вдавила ноготь большого пальца в столешницу.

– Ни за что.

– В это время там спокойно. А братья опытные моряки. К тому же я могу попросить аванс.

– Категорически нет, – решительным тоном отрезала Темперанс.

– Всего два месяца. Ни днем более.

Темперанс закрыла глаза ладонями и залилась истерическим смехом.

– Ты же можешь все устроить, – возбужденно зашептал Авдий. – Для чего это все? Господи! Стараешься ради других, а твоя собственная семья умирает от голода!

Из другой комнаты позвал пронзительный голосок Фэйт:

– Мама!

Пэтти что-то пробурчала, стараясь утихомирить девочку, но в ответ раздались тихие всхлипывания. Фэйт часто плакала, когда родители ссорились. Пэтти делала все возможное, чтобы те не слышали рыданий дочери, и прижимала ее к своему плечу. Карие глаза Авдия излучали тепло, и Темперанс находила в них успокоение. И то, что ей приходилось питаться отваром из трав, сорванных среди деревьев позади дома, не слишком ее огорчало.

Для Фэйт Темперанс добавляла в суп яйцо. И для Пэтти – тоже. От старости мать отощала. Вес медленно, но верно покидал старушку.

Однако яиц почти не осталось. На пять центов можно купить еды, но надолго ли ее хватит? На месяц? К этому времени флот покинет берега, и ждать, пока какой-нибудь напуганный юноша вновь поскребется в дверь, придется до самого знойного лета.

Весна – голодное время года.

Авдий дотронулся до щеки жены обветренной ладонью.

Темперанс взволнованно запустила руку меж своих теплых грудей, забираясь все ниже под оборки, нашитые внутри корсета. Кончики пальцев нащупали уголок сложенного в несколько раз и опечатанного сургучом конверта. Он всегда был при ней. Пэтти говорила, так будет безопаснее. Но Темперанс считала эти меры предосторожности излишними. Каждый в городе знал, где они живут и что брать у них нечего… За исключением некой маленькой и ценной вещицы, представляющей особую ценность для тех, кто уходит в море.

Темперанс зажала конвертик двумя пальцами и вынула его из тайника. Ее глаза встретились с глазами Авдия и затуманились почти добела.

20

Белмонт. Массачусетс

Конец апреля

2000

Вибрация двигателя «вольво» ощущалась в педалях и руле, который сжимала Конни, стараясь изо всех сил сосредоточиться на дороге. Стрелка спидометра указывала на отметку восемьдесят километров в час. При том что двигатель старенького авто был рассчитан максимум на сто тридцать.

– Спокойно, – скомандовала сама себе Конни и ослабила давление на педаль газа.

Амплитуда колебаний мотора уменьшилась, и скорость снизилась до допустимого (и разрешенного законом) значения. Солнце садилось все ниже за реку Чарльз, разукрашивая водную гладь и заливая Бостон и Кембридж оранжево-пурпурным сиянием полированного опала. Конни добралась до красных огней вечерней пробки и замедлила ход «вольво» окончательно. По реке плыла одинокая лодка. Весла ритмично опускались и поднимались. Сэм уже должен был вернуться. Вдруг у Конни возникло непреодолимое желание увидеть его, прикоснуться к нему, вдохнуть запах и убедиться, что с ним все в порядке. Конни свернула с запруженной дороги, что тянулась вдоль берега, и направила «вольво» вдоль переулка, затененного листвой деревьев. Затем еще раз повернула на перекрестке и оказалась на родной Массачусетс-авеню. На город опускался вечер, и небо за «зеленым монстром» помрачнело. Один за другим зажглись уличные фонари.

Конни остановила машину, наехав одним колесом на бордюр, выпрыгнула и понеслась вверх по ступеням, сжимая в руке ключи. Толкнув парадную дверь здания, она перелетела через кошку Сары, вставила ключ в замочную скважину и ворвалась в свою квартиру с криком:

– Сэм!

Тот вышел в прихожую из кухни, держа в руке маленький бокал виски со льдом.

– Привет! Ты уже вернулась? – удивленно спросил он.

Конни бросилась ему в объятия, прижимаясь щекой к щетинистой и теплой щеке. Закрыв глаза, сделала медленный и глубокий вдох. От Сэма пахло скипидаром и фланелью.

– Эй-эй… Вот это да! Привет.

– Привет. – Конни сжала его сильнее и ощутила холод между лопаток – это Сэм нечаянно пролил остатки виски ей за ворот.

Сэм поставил пустой бокал на журнальный столик и обнял Конни, зарываясь одной рукой ей в волосы.

– Обычно ты работаешь в это время, – негромко сказал он.

– Я не была на работе, – призналась Конни. – Я ездила к Чилтону.

– Что?!

– Он сказал, что мне следует поддержать Томаса, а не Зази. Даже пытался меня шантажировать.

– Но зачем ты вообще к нему ездила? – Сэм выпустил Конни из объятий и вцепился обеими руками в спинку дивана. – Что, черт возьми, происходит?

Все слова, которые Конни собиралась сказать, застряли у нее в глотке.

– Хотела задать вопрос, – понизила голос она.

– Что такого он может тебе рассказать, чего ты сама не можешь узнать? – допытывал Сэм, сжимая спинку дивана сильнее.

– Я хотела выяснить, что такое corallus.

Сэм собирался что-то ответить, но вдруг зазвонил телефон.

Раздался второй звонок.

– Ты будешь отвечать или нет?

Конни сняла трубку.

– Алло.

– Привет! Как ты? – взволнованно произнесла женщина на том конце провода.

– Лиз?

– Да. Я даже не надеялась тебя поймать. Что с твоим голосом? – обеспокоенно спросила подруга.

Гулкое эхо подсказывало, что Лиз еще находилась в своем кабинете, хотя рабочий день давно закончился.

– Да… Я… – Конни зажала двумя пальцами переносицу. – Я просто утомилась. Все в порядке.

Мимо «зеленого монстра» пронеслась сирена.

– Сэм дома? – поинтересовалась Лиз.

Сэм в это время молча глядел в пустой бокал.

– Да.

– Я ненадолго. У меня возникла мысль. Касательно твоей проблемы.

– Которой из них? – Конни пожалела, что ей нельзя тоже выпить виски.

В трубке раздался приглушенный смешок Лиз.

– Я размышляла о том отвратительном ингредиенте, о котором даже думать жутко. Я все-таки достаточно хорошо тебя знаю, чтобы поверить, будто мое неодобрение тебя остановит.

Жир вырытых из могил детей. Звучало ужасающе, словно строчка из страшной сказки, какие рассказывали в давние времена. Перед 1950-ми американская массовая культура очистила образ ведьм и превратила их в безобидных беззубых старушек в глупых шляпах. Очевидно, данный ингредиент относился к тому, старому представлению о ведьмах, когда они вселяли страх, существовали отдельно от физического мира и представляли собой пугающих, жаждущих человеческого ужаса фантомов. Сразу вспоминались голодные и потерявшиеся в лесу Гензель и Гретель, соблазненные сладкой хижиной старой ведьмы-людоедки, что заключила мальчика в клетку из плетеного тростника и заставила сестру его откармливать.

Конни прижала трубку ближе ко рту.

– Я слушаю.

– Когда ты заходила ко мне на днях, – произнесла Лиз, понизив голос, – ты, случаем, не заглянула в галерею?

– Нет, – ответила Конни, немного смутившись.

– То есть ты не выдела, что за фотовыставка сейчас проходит?

– Нет.

– Она посвящена Викторианскому культу смерти.

Конни глянула на тонкую хлопковую штору окна гостиной с видом на автомастерскую, от старости в ткани образовалась дыра.

– Культу смерти? – эхом отозвалась Конни. – Траурные украшения, сувениры из волос и все такое?

– Именно…

Когда Конни подняла трубку, чтобы ответить на звонок, Сэм пошел на кухню за новой порцией виски и теперь вернулся в гостиную, бормоча под нос:

– Сувениры из волос?!

– Тогда было принято фотографировать мертвых. Делать посмертные снимки, – вспомнила Конни.

– А что мы знаем о проценте смертности в девятнадцатом веке? – возбужденно продолжила Лиз.

– Он был поистине высоким, – Конни уселась на диван. – Особенно среди детей.

– Совершенно верно. А теперь самое главное… Из чего делались фотографии? Не дагерротипы, прошу заметить, а старые фотографии, напечатанные на бумаге.

– Из альбумина… – Правая нога Конни нетерпеливо дрожала.

– Так вот, – Лиз прикусила колпачок ручки, – альбумин – это вроде как слой жира на бумаге, согласна?

В народной магии часто использовались образы с отсылкой на реальные объекты. Конни вспомнила кукурузную куклу, которую нашла на полке в доме на Милк-стрит. И о бутылках с гвоздями, наполненных мочой. Ведьмы использовали мочу человека, чтобы навести на него порчу, полагая, что малая часть тела может заменить целое. Перенос с общего на частное.

– Да, – ответила Конни после недолгой паузы. – Да, так и есть.

Сэм присел на диван рядом.

– В чем дело? Это Лиз?

– Теперь понимаешь? – выдохнула доктор Дауэрс.

– Но… – возразила Конни. – Где мне достать такую фотографию, если они настолько редкие, что демонстрируются на выставке?

– Здесь я тебе не помощник. Но знаешь, они не настолько ценны, как тебе кажется. Здесь полно образцов явно не музейного качества.

– Не верится, что ты говоришь мне это. – Конни глянула на Сэма.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – одними губами произнес он. – Это важно.

Конни кивнула.

– Ну, – вздохнула Лиз, – что поделать? Мир полон загадок, которые я не в силах объяснить.

– О правде чаще всего молчат, – ответила Конни. – Спасибо тебе.

– Держи меня в курсе.

– О чем это вы говорили? – спросил Сэм, когда Конни повесила трубку.

– В Гарвардском парке есть антикварная лавка?

– Есть несколько. Ты хочешь узнать, нет ли в них статуэток из коралла?

– Что-что?

– Статуэток из коралла, – повторил Сэм, криво улыбнувшись.

Потягивая виски, он сложил босые ноги на журнальный столик, согнул пальцы, и те хрустнули.

– Коралл? – Конни сжала ладони в кулаки. – Боже мой! Corallus!

– Ага. – Сэм сделал еще один глоток и произнес: – Не знаю, почему ты не спросила меня с самого начала.

Конни рассмеялась. И смеялась все громче и безудержнее, пока наконец не поняла, что ей больше не весело и она вот-вот разрыдается. Сэм обнял ее и притянул ее голову к себе на плечо. Фланель рубашки защекотала нос Конни, и она всхлипнула. Сэм коснулся ладонью ее затылка, и узелок напряжения у основания черепа, о котором она до этого и не подозревала, начал постепенно развязываться. Всхлипывания переросли в рыдания.

– Все хорошо. Никто не способен разобраться в таких вещах в одиночку, Корнелл, – утешительно сказал Сэм и поцеловал ее за ухом. – Даже ты.

21

Кембридж. Массачусетс

Конец апреля

2000

Конни подъехала к кафе «Дадо-чай» на тридцать минут раньше. Они с Зази договорились встретиться, чтобы обсудить рекомендательное письмо. Тридцати минут должно хватить. Конни пообещала себе не задерживаться. Она включила поворотник и свернула на скромную посыпанную гравием парковку с видом на серебристую реку Чарльз, что извивалась меж Кембриджем и Бостоном.

За парковкой скрывалось зеленое царство садового рынка «Махониз», что располагался у реки, оба берега которой были застроены новенькими бруталистическими жилыми домами, принадлежащими Гарвардскому университету. Рынок цеплялся за берег цепкими кустарниковыми пальцами. «Махониз» напоминал сказочное царство азалий – его зеленые стены сплошь усыпали ярко-розовые пятнышки цветов.

На пассажирском сидении скучала грязноватая торба, куда Конни уже успела сложить некоторые ингредиенты из списка Темперанс, необходимые для зелья. Недостающие растения она надеялась найти в «Махониз».

Конни постаралась вспомнить список по памяти. Коралл. С ним могут возникнуть трудности. Если бы Конни жила в городке с развитым пляжным туризмом, то без труда бы отыскала лавку с коралловыми пресс-папье и прочими безделушками. Однако на Северном побережье с этим туго. Здесь в прибрежных магазинах проще найти пляжную гальку, декоративные буйки и подушки в форме якорей. Нужно подумать. Как насчет магазина минералов и поделочного камня? А еще в девятнадцатом веке были популярны фигурки и украшения из кораллов. Можно ли где-то раздобыть нечто подобное? Сказать трудно.

Узелки. У Конни был небольшой моток шпагата с узелками, который она нашла в ящике Темперанс. Сейчас он находился в торбе рядом, в надежном бескислотном конверте Лиз. Если вдруг древний шпагат Темперанс рассыплется и окажется непригодным, подойдет любой другой.

Далее. Отвар сельдерея. Головка сельдерея, позабытая давным-давно в морозильной камере, лежала в торбе, готовая к варке.

Волкобой, лапчатка, белена, тсуга и белладонна должны быть в «Махониз». То, чего там не окажется, отыщется в саду в Марблхеде.

Табак. В торбе лежала обернутая целлофаном пачка «Кэмел», которую Конни купила в газетном киоске за, по ее мнению, неоправданно высокую цену, равную аж семи долларам. Сразу после покупки Конни поднесла сигареты к носу и вдохнула их приятный сладковато-дымчатый аромат.

Опиум. Конни все же удалось его заполучить, и она гордилась собой. Найти опиум было сложно, а еще труднее изготовить его самостоятельно. Однако Конни проверила домашнюю аптечку и среди склянок с обезболивающим, противоотечных средств и полупустых пузырьков с жидкостью для полоскания рта с липким дном обнаружила старые таблетки, которые выписали Сэму, когда удалили зуб мудрости – тайленол с кодеином. Вскрыв упаковку, Конни обнаружила три немного раскрошившихся от старости кругляша. Сейчас они тоже покоились на соседнем сидении.

Шафран она отыскала на полке со специями, в забытой стеклянной банке с отклеивающейся надписью.

Тополиные листья. Возможно, и их удастся раздобыть в «Махониз».

Что касается pileusnaturalis, то плацента по-прежнему находилась в нераскрытом старинном конверте в торбе.

В списке Темперанс оставались два неясных пункта.

Жир вырытых из могил детей. Придется каким-то образом добраться до оригинальных фотографий умерших детей девятнадцатого века. Но не факт, что идея Лиз сработает.

И наконец, самый сильный прах.

Конни так и не подобралась к разгадке этого вопроса. Совершенно.

Она припарковала автомобиль, и в ее висках запульсировала боль. Прихватив сумку, Конни вышла из машины.

* * *

Она бродила по «Махониз» в тени весенней листвы вдоль длинных прилавков с молодыми саженцами, что ожидали будущих хозяев. Проходя мимо тоненьких юных тополей, погладила их по ветвям, незаметно сорвала три листика и спрятала в сумку.

Как только Темперанс додумалась до этого безумия? Удержать в памяти все ингредиенты, пропорции и порядок было трудно. Поэтому женщины свои рецепты записывали. Какой же смелой и дерзкой, наверное, была Темперанс, раз не побоялась добавить в котелок все перечисленное и сварить до того опасное и действенное зелье, что его пришлось спрятать даже от собственной дочери!

Быть может, ей всего лишь показалось, что оно сработало?

В дальнем углу сада Конни нашла маленькой кустик тсуги, чьи жаждущие воды корни повылазили из горшка. Она провела ладонью по колючим веткам, попыталась сорвать несколько, но жесткая кора не поддалась. Конни огляделась, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, вынула из торбы тоненький карманный ножечек и принялась пилить маленькую веточку.

– Какого черта вы вытворяете?

Конни ахнула и обернулась. На нее глядел хмурый бородатый мужчина с темным загаром. Ему вполне могло быть как двадцать пять, так и пятьдесят. Выцветшая коричневая футболка подсказывала, что он связан с этим местом если не по долгу службы, так по зову сердца.

– Я просто… – промямлила Конни.

– Вы хотите купить это растение? – Бородач указал на худенький кустик тсуги, которому осталось жить в лучшем случае неделю.

– Нет, – ответила Конни.

Она прижала к себе торбу с контрабандным содержимым и поспешила извинительно улыбнуться.

Незнакомец наклонился, поднял чахлую тсугу и сунул горшок в руки Конни.

– Держите.

Она удивленно уставилась на мужчину. Как только ее пальцы соприкоснулись с терракотовым горшком, Конни ощутила в ладонях разряд статического электричества. Кончики иголок у ее лица сверкнули еле уловимым зеленоватым свечением.

Лицо бородача сделалось непроницаемым.

– Туда! – указал он на кассу под навесом из спутанной жимолости.

– Но я еще не закончила, – возразила Конни.

– Вы закончили, – ответил он, выставляя перед собой ладони, словно защищаясь от нападения.

Конни вместе с кустом тсуги поплелась к кассе. Чего еще у нее нет? Волкобоя. Лапчатки. Мандрагоры. Этого здесь все равно не найдешь. Белладонна. Опять белладонна!

– С вас тридцать один пятьдесят, – сказала женщина на кассе, загорелая, как тот бородач, что подловил Конни, и с въевшейся грязью под ногтями.

– За это? – воскликнула профессор. – Вы шутите?

Растеньице находилось поистине в плачевном состоянии.

– Их становится все труднее и труднее выращивать. – Кассирша задумчиво погладила игольчатую веточку. – Раньше тсуга была местным достоянием. Теперь нет.

Конни запустила руку в карман джинсов, чтобы найти деньги на ненужный ей товар.

– Почему? – спросила она, вынимая две скомканные двадцатки и протягивая их кассирше.

Та звонко выдвинула кассовый лоток, чтобы выдать Конни сдачу.

– Все из-за елово-лиственного хермеса. Это такие паразиты, – ответила кассирша, отсчитывая доллары. – Климат меняется. Морозы уже не в состоянии уничтожить эту заразу, а тсуга не может справиться сама. Это печально. Столько всего зависит от погоды, но мы не в силах на нее влиять. – Она бросила на купюры несколько монет. – Так что скоро в Новой Англии тсуги совсем не останется.

Конни сжала горшок крепче.

– Я этого не знала.

– Глобальное потепление – не шутка. Позаботьтесь о нем, – сказала кассирша.

Конни глянула на захудалый кустик и ответила:

– Конечно.

* * *

«Вольво» тащился вдоль одного из переулков Гарвардского парка. Конни отстранила колкую ветвь от лица, вглядываясь в лобовое стекло в поисках парковочного места. В губу что-то ужалило, и она выплюнула изо рта маленькую иголку тсуги. У Темперанс все эти ингредиенты были под рукой. Вероятно, и сад бабушки, и батарея склянок с истлевшим содержимым таили в себе жуткие секреты. Травы и книги рецептов, переполненные мерзостью, лишь притворялись невинными.

Конни сжала руль левой рукой, вспомнив неприятное жгучее ощущение, пронзившее ее, когда она впервые дотронулась до горшка с тсугой.

Ей не нравилось думать о боли.

Конни заметила свободное место, скорее всего, служебное, но все же загнала туда «вольво», наехав задними шинами на тротуар. Это ненадолго. Она хотела оставить на приборной панели записку: «Извините, я на пять минут», но решила этого не делать.

Само собой, Конни опоздала. Но ей пришлось задержаться. Зази уже ждала, сложив руки на груди и опираясь на витрину у входа в «Дадо-чай». Темные круги под ее глазами приобрели фиолетовый оттенок, веки опухли и порозовели, а веснушчатый нос раскраснелся.

– Ну вот и я. Простите. – Конни, задыхаясь, подбежала к Зази.

Зази прогнала мрачные мысли и выдавила улыбку.

– Ничего. Я только приехала.

Она плакала. И сильно.

– Все в порядке? – поинтересовалась Конни.

Ей захотелось прикоснуться к плечу девушки, но она себя остановила.

– Ну… – Зази стерла слезы кончиками пальцев. – Да. Все нормально.

Мимо промчалась экскурсионная группа старшеклассников с горящими от любопытства глазами и их измученных родителей. Зази глянула на Конни исподлобья.

– А если честно, то нет, – призналась она.

– Что случилось?

– Да… – Зази пнула стену пяткой. – Это все аспирантура. Все говорили, будет полный отстой, и они правы.

– Ну… Нам не обязательно так торопиться, – сказала Конни.

Зази прикусила щеку.

– Серьезно? Может, напротив, стоит приложить больше усилий?

Конни улыбнулась.

– Не думаю. Всем необходим отдых. Хотя бы иногда.

Она заглянула в витрину кафе, переполненного издерганными студентами, склонившимися над ноутбуками и мисками с пибимпапом[43].

– Вы еще хотите чаю? – осведомилась Конни.

– Если честно, терпеть его не могу, – ответила Зази. – С другой стороны, шопинг…

Услышав это, Конни рассмеялась.

– Знаете, что, – предложила она, – мне нужно кое-что разыскать. Я собиралась совершить рейд по окрестным антикварным лавкам.

– Есть одно хорошее местечко прямо в этом квартале, – ответила Зази, и они зашагали вдоль кирпичного тротуара. – Правда, его поиски – целая эпопея.

* * *

На углу безымянного квартала Гарвардского парка, рядом с магазином поэзии, ставни которого были часто заперты, и неподалеку от лавочки со старыми пластинками, стояли Конни и Зази, сунув руки в карманы джинсов. Погода выдалась необычайно теплая. Ветер разносил по улицам пыльцу, возвещая о скором наступлении лета. Конни глянула в вечернее небо. Его заволокли тучи, что собирались вот-вот разразиться дождем.

– В какую лавку вы собирались пойти? – поинтересовалась Зази.

– В «Рафферти и сыновья», – ответила Конни, вглядываясь в стеклянные двери в поисках нужной – той, за которой бы виднелись старинные столы и парикмахерские столбы.

Конни целую вечность прожила в Гарвардском парке и считала, что знает в лицо каждый прилавок, забегаловку и газетный киоск. Однако ей еще не доводилось бывать в этом квартале. Правда, «квартал» – слишком громкое слово. Скорее, обычный переулок. Сегодня перед уходом на работу Сэм рассказал Конни, что именно в этом переулке находится магазин, владельцами которого является уже четвертое поколение одной семьи – выходцев из Ирландии.

– У них есть старые фотопортреты? – спросила Конни, потягивая утреннюю порцию кофе без кофеина – ей все еще не верилось, что пришлось на него перейти.

– Могу лишь сказать, что когда мне нужны медные канделябры для реставрационных работ, то я беру их в «Рафферти», – ответил Сэм. – В других местах за одну штуку дерут не меньше трех сотен долларов.

– Не меньше трех сотен долларов? – слегка побледнела Конни.

На данный момент они с Сэмом питались в основном китайской лапшой. Жизнь в Кембридже была дорогой.

– Вот увидишь, ты все найдешь, – сказал Сэм, дернув Конни за косу.

Но сейчас, стоя с Зази под свинцовыми весенними тучами, Конни не видела никаких признаков «Рафферти».

– О, да! Обожаю это место, – воскликнула Зази. – Именно его я все время и не могу найти.

– Давайте проверим вон там.

Женщины зашагали рядом, глядя каждая на свои ботинки. Отдаленный звон часовой башни подсказывал, что день близился к концу.

– Вот придурок, – пробурчала Зази себе под нос.

Конни искоса глянула на нее. Глаза Зази уже полностью высохли от слез и помрачнели от гнева.

– Кто придурок? – спросила Конни, стараясь сохранять спокойный тон.

– Да никто. – Зази остановилась у резной деревянной двери, которая, судя по виду, принадлежала строению начала двадцатого века. – Ну вот, – сказала она. – Вроде бы магазин в этом здании.

– Правда?

– Вы бывали здесь? – Зази нажала на звонок, и где-то за кирпичными стенами раздалось жужжание.

– Кажется, нет, – ответила Конни, удивляясь сама себе.

Дверь на волосок приоткрылась. Зази ее подтолкнула, но та так и не отворилась полностью. Им пришлось протискиваться внутрь. Конни ощутила запах плесени и пыли и приглушенно чихнула.

– Правда, здорово? – воскликнула Зази.

Они оказались в тесной передней с викторианскими напольными вешалками с зеркалами, заваленными шляпами-цилиндрами, шарфами и кружевом. Из подставки для зонтов торчали трости. Узорчатые турецкие ковры стремились обратить на себя внимание гостей, выглядывая из-под когтистых ножек мебели, расставленной по полу кухонной утвари и ржавых флюгеров.

– Глазам не верю, – сказала Конни, прижимая к груди торбу.

– И это всего лишь передняя.

Зази взяла Конни за руку и повела ее за декоративную завесу из бусин, туда, где некогда располагалась гостиная. Кроме них, посетителей больше не было. По правде говоря, это место меньше всего напоминало магазин. Оно больше походило на портал в старинный Кембридж. Если бы не вой сирен, доносящийся с Массачусетс-авеню, Конни бы поверила, что попала в параллельный мир.

Перед центральным окном стоял буфет орехового дерева, уставленный хрустальными шарами всевозможных размеров. Одни из них покоились на медных подставках, другие свободно лежали в «гнездах» из бархата. Написанные от руки ценники крепились к товарам скотчем.

– Люблю приходить сюда, когда у меня депрессия, – сказала Зази, рисуя пальцем круг на пыльном слое одного из крупных хрустальных шаров. – Это как ботанический сад, только лучше.

– А как же Ньюбери? – с сарказмом спросила Конни, намекая на центр модного шопинга в Бостоне. Тамошние товары были Конни не по карману. Как и Зази.

– Ха-ха, – бросила та, скрываясь в узком проходе меж стеллажей с товарами, уставленными китайским фарфором и пепельницами из граненого хрусталя.

Конни юркнула в другой проход – с полинялыми литографиями «Курриер и Айвс», старыми вывесками галантерейных лавок и пивными кружками, выполненными в форме бородатых моряков в зюйдвестках.

На стеллаже красного дерева выстроились по размеру книги в обветшавших твердых переплетах. Конни провела пальцами по корешкам: путеводитель по Бостону 1876 года с картинками; позолоченное издание «Жизни Сэмюэла Джонсона» Джеймса Босуэлла; каталог модной посуды 1870-х годов. Она коснулась корешка с рельефным узором под трудночитаемым названием, и палец вспыхнул. Позолоченные контуры вырисовывались в очертания женщины, напоминавшей первобытного человека. Она, обнаженная, разводила колени в стороны и скалилась во все зубы, а над головой ее виднелись буквы: «E L U I».

Конни сняла книгу с полки и сдула с нее пыль. Название гласило: «Шила-на-гиг: Обретая богиню». На фронтисписе книги красовалась черно-белая фотография каменного барельефа некой абстрактной сущности – отвратительного вида женщины с подобием чепчика на голове и омерзительной улыбкой. Ее колени были широко разведены по сторонам, а пальцы рук раскрывали гротескно увеличенные гениталии.

– Как странно, – пробормотала Конни, потрогав фотографию.

От прикосновения к изображению она ощутила покалывание.

– Что странно? – раздался голос Зази.

За всеми антикварными вещицами Конни не могла ее разглядеть.

– Да ничего, – ответила она, возвращая переплет на место и вытирая пальцы о джинсы. – Просто это место – сплошное безумие.

– Именно, – согласилась Зази.

Конни двинулась дальше. Проход был настолько заставлен всевозможными памятниками старины, что ей пришлось развернуться боком, дабы протиснуться мимо огромного древнего глобуса, где среди океанических просторов плавали скалящиеся монстры, а надпись гласила: «Здесь обитают чудища». С другой стороны от шара Конни обнаружила пострадавший от водных капель викторианский стол, в ящичках которого лежали стереофотографии. На одной паре был запечатлен мужчина, шагающий по натянутому над Ниагарским водопадом канату с печью за спиной[44]. На другой – женщина в маске и костюме для Хэллоуина с остроконечной шляпой, держащая в руке метлу.

Снаружи завопила очередная сирена.

До Конни донеслось тихое дребезжание. Вероятно, Зази в соседнем проходе гоняла по чаше нефритовые шарики. Затем послышался раздраженный вздох.

– Придурок, – вполголоса выругалась аспирантка.

В следующем ящике Конни нашла коллекцию ранних фотопортретов, напечатанных на картоне и настолько маленьких, что они помещались на ладони или же в кармане. Покрыты они были слоем альбумина. Она взяла стопку фотокарточек в руки, и с них посыпалась пыль.

– Знаете, Зази, – произнесла Конни достаточно громко, чтобы ее слова достигли ушей девушки. – Если вас что-то беспокоит, можете со мной поделиться.

Нефритовые шарики все катались по дну стеклянной чаши, а Конни перебирала фотопортреты. От старости они сильно помутнели. Первый изображал одетого в костюм белого мужчину средних лет с длинными бакенбардами и цепочкой от часов, болтающейся на животе. Он сидел в профиль, положив ногу на ногу, глядя холодным и отрешенным взглядом. Судя по прическе и одежде мужчины, фото было сделано в 1880-е.

Раздался голос Зази, спрятавшейся за стеллажом с грампластинками.

– Да все хорошо. Я должна учиться стоять за себя сама.

На следующем фотопортрете позировала маленькая пухлощекая девочка в кружевном чепчике. Она глядела прямо в камеру, сжимая крошечные кулачки. Корявая надпись под фото гласила: «Клодетта». Конни улыбнулась, глядя на милую пухляшку. Ох, эти щечки! Клодетту нарядили в длинное платьице с вышитой каймой. Она была еще совсем малышкой. Когда Клодетта подрастет, уже появятся автомобили и телефоны, весь мир изменится. Конни поднесла фото ближе к глазам, и орлиный камень на ее запястье задребезжал. Девочка сидела на странном стуле, покрытом простыней.

Нет, Клодетта сидела не одна: ее поддерживала темная рука, что выглядывала из-под простыни. А странный стул оказался вовсе не стулом. Это была женщина – няня девочки, накрытая специально, чтобы не попасть в кадр. Конни вернула фотопортрет на место в ящичек.

– И что же это за битва, в которой вы должны сражаться в одиночку? – поинтересовалась Конни и взглянула на очередную фотографию.

Еще один ребенок. Возможно, тот же самый. Он сидел в изысканной плетеной коляске с узкими колесами. Да, точно, это Клодетта. Фон на всех трех фотопортретах был схож, словно все их сделали в одном фотосалоне. Везде один и тот же коврик. Возможно, их даже отсняли в один день. Третье фото не подписали. Конни захотелось забрать его себе, но она не стала этого делать.

– Ассоциация аспирантов исторического факультета, – раздраженно ответила Зази, – провела голосование. И возник некий спор.

– Касательно чего?

На следующем фотопортрете была снова запечатлена та же самая девочка, только уже немного повзрослевшая. Для семьи девятнадцатого века было нехарактерно иметь столько фотографий. Они стоили дорого, а процесс фотосъемки отнимал много времени. На четверном фото девочка стояла на полу на четвереньках, нос к носу со спаниелем. Видимо, она только научилась ползать. Конни улыбнулась.

– Касательно объединения, – ответила Зази. – Хотим ли мы снова примкнуть к единой ассоциации аспирантов. В общем, неважно.

– Объединения? – Конни подняла голову от фотографий.

– Ага. Да, ерунда… – пальцы Зази произвольно перебирали пластинки «Виктрола».

– И в чем же заключалась суть спора?

Зази сделала несколько шагов вдоль прохода. Конни услышала, как она подняла небольшую керамическую чашу и поставила обратно на деревянную поверхность.

– Ни в чем. Просто я сцепилась с одним пареньком, который считает, будто он лучше меня, хоть это и не так. Вот и все.

На следующем портрете оказался мужчина с первого фото. Он постарел: его бакенбарды поседели. Он сидел бок о бок с неулыбающейся белой женщиной. Ее волосы были разделены ровным пробором и убраны с лица, а глаза выглядели уставшими. Мужчина и женщина друг друга не касались. Женщина была облачена в серое платье, а под шеей у нее виднелась камея. Конни перевернула фотопортрет, но подписи не обнаружила и вернула в ящик.

– А-а-а, – протянула она в ответ.

Мимо здания пронеслась «скорая» в сопровождении воющей по-слоновьи пожарной машины.

– Просто, разговор был не из приятных, – продолжила Зази с явным раздражением в голосе. – То, что он наговорил… Полный отстой. «Катись обратно в свою Мексику», – процитировала она, снизив голос. – Ха! Я даже не из Мексики. Я из Техаса.

Конни напряглась. В ее руке оказалась очередная фотография Клодетты в возрасте около года. На ней было перешитое по размеру платьице с вышитой каймой с первого фото и кружевной чепец. Она лежала, закрыв глаза, на подушке с атласной наволочкой.

– Да, неприятно такое слышать, – согласилась Конни, поглаживая кончиком пальца лицо девочки.

Казалось, будто та спала.

– Он совсем спятил. Скинул что-то со стола и ушел, бросив напоследок, что такие люди, как я, – беда для исторической науки. Такие, как я… Вы можете себе представить!

– Какой вздор, – отозвалась Конни.

У головы малышки разложили цветы – лилии с тяжелым приторным ароматом. Тоненькие ручки Клодетты были аккуратно сложены по бокам. Из-под платьица девочки выглядывали сатиновые простыни – подкладка гроба.

Конни невольно отвела взгляд.

– Какие это такие люди, спросила я его. Люди, которые умнее тебя? – неожиданно громко воскликнула Зази.

– Отлично, – одобрила Конни. – Похоже, тот юноша это заслужил.

Рядом стояла пепельница «Лок-Обер». Краденая. И еще одна – тоже краденая, но из отеля «Паркер Хаус».

– Не смей мне грубить! – передразнила своего оппонента чуть успокоившаяся Зази. – Прямо как моя мама: «А ну не смей мне грубить, Эсперанса, я что сказала!» И все-таки это так неприятно.

Конни снова опустила взгляд на старинный фотопортрет. Ей следовало бы обрадоваться, ведь она отыскала то, что искала.

Но это было так ужасно…

И стоил этот ужас всего пять долларов.

– Все, – произнесла она ледяным тоном. – Пора уходить.

– Вы нашли, что хотели?

Зази незаметно проскользнула в узкий промежуток между стеллажами, оказываясь меж двух больших зеркал, чем сильно напугала Конни.

– Да, – мрачно ответила та. – Где можно заплатить?

Зази странно улыбнулась и указала:

– Там.

Она поманила Конни вглубь магазина – туда, куда не проникал уличный свет, и подвела ее к стеклянной стойке в дальней части, чьи полки ломились от брошей, камей, плетеных из волос браслетов и серег из полированного черного оникса. За витриной – и это обескураживало – стоял винтажный манекен 1930-х годов с яркими губами и голубыми глазами. На нем был длинный бархатный шарф с бахромой, огромная соломенная шляпа и пальто из горностая.

Ни одного человека.

– Есть кто-нибудь? – позвала Конни.

Зази указала на написанное от руки объявление рядом с манекеном. Оно покоилось на фарфоровой ладони рядом с несколькими долларовыми купюрами, свеженапечатанной двухдолларовой и прочей железной мелочевкой.

Карточка гласила: «Мы вам доверяем». В конце строки стояла крошечная звездочка.

А внизу, на месте сноски, таким мелким шрифтом, что Конни еле удалось разобрать, было добавлено: «Мы все видим». И смайлик в конце.

– Хм… – Конни заглянула в безжизненные глаза манекена.

Рядом пронеслась еще одна пожарная машина с включенной сиреной.

– Это нормально, – сказала Зази. – У них тут часто такое.

– Правда? – Конни пошарила в кармане, задаваясь вопросом, есть ли у нее пятидолларовая купюра.

– Ага. На самом деле не припоминаю, чтобы видела здесь кого-нибудь хоть раз. Забавно, не так ли?

Конни глянула на изображение мертвой девочки, отпечатанное на химическом слое альбумина. Жир вырытого из могилы ребенка. Могилой можно назвать сам этот магазин. Мавзолеем воспоминаний.

Конни отыскала пять скомканных однодолларовых купюр и оставила их на фарфоровой руке.

– Забавно, – согласилась она тоном, который совершенно не соответствовал самому слову, окинула безжизненный манекен прощальным взглядом, сунула фотопортрет в торбу и повесила ту через голову. Из груди Конни вырвался нервный смешок. – Ну что ж, пойдемте отсюда.

– Да, пойдемте, – усмехнулась Зази.

Женщины устремились вдоль извилистых проходов, уставленных древними американскими безделушками к загроможденной передней. Не успели они потянуть за ручку или нажать на кнопку, как дверь отворилась. Конни с Зази переглянулись и хихикнули, а затем по очереди выскользнули наружу.

Ранний вечер разукрасили странные краски, похожие на закат. Только это был не он. В воздухе пахло горелой древесиной. Конни подняла взгляд на узкую полоску неба, что виднелась между рядами зданий в переулке.

Небеса отражали яркое оранжевое пламя. Их застилала копоть. Эхо сирен разносилось по улицам. Мимо промчалась еще одна «скорая» и растворилась вдалеке.

– Что происходит?! – воскликнула Зази.

В этот момент невесомая пепельная снежинка плавно опустилась с раскрасневшегося неба на плечо Конни.

Та напряглась, стараясь разобрать, откуда именно доносился вой сирен. Кажется, с востока. От центральной площади.

– Бежим, – прокричала Конни, хватая Зази за рукав и таща ее к тому месту, где она оставила «вольво».

Когда они запрыгнули в машину, Конни еще не успела осознать, что случилось. Она запустила мотор. Выезжая с парковочного места, «волво» протаранил задний бампер припарковавшегося перед ней «форда» и отскочил назад. Стремительно вращая рулем, Конни выехала на Массачусетс-авеню. Оставалось всего несколько кварталов. По небу разливалось кроваво-красное пятно, чернеющее по краям от дыма, словно покрывающаяся черным струпом язва. От фасадов домов отражались красные языки пламени. Пешеходы останавливались, прикрывали глаза ладонями, вглядывались вдаль и переспрашивали друг друга: «Что происходит?», «Что горит?», «Где горит?».

Конни втопила педаль газа в пол, и двигатель «вольво» взревел, стремясь скорее добраться до «зеленого монстра».

Скорее добраться до Сэма.

Интерлюдия

Салем. Массачусетс

23 апреля

1816

– Здравствуй, Темп, – сказала стоящая на стуле-стремянке женщина.

Она держала в руках несколько переплетов и вглядывалась в корешки книг на стеллаже.

– Привет, Шарлотта, – поздоровалась Темперанс, озираясь по сторонам.

Она еще не заходила в здание новой библиотеки. Оно было просто невообразимо великолепным. Полированные деревянные половицы, греческие колонны, крашенные под мрамор гипсовые бюсты…

Шарлотта Коффин, библиотекарь, расставила по полкам последние тома и подошла к посетительнице.

– Здесь потрясающе, правда? – с гордостью сказала Шарлотта, довольным взглядом окинув читальный зал.

Лучи весеннего полуденного солнца, пробиваясь сквозь толстые стекла окон, отражались от полированных деревянных столешниц.

– Не то слово, – ответила Темперанс, ощущая себя замухрышкой на фоне этого великолепия.

– А ты видела сад? – Шарлотта махнула рукой в сторону задних дверей, которые сияли свежей белой краской, впуская внутрь нежный весенний день.

Лето обещало быть жарким.

– Еще нет, – ответила Темперанс, бросая взгляд на двери.

А затем на потолок, на сияющий рабочий стол Шарлотты, на библиотечные столешницы с новенькими деревянными стульями вокруг них и масляными лампами, на солнечные лучи, что устремлялись внутрь сквозь огромные окна. Здесь все так отличалось от родного тесного и мрачного жилища Темперанс на Милк-стрит, где ей приходилось постоянно пригибаться, а света всегда недоставало, сколько свечей ни зажги.

– Давно не виделись, – сказала Шарлотта.

Они учились вместе в школе. Шарлотта жила вместе со своей лучшей подругой в арендованной комнате на Честнат-стрит. Они любили посещать лекции, выступали за реформу одежды и отмену крепостного права. Серьезные, но знающие толк в веселье: практичные и одновременно романтичные натуры. Шарлотта была такой всегда. В детстве она поклялась Темперанс, что никогда не выйдет замуж. Она не нуждалась в мужчинах, этих пьющих и буйных животных. К тому же Шарлотта зарабатывала самостоятельно.

– Работы навалилось, – ответила Темперанс.

В зрачках Шарлотты что-то блеснуло. Она легонько дотронулась до рыболовного крючка, что свисал из мочки уха Темперанс.

– Пойдем, покажу тебе книгохранилище.

Темперанс кивнула, уставившись на свои ступни.

– Сюда… – Шарлотта потянула подругу за рукав.

Она вставила аккуратный медный ключик в новенькую замочную скважину двери смежного помещения, отворила ее и огляделась по сторонам. В читальне никого не было, кроме капитана с белоснежными бакенбардами, дремлющего в кресле в лучах полуденного солнца, и упитанной кошки, что развалилась на спине под одним из столов. Шарлотта повела Темперанс дальше.

Темперанс ощущала практически физическое удовольствие от близости к такому количеству книг: трактатам, романам (особенно романам), стопкам газет и журналов и бог знает чему еще.

Она ощутила укол зависти. Шарлотта могла проводить целые дни, погружаясь в другие миры, а не растрачивать время на голодных моряков, которым всегда было нечем платить.

– У меня не осталось денег, – призналась Темперанс.

– Догадываюсь, – ответила Шарлотта. – Это не важно. Она твоя. – Библиотекарь обернулась и добавила: – Я считаю, твоя бабка не имела права ее продавать.

Темперанс знала, что просто обязана отблагодарить Шарлотту за такое понимание, но ужасно стыдилась, поскольку такой возможности не имела. Нищета в Марблхеде была в порядке вещей, однако улицы Салема кишели деньгами. Там все ходили в модных платьях, посещали литературные и музыкальные клубы, а по праздникам устраивали народные гуляния с танцами, пряным сидром и пивом. В Салеме также были специальные школы для девочек, где они учились шитью и французскому языку. Фэйт никогда не сможет пойти в подобную школу.

Скорее всего, Фэйт станет торговкой рыбой.

– Ну, вот мы и пришли. – Шарлотта завела Темперанс в узкий проход между стеллажами, уставленными толстыми томами в кожаных переплетах, что потихоньку крошились от старости.

Шарлотта опустилась на колени, взялась за корешок одной из самых толстых и древних книг на нижней полке и достала ее.

Темперанс ощутила в ладонях жгучее покалывание и пошевелила пальцами, чтобы прогнать неприятное ощущение. Шарлотта тем временем поднялась на ноги, прижимая к груди тяжелую книгу, и поманила подругу к маленькому столику в конце прохода. На столешнице горела одинокая масляная лампа, сильно дымясь. Подрезать бы фитиль…

Шарлотта положила книгу на стол и указала Темперанс на стул. А затем, ободряюще пожав плечо подруги, пошла прочь.

– Я уберу ее на место, – сказала библиотекарь напоследок. – Просто оставь на столе, когда закончишь.

– Конечно, – ответила Темперанс.

Когда Шарлотта вышла, она осторожно дотронулась ладонями до обложки безымянной книги и закрыла глаза. Здесь, в тишине и одиночестве, ее невысказанное желание обрело форму.

Раскрыв книгу, Темперанс приступила к работе.

* * *

Тем вечером Темперанс сидела на кухне вместе с Авдием, склонившись над записями. Приоткрытое окно выгоняло на весеннюю свежесть теплые кухонные испарения. Авдий закатал рукава рубашки, обнажив загорелые предплечья, а Темперанс убрала распущенные локоны за уши, чтобы те не лезли в глаза. Мужчина поглядывал на жену, когда ему казалось, что она этого не видит. Один раз Темперанс его подловила и вопросительно выгнула бровь. Вместо ответа Авдий коснулся ее щеки.

– Как там сельдерей? – спросила Темперанс.

Авдий подошел к камину и заглянул в висящий над огнем чугунный котел.

– Кипит, – ответил он.

– Сдвинь его, а то совсем разварится.

При помощи ухвата Авдий сдвинул висящий на крюке котел чуть в сторону. В дымоход устремилась тонкая струйка пара, и голодный живот Темперанс заурчал.

Она опустила взгляд на листы, куда выписала идеи из нескольких разных записей книги врачеваний Деливеренс Дейн. Темперанс любила импровизацию, предпочитая менять рецептуру, полагаясь на запах и личные ощущения. К тому же выбора у нее не было.

По правде говоря, она вообще сомневалась, что задуманное возможно.

Темперанс обхватила голову руками.

Дверь распахнулась, и на кухню вошла Фэйт. Огромные панталоны болтались у ее колен. В босых ногах девочки крутился небольшой четвероногий зверек. Фэйт что-то жевала, широко разевая рот. Подойдя к козельному столу, она потянулась за длинной прядью волос мамы и подергала за нее.

– Мама! – позвала она, жуя.

Темперанс нагнулась и понюхала дыхание дочери. Это была сосновая смола.

– Да, дорогая? – ответила Темперанс, высвобождая свой локон из пальцев малышки. На волосах осталось немного липкой смолы. Поцеловав пальчики Фэйт, Темперанс опустила ее руку на стол. – Можешь отнести пса в сад, чтобы он вырыл мне мандрагору? – обратилась она к Авдию.

– Конечно, – ответил тот, вздернув подбородок, и направился к маленькому зверьку.

Пес побежал навстречу хозяину, радостно виляя хвостом, и они вместе вышли через заднюю дверь.

– Что ты делаешь? – спросила Фэйт, глянув на лист.

– Работаю.

– Хочешь, помогу?

– Где бабушка?

– Она отдыхает. – Уголки губ Фэйт опустились.

Мать и дочь поняли друг друга.

– Можешь посмотреть, – сказала Темперанс.

Фэйт уселась за козельный стол, свесив ноги.

Темперанс поднялась и, переплетя пальцы за головой, глянула на свисающие с потолка сушеные травы. Вытянув руку, она сняла пучок волкобоя. Семи стеблей должно хватить. Сколько взять лапчатки? Наверное, девяти цветков будет достаточно. Высушенные травы крошились в руках и источали резкий насыщенный аромат. Темперанс подошла к камину, смяла ингредиенты и высыпала в котелок.

Бурлящий бульон поглотил растения в мгновение ока, выпуская в воздух облачко голубоватого дыма. Темперанс принюхалась и нахмурилась.

– Фэйт, – сказала она.

Девочка вскочила на ноги.

– Да, мама?

– Можешь сбегать в сад и сорвать мне немного тополиных листьев?

– Сколько? – спросила малышка.

Она всегда стремилась к точности. Фэйт нравились числа, проценты, точные пропорции – все математическое.

Темперанс задумалась.

– Три, – ответила она после непродолжительной паузы.

– С какого тополя? С северного или южного?

Темп поставила руки на пояс.

– Выбери сама.

– А зачем это?

Темперанс немного растерялась.

– Папе нужно будет уйти в море.

– Почему ты не дашь ему веревку с узелками, как другим?

Женщина погладила дочурку по голове. Коса девочки растрепалась настолько, что Темперанс показалось, будто она запустила руку в птичье гнездо.

– Дам, – сказала она. – Но это лишь обеспечит попутный ветер, а папе надо…

Темперанс прикидывала, как лучше объяснить Фэйт. Надо было сказать ей правду, но не лишая надежды. Она посмотрела в умные глаза дочери и увидела в них понимание.

– Нужен северный тополь, – сказала та и выбежала из кухни.

Через мгновение Авдий толкнул дверь локтем и показался в проеме с глиняной трубкой во рту и охапкой растительности, среди которой были три ветки тсуги и несколько странных стручков и длинных зеленых стеблей. За ним вбежал пес, держа в зубах корнеплод.

– Глянь, что мы нашли, – оскалился Авдий, не вынимая изо рта трубки и приподнимая охапку стеблей.

– Что это?

Темперанс наклонилась и при помощи кухонной тряпки извлекла корень изо рта собаки. Она почесала четвероногого помощника за розовым ушком, и тот завилял хвостом.

– Маки, – ответил Авдий. – Семенные головки.

Он подошел к камину, поднял их над кипящим котелком и обернулся на жену, приподнимая бровь в ожидании одобрения.

Темперанс рассмеялась.

– Давай. Хотя бы крепко уснешь, если ничего не выйдет.

Кипяток, шипя, поглотил стебли. Тонкая струйка белого дыма устремилась наверх и рассеялась под потолком.

Темперанс очистила тряпкой выкопанный собакой корень. Он был удлиненный и пузатый с четырьмя толстенькими ответвлениями, что напоминали располневшие и испачканные грязью руки и ноги. Такой маленький, что умещался на ладони. Темперанс отправила очищенную мандрагору в котел. Дым сгустился и превратился практически в паровой столб.

Темперанс снова заглянула в свои записи, а Авдий положил голову ей на плечо. Дверь кухни распахнулась, и на пороге появилась Фэйт с тополиными листьями в руках. Она понимающе улыбнулась, подошла к камину и бросила листья в котел. Внутри белого дымчатого столба начал зарождаться тонкий поток какого-то неописуемого цвета.

– Ну что? – спросил Авдий.

Темперанс ткнула пальцем в белый столб, проделывая в дымке маленькую дырочку, а затем поднесла этот палец к носу. Почти готово – в аромате ощущалось жгучее напряжение, как затишье перед бурей, когда от витающего в воздухе электричества разлетаются волосы.

– Думаю, осталось немного, – сказала Темперанс и указала Авдию на скамью у козел.

В творческом порыве она забрала у мужа глиняную трубку и высыпала тлеющий табак в котел. Булькающий бульон зашипел. Темперанс снова ткнула в густой дым, выписала пальцем кружок и принюхалась. В травяном запахе появились жалящие нотки молний.

– Отлично, – довольно улыбнувшись, заключила Темперанс.

Она протянула Авдию отрез шпагата с тремя узелками и обратилась к Фэйт:

– Принеси, пожалуйста, трещотку.

Девочка помчалась по узенькой лестнице на второй этаж. Когда Темперанс была маленькой, наверху находился чердак, но Авдий приподнял крышу дома, и таким образом у них появился второй этаж с двумя новыми спальнями. Темперанс и Авдий услышали над головой топот маленьких ножек, и на козельный стол посыпались песчинки. Женщина смахнула их ладонью на пол.

– Это же сработает, правда? – тихо спросил жену Авдий.

Она приподняла подбородок мужа и заглянула в его нежные карие глаза, которые сразу придали ей уверенности. Как же ей хотелось быть той, кем ее считал Авдий!

– Да, – ответила она.

Фэйт сбежала вниз по лестнице и ворвалась на кухню, пугая пса. Она с победоносным видом держала над головой маленькую серебристую погремушку с розовым коралловым наконечником.

– Молодец, – похвалила Темперанс и обратилась к Авдию: – После моих слов развязывай узелки по одному. И ни секундой раньше. Понятно?

Тот кивнул. Его беспокойные пальцы перебирали узелки, словно четки.

Темперанс развернулась к камину и поправила котелок ухватом так, чтобы его дно наполовину располагалось над огнем. Варево запузырилось с новой силой, и запах молний в помещении сгустился. Внутри белого клубистого дыма замерцали цветные всполохи, напоминавшие отсветы на поверхности океана на закате.

Взять, развязать, сварить и умереть.

Темперанс подняла руки, готовясь ощутить ту боль, которая скоро поразит ее с таким неистовством, что она может рухнуть на пол. Боль, равных которой не существует в природе. Ее можно было бы сравнить с родовыми схватками, однако последние, какими бы всепоглощающими ни были, забываются мгновенно. Эта же боль остается в памяти навсегда.

– Как наполн… – начала нараспев Темперанс, но закончить не успела, поскольку на кухню влетела ее мать с криком:

– Остановись! Ты не ведаешь, что творишь! Остановись!

22

Кембридж. Массачусетс

Конец апреля

2000

Дальше было не проехать: полицейские машины с мигающими проблесковыми маячками забаррикадировали Массачусетс-авеню, а сотрудники полиции, размахивая оранжевыми фонариками, тщетно пытались разогнать автомобили по прилегающим улицам. Перед глазами Конни замаячили белые и красные мигалки, и вскоре, кроме них, она уже не видела ничего. Казалось, эти самые огни вспыхивали внутри ее черепной коробки и заполонили собой все пространство, поскольку впереди, за огнями, густел черный дым.

– Вправо! – завопила Зази, и профессор машинально повернула руль, не включив поворотник.

«Вольво» свернул с главного пути, что оканчивался жуткой мешаниной из сирен и огней, и помчался вдоль прилегающей улочки.

– На Ремингтон! – выкрикнула Конни, и Зази ответила:

– Да-да. Они не должны были ее перекрыть. Налево!

Конни выкрутила руль, и горшок с тсугой опрокинулся, засыпав заднее сиденье землей. Зази удержалась, упершись руками в потолок.

«Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Только бы с ним все было хорошо. Пожалуйста».

Кончено. У нее не получилось. Все из-за лени и неторопливости. Конни не заслуживала звания профессора истории. Не заслуживала того, чтобы называться личностью. И уж точно ей нельзя становиться ничьей матерью.

Она ничего не стоит, и скоро все об этом узнают. Но хуже всего была зарождающаяся уверенность, что Сэм в опасности. Возможно, он уже мертв? И это ее вина. Сэм любил ее и поплатился за свою любовь жизнью.

– Вон-вон! Туда! – прокричала Зази, указывая направление.

Конни резко повернула руль. «Вольво» занесло, он неуклюже подпрыгнул и рухнул днищем на бордюр. Улица Ремингтон была коротеньким переулком длиною всего в один квартал. Обычно она походила на тоннель из деревьев и мигающих желтых фонарей. Сейчас же тоннель состоял из белых и красных проблесковых маячков пожарных машин. Дым под лиственным пологом был настолько густым, что Конни даже в машине с закрытыми окнами ощущала его запах. Она надавила на педаль газа, выжимая из старенького авто последние силы. «Вольво» перепрыгнул через бордюр и, промчавшись ракетой, с визгом затормозил на парковке автомастерской рядом с парадной дверью «зеленого монстра».

Конни вгляделась в лобовое стекло. Несколько слабеньких водных потоков лениво вытекали из пожарных шлангов и брызгали в окна второго этажа и зияющую дымящуюся дыру на месте крыши. Зеленая краска бугрилась на досках и отлетала, а белые оконные рамы почернели от копоти. Дым валил из окон густыми масляными столбами и окутывал кроны деревьев, устремляясь в небеса.

Прямо перед Конни, в окнах ее спальни, где она нежилась сегодня в постели, прогоняя сонное блаженство под раскатистые ругательства механиков, вдыхая аромат свежего кофе; где ее ждал радостный Арло и океан нарциссов, за которыми с трудом узнавались книжные стеллажи, – в этих самых окнах сейчас плясали горячие красно-оранжевые языки пламени.

– Нет… – отчаянно прошептала Конни.

Ее разум отказывался верить глазам. Этого не может быть. Это невозможно. Не-воз-мож-но.

– Конни! – прозвучал отдаленный голос. – Нам нужно выйти! Пойдем! – Слова звучали медленно и приглушенно, словно пробивались через толщу воды.

От шока ход времени замедлился. Конни бросила взгляд в зеркало заднего вида, где отражались двое полицейских, которые что-то кричали. Они что – бегут к ее машине? Да, так и есть. Она снова посмотрела в лобовое стекло. Внутри пламенной пасти наклонилась тень и упала, вздымая огненные искры. Это был книжный стеллаж, что стоял у кровати. В голове Конни промелькнула мысль, что россыпь горящих угольков походила на фейерверк.

– Конни! – снова завопил приглушенный голос, однако на этот раз Зази схватила ее за плечо и сильно встряхнула.

Конни нащупала ручку открытия двери и вывалилась на четвереньки прямо на асфальт парковки. Горячий воздух мгновенно опалил ее лицо. И только в этот момент профессор поняла, что ей кричали полицейские. Рука в форме вцепилась Конни в плечо и поволокла ее прочь от «вольво», что стоял с раскрытыми настежь дверями, напоминая силуэт летучей мыши на фоне ада, который совсем недавно был ее домом.

– Где он? – прокричала Конни на ухо держащему ее полицейскому. – Сэм Хартли! Где он?

Полицейский не ответил. Он разговаривал с кем-то по рации, прижав ту ухом к плечу. Подбежала Зази и обхватила Конни за талию. Полицейский передал Конни в руки аспирантки и рявкнул:

– Назад!

А потом растворился в толпе своих коллег, чьи голоса заглушал рев пламени и вой сирен. Пара кембриджских пожарных в масках и касках направили в огненную пасть «зеленого монстра» еще одну скудную струю воды.

– Зрелищно, – произнес кто-то рядом.

Конни подняла голову с плеча Зази и увидела панк-рокершу Сару, соседку с первого этажа. На ней были какие-то драные сетки, а на глазах черная как уголь подводка. В руках девушки сидела поразительно спокойная черная кошка, которая помахивала хвостом влево-вправо.

– Сара! – выкрикнула Конни, высвобождаясь из рук Зази. – Всех эвакуировали?

Панк-рокерша глянула на соседку так, словно не узнала ее. Сара всегда так делала.

– Вроде как да.

Они обе подняли глаза на дом: другая половина крыши обрушилась на пол верхнего этажа, подняв в воздух фейерверк искр.

– Где Сэм? Ты видела Сэма?

– Сэма? – переспросила Сара.

– Парня, который живет со мной. Сэм Хартли. Он же твой сосед! Они успели эвакуировать всех? А Сэма? – Громкость голоса Конни стремительно нарастала.

– Погоди. А Сэм разве был дома?

Грудь Конни превратилась в морозильную камеру, что мигом поглотила все тепло, которое она когда-либо в своей жизни ощущала. Пальцы рук и ног сделались ватными. В глазах Сары промелькнул ужас, и она воскликнула:

– Хочешь сказать, Сэм был внутри?

Конни не могла ответить. Она не знала, что делать. Куда бежать. Где искать.

– Вам нужно присесть, – строго сказала Зази и повела своего профессора за полицейские машины – к карете «скорой помощи», что стояла наготове с распахнутыми задними дверцами.

Зази проводила Конни внутрь кабины с ярким освещением. Сопротивляться профессор не стала. Она обхватила руками свой округлый живот, и орлиный камень задребезжал. На животе оказалось что-то грубое на ощупь. Конни глянула вниз и увидела торбу с секретными ингредиентами, которая все еще была при ней.

– Я… – начала она.

– Так, – прервала ее Зази. – Вам нужно присесть.

Конни окинула взглядом лица столпившихся зевак. Они напоминали язычников, окруживших костер для жертвоприношений. Что в огне такого завораживающего? Почему люди слетаются на него, как мотыльки? Или мухи.

Конни узнала в толпе студентов МТИ с верхнего этажа. Они переговаривались на мандаринском наречии. Один из них рыдал, другой надел рубашку задом наперед. Их лица были в саже, но все эти люди были здесь, а не там. Рядом со студентами покачивался папаша-алкоголик из квартиры сверху. На его щеках и носу полопались капилляры. Он стоял босыми ногами на асфальте, держа на плечах сынишку. Тот сжимал в руках маленькую плюшевую собачонку.

Конни щурилась, выглядывая в сумерках Сэма. Он должен был выйти. Все остальные же здесь. Датчики оглушительной пожарной сигнализации на их кухне срабатывали постоянно. Он не мог их не услышать.

– Прошу прощения? – Зази подергала за плечо фельдшера «скорой помощи». Тот обернулся с озадаченным видом.

– Да? – ответил он.

– У моей приятельницы шок.

Конни услышала ее слова и неприятно удивилась. Шок? У нее? Нет, она в полном порядке. Ей необходимо отыскать Сэма.

Ее ослепил яркий свет, и она зажмурилась.

– Мисс? Можете назвать свое имя? Мисс?

Конни закрыла глаза руками.

– Сэм?! – завопила она.

– Сэм? Это ваше имя? – Яркость света усилилась. – Сэм, сейчас я помогу вам присесть, хорошо?

– О господи! Нет! Где мой мужчина? Сэм Хартли. Он был внутри. Мне нужно его найти! Вы его видели?

Свет погас, и на плечи Конни опустилось серебристое спасательное покрывало. Она на время ослепла и не видела ничего, кроме бликов перед глазами.

– Повторите его имя, – попросил фельдшер.

– Сэм! – прокричала она в сгущавшуюся темноту. – Сэм!

Кроме собственной паники, Конни не слышала ничего, даже рева пожара. Лестничная площадка второго этажа прогорела и обрушила вместе с собой половину стены.

– Сэм, где ты? Сэм! – звала Конни, прижимая покрывало к груди.

Конни знала, что, если потеряет Сэма, ее сердце заледенеет, разобьется и никогда больше не станет целым.

– Корнелл!

Это действительно он? Или это все паника? Как понять разницу?

Сэм уже стоял рядом. Конни еще ничего не видела, но чувствовала щекой его фланелевую рубашку, ощущала запах полированной древесины и скипидара. Руки Сэма обвили ее талию. К ее лбу прикоснулся щетинистый подбородок. Глаза Конни наполнились слезами. Она уткнулась носом ему в грудь и глубоко вдохнула.

– Прости меня, – рыдала Конни. – Прости меня, пожалуйста.

– Все в порядке. Я здесь. Все хорошо.

Конни повисла на Сэме. Ей хотелось залезть в его пропахшую дымом рубашку, в его кожу.

– Это моя вина. Прости. Я ничего не исправила, думала у меня полно времени. Господи! Как же я сожалею! – без остановки причитала Конни.

– О чем ты? – Сэм убрал волосы с ее лба. – Сказали, это был розыгрыш.

– Это было что?! – Конни протерла глаза и нос рукой, размазывая по лицу горячие слезы.

– Ну, розыгрыш. Прикол. На крыльце оставляют мешок с подожженным собачьим дерьмом и звонят в дверь. Тот, кто выходит, тушит огонь тапками и пачкает обувь. На этот раз никто не вышел. Лично я даже не слышал звонка. Кстати, розовый куст тоже погиб, сгорел.

Зеленовато-белые блики перед глазами Конни постепенно меркли, и вырисовались очертания Сэма. Он кутался в такое же спасательное покрывало, щеки его были вымазаны в саже, а карие глаза казались помутневшими и растерянными.

– Нет, – с отвращением к самой себе произнесла Конни. – Может, они так и говорят, только это неправда.

Сэм ей не верил. А если бы поверил, то возненавидел бы, и тогда Конни потеряла бы его. Но это неважно. Теперь она точно обязана поставить Сэма в известность, что любовь к ней ведет его к смерти.

Зажмурившись, Конни глубоко вздохнула и сказала:

– Это я. Все из-за меня. Это моя вина.

– Не думаю, что ты стала бы подкладывать мешок с дерьмом на крыльцо собственного дома. – Сэм погладил ее по волосам.

Она будет тосковать по его прикосновениям.

– Нет. – Конни потерла ладонью лицо. – Этого я не делала. Но сам подумай. Ты когда-то слышал о таких приколах, из-за которых горят дома? Нет. Это моя вина.

Сэм глянул вдаль, и его глаза омрачились. Конни развернулась и увидела соседа, что жил над ними. Его сын по имени Калеб плакал, уткнувшись в плюшевую собачку.

– Сэм? – Голос Конни задрожал. – Сэм, где Арло?

Тот прижал ее к себе сильнее. Лицо обожгло жаром, и в горле Конни образовался твердый ком.

– Где он? – спросила она, но по подавленному виду Сэма поняла все без слов.

– Он разбудил меня лаем, – сбивчиво ответил он в свете красных и белых аварийных огней, мазнув по носу кулаком. – Я спал на диване. Я работал в Беверли весь день и очень устал.

– И что потом?

Арло. Ее Арло. Собака, да не совсем. Арло появляются в жизни людей, когда они к ним готовы. Конечно же, подобные существа носят разные имена, не только Арло. И они не умирают. Точнее, не окончательно – их души переселяются. Конни это знала.

– А потом… Я… – Сэм с силой потер глаза, порывисто вдохнул и попробовал заново: – Я вышел в подъезд… – его голос дрогнул, – и там все было в дыму. По лестнице спускался Калеб. Он споткнулся и упал. Я… У меня не оставалось выбора… – Он поднял глаза к окрашенному багрянцем небу и прорыдал: – Я вынес Калеба на улицу, но обратно меня не впустили. Они меня не впустили!

Лицо Конни исказилось. Внутри нее образовалась ледяная бездна, поглощающая ее внутренности, легкие, сердце и душу. Сэм обнял Конни за плечи. Она нашла Арло у живой изгороди, когда училась в университете, и он увязался с ней домой. Бегал рядом, появлялся и исчезал, когда вздумается. Он был ее фамильяром. Ее Арло. Конни уткнулась в рубаху Сэма и завыла.

– Берегись! – прокричал кто-то.

Послышался взрыв, а затем их окатило горячей волной. От боли из глаз посыпались искры.

– Черт побери! Я же кричал, чтобы там не парковались!

Конни раскрыла глаза. Взрывная волна сбила их с Сэмом с ног и впечатала в бок кареты «скорой помощи». Огонь уже полностью уничтожил верхний этаж «зеленого монстра», лишь голая кирпичная труба одиноко смотрела в небеса. От «вольво» на парковке автомастерской остался один каркас. Его двери стояли распахнутыми настежь, а капот торчал, как крышка консервной банки. Заднее сиденье тлело, а вместе с ним скукоживался и обращался в пепел куст тсуги. Лопнула одна из шин, и кузов машины осел.

Конни дотронулась ладонью до своей щеки. Та была вся мокрая.

– О боже, – прошептала Конни.

Ее дом, машина, все книги, компьютер, фамильяр – все кануло в небытие.

– Ах, вот вы где! – У кареты «скорой» появилась Зази. – Сэм, вы живы! Слава богу.

Лицо Сэма искажали рыдания, но он кивнул девушке и прижал Конни к себе. Они втроем стояли неподвижно среди бушующего водоворота из пожарных, полицейских, любопытных зевак и сирен. Пожарный пробил топором водительское окно седана, который незаконно припарковался у гидранта. Сквозь его разбитые окна просунули пожарный шланг, и еще один водный поток устремился в окно эркера, которое раньше выходило на еле живой розовый куст. Из разбитого окна повалил черный дым.

– Да, не следовало нам оставлять там машину, – заметила Зази.

Конни обернулась. Щеки ее были в саже, а лицо перекосили страдания, однако, чтобы поддержать Зази, она усмехнулась. Слабо, но все же.

– Все равно он уже был на последнем издыхании, – отмахнулась Конни, глядя на догорающий каркас «вольво».

Сэм утер нос и глаза, приходя в себя.

– О боже. Все наши книги… Все книги…

– Это всего лишь книги, – утешила Конни.

Книги можно заменить. Даже самые лучшие и редкие, самые опасные и сомнительные – этот урок она уже усвоила.

Но фамильяр дается в жизни всего один.

– Чудо, что всем удалось выбраться, – сказала Зази.

Они втроем наблюдали, как последние несколько досок третьего этажа, что выпирали, словно ребра, на фоне вечернего неба, рассыпались в пепел.

– Почему ты сказала, что это твоя вина? – тихонько спросил Сэм.

Конни сжала кулаками виски.

– Господь дает, – сказала она. – Господь и забирает.

– Что ты имеешь в виду?

– Так объяснила мне Грейс, – спокойно ответила Конни. – Мы наделены особым даром. Но за него нужно платить. И цена – боль. Не только физическая, но и эмоциональная. Самая ужасная боль, какую ты только можешь себе представить.

– О чем ты?

– Деливеренс Дейн, – продолжила Конни, сделав глубокий вдох. – Была моей много раз «пра» бабкой. То, что описано в ее книге, действительно работает. Именно потому за ней так охотился Чилтон. Потому мне пришлось ее уничтожить.

– Ты сейчас серьезно?

От копоти воздух загустел, и глаза Конни заслезились.

– Серьезно. И это не самое худшее… – Она дотронулась до плеча Сэма. – Любой мужчина, который решает стать частью моей семьи, умирает ужасно рано.

– Это какая-то ерунда. Наверное, ты еще не оправилась от шока.

– Нет, Сэм.

Зази обхватила локти ладонями, чтобы не дрожать.

– Вот почему, когда мы встретились, у тебя начались припадки. Потому что тебе не повезло влюбиться в меня.

Жар, исходящий от пылающего многоквартирного здания, грел спину Конни даже через спасательное покрывало.

– Но теперь-то все хорошо, – произнес Сэм с задумчивым взглядом. – Все в порядке, я же поправился.

– Нет. Это еще не все. Самое страшное случается, когда… – Конни пришлось перебороть себя, чтобы сказать правду. – Когда на подходе следующее поколение.

– Так вы!.. – воскликнула Зази, но успела остановиться.

– И то, насколько быстро это случится, каким-то образом связано со штормом. – Конни внезапно ощутила жуткую усталось. – Как именно, я пока не поняла. Но, мне кажется, я нашла решение. Именно его я искала последние месяцы. От страха, что у меня не получится и с тобой что-то произойдет, я практически потеряла сон. Когда я увидела, что «зеленый монстр» в огне, сразу решила, что все провалила и потеряла тебя. Я обязана была признаться раньше и сожалею, что не сделала этого. Я боялась, ты решишь, будто я сошла с ума, это ведь очевидный вывод.

В ушах Конни зазвенело так, словно в ее голове был пчелиный улей. Она закрыла глаза и не видела лица Сэма, но ощущала возбуждение стоящей рядом Зази. Полицейские сирены отключались одна за другой, и треск дотлевающих углей с гомоном прохожих становился все слышимее. Еще одна часть стены со скрипом обрушилась.

– Ничего себе, – отозвался Сэм.

– Действительно «ничего себе», – вставила Зази.

Но Конни еще не закончила. Она набралась смелости и открыла глаза посмотреть, какой эффект ее слова произвели на мужчину, что был для нее целым миром.

Губы Сэма вытянулись в тонкую линию.

– У тебя шок, – заключил он. – Ты не понимаешь, что говоришь. – И, повернувшись к Зази, добавил: – Вы слышали это?

– Да, я слышала это, – ответила та.

Сэм взял Конни за плечи и слегка встряхнул.

– Ну хватит уже. Перестань. У тебя просто шок.

– Я не в шоке, – возразила она.

– Давай, я все же позову фельдшера, и он тебя посмотрит, – настаивал Сэм.

– Он уже посмотрел. Я в порядке. Я говорю правду.

Конни обхватила ладонями лицо Сэма и заставила посмотреть на нее. Глаза мужчины раскраснелись от дыма. Она чувствовала его усталость. И страх – ее слова его напугали.

– Смотри, – прошептала Конни.

И сосредоточилась на крошечных серых крапинках на его радужках. Ей нравились эти крапинки. Они казались маленькими созвездиями, будто в глазах Сэма существовала целая вселенная, заметная лишь Конни.

Пока она глядела на Сэма, в ее ладонях, что прикасались к его щекам, начало зарождаться теплое покалывание. Конни чувствовала, как жжение побежало по нервам в пальцы. Она знала, что Сэм сейчас должен ощущать тепло и вибрацию. Его губы разомкнулись от изумления, и Конни нежно улыбнулась в ответ.

Сейчас он все увидит.

Глаза Конни застлала туманная дымка, и они стали белыми, как у мраморной статуи.

– Да ну! – изумленно прошептал Сэм.

Конни старалась вобрать его боль в себя. Чувствовала, как боль покидает его голову и поднимается вдоль ее рук к локтям. Лоб Сэма расслабился, и Конни осторожно убрала ладони, оставляя на его коже слабые светящиеся отпечатки.

Сэм потрясенно дотронулся до своей щеки.

Глаза Конни прояснились, она пришла в себя, в висках поселилась остаточная боль.

– Видел? – спросила Конни.

– Это правда? – Сэм провел пальцем вдоль ее брови. Конни кивнула. – Ты правда?..

– Да.

Даже боль не помешала Конни ощутить облегчение, и ее плечи опустились. Она рассказала ему, и он не убежал.

Из глубин памяти Конни всплыли слова: «И ты узнаешь правду, и правда освободит тебя».

– Что скажете? – обернулась Конни к Зази.

Та задумчиво наматывала локон на палец.

– Подруга моей матери, Нэнси, считает, что видела изображение Святой Девы Марии на своем французском тосте. Так что…

Послышался звон разлетающегося на осколки стекла, и сигнализация «вольво» ожила, издав три жалобных стона, наконец струя воды окончательно затушила огонь, оставляя на парковке автомастерской скелет автомобиля в окружении пепла.

– Но предположим, вы говорите правду… – сказала Зази, – по поводу Сэма. Тогда, похоже, нам лучше прекратить тратить время впустую, да?

Конни прижала торбу с ингредиентами к груди.

– Сегодня ночью, – сказала она. – Думаю, мы должны сделать это сегодня ночью.

– Что мы должны сделать? – поинтересовался Сэм.

– Нам нужно в Марблхед. В дом Грейс.

– Я закажу «Зипкар», – предложила Зази.

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

23 апреля. Вечер

1816

Темперанс держала перед собой пальцы в виде раскрытого бутона, и между ними извивались маленькие искорки.

– Остановись! – снова скомандовал голос необычайной силы.

В дверном проеме, прислонясь к косяку, стояла Пэтти Джейкобс – Пэйшенс, мать Темперанс. Она непрерывно покачивалась, но не так, как моряки, что провели много месяцев в море и снова ступили на землю. Пэтти в жизни даже в лодке не сидела. В руке она держала пустую стеклянную бутылку – дневную порцию рома. Глаза Пэтти, некогда ясные и серые, как у Темперанс, за последние несколько лет помутнели. Впалые щеки покрылись сосудистыми звездочками, а нос покраснел и опух. Ром пропитал ее тело и, испаряясь через поры, придавал старухе запах несвежего рождественского пирога.

– Не могу! – прокричала в ответ Темперанс.

С кончика указательного пальца вылетела голубая молния и ударила в ладонь. Боль пронзила все тело Темперанс до самых ног.

– Ты должна!

Бутылка из-под рома ударилась об пол и разлетелась вдребезги, голубые осколки брызнули в огонь. Фэйт закричала, Авдий вскочил, оттолкнув стул, а Темперанс закрылась ладонями от осколков стекла, и электрическая связь прервалась. Шаткой походкой Пэтти вошла на кухню, придерживаясь рукой за сервант, затем за спинку стула и, в конце концов, за плечо Темперанс. Мать склонилась так низко, что повеяло ее кисловатым дыханием.

– Что ты творишь? – спросила она.

Темперанс придвинулась ближе в Авдию и взяла мужа под локоть.

– Я не могу его потерять, – ответила она. – Я отказываюсь.

Пэтти глянула через плечо дочери на записи, разложенные на столе.

– Отказываешься?

– Отказываюсь, – кивнула Темперанс, когда Авдий накрыл ее ладонь своей.

– Ясно.

Пэтти приблизилась и глянула за другое плечо дочери – туда, где из котла валил пар.

Аромат был нерезким и аппетитным, пахло сельдереем с нотками пряностей и цветов. Маковые коробочки в бульоне разварились и раскрылись.

Фэйт хныкала, пряча лицо в шерсть собачонки, которая вдруг оказалась в ее руках. Темные глаза животного глядели на собравшихся на кухне хозяев.

– Подмети это, малышка, – буркнула Пэтти, махнув на мерцающие в свете огня осколки.

Утерев нос рукавом, Фэйт опустила зверя на пол и взяла из угла метлу. В доме на Милк-стрит не было слышно ни звука, только треск огня да шорох сухого камыша, что не мог собрать стекло.

– Так не пойдет, – сказала Пэтти, ткнув в листы с записями. – Чего-то не хватает.

– Знаю, – отозвалась Темперанс и, вынув из лифа конверт, постучала его уголком себе по виску.

– Не это, – сказала Пэтти.

Мутный взгляд старухи остановился на Фэйт, которая до сих пор, как бы играя, мела стеклянные осколки. Пока девочке удалось лишь сгрести их в неаккуратную кучку. В спешке она задела прутьями уголек и тут же его затоптала.

– Крошка! – громко позвала Пэтти, и Фэйт подняла глаза, как напуганный котенок.

Девочка смахивала на папу лицом и спутанными рыжими волосами, но глаза, без сомнений, были мамины. Еще более светлые, чем у Темперанс.

– Я не могу их собрать. Они слишком мелкие.

– Оставь их, – сказала Пэтти и поманила дитя пальцем. Старуха опустила иссохшую ладонь на голову внучки и посмотрела на нее. – Молодец. А теперь скажи, чему мы недавно учились?

Фэйт напряглась и хотела оглянуться на мать, чтобы та ее подбодрила, но бабушка крепко держала голову девочки, не давая повернуться.

– Как перемножить трехзначные числа? – Ответ Фэйт был больше похож на вопрос.

– Не в среду. В другой день.

Фэйт съежилась. Темперанс машинально дернулась к дочке, но Авдий ее удержал.

– Мы изучали растения, – сказала девочка дрожащим, практически хриплым голосом. – И зверей.

– Правильно. – Губы Пэтти изогнулись в улыбке, обнажая неестественно белоснежные и ровные зубы. – Силу растений и животных, – добавила она, обращаясь к Темперанс. – И на что они способны вместе.

Темперанс знала, что Пэтти обучает Фэйт основам ведовства. Однако дочь проявляла мало интереса, ее страстью были цифры: измерения, сложение, вычитание. Оно и к лучшему. Может, ей не придется зарабатывать на жизнь, принимая роды, продавая амулеты или просто рыбу. Может, она научится выкраивать детали для обуви.

– Помнишь, я говорила, – обратилась Пэтти к внучке, – что вещи, которые мы изучали, особенно сильные и тайные?

Фэйт хотела убежать, но у бабушки было много сил. Она ухватилась второй рукой за щеки внучки и сжала их так сильно, что губы девочки стали похожи на рыбий рот.

– Мама!

Темперанс вырвалась из рук Авдия и попыталась отобрать дочь у матери. Глаза Фэйт наполнились слезами, но она их проглотила.

– Вот так щечки! – воскликнула Пэтти. – Сколько в них жирка! Такие крепкие и аппетитные! Я помню, когда у тебя были такие же, – бросила она Темперанс. – Кругленькие и жирненькие, как спелые персики.

В груди Темп набухла черная туча, испещренная молниями. Она схватила Фэйт за плечо и прижала дочь к себе.

– Нет!

– Вспомнила наконец, – усмехнулась Пэтти. Она опустилась на колени и глянула на Фэйт. – Жир детей, – сказала старуха. – Жир детей, вырытых из могилы.

С юного личика девочки схлынула кровь.

– Что вы, черт побери, несете? – закричал Авдий.

– Прекрати, мама, – рявкнула Темперанс.

Фэйт дрожала, а ее взгляд метался между мамой и бабушкой. Из-под стола послышалось жалобное скуление.

– О чем она, Темп? – возмутился Авдий.

– Ни о чем. – Темперанс прожгла мать взглядом, чтобы та не осмелилась ей перечить. – Это сказка.

– О, это не сказка! – расхохоталась Пэтти и закашлялась. – Этот заговор древнее сказок. Видели барельефы в церквях? – Пэтти воззрилась в пространство перед собой, закатив налитые кровью глаза. – Шила-на-гиг. Жизнь и смерть всегда ходят рядом.

Шатаясь, старуха опустилась на один из стульев.

– Что она несет? – тихонько спросил Авдий у жены.

По правде говоря, Темп понятия не имела. Иногда вечерами Пэтти лепетала бессмыслицу. Обычно это означало, что настало время оставить бабушку в гостиной и, поднявшись на второй этаж, забраться под стеганые одеяла.

– Я говорю серьезные вещи, – повысила голос Пэтти. – Жизнь и смерть… Нельзя получить одно, не пожертвовав другим.

Темперанс, глядя на Авдия, который не спускал глаз с тещи, опустила ладонь на голову дочери. Пора вымыть ей волосы.

– Но… – хотел возразить Авдий.

– Нет никаких «но». – Пэтти откинула голову на спинку стула и закрыла глаза.

– Авди… – начала Темперанс.

– Я все равно поплыву, – отрезал тот.

Пэтти резко встала со стула и, покачиваясь, поднялась на ноги.

– Ладно, – произнесла она в пространство перед собой. – Ты готова идти?

– Идти? – переспросила Темперанс.

– Эти двое пусть остаются здесь и следят, чтобы варево не выкипело. А мы уходим. Ты готова?

– Ты же говоришь, в этом нет смысла, – парировала Темперанс.

Пэтти пошарила по карманам, затем взяла с полки небольшой закупоренный пузырек, улыбнулась ему и сунула в карман.

– Нет. Ничего подобного я не говорила. Ты всегда все переворачиваешь. Пошли! – Она ткнула рукой в потолок.

На стропилах, с которых свисали сушеные травы, были нацарапаны строчки Откровения: «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко».

На прощание Темперанс озадаченно глянула на Авдия, а потом помогла матери выйти за дверь, шагнув в душную и влажную весеннюю ночь.

23

Марблхед. Массачусетс

Последний день апреля

2000

– Что случилось?

Ночь была темна и безлунна, и Конни не могла разглядеть ничегошеньки за темной массой растений, что скрывала дом на Милк-стрит, но слышала голос матери. Наконец глаза Конни привыкли к темноте, и она ее увидела.

У калитки стояла Грейс Гудвин босиком и без головного убора, лишь на плечи был накинут платок с бахромой. Конни, Сэм и Зази выкарабкались из салатовой «киа» и поплелись к забору, давя подошвами ракушки. Ночь выдалась душной и жаркой – больше летней, нежели весенней. Повсюду пели невидимые жабы.

– Боже мой, вы выглядите ужасно! – воскликнула Грейс, сощурившись и высматривая гостей в темноте. На Милк-стрит имелось уличное освещение, фонари появились в пятидесятых, но этот дальний участок дороги не освещался. – Почему вы в саже?

– Привет, Грейс, – изможденным голосом поздоровался Сэм.

– Здравствуйте, миссис Гудвин, – прокричала Зази. – Ничего, если я оставлю машину здесь?

– Мама, ты знаешь… Произошло… – Слова, горькие, как пепел, застряли в горле Конни.

Грейс опустила ладонь на плечо дочери.

– Рассказывай, – велела мать.

Конни разрыдалась.

– С нами все в порядке, – поторопился вставить Сэм. – Просто вечер был долгим.

– Пойдемте в дом, я поставлю чайник.

Грейс обхватила дочь за талию, и та повисла на матери, вдыхая знакомый аромат лаванды и пачули. Волосы Грейс, такие же длинные, как и у Конни, стали жесткими и непослушными, когда поседели. Кожа на ее щеках была тонкой, как бумажный лист.

– А где Арло? Разве не с вами? – поинтересовалась она.

Конни закрыла лицо руками и всхлипнула.

– О… – Рука матери затряслась – по всему ее телу прокатилась дрожь.

Сэм и Зази следовали позади вдоль тропы из плитняка под пение затаившихся в листве сада жаб, чьи глаза мерцали то там, то здесь.

В доме было жарко. Окна в ожидании мимолетного ветерка стояли нараспашку, но тот не желал наведаться в гости. Грейс скрылась на кухне, а Конни, Сэм и Зази тем временем рухнули на стулья у обеденного стола. Две красные свечи в латунных подсвечниках отбрасывали на стены теплое свечение. На противоположной камину стене, между двумя окнами с видом на сад, висел портрет Темперанс Хоббс. Ее сверкающие глаза в свете огня казались живыми. Большой камин был растоплен, и Грейс что-то готовила в ульевой печи.

Конни глубоко вдохнула.

Пахло хлебной закваской.

Глаза существа подмышкой Темперанс тоже сверкали. Конни опустила взгляд на свои колени и принялась теребить ремешок торбы, чтобы не смотреть на картину.

– Что там у тебя? – спросил Сэм, указывая на торбу.

Конни ничего не ответила.

– Мы были в «Рафферти» перед тем, как заметили огонь, – сказала Зази.

– Да? Ну и как? Нашли кораллы?

– Для чего вам кораллы? – поинтересовалась Грейс, толкая бедром дверь кухни.

Она вынесла на подносе четыре чашки из разных сервизов и медный чайник, из носика которого выходил пар с ароматом жасмина. Грейс поставила поднос на стол и, не задавая вопросов, принялась разливать чай по чашкам – кому-то с лимоном, а кому-то с молоком.

– Коралл нужен мне, – ответила Конни. – Для…

– Подожди-ка.

Грейс подошла к портрету Темперанс, со знанием дела провела пальцами под рамой, нащупала кнопку и надавила на нее. Тайник открылся. Мать достала секретный ящик, опустила на обеденный стол и похлопала дочку по плечу.

– Жаль, что так вышло с вашим домом, – сказала Грейс, проворачивая ключ, который Конни забыла в замочной скважине ящичка.

Она осторожно подняла крышку и запустила руку внутрь.

– Все ваши книги, Арло… Представляю, как это больно.

– Откуда вы… – удивленно воскликнула Зази, но ее прервала мелодия в стиле «диско», доносившаяся откуда-то из-под стола. Это была песня «More than a Woman».

– О боже, извините! – Девушка зарылась рукой в сумку, вынула телефон и ответила, прикрывая рот ладонью.

– Мама? Привет! – поздоровалась она, а дальше затараторила на беглом испанском, изредка вставляя английские слова.

Конни удалось уловить лишь: «пожарные машины», «Зипкар» и «Северное побережье». Зази помолчала, выслушивая ответ собеседника, чей голос казался взволнованным, затем на повышенных тонах добавила еще несколько коротких фраз, закатила глаза и сказала:

– Хорошо, люблю тебя, пока. – Два раза чмокнула воздух и отключилась. – Прошу прощения, – еще раз извинилась Зази, пряча телефон обратно в сумку.

– Вы сказали маме, что вы в полной безопасности здесь, у нас? – Грейс передала ей чашку с отваром. – Кажется, она очень волнуется.

– Я… Да… – Зази с подозрением глянула на Грейс, беря в руки напиток. – Спасибо, – поблагодарила она, сделав глоток, а затем тихонько добавила для Конни: – Нашим мамам надо бы организовать клуб.

Конни слабо улыбнулась.

– Расскажи Грейс, – легонько подтолкнул ее локтем Сэм. – Скажи, что собираешься сделать.

– Она знает, – ответила Конни.

Грейс усмехнулась.

– Верно, – подтвердила она. – Я бы сама это сделала, если бы знала как.

Она снова запустила руку в землю и вынула то, что искала.

– Коралл, – провозгласила Грейс.

Это был маленький красноватый камешек. Его отполированная поверхность была гладкой, словно кончик пальца или кончик языка. Конни вытянула руку со звенящим на ней орлиным камнем. Грейс опустила на ладонь дочери коралловый кругляшок, и та принялась его разглядывать.

– Думаю, – Конни посмотрела по очереди на Сэма, Зази и Грейс, – теперь у нас все компоненты.

– Это будет круто! – сказала Зази, дрыгая коленками под столом.

– Констанс, – начала Грейс, дотрагиваясь до плеча дочери. – Ты уверена, что подумала хорошо?

Конни стиснула кусочек коралла и прижала ко лбу. Закрыв глаза, она увидела, как поглощенный огнем «зеленый монстр» складывается, будто карточный домик, и тут же распахнула веки, чтобы прогнать воспоминание.

– Да, – ответила она.

Грейс сжала ее руку. Дуновение ветерка всколыхнуло пламя свечей, и на стенах комнаты заплясали отсветы.

– Ладно, – сказала мать. – Приступим.

* * *

Чугунного котелка в доме не оказалось, но Грейс быстро нашла большую алюминиевую кастрюлю, которая должна была подойти.

– Крышки нигде нет, – сказала она извиняющимся тоном, шагая от раковины кухни в гостиную и проливая воду на пол.

– Ничего страшного, – отозвалась Конни.

Она стояла на коленях у камина и пыталась разжечь дрова.

– Господи, – сказал Сэм, обмахивая себя рукой. – Здесь прямо как в сауне.

– Извини, – ответила Конни, не отводя глаз от огня. – По-другому никак.

Зази поставила пятки на сиденье стула и обняла колени. Ее темные глаза сверкали, наблюдая за приготовлениями Конни.

– У вас все в наличии? – спросила Зази, подтягивая к себе торбу и заглядывая внутрь.

– Почти. Но то, чего не хватает, скорее всего, найдется в саду, – пожала плечами Конни. Она привстала на корточки и повернулась к Грейс: – Как поставить кастрюлю на огонь? Мы же не можем просто водрузить ее сверху на дрова. Она упадет.

Грейс взвесила кастрюлю в воздухе, подняв ее за проволочную ручку.

– Вот, – сказала она и при помощи ухвата притянула железный крюк из глубин камина.

Крюк повис над огнем, рассыпая ошметки ржавчины. Грейс надела ручку кастрюли на крюк, но руки сразу убирать не стала, чтобы убедиться, что он выдержит вес. Когда все прошло успешно, она при помощи ухвата поместила кастрюлю над очагом. На поверхности воды начали образовываться крошечные пузырьки.

– Ну, – провозгласила Грейс, обтирая пыльные ладони о джинсы, – где же этот заговор шторма, о котором я так много слышала?

Конни подошла к столу, заглянула в торбу и достала блокнот, куда переписала рецепт Темперанс.

– Итак, – объявила Конни, отыскав нужную страницу. – Сначала нужно приготовить зелье, а затем я должна прочесть нечто вроде заклинания.

Она посмотрела на Сэма, ожидая, когда до него дойдет смысл ее слов, и он передумает. Сэм сидел во главе стола со сложенными на груди руками. Взгляд его был спокойным. По правде говоря, выражение лица Сэма было таким же открытым и безмятежным, как во время их первого свидания в баре в центре города. Тогда, попивая пиво, он пытался убедить Конни в том, что вера людей в магию возникла не на пустом месте. «Прекрати», – ответила она ему в тот вечер, потягивая густую белую пену. «Но если так много людей в нее верит, – парировал Сэм, – не стоит ли обратить на это внимание?»

Чтобы подтвердить свою теорию, он повел Конни через мрачные дворы, переулки и мокрые газоны, сокрытые в тени. В конце концов они нашли, что искали: давно всеми забытый межевой столб с выгравированной на нем скалящейся фигурой. Ее руки и ноги были раздвинуты по сторонам. Прямо как у шила-на-гиг, что Конни видела в книге в «Рафферти». Это был оберег. Тогда она не восприняла его всерьез.

– В этом городе было чего бояться, – сказал тогда Сэм.

Сейчас же, сидя за столом эпохи королевы Анны, что принадлежал еще бабушке Конни, в свете огня, Сэм улыбался ей с тем выражением на лице, которое буквально говорило: «Помнишь? А ведь именно я впервые навел тебя на мысль о том, что магия реальна. Тебе все же пришлось в нее поверить».

Грейс выставила вперед ладонь, останавливая дочь.

– Погоди, – сказала она и исчезла на кухне.

Одна из свечей в центре стола закоптила. Грейс вернулась с двумя горстями сушеного шалфея.

– Мам… – начала возражать Конни.

– Прошу прощения, но ты помнишь, чей это дом? – ответила Грейс чуть резче, чем обычно.

Все годы, что Грейс посвятила движению нью-эйдж, стремлению к осознанности и медитации, не смогли целиком искоренить новоангликанскую особенность выражать беспокойство через гнев. В грубом тоне матери Конни услышала страх.

– Извини. – Конни терпеть не могла возвращаться в это состояние подростка, пристыженного своей матерью-хиппи прямо перед конкордскими друзьями.

Сразу вспоминались мокасины стоимостью в пенни, гольфы до колен и чувство стыда.

Грейс бросила шалфей в огонь.

– Это отнимет всего несколько секунд, – сухо сказала она.

Сушеный шалфей затрещал в огне, наполняя помещение облаком сладковато-пряного аромата. Затем она смахнула пылающие веточки кочергой, сбивая с них огонь. Потом развернулась к Конни, зачерпнула горсть дымящегося шалфея и подняла над головой дочери.

Глаза Грейс постепенно затуманились белой дымкой.

– Я, Грейс Гудвин, слуга Божия, взываю к тебе и заклинаю тебя, Ахаэль, Банех, самыми святыми словами Агиос, Тетраграмматон, Эширос, Адонай, Альфа и Омега, Рафаэль, Махаэль, Уриэль, Шмарадиэль, Задай и всеми известными именами Всемогущего Господа, всем тем, чем могу заставить тебя, Ахаэль, явиться предо мною в человеческом обличье и исполнить то, что я желаю, – уберечь мою дочь Констанс от опасности и указать на того, кто подверг опасности жизнь ее возлюбленного Сэмюэла. Да будет так. Да будет так. Да будет так.

При каждом «да будет так» Грейс подносила тлеющий шалфей ко лбу дочери, затем к правому плечу, к левому и, наконец, к ее носу. Закончив, она подбросила траву к потолку, и та осыпалась пепельным дождем к кроссовкам Конни, образуя полукруг. Пробубнив себе под нос еще пару фраз, мать собрала шалфейный пепел и выбросила в огонь. Он исчез, вспыхнув напоследок голубовато-серой дымкой.

– Потрясающе! – оскалилась Зази.

– Вода закипела, дорогая, – заметила Грейс.

– И чем это поможет? – поинтересовалась Конни.

Она никогда прежде не слышала о таком заклинании. По всей видимости, это были очень древние знания, которые изучала Грейс, – что-то вроде рейки.

Мать принялась суетиться у огня.

– Может, ничем. А может, сбережет тебя. Или поможет узнать, как уберечь Сэма. Увидим позже.

– Но каким образом? – осведомилась Зази, выглядывая из-за своих коленок.

Грейс прислонила кочергу к стене.

– Вы же историки, – сказала она. – Сами и ответьте.

Зази опустила сначала одну ногу, затем другую.

– Ну… – начала она. – Я знаю, что во времена всей этой салемской канители некоторые сельские жители утверждали, будто видели, как фигуры с человеческими очертаниями проходили сквозь окна.

– В то время разгорелся серьезный теологический спор, – добавила Конни. – На тему того, способен ли дьявол принимать облик невинного человека.

– И так ли это? – спросила Грейс, глядя перед собой.

– Коттон Мэзер полагает, что нет, – ответила Конни. – Но Инкриз Мэзер утверждает, что да.

Грейс вытянула вперед руку, в которой только что держала шалфей, и помассировала ее другой, словно разгоняя боль.

– Можно подумать, будто существуют невинные люди, – сказала она. – Но вероятно, это уже другой вопрос.

Язычок пламени одной из свечей вытянулся, отправляя к стропилам струйку черного дыма.

– Думаю, пора начать, – констатировала Конни, раскладывая ингредиенты по столу.

По ее рукам пробежала боль, она встряхнула ими и протянула рецепт Зази.

– Будете говорить, сколько и чего нужно.

– Но тут не сказано, – возразила та, вглядываясь в лист.

– Это цифры в начале, – подсказала Конни. – Просто называйте их, и все, ладно?

– Ладно.

Конни подняла перемерзший сельдерей. Из обмякшей головки торчало пять увядших стеблей, покоричневевших на концах.

– Шаг первый: сварить сельдерей, – объявила Конни, поворачиваясь к Сэму.

– М-м-м… – довольно промычал тот. – Сельдерей…

Грейс отправила растение в бурлящую кастрюлю. По комнате начал медленно распространяться запах вареных овощей.

– Шаг второй, – сказала Конни, глядя на мать. – Добавить коралл.

Она подняла отполированный красноватый камешек из ящичка Темперанс, и тот засверкал в свете огня. Прежде чем отправить коралл в кастрюлю, Конни потерла его большим пальцем, наслаждаясь гладкостью. Кругляшок плюхнулся в воду, подняв брызги.

– В алхимии коралл считается как растением, так и камнем, – отметила Грейс, обращаясь к Зази. – В правильном окружении он очень силен. Как и все, что существует в лиминальных пространствах.

Сельдерей начал закипать, и на щеке Конни осела испарина.

– Что еще по списку? – поторопила она.

– Семь волкобоев, – продиктовала Зази.

– Это мы найдем в саду. Что дальше?

– Дальше пять ингредиентов, которых у вас нет, а после них табак под цифрой «семь».

– Ага! – Конни подняла пачку «Кэмел», демонстрируя ее всем, словно иллюзионист перед совершением фокуса, сняла целлофановую обертку, достала семь сигарет и разложила в пальцах веером.

– Я так рада, что ты никогда не курила, – отметила Грейс. Конни рассмеялась, и мать настойчиво переспросила: – Ты же не курила, правда?

– Да я уж и не помню… – ответила Конни.

Она провела ногтем большого пальца вдоль каждой сигареты, разрезая и по очереди отправляя их содержимое в кастрюлю. На поверхности воды образовались маленькие пузырьки, и дурманящий пряный аромат наполнил комнату.

– Дальше, – скомандовала Конни Зази.

– Девять опиума, – ответила та, поднимая глаза. – Где, черт возьми, вы найдете опиум? Ума не приложу, где его можно достать.

– Я немного схитрила, – улыбнулась Конни, поднимая баночку с просроченными таблетками с тайленолом и кодеином, которые давным-давно выписывали Сэму.

Открутив крышку, она высыпала на ладонь последние три кругляша. От старости те крошились.

– Мам? – позвала Конни.

Грейс поднялась, вышла на кухню и через несколько секунд вернулась с деревянной разделочной доской и маленьким ножиком.

Конни расположила таблетки на доске и провозгласила:

– Узрите силу математики!

Она разрезала каждую таблетку на три части и поднесла разделочную доску с девятью кусочками современного опиума к кипящей кастрюле. Развернула боком и соскребла таблетки в зелье при помощи ножа. Варево зашипело, и горячая капелька обожгла щеку Конни. Она сощурилась, но немного жидкости все же попало в глаз. Зрение сразу помутилось, а веко будто опалило крапивой.

– О… – простонала Конни, зажимая глаз ладонью.

– Один шафран, – продолжила Зази, поднимая стеклянный флакончик с травой – винтаж 1973 года, если верить пожелтевшей отклеивающейся надписи. Его она тоже вручила Конни.

Та все еще щурилась, пытаясь проморгать слезы, но взяла флакончик, извлекла из него маленький сверток с шафраном и целиком высыпала в кастрюлю.

Столовая наполнилась неуловимо тошнотворным запахом, похожим на аромат гниющих листьев или заросшего трутовиком полена. Виски Конни слегка запульсировали.

– Три тополиных листа. Это они? – Зази указала на три заостренных и покоричневевших по краям листа в форме сердца – те самые, что Конни стащила из «Махониз».

Голова у нее продолжала ныть, но Конни кивнула. Зази передала ей листья, и она бросила их в варево. Тополиные листья скрылись под булькающими пузырьками в полупрозрачной темной жидкости. На поверхности начала скапливаться маслянистая пена.

Дым постепенно сгущался, пока не превратился в густой белый столб. Запах распространялся непередаваемый – запах гнили, червей и личинок, запах копошащихся тараканов, муравьев и жуков, вернее, если бы у копошащихся насекомых вообще был запах, они пахли бы именно так. К глотке Конни подкатил комок. Она оперлась на обеденный стол и глубоко задышала ртом.

– Давайте выйдем на минутку, – предложила Грейс. – Пускай зелье немного выварится. Как раз соберем недостающее.

Конни подавила рвотный позыв, и все четверо заторопились к выходу – навстречу влажной весенней ночи.

Должно быть, начался прилив, потому что, переступив через порог, Конни сразу же ощутила запах океана. Дом находился на узенькой улочке, спрятавшейся среди деревьев в центре полуострова, но Конни все равно чувствовала океан. Он был на востоке. Конни глубоко вдохнула соленый воздух, и боль покинула ее виски. Под зеленым пологом ночь казалась еще чернее. Жабы утихли – видимо, испугались людей. Окна столовой были распахнуты, и теплый свет проливался в сад.

– Волкобой, говорите? – Грейс босиком и с непокрытой головой осторожно потопала по земле.

По пути она натянула пару старых садовых перчаток и остановилась у высоких зарослей с тоненькими листочками и раскачивающимися конусообразными соцветиями насыщенного фиолетового цвета, который делал их практически невидимыми в темноте.

– Семь, – произнесла Зази, поворачивая список к свету.

Она стояла прямо под ржавой подковой, что всегда висела над дверью.

Грейс срезала секатором семь стеблей с соцветиями.

Совсем близко послышался хруст ракушек, словно по ним проехались автомобильные шины. Все четверо замерли и прислушались. Даже жабы притихли. Этот дом был последним на Милк-стрит, и сюда редко заезжали случайные гости.

Колеса остановились, и в тишине квакнула одинокая лягушка. Грейс сделала из шали подобие сумки для фиолетовых цветов. Конни ступила в заросли сада. Жесткие листья царапали ее голени. Она запнулась о жабу, и та улетела вперед, вороша листву.

– Что дальше? – спросила Грейс.

– Лапчатка? – предположила Конни.

– Правильно, – подтвердила Зази.

– Сюда, – позвала Грейс Сэма. – Она растет рядом с розами. Они любят соседство друг друга.

Сэм последовал за Грейс, пробираясь сквозь заросли. Из-под его правого ботинка выпрыгнула жаба и квакнула в темноте.

– Официально лапчатка считается сорняком, – рассказывала Грейс. – Но я не совсем с этим согласна.

Она опустилась на колени у запутавшихся ветвями розовых кустов с зелеными узелками почек. Их корявые корни скрывались в буйных стеблях пятилистника.

Сэм присел рядом с Грейс и глянул на маленькие цветочки, что желтели под розовыми кустами.

– Странно, – тихо сказала Грейс. – Они теперь зацветают так рано…

Конни наклонилась, потерла лист шалфея и понюхала пальцы. В этот момент раздался звук захлопывающейся автомобильной дверцы, приглушенный густым лиственным забором. Хлопок отозвался пульсацией в черепе Конни. Она вдохнула эфиры шалфея, и они смешались в ее голове с запахом дыма и резким звуком.

– Сколько лапчатки? – крикнул Сэм Зази.

Свет, лившийся из-за спины аспирантки, оттенял ее глаза, а копна кудрей выглядела как ореол. Конни сощурилась. Тени придавали Зази странный вид, почти скелетообразный.

– Девять, – ответила она Сэму, и это отозвалось эхом в сознании Конни.

– Да, точно, – подтвердила она.

Слова словно материализовались у Конни во рту. Она буквально чувствовала на языке буквы. Наклонившись, Конни оперлась ладонями на колени и с силой кашлянула, чтобы избавиться от неприятного ощущения. Однако когда она попыталась произнести следующую фразу, отвлеклась на жабу, юркнувшую под листву прямо у ее ног.

– Не беспокойся, – успокоила Сэма Грейс. – Перчатки надевать не нужно.

Тот запустил руки в заросли под розовым кустом, ухватился за желтый цветок с пятью лепестками и тут же, вскрикнув от боли, потянул в рот большой палец.

– Только с шипами осторожнее, – добавила Грейс.

Сэм продолжил срывать цветки, а Зази рассмеялась. Ее смех звучал отдаленно и замедленно, как постепенно разматывающийся клубок нити.

– Дальше белена, – прочитала Зази. – Всего одна.

– Хм. – Грейс присела на корточки. – Белена должна быть рядом с белладонной. Ты не помнишь, дорогая?

Конни все еще стояла, опираясь ладонями на колени, и смотрела в дальний угол сада – на прошлогодние засохшие помидоры. Их семена скоро упадут в землю, а к концу лета сгниют и новые плоды. Помидоры с их кисловатыми цветками и листьями занимали с этой стороны дома большую часть сада. Они циклично умирали и возрождались в этом уголке пасленовых.

– Да, помню, – сдавленно ответила Конни, ощущая во рту жабий привкус.

Белена росла ближе к задней части жилища – там, куда не попадал свет окон. Листья ее мерцали во мраке. Конни, путаясь длинными волосами в сухих ветках и шелестя зеленью, устремилась в заросли.

Она остановилась у ольхи, в чьей полуночной тени прятались высокие стебли, усеянные по всей длине крупными листами размером с капустные и увенчанные бледно-желтыми цветками с кроваво-красными сердцевинами. Эти темные пятна в окружении светлых лепестков во тьме ночи придавали белене жутковатый вид, отчего она напоминала медузу с дюжиной глаз. И эти глаза были устремлены на Конни.

По саду пронесся ветер, принося прохладное дыхание океана, и по рукам Конни побежали мурашки.

– Нашла? – прокричал Сэм.

Конни обхватила пальцами один цветок и дернула, но тот не поддался.

Тогда она вонзила ноготь большого пальца в стебель и постепенно перепилила его. Цветок оторвался с громким звуком. Сок растения брызнул на губы и в глаза Конни. Испугавшись, она попятилась и, почувствовав под ногой квакающую извивающуюся жабу, подпрыгнула.

На мгновение Конни показалось, что она зависла в воздухе, успев подумать, что это странно, но ощущение быстро ее покинуло, когда она жестко приземлилась, подворачивая лодыжку. Выругавшись, Конни наклонилась размять поврежденный сустав, и тут ее голова «поплыла». Она не испытала тошноты – лишь сильное головокружение. Казалось, будто она утратила способность ориентироваться в пространстве и ощущать свое тело.

– Ого! – выдохнула Конни, не разгибаясь. Одной рукой она опиралась на бедро, другой сжимала цветок белены. Растение обжигало руку. Также жар зарождался в поврежденной лодыжке и отдавал в виски и макушку.

– Почему так долго? – окликнул Сэм.

– Где Конни? – раздался голос Зази. – Я ее не вижу.

– Здесь, – отозвалась она.

Собственный язык казался ей покрытым шерстью. Чужеродным.

– Ты в порядке? – осведомился Сэм.

Кони тряхнула головой, стараясь прогнать жуткое головокружение и ощущение невесомости.

– Да, – ответила она, глядя в землю. – Я споткнулась.

– Дальше идет тсуга, – объявила Зази.

Ее голос долетел до Конни откуда-то издалека, словно из-под толщи воды.

– Сколько? – выкрикнула Грейс с другого конца сада. Голос матери тоже звучал приглушенно, будто та лежала под снежной лавиной.

– Три, – отозвалась Зази.

Конни посмотрела наверх, на густой лиственный полог. Перед глазами сверкнули маленькие вспышки, и ей показалось, что она услышала звук шагов. Звук шагов по хрупким ракушкам. Конни не могла определить, близко он или далеко. Голос Грейс звучал так, будто она ушла на другой конец долины, и в то же время Конни слышала, как секатор матери срезает ветви тсуги, что росла в углу вместе с остальными хвойными и колючими растениями.

Конни заторопилась обратно, к безопасному свету окон. Завернув за угол дома, она увидела стоящих на крыльце и изучающих список Сэма и Зази. Грейс шла к ним с другой стороны с ветвями тсуги.

– Дорогая, ты что, рвала белену голыми руками? – воскликнула Грейс, завидев дочь.

Конни глянула на зажатый в кулаке цветок.

– И последнее, – азартно вставила Зази, – мандрагора. А потом можно вернуться и закончить!

– Мандрагора? Она-то мне и нужна. Всегда хотел увидеть ее, – произнес кто-то у ворот.

Конни сощурилась в темноте, но, по всей видимости, белена затуманила ее сознание, поскольку от попыток что-то разглядеть тьма только сгущалась. Однако профессор узнала голос.

– Кто ты, черт возьми, такой? – крикнул Сэм.

Зази скрестила руки на груди.

– Это Томас, – ответила она.

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

23 апреля. Ночь

1816

– Мама! – прошептала Темперанс.

Под пологом сада ночь казалась темной, и она с трудом могла разглядеть очертания матери.

– Пойдем, – чуть слышно скомандовала Пэтти.

В щиколотки Темперанс врезался маленький пес. Когда они добрались до калитки, Темп попыталась не пустить его дальше, отгоняя ногой, но тот не отставал.

– Т-с-с, – прошипела Пэтти, прикладывая костлявый палец к губам и толкая калитку.

Со слабым скрипом она отворилась, и Темперанс поразилась, как похолодел воздух за пределами сада. Снова запахло зимой. Не настолько, чтобы закоченеть, но продрогнуть вполне можно. Темперанс захотелось накинуть плащ.

Пэтти бормотала что-то под нос, продвигаясь дальше во тьму.

– Мама! – громким шепотом воскликнула Темперанс вслед удаляющейся матери. – Куда мы идем?

– В козлятник Палфри, – прошипела в ответ Пэтти.

– Что?! Зачем?

Старуха лишь молча потянула дочь за рукав, увлекая за собой.

Они крались вниз по улице мимо спящих домов с запертыми ставнями. Фонари уже погасили на ночь. В канаве дремали две свиньи, отгоняя ушами мух. Луна еще не поднялась. Звезды сияли так ясно, будто вернулась зима, а ведь на дворе стоял апрель.

Они подошли к дому Мехитабл Палфри – врага детства Темперанс. Мехитабл повзрослела, успела выйти замуж, родить четверых детей и заполучить рак груди. В окне наверху горела одинокая свеча.

Пэтти обхватила дочь за талию и увлекла в тень ворот, что вели во двор Палфри. Тихонько закудахтали куры. Поднялся ветер и раскачал крупные цветки тыквы. Ветер был холодным.

Старуха запустила руку в карман и выудила закупоренный пузырек. Вытащив пробку, она сделала большой глоток и протянула сосуд дочери.

Желая согреться, Темперанс приняла пузырек из рук матери и немного отпила. Ром обжег ей горло, достиг образовавшейся в ее груди черной тучи и с шипением испарился. Темперанс откашлялась.

– Козлятник на заднем дворе, – прошептала Пэтти.

Она беззвучно выдвинула задвижку калитки и потянула дочь за руку. Женщины крались вдоль разрыхленной тыквенной грядки. Ворсистые листья цеплялись за подол платья Темперанс. Она подняла взгляд на окно, где только что мерцала свеча, но ничего не увидела.

Маленький козлятник был теплым благодаря сену и дыханию животных. Темперанс слышала тихое копошение мышей и дыхание дремлющей козочки, что свернулась клубком, лежа на боку, уткнув бороду в задние конечности. В темноте все в сарае казалось бледно-серым, но Темперанс удалось разглядеть двоих маленьких детенышей. Козлята, которым было всего несколько дней отроду, спали в ногах матери.

Тут-то Темперанс все и поняла.

Вдруг обзор заслонила черная фигура. Поднялась суматоха, раздалось блеяние, взмыло в воздух сено, застучали по дереву копыта, и в живот Темперанс ударил тупой рог. Она потеряла равновесие и, размахивая руками, налетела на стену.

– Бежим, – скомандовала Пэтти.

Темперанс ничего не видела в темноте, но слышала жалобный плач козленка и угрожающее блеяние и топот копыт его матери.

Женщины выскользнули за дверь козлятника. Пэтти шла полусогнувшись, пряча что-то под плащом.

– Мама, что ты… – начала Темперанс.

– Бедняжка, – сказала Пэтти. – Маленькое беззащитное создание. Ты все равно бы не выжил. – Она опустилась на колени в зарослях тыквы и скомандовала дочери: – Помоги мне.

– Что ты делаешь? – Виски Темперанс запульсировали.

– Не будь дурой. Рой.

Почва под ногтями Темперанс была твердой и холодной – гораздо холоднее, чем обычно в апреле. Будто тепло последних недель лишь маскировало леденящую правду. Темперанс подцепила ногтем камешек и выругалась, засовывая больной палец в рот.

– Достаточно, – буркнула Пэтти.

Она опустила обмякшее безжизненное тельце, маленькое, словно игрушечное, в небольшую ямку и принялась присыпать землей. В свете звезд мелькнуло крошечное копытце.

В пустом окне второго этажа, что выходило на огород, зажглась свеча. Темперанс и Пэтти застыли, уставившись на мерцающий свет.

– Скорее, – шепнула старуха, разгребая землю заново, чтобы достать тельце из временной могилы.

Темперанс сидела как громом пораженная. В ее ушах пульсировала кровь.

– Ну же! – прошипела Пэтти, и ее дочь принялась сгребать двумя ладонями землю прямо себе на колени.

Откопав козленка, Пэтти схватила его за безвольную заднюю ногу и поднялась.

Темперанс еще ни разу не видела, чтобы ее мать бегала. Пэтти и ходить-то едва могла. Однако сейчас подол ее плаща раздувался, словно крылья совы. Темперанс же, напротив, задыхалась, стараясь не отставать от стремительно удаляющейся фигуры матери. Ее ступни стучали по практически замерзшей земле.

– Кто здесь? – раздался позади слабый женский голос.

В мгновение ока Темперанс оказалась у калитки и помчалась вдоль дороги, тяжело дыша. Она шмыгнула в тень обувной лавки, принадлежавшей соседу Мехитабл Палфри, вжалась в стену, накрыла рукой живот и громко ахнула.

– Тссс, – выдохнула Пэтти на ухо дочери, прижимая к губам палец. – Нам нужно заглянуть кое-куда еще, прежде чем мы вернемся домой.

Истоптанная и исполосованная следами повозок Милк-стрит была труднопроходима. Темперанс сделала шаг и оказалась по щиколотку в холодной луже, что поблескивала в свете звезд.

– Мама? – позвала Темперанс, когда Пэтти скрылась из виду.

– Сюда, – тихонько позвала старуха.

Они мчались по Милк-стрит в сторону своего дома. Неразумная идея. А вдруг Мехитабл их заметила? Что, если она прямо сейчас стоит в ночной сорочке и щурится им вслед, прикрывая плечи и изуродованную грудь шалью? Обвинение в краже скота грозило судебным разбирательством и штрафом. А после – косыми взглядами и отсутствием дохода. И неважно, что кража была незначительной.

Женщины добрались до калитки, скрытой в живой изгороди, однако сгорбленный силуэт матери не повернул к дому, а продолжил путь дальше, вдоль усыпанной ракушками дороги.

Та привела к густым зарослям. Темперанс любила здесь играть в детстве – под сенью вязов, кленов и падуба, где в траве прыгали жабы и прятались в упавших ветках. Когда поднялся ветер, ветви деревьев тоскливо заскрипели. Темперанс сложила руки на груди, чтобы согреться и не дрожать. Ей безумно захотелось оказаться на своей теплой кухоньке и наблюдать, как над огнем камина лениво струится дым, как Фэйт помешивает варево в котле, а Авдий ковыряет в зубах кончиком ножа.

Они пробирались сквозь чащу, спотыкаясь о поваленные бревна и шурша листвой. Через некоторое время ветви расступились, открывая вид на маленький илистый прудик. Ветер поднимал на его поверхности рябь, что поблескивала в свете звезд. Крошечные волны растворялись у берега, соприкасаясь с тонкой ледяной корочкой.

Мрачная фигура Пэтти брела среди деревьев, кроша ступнями сухие ветки и листья, а Темперанс следовала позади.

– Мама! – хрипло позвала она.

– Давай-давай, – подбодрила ее Пэтти.

Темперанс переступила через бревно, и ее нога встретилась с твердью раньше, чем она ожидала. Поваленные деревья были разбросаны повсюду. Как-то раз, в отрочестве, практически сразу после первой встречи с Авдием, Темперанс решила отправиться в лес по грибы и не могла найти дорогу обратно до самого утра.

После этого она практически перестала ходить сюда.

Темперанс не помнила этот холм, казалось, он появился недавно. Он был настолько крутым, что ей пришлось карабкаться наверх, хватаясь за растительность и корни. Прямо в лицо Темперанс то и дело из-под ботинок Пэтти летела земля, и приходилось постоянно отплевываться.

– Почти на месте, – подбадривала дочь Пэтти, уже практически не понижая голоса.

Темперанс не верилось, что ее старушка-мать даже не запыхалась. У нее самой руки чуть ли не отваливались, пока она подтягивалась почти вертикально в гору. Ступни окоченели, а ноздри были полны земли.

– Куда мы? – выдохнула Темперанс, хватаясь за выпирающий корень.

Сухая рука матери ухватила ее за плечо и подняла с такой легкостью, словно она снова стала ребенком.

– Мы уже на месте, – ответила Пэтти.

Темперанс очистила платье от земли и хвороста и огляделась. Они стояли на возвышенности, по всей вероятности, располагавшейся над прудом, но это была не просто поляна.

Тут и там торчали из земли покосившиеся каменные плиты. Они стояли рядами. Верх их был скруглен, а бока оттесаны под прямым углом. На поверхности были выгравированы человеческие лица, что глядели на незваных гостей незрячими глазами. На надгробиях поновее – вырезаны спящие херувимы с пухлыми щеками, сомкнутыми губами и закрытыми веками. Однако на более древних камнях не было даже лиц. Вместо них памятники украшали черепа с обнаженными зубами, пустыми глазницами и отсутствующими носами. Черепа покоились на скрещенных костях, а некоторые даже примыкали к целым скелетам, что сжимали в костлявых пальцах косы и песочные часы.

Темперанс и Пэтти стояли на вершине холма, где разрослось старинное кладбище Марблхеда. С восточной стороны, за линией сонных рыбацких хижин, спокойно дышал Атлантический океан, черный, как ночное небо. Лишь вершины его волн мерцали в свете звезд. Вдали, над восточным горизонтом, зарождался слабый желто-оранжевый проблеск и разливался мерцающей дорожкой по водной глади. Всходила луна.

Темперанс не знала, как давно здесь устроили кладбище. Поговаривали, будто на этом самом холме был возведен первый молитвенный дом в поселении, но он давным-давно канул в небытие. Сейчас здесь торчали одни надгробия. На этом кладбище была похоронена вся ее семья. Даже те, кто не должен был.

Темперанс уставилась на мать, недоумевая, каким образом им удалось за несколько минут пересечь половину полуострова. Плащ Пэтти съехал на плечи. Она стояла, развернувшись лицом на восток и с закрытыми глазами и чуть разомкнутыми губами глубоко вдыхала океанский бриз. Иссохшая и вечно нетрезвая Пэтти в лунном свете выглядела здоровее и больше походила на прежнюю себя.

– Мама, что мы здесь делаем?

Пэтти медленно раскрыла глаза и повернулась лицом к дочери. Седые волосы старухи развевались по ветру, а ее глаза заволакивала белая дымка.

– Одна ты не справишься, – сказала Пэтти.

– Что ты имеешь в виду?

– Лишь с помощью более мощной силы ты сможешь осуществить задуманное, – ответила мать. – Пойдем, она здесь.

Холодок пробежался от макушки Темперанс к шее и дальше растекся по всем конечностям, отчего волосы на ее руках встали дыбом, словно шерсть на кошачьем хвосте. Пэтти спускалась с холма, пробираясь сквозь ряды мрачных надгробий, а Темперанс послушно следовала позади, стараясь не думать о том, что скрывалось под сланцевыми булыжниками – черви и жуки, копошащиеся в спутанных и обвитых корнями костях.

По мере того как голая возвышенность перетекала в склон, поросший сорняком и молодыми побегами мальвы, расстояние между надгробиями увеличивалось. Луна приподнялась чуть выше, и ее свет отбросил на землю длинные тени плит. Пэтти шла полусогнувшись, словно принюхивалась – разглядывала каждую могилу.

– Вон, – сказала она, показывая рукой.

Темперанс вгляделась во тьму и приметила маленькое покосившееся надгробие, увитое ветвями ежевики. Могила располагалась чуть поодаль от остальных. Под кустом ежевики, свернувшись в клубок, дремало маленькое существо – енот или скунс. В это время ночная живность как раз должна была просыпаться.

– Пошел! Кыш! – Пэтти разбудила зверька, махая подолом плаща.

Существо лениво подняло голову, зевнуло и в следующий миг испарилось, отразив лунный свет.

Пэтти опустилась на колени у надгробия и принялась аккуратно очищать его от колючих веток, земли и мха. Разобрать искалеченные временем буквы было трудно, но Темперанс удалось понять некоторые из них:

Д… в.н.с.

Д… н.

Одна из тех, кто не должен быть предан священной земле.

Темперанс опустилась на колени рядом с матерью. Земля промерзла, и она ощущала холод коленями, несмотря на слои юбок. На надгробии не было ни дат жизни, ни строк из Писания, лишь буквы – мелкие, спустя более чем сотни зим почти неразличимые, и несуразная скелетоподобная фигура со скалящимся черепом. Однако в отличие от остальных колени этой фигуры были разведены по сторонам, как у женщины во время родов. Жизнь и смерть всегда ходят рядом. Сбоку, под коленом скелета, были выгравированы буквы: «E L U I».

– Она? – спросила Темперанс. Мрачный силуэт Пэтти загородил восходящую луну. – Но почему?

– У нее не вышло, – сказала Пэтти. – Но это не важно.

И они принялись разрывать замерзшую землю голыми руками.

24

Марблхед. Массачусетс

Минута после полуночи Белтейн[45]

2000

– Томас?

Конни не чувствовала земли под ногами, словно была пьяна либо пребывала во сне. Щеку жег сок белены.

– Ну, вот. Свершилось, – спокойно произнесла Грейс.

– Кто такой Томас? – осведомился Сэм.

– Один придурок, – злобно прошипела Зази.

– Мой диссертант, – ответила Конни, поражаясь своим словам.

Томас стоял перед ними. В лунном свете он казался неестественно плоским, словно вырезанным из картона. Томас поднял ладони и изучающе на них посмотрел – сначала с одной стороны, а затем с другой. Тени он не отбрасывал. Казалось, будто лунный свет не освещает, а впитывается в его кожу.

Грейс, с ветками тсуги и садовым секатором, подошла к незваному гостю. Картонный Томас посмотрел на нее. Конни знала его достаточно хорошо, и понимала, что он только притворяется уверенным. Лицо юноши выдавало его неумение маскировать эмоции. Томас гордо задирал нос, но его подбородок покрывала щетина, заляпанная пятнами рубашка-поло была не заправлена в брюки, а волосы торчали во все стороны. Когда Грейс подошла ближе, он поправил пальцем очки.

– Здравствуйте, – поздоровалась она.

– Чего вам нужно посреди ночи? – спросил Сэм.

– Я знаю, что, – вставила Конни, хотя слова казались густыми и выплывали из ее уст неохотно. Она подошла к Грейс и остановилась рядом. – Но он этого не получит.

Кадык картонного Томаса дрогнул.

– Нет, постойте! – возразил он, повысив голос.

– Помолчите. – Грейс выставила ладонь перед лицом Томаса, но та не отбросила на него тень.

Глаза юноши следили за рукой Грейс и практически собрались в кучу, когда она приблизила ладонь к его переносице. Грейс остановила руку буквально в нескольких миллиметрах от неестественно гладкой кожи Томаса и закрыла глаза.

Образ юноши замерцал, словно изображение на экране старого телевизора с антенной при очень слабом сигнале. У левой ступни Конни квакнула жаба.

Грейс открыла глаза, их заволокла белая дымка.

– Вы же не собираетесь это сделать? – встревожился Томас.

* * *

Фигура Томаса стояла неподвижно, не переставая мерцать, а собравшиеся в кучу глаза юноши глядели на ладонь Грейс, зависшую у его лба.

– Пожар, – сказала Грейс.

– Нет, – взмолился Томас.

Его губы шевелились неестественно, как у марионетки, словно челюсть кто-то дергал за веревочки.

– Это был несчастный случай? – спросила Грейс спокойным, практически гипнотизирующим голосом.

– Что?! – удивленно воскликнула Конни.

Она стояла достаточно близко и видела слабое голубоватое свечение в центре ладони Грейс, которое отражалось от плоского и мерцающего лица Томаса и образовывало вокруг его головы ореол.

Глаза фантома наполнились слезами.

– Да, – ответил он, проглатывая слезы.

– Вы не хотели причинить вред Сэму, верно? Просто были в ярости и хотели немного насолить, да? – мягко продолжала Грейс. Из правого глаза Томаса выкатилась слеза и скатилась по щеке. – Это трудно. Смириться с тем, что желаемого не получить, – понимающе заметила Грейс.

Голубоватое свечение вокруг Томаса потрескивало и дрожало.

– Я… – выдавил он. В его голосе появились электрические нотки.

Глаз Конни жег сок белены, а рука, в которой она сжимала цветок, горела.

Трескучий голубоватый свет, выходивший из ладони матери Конни, сосредоточился в центре лба картонного Томаса. Грейс-хиппи, которую Конни помнила из детства, сказала бы: там находится третий глаз – дверь в подсознание.

– Как-то раз вас убедили, что ради достижения цели можно идти по головам, – сокрушенно произнесла Грейс. – Что власть можно завоевать лишь силой. Но это не выход. Правда?

Чилтон. Чилтон убедил Томаса, будто место в Гарварде принадлежало ему по праву. Что нет нужды за него бороться, ведь он его заслужил. Однако, когда выяснилось, что это не так, огорченный Томас вышел из себя. Это он подложил горящий пакет на крыльцо «зеленого монстра». Он хотел лишь напугать Конни, но в итоге спалил целое здание и чуть было не отправил Сэма и других жильцов в мир иной. Желудок Конни скрутило, и она ощутила невыносимый рвотный позыв. Много лет назад гордыня свела с ума Чилтона. Сейчас этот же недуг одолел Томаса. Он превратил некогда ответственного и серьезного мальчишку в сломленного молодого мужчину, который стоял перед ними. Ну, или в того, чей наколдованный фантом сейчас мерцал в свете луны.

Голубоватое свечение вокруг Томаса все больше накалялось и сверкало, а он продолжал стоять неподвижно со сведенными к носу глазами, пока яркий голубой свет устремлялся прямо в середину его лба.

– Мам? – позвала Конни, протягивая руку, словно намереваясь остановить Грейс.

Та обернулась на дочь через плечо. Ее глаза полностью побелели – радужек не было видно совсем.

– Да, моя дорогая? – долетел до Конни приглушенный, словно из-под воды, голос матери. – Ты права. У нас еще полно дел. Да и рассвет близится.

Грейс опустила руку. Изображение Томаса содрогнулось и с жутким стоном рухнуло на колени, прижимая ладони ко лбу.

– Простите меня! – простонал он, сотрясаясь от переполняющего его электричества.

Конни, Сэм, Грейс и Зази стояли неподвижно и глядели на плачущую фигуру Томаса.

– У нас все еще нет мандрагоры, – произнесла наконец Зази.

Грейс бросила взгляд на рыдающего юношу. Его кожа стремительно бледнела, а треск электрических разрядов не заглушало даже пение жаб.

– Мандрагоры здесь повсюду, – сказала Грейс. – Этот сад любит мандрагоры. И мандрагоры любят этот сад. Любят, – добавила она, обращаясь к Томасу. – Понимаете, о чем я?

Тот, всхлипывая, закрыл лицо ладонями.

– Как же выкопать его так, чтобы не повредить? – спросила Конни. Сок белены разъедал ее руку и раскрасневшийся уголок глаза. – Теперь у нас нет… Арло. – Последнее слово Конни выдавила с особой горечью в голосе.

Грейс склонила голову на бок и ответила:

– Держу пари, этот юноша с удовольствием нам поможет. Правда, Томас?

Тень бывшего студента Конни с несчастным видом обтерла ладони о брюки.

– Я всегда мечтал увидеть мандрагору, – тихо ответил картонный Томас.

– Тогда копайте, – велела Грейс.

Голубоватое свечение вокруг Томаса становилось все интенсивнее, словно в нем скапливался свет луны. Он послушно вытянул руки вперед и начал рыть землю у своих колен. Когда кончики пальцев картонного Томаса коснулись почвы, тоненькие искорки вокруг него вспыхнули, словно светлячки.

– А они правда кричат, когда их вырываешь из земли? – тихонько поинтересовался образ Томаса.

– Копайте, – мрачно бросила Конни.

Сэм с Зази подошли к остальным и остановились позади. Девушка дрожала, а ее кудри наэлектризовались. Дыхание Сэма образовывало у его рта бледное сияние.

– Вон, – указала Грейс. – Теперь тяните.

Томас ухватился за основание кустика с бледно-фиолетовыми цветками, что наряду с клевером, одуванчиками и ползучим сорняком образовывал садовый «ковер».

– Простите меня, Конни, – сказал Томас.

Электрическое поле вокруг него задрожало и затрещало, и он выдернул растение.

Уши Конни пронзил резкий звук, и она закрыла их ладонями. Однако это не помогло. Он словно застрял в ее голове и теперь звенел внутри черепной коробки, бесконечно отражаясь от стенок. Конни согнулась пополам и зажмурилась, не в силах совладать с пронзительным визгом. Неизвестно, как долго это длилось, возможно, всего лишь мгновение, но оно тянулось вечностью. Звук пронизывал все тело и заставлял мозги вибрировать. Конни открыла рот, чтобы завопить…

Но звон оборвался также внезапно, как и возник. Словно его и не было вовсе.

Зази и Сэм тоже сгибались, прикрывая уши, а Грейс стояла перед ними, безмятежная и улыбающаяся, держа в облаченной в перчатку руке маленький грязный человекоподобный корешок.

Образ Томаса исчез, словно выключили телевизор.

– Мама, что здесь… – начала Конни.

Сэм и Зази отняли ладони от ушей и принялись раскрывать рты, как пассажиры самолета, старающиеся избавиться от заложенности.

– Черт, – выругалась Зази, активно шуруя пальцем внутри уха, – это было невероятно.

– Куда он исчез? – потребовала объяснений Конни.

– Кто? – мягко спросила Грейс, беря мандрагору за листву.

Разветвления корня торчали, словно коротенькие пальцы. Это выглядело довольно мерзко.

– Томас! – пронзительно воскликнула Конни.

Грейс поплелась к дому вдоль тропы из плитняка, и жабы умолкли.

– Ты в порядке, Корнелл? – спросил Сэм. Он понюхал лапчатку и фыркнул.

Конни с трудом сдерживалась, чтобы не кричать.

– Он только что был здесь! Томас!

Но на месте, где Томас мгновение назад на коленях рыл землю, зияла яма. Где-то в ее глубине сверкали жабьи глаза.

– Томас? – удивилась Зази, следуя за Грейс со списком ингредиентов.

– Что за чертовщина, мама? – возмутилась Конни.

Хозяйка дома остановилась перед входной дверью и взялась за ручку.

– Диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить, – сказала она. – И он способен принимать любое обличье, когда мы его призываем.

Цветок белены в руке Конни постепенно увядал. Она медленно двинулась вдоль каменной тропки к двери, которую придерживала Грейс. Первыми в дом вошли Сэм и Зази. Когда к порогу подошла Конни, Грейс шепнула ей на ушко:

– Но не обличье невинного, конечно же.

* * *

Зелье в кастрюле кипело вовсю, а большая часть дневного тепла покинула дом через окна, рассеявшись в холоде ночи. Грейс подкинула в маслянистое варево корень мандрагоры, и оно выплюнуло в воздух пурпурное облачко. Затем добавила ветки тсуги, медленно проталкивая их в кастрюлю по мере того, как они размокали – прямо как спагетти. Конни ощутила хвойный запах и еще какие-то пронзительные и опьяняющие нотки.

– Давай, Сэм, теперь ты, – велела Грейс.

Тот подошел и подбросил в кастрюлю маленькие желтые цветки лапчатки. Мгновение они кружили на поверхности, сбившись вместе, а затем утонули. В дымоход устремилось светло-желтое облачко, напоминающее пыльцу.

– А теперь, – обратилась Грейс к Зази, указывая на завернутые в шарф темные фиолетовые соцветия, – почему бы вам не добавить волкобой, дорогая?

– Да, конечно. – Зази взяла цветки обеими руками и, смеясь, бросила в зелье.

Желтоватый дым раскрасился пурпурными и золотыми струйками.

Конни наблюдала за происходящим с нарастающим чувством, что все это нереально. Время для нее замедлилось, когда Грейс попросила Сэма встать у камина и поставила Зази напротив него. После этого мать перевела радостные и сверкающие глаза на дочь.

– У нас все готово, – объявила она.

Конни подошла к очагу. Ей казалось, будто она парит над полом.

Густое и маслянистое зелье в кастрюле блестело, как расплавленный деготь. Поднимающийся дым был насыщенным и пурпурным. Конни склонилась ниже. Испарения странно пахли – смесью ароматов океанического бриза и расщепленных молнией гнилых бревен.

– Ладно, – сказала она. – Моя очередь.

Конни вытянула руку с увядшим цветком белены над бурлящей жижей.

– Возьмите меня за руки, – попросила Грейс Зази.

Женщины соединили руки вокруг Сэма, словно дети, водящие хоровод вокруг елки.

Конни разжала пальцы. Пока цветок белены медленно опускался в варево, вращаясь и дрейфуя на вздымающихся испарениях, она старалась прочесть заклинание, которое Темперанс спрятала в стене почти два столетия назад.

– Как заполняет он собою море…

Слова эхом отзывались в голове Конни, но она не могла понять, то ли это сказывалось психотропное действие пасленовых, то ли Грейс с Зази повторяли за ней строку. Цветок белены исчез в вареве, дым приобрел стальной оттенок и сгустился до такой степени, что перестал вмещаться в дымоход и частично улетал под потолок.

– Так затвердеет в небесах, – продолжила Конни.

Затем потянулась к торбе, достала фотографию Клодетты и глянула на нее в свете танцующего пламени.

Несмотря на то что Конни стояла у камина, у горячего огня, ей вдруг стало холодно. Словно она находилась не здесь, в столовой, а где-то далеко. Чем дольше Конни глядела на сомкнутые веки малышки и крошечные кулачки, тем холоднее ей становилось.

Конни бросила фотографию в кастрюлю, только чтобы больше ее не видеть. Орлиный камень на запястье зазвенел.

Фотография опустилась на маслянистую поверхность зелья и задержалась на ней. Края начали постепенно скукоживаться. Амбулиновый слой на лице девочки запузырился, отклеиваясь от картонной подложки, и в этот момент Конни ощутила, как по затылку у нее скатывается ледяная капля.

Она глянула наверх: с одного из стропил свисала сосулька.

Конни тяжело сглотнула и потянулась за плацентой, помещенной в треугольный конверт.

– И повинуясь высшей воле…

Она зажала плаценту двумя пальцами и подняла над кипящим зельем, которое загустело настолько, что напоминало мазь.

Некоторое время Конни сражалась с собой, но так и не смогла разжать пальцы. Что-то ее остановило. И не только режущая боль, что пронзила руку. К этому она была готова и даже уже привыкла.

Конни поняла, что боится. Темперанс таким образом испортила погоду на целый год. Год без лета. Ее эгоизм вынудил фермеров покинуть угодья и погрузил Новую Англию в голод и нищету. Поселениям пришлось сместиться в глубь континента – в штаты Нью-Йорк и Огайо. Да, Темперанс получила желаемое, однако какой ценой? За ее шалость расплачивался целый мир на протяжении нескольких поколений.

Стоило ли оно того?

Руки Сэма свободно болтались по бокам, а его лицо излучало тепло и доверие. Он улыбнулся Конни, и его улыбка говорила: «Никто бы не поверил в такое, кроме меня».

Страх Конни мигом развеялся. Боль жгла ее нервы, но ей было все равно.

Она разжала пальцы, и плацента медленно полетела в варево.

Пасть маслянистой массы поглотила ее в мгновение ока. В ту же секунду насыщенный черный дым обрел молочные переливы. В нем словно присутствовали все цвета сразу, и в то же время из них нельзя было выделить ни одного. Каминные кирпичи за дымовой завесой побелели от мороза.

– Перенесет нас через крах, – закончила Конни.

С дымом ничего не произошло. Он продолжал подниматься над кастрюлей все таким же густым столбом и улетать под потолок. Ничего не изменилось.

Конни попробовала сложить пальцы бутоном перед собой. Как-то, много лет назад, она лежала на животе, на лужайке салемского парка, сложив пальцы точно так же, только вокруг нераскрывшегося бутончика одуванчика. Конни тогда прочла несколько строк (каких именно, она уже не помнила), и одуванчик прямо на ее глазах расцвел и превратился в семенную головку, а затем его семена развеялись по ветру. Это был первый раз. Сейчас она сосредоточилась на своей руке, стараясь призвать в нее бледно-голубой жалящий свет.

Но ничего не выходило.

Конни старалась не замечать отравляющего действия белены, чей сок впитался в ее кожу, ужаса, усталости и новых гормонов, что теперь циркулировали по сосудам. Тщетно.

– Прах! – воскликнула Зази.

– О господи! – В груди Конни зародилась паника.

Самый сильный прах!

Что вообще это могло означать?

Конни до невозможности устала, и ей до жути надоело испытывать стресс.

Боль зародилась в ладонях и по рукам, через плечи, устремилась прямо в голову. Конни испугалась, что потеряет сознание и ухватилась за спинку стула.

Она ощущала на себе чей-то проникновенный взгляд. То была Темперанс. Она глядела на свою правнучку с портрета, висящего над обеденным столом. Затуманенному беленой сознанию Конни казалось, будто глаза Темперанс сверкали в свете огня.

Она отошла от камина, подошла к столу, где Грейс оставила ящичек Темперанс, который по неясной причине был наполнен землей, и дотронулась до крышки с вырезанными на ней «ТДжХ».

– Ящик принадлежал тебе, – обратилась Конни к картине, – выходит, это твоя могильная земля. У тебя единственной получилось, значит, ты самая сильная! Это и есть самый сильный прах!

Ей показалось, будто Темперанс подмигнула.

Конни сунула руку в ящик, зачерпнула полную горсть земли и, вернувшись к камину, высыпала ее в варево.

Частички приземлились на поверхность кипящей жижи и зашипели.

В кухонные окна залетел холодный ветер и, промчавшись вдоль столешницы, взъерошил волосы Грейс, Сэма и Зази, а потом наконец подобрался к макушке Конни. Ветер был ледяным. Запрокинув голову, Конни увидела, что струящийся по потолку дым стал белым как снег.

Остался последний пункт.

Конни запустила руку в торбу, извлекла хрупкий отрез шпагата с узелками и протянула Сэму.

– Когда буду говорить, развязывай их по одному. Хорошо?

Тот послушно кивнул и взял веревку, дрожа от холода и страха.

Конни вернулась к зелью, подняла руки и возвела глаза к потолку. Дым начал закручиваться в спираль против часовой стрелки прямо над тем местом, где стоял Сэм в окружении Грейс и Зази.

– Взять, – произнесла Конни.

Ее ладони прожгли шустрые жгучие искорки. Сэм начал развязывать первый узелок. Шпагат был старым и ссохшимся, настолько хрупким, что мог запросто рассыпаться в руках. Однако Сэм привык к обращению со старинными и уязвимыми вещицами. Они стали неотъемлемой частью его жизни. Оперируя ногтем большого пальца, он медленно и осторожно расправлялся с первым узелком. Поддел петлю, вытянул шнур, и вуаля. Шпагат закручивался на месте бывшего узелка, стараясь вернуть себе форму, в которой хранился практически двести лет.

– Развязать, – продолжила Конни.

Со вторым узелком Сэм замешкался: тот не поддавался. Конни наблюдала, как Сэм разделывается с ним, а в ее пальцах, руках, плечах и шее трещали голубые жгучие электрические разряды. Температура в помещении понизилась еще на несколько градусов, и на стропиле образовалась новая сосулька.

Сэму наконец удалось развязать узел. С потолка слетела снежинка и приземлилась на ресницы Конни.

– Сварить, – продолжила она.

Сэм взялся за последний узел. Нахмурился и подцепил петлю ногтем.

Тем временем тело Конни наполняла боль. Она тянулась от боков, пронизывала бедра и устремлялась к округлившемуся животу, растекаясь далее по всему телу.

Сэм поднес отрез шпагата ко рту и подцепил узелок зубами, разрывая старинную нить на две части. Содрогаясь и безуспешно стараясь прогнать боль из своего тела, Конни приняла обрывки веревки из рук возлюбленного.

Она поместила их внутрь дымового столба, что вздымался над кастрюлей. Дым был настолько густым и маслянистым, что практически выталкивал руку Конни наверх. Он больше напоминал тягучую субстанцию, которой можно придать форму.

– И, – произнесла она сквозь стучащие от боли зубы, – никогда не умереть.

Обрывки полетели в пузырящееся зелье.

Посреди столовой вспыхнула молния. Голова Конни откинулась назад, рот раскрылся, а затуманенные белой пеленой глаза широко распахнулись. Время будто остановилось, и воцарилась тишина. Конни огляделась. Сперва она остановила взгляд на зелье и увидела, что обрывки шпагата исчезли – обратились пеплом, ярко вспыхнув. И только потом посмотрела ниже – на огонь, который разгорался под кастрюлей.

Ее ноги парили над сосновыми половицами примерно на метровой высоте. Кеды свободно болтались в воздухе. Оказавшись в этой сюрреалистичной временной яме, Конни вытянула руки в стороны, изумляясь. Боковым зрением она заметила свою косу, которая зависла над плечом. Все вокруг заволокла белая пелена. Конни плавно поднесла руку к лицу, разрезая ею туман. Холодная дымка представляла собой крошечные дрейфующие частички, что оживали, когда Конни совершала движения. Частички были холодными и влажными. Почти как…

Снег.

Конни расхохоталась.

Она глянула вниз, на застывших Грейс и Зази. Их рты были приоткрыты, словно они не успели что-то договорить. Между женщинами стоял Сэм с запрокинутой головой и распахнутыми глазами. На его лице застыло изумление.

Снежинки, что закручивались вихрями под потолком, начали осыпаться вниз, каким-то образом приземляясь только на Сэма. Они покрывали его плечи, волосы и собирались у ног, образуя сугроб. Снег завалил Сэма по колено, затем по пояс и, наконец, по грудь. Кожа побледнела, а кровеносные сосуды на лице и шее стали такими же голубыми, как и искры в ладонях Конни – цвета голубого арктического льда.

– Сэм… – прошептала Конни, а затем ее тело пронзило странное ощущение, похожее на трепет.

Трепет крыльев бабочки. Нет. Рыбьих плавников. Конни обхватила руками живот. Откуда-то из глубины нахлынула еще одна волна.

Конни громко ахнула, а затем что-то надломилось: безжалостный ветер свирепо засвистел, раздался треск, и все вокруг погрузилось во тьму.

* * *

– Она в порядке?

– С ней все будет хорошо. Ей просто нужен воздух.

– Здесь слишком жарко. Может, у нее обморок?

Веки Конни дрогнули.

– Дорогая! – воскликнула Грейс и дотронулась ладонью до щеки дочери.

Насыщенный аромат пачули подсказал, что мать склонилась над ней.

– Хм, Сэм, будь добр, принеси стакан воды.

– Хорошо.

Конни не терпелось его увидеть, чтобы узнать, сработало ли заклинание. Она чуть шевельнулась, прикидывая, сможет ли сесть.

Плечи Конни лежали на полу столовой. Бедра – тоже. И голова. Тело болело в нескольких местах, но по крайней мере, все кости казались целыми. А руки? Где руки? Они онемели, однако помимо этого были вымазаны чем-то липким.

– Конни? – раздался голос Зази.

Конни устремила подсознание вглубь себя, убеждаясь, что все в порядке. Вот ноги, вот руки, сонная голова. Со вздохом облегчения она раскрыла глаза.

Над Конни нависли две женщины с взволнованными лицами – одна молодая с пышной копной волос, а вторая морщинистая и утомленная жизненными неурядицами.

– Она к нам вернулась, – расплылась в улыбке Грейс. – Сэм принес воды.

Тот как раз вернулся из кухни с наполненной водой баночкой из-под варенья.

– Корнелл! – обрадовался он.

Конни сощурилась. Казалось, белена еще не отпустила до конца. Мужчина был весь в странных голубых искорках. Они сверкали на его подбородке, ухе, бровях, зубах…

Конни все поняла.

– Хочешь воды? – спросил Сэм.

Конни кивнула и вытянула вперед руки, чтобы ей помогли подняться.

– Ох, – вздохнула Грейс. – Схожу за полотенцем.

– Ты перевернула зелье, – объяснил Сэм, – когда упала в обморок.

Ее руки покрывала вязкая маслянистая жижа неопределенного цвета. Или скорее всех цветов одновременно. Конни потерла субстанцию между пальцами. Та была мягкой и на ощупь напоминала брюшко улитки или гагачий пух (если бы он мог переходить в жидкое состояние), а пахла гниющими бревнами и костром. И чем-то еще, не поддающимся описанию.

– Вот! – Грейс вернулась с кухонным полотенцем 1950-х годов, на котором были вытканы инициалы бабушки Конни.

Она принялась обтирать пальцы дочери, словно та была маленькой девочкой, а Сэм и Зази тем временем поддерживали ее в сидячем положении. Конни с благодарностью приняла банку из-под варения из рук Сэма и осушила большими глотками. Вода устремилась в кровоток, вытесняя остатки яда из тела и разума.

Блеск глаз Темперанс Хоббс постепенно померк, превращая портрет в безжизненную картину.

«У магии множество имен, – произнесла про себя Конни, – а заговор шторма всего один».

Интерлюдия

Марблхед. Массачусетс

23 апреля. Ночь

1816

Женщины добрались до кухни дома на Милк-стрит в мгновение ока. Быстрее, чем Темперанс когда-либо могла себе вообразить. Ночь казалась фантасмагоричной. Необъяснимый холод словно затормаживал ход времени и позволял перемещаться быстрее. Не прошло и пяти минут с тех пор, как Темперанс глянула на свой передник, грязный от могильной земли Деливеренс Дейн, и вот уже ее башмак, еще не высохший после лужи у дома Мехитабл, ступил на тропку из плитняка.

– Торопись, – подгоняла Пэтти, таща дочь за плечо. – Зелье не должно перевариться.

Они ворвались на кухню, где Фэйт, стоя на коленях перед камином, подкладывала поленья в огонь. Холод прокрадывался под растительный полог сада, просачивался меж досок и залетал в двери, устремляясь на кухню. Авдий пытался утеплить дом, заткнув напольные щели старыми газетами, но это мало помогло.

Увидев жену, Авдий вскочил со скамьи, что стояла у козельного стола. Темперанс неосознанно бросилась к мужу и поцеловала его в губы. Она отлучилась всего на несколько минут. А может, на час или два. Однако казалось, что времени прошло намного больше. Эта ночь странным образом сочетала в себе и вечность, и скоротечность.

– Нет времени на нежности, – пробурчала Пэтти. – Рассвет близится.

Она достала из-под плаща обмякшее тельце козленка и бросила в котел. Зелье «выплюнуло» черное маслянистое облачко, и на поверхность всплыла жирная пена, переливающаяся всеми цветами радуги. Черный дым сгустился и окрасился малиновыми и темно-синими струйками. Запах грозы стал насыщеннее.

Темперанс подошла к бурлящему котлу, обходя камышовую метлу, что Фэйт оставила у камина. Она несла в переднике землю, а та сыпалась через край, когда Темперанс попадала по ней коленями. Щеки ее опалил жар. Цвет варева было трудно определить. Оно сочетало в себе все цвета и переливалось подобно маслу или дегтю. Зажимая уголки передника одной рукой, она зачерпнула горсть земли, подняла над котлом и обернулась. Пэйшенс снова старчески согнулась и оперлась на козельный стол. Рука Авдия покоилась на плечике Фэйт, а маленький пес сидел в ногах девочки и внимательно следил за происходящим.

– Вы готовы? – спросила Темперанс.

– Да, – ответил Авдий.

– Я готова, мамочка, – поддержала Фэйт.

– Давай! – сказала Пэтти.

Темперанс собралась с духом, готовясь к встрече с болью, и разжала пальцы.

– Как наполняет он собою море, – начала она.

Варево мигом поглотило частицы земли. Дым полностью заполнил дымоход и частично устремился под потолок. В ладонях Темперанс затрещали искры. Боль растеклась по рукам, обвивая запястья.

– Так пусть же затвердеет в небесах…

Она подняла трещотку – одно из нескольких серебряных изделий в доме. Эта погремушка была настоящим сокровищем. Ею расплатился один парнишка из состоятельной семьи, что собирался отправиться на клипере в Санкт-Петербург. Темперанс погладила невероятно гладкий и розовый коралловый наконечник. Она намеривалась отломить его, но почему-то мешкала.

– Можешь помочь мне, детка? – попросила Темперанс, протягивая трещотку Фэйт.

Темп понимала, что жестоко просить ребенка сломать собственную игрушку, однако дочь взялась за коралловый наконечник, без раздумий его отломила и отправила в котелок, после чего взяла маму за руку. Щеки девочки замерцали, поскольку электрическая боль Темперанс передавалась ей через руку. Однако Фэйт не подавала виду.

Напротив, она протянула руку Пэтти.

– Встань сюда, – распорядилась старуха, обращаясь к Авдию и подталкивая его плечи.

Три женщины – девочка, молодая женщина и старуха – окружили мужчину, а затем соединили руки, заключая его в круг. Боль Темперанс притупилась, когда она взяла за руку Пэтти. Не исчезла полностью, но стала терпимее.

– Мы покоримся высшей воле, – продолжала Темперанс, извлекая конвертик с драгоценной плацентой из тайника в своем корсете.

Она достала ножницы из ящичка швейного столика, разрезала конверт по диагонали, получив две треугольные половинки. Одну из них запрятала на прежнее место, а другую поместила над котлом и разжала пальцы.

Конверт утонул в бурлящей жиже, чья пасть мгновенно его поглотила.

Дым, клубясь, заструился по кухонному потолку, густой, словно шерсть. Воздух в помещении насыщался. Запах грозовых туч жалил ноздри Темперанс, проникая в уши, глаза и рот. Этот запах надвигающейся грозы был всепоглощающим. За дымкой она с трудом различала очертания Авдия, матери и дочки. Перед ее глазами проплывал цвет. Точнее, обрывки цвета, напоминавшие парящие шелковые платки.

Пэтти стиснула ладонь дочери.

– Неведом будет нам сей крах, – тихо закончила Темперанс.

Авдий стоял в центре, склонив голову. Приглушенный треск пронесся по рукам женщины, добрался до ее туловища и устремился к ступням. За плотной завесой она увидела, как дрогнуло личико дочери. Однако Фэйт продолжала мужественно стоять. Постепенно дым, что собрался под потолком, принялся сгущаться над ними, закручиваясь по часовой стрелке.

– Доставай веревку, – подсказала Пэтти.

Авдий выудил из кармана завязанный узелками отрез шпагата. Он зажал его двумя пальцами, ожидая дальнейших указаний.

Боль растекалась по лицевым нервам Темперанс, сковав челюсти. Разжать их было тяжело, но нужно было подсказывать Авдию, когда развязывать узелки.

– Взять.

Трясущимися руками мужчина развязал первый узелок, поддев петельку ногтем большого пальца. Затянуто было туго. Чтобы справиться, пришлось приложить усилия. Тем временем в дымке над головой раздался глухой грохот, и к ногам Темперанс хлынул холод. Она опустила голову и с удивлением обнаружила, что сосновые половицы покрылись льдом.

Авдий тяжело сглотнул. Его ясные глаза были единственным источником тепла в комнате, если не считать огня, разгорающегося под котелком.

– Развязать, – произнесла Темперанс, и Пэтти с Фэйт шепотом повторили за ней.

А может, это ее собственный голос отражался эхом в голове?

Авдий взялся за второй узелок. В толще дыма сверкнула зигзагообразная молния, ударив в потолок и оставив обугленный шрам. Развязав узел, мужчина глянул на жену с некоторой тревогой.

– Сварить… – Боль сверлила черепную коробку Темперанс, словно ручная дрель.

Пэтти и Фэйт изо всех сил старались повторять слова, но, вероятно, им тоже мешала боль. Девочка зажмурилась, а старуха скривилась, оскалив зубы.

Последний узелок не давался. Авдию пришлось помочь себе зубами. Пока он был занят, раскаты грома становились все громче, а температура падала. Сосульки, что ни с того ни с сего образовались на потолочных балках, потрескивали от мороза, протягивая к людям свои прозрачные конечности. Авдий развязал узел и зажал шпагат двумя пальцами.

Темперанс пробралась сквозь клубящийся мерцающий дым, который становился все гуще и гуще. Ее рука оставляла за собой голубоватый след. На то, чтобы забрать нить из руки Авдия и подойти вместе с ней к котелку, у Темперанс ушло намного больше времени, чем обычно.

Она расположила веревку над зельем. Огонь по-прежнему разгорался, но не согревал, хотя вязкая жижа в котле продолжала кипеть, напоминая жидкий деготь. Поверхность варева переливалась красными, пурпурными, синими и зелеными красками, те смешивались и проникали друг в друга, образуя оттенки, названий которых не существовало. Кирпичи задней стенки камина покрылись ледяной корочкой.

– И не умирать! – Собственный голос казался Темперанс отдаленным, приглушенным, будто она говорила в облако.

Женщина разжала пальцы, и шпагат неспешно полетел вниз, дрейфуя на вздымающихся парах. Испарения кипящего зелья выталкивали веревку наверх. Она извивалась и перекручивалась словно живая змея. Наконец варево раскрыло пасть и поглотило ее.

В мгновение ока дым стал белоснежно-белым.

Тело Темперанс оказалось во власти боли. Настолько сильной, что женщине показалось, будто она вышла за ее пределы и наблюдала со стороны, словно боль была видимой и осязаемой. Глаза заволокло дымкой. Она видела лишь белую пелену и ощущала, как дым, словно ледяная туча, окутывал ее тело, талию, шею, пальцы и волосы.

Темперанс зажмурилась.

Раскрыв веки, она увидела проплывающую перед глазами прядь волос. Юбки невесомо парили вокруг лодыжек. Авдий стоял, склонив голову, между Фэйт и Пэтти, сложив ладони под подбородком как в молитве. Сухая рука старухи тянулась к девочке, а Фэйт зажимала щеки ладонями и глядела наверх. Ее глаза были белыми и пустыми. Камышовая метла взмыла в воздух и лениво дрейфовала под рукой Темперанс, ударяясь о камин. В этот сон не погрузился один лишь пес. Он глядел на хозяйку яркими черными глазками и лаял.

Затем повалил снег.

Снежинки появлялись из ниоткуда, под потолком, где парила Темперанс и медленно сверкающими хлопьями слетали на пол, оседая на козельном столе, плечах Пэтти, застилали распахнутые глаза Фэйт. Однако больше всего снега скапливалось вокруг Авдия.

Темперанс наблюдала, как на кухне дома на Милк-стрит бушует настоящая метель. У ног Авдия образовался сугроб. Сначала он скрыл колени мужчины, затем бедра, локти… В считанные секунды Авдий оказался заключенным в толстые ледяные стены, отнимающие все его тепло. Лицо его побледнело, а кровеносные сосуды под кожей посинели. Ледяной панцирь обволакивал Авдия целиком, замораживая в пространстве и времени.

И тут Темперанс поняла.

У нее получилось!

Голова Темперанс чуть не пошла кругом, и она засмеялась. Откинула голову назад, ударившись о потолок, и продолжала заливаться хохотом до тех пор, пока…

Пока все вокруг не озарилось вспышкой, и она не услышала возглас матери:

– Темп!

Перед глазами рассыпались созвездия, и ее снова поглотила боль.

* * *

Темперанс пошевелила ногой и ощутила под собой снег и обломки козел.

Упав, она проломила столешницу.

– Мама?

Темперанс раскрыла глаза и увидела взволнованное лицо дочери. Снежинки осыпались с плеч Фэйт и блестели на ресницах.

– Что случилось? – прохрипела Темп.

Дымка уже развеялась. В воздухе витал запах гари, а углы кухни завалило высоченными сугробами, словно окна оставались открытыми во время метели.

Рядом с Фэйт склонилась Пэтти. Перед лицом старухи повисли седые кудри, а нос был красным от рома и холода. Пэтти дотронулась шершавой ладонью до щеки дочери.

– Сломала что-нибудь? – спросила она.

– Где Авдий?

Темперанс произвела ментальную проверку своего тела на предмет увечий и обнаружила боль в плече, бедре, лодыжке и одном из ребер.

– Я здесь! – раздался голос ее мужа.

Он склонился и поцеловал жену в лоб. От Авдия исходили тепло и запах мокрой шерсти, а главное, с ним все было в порядке.

– Что это горит? – осведомилась Темперанс.

– Тс-с-с, – прошипела Пэтти. – Давай-ка сперва проверим, цела ли ты.

Опытные руки повивальной бабки ощупали тело дочери. Когда ее пальцы коснулись перелома, Темперанс зажмурилась от резкой боли.

– Ты потеряла сознание, – объяснил Авдий, проводя пальцами по волосам жены, пока ее мать производила осмотр.

– Что это за запах? – повторила Темперанс.

Ей нужно было подняться. Неужели все получилось?

– Одно сломанное ребро и вывихнутая лодыжка, – заключила Пэтти. – Не так уж и плохо, хоть и понадобится новый стол.

– Ты готова сесть? – Нежные карие глаза Авдия глядели на Темперанс, и она поняла, что он ничего не видел.

Все, что произошло (если, конечно, произошло), стерлось из его памяти или даже никогда там не появлялось. А как же Фэйт? Известно ли ей? Лицо девочки казалось напряженным от беспокойства.

– Зелье выкипело, – сказала Пэтти, просовывая жилистую руку под мышку дочери и помогая ей сесть.

– Выкипело? – Темперанс окинула взглядом царивший на кухне погром.

Створки окна болтались туда-сюда на выкорчеванных петлях, и внутрь залетали снежинки. Авдий захлопнул окна и накрепко запер. Темперанс сидела посреди обломков козельного стола. Сто пятьдесят лет истории теперь пойдут на растопку.

– Да, – ответила Пэтти, сдвигая котелок в сторону от огня. – Ох и непросто будет оттереть котел.

– Я отмою его, – вызвалась Фэйт.

Рядом с девочкой появился пес. Он старательно принюхивался.

Авдий улыбнулся Темперанс, продолжая поглаживать жену по волосам. На его лице что-то сверкнуло. Это была маленькая голубоватая вспышка, похожая на отраженный от свежего снега солнечный луч.

Темперанс взяла дочку за руки, заботливо их сжимая.

– Запомни: никто не в силах справиться с этим в одиночку, – сказала она.

Постлюдия

Кембридж. Массачусетс

Мабон[46]

Сентябрь

2000

Конни протиснулась сквозь толпу смеющихся старшекурсников, что столпились у двери паба «У Абнера» в ожидании, когда для них найдется столик. В заведении творилось какое-то безумие. Посетителей было даже больше, чем обычно в начале учебного года. Конни поразилась, каким образом паб вмещает в себя всех желающих.

– Конни! – послышался знакомый голос.

Она поднялась на цыпочки и вгляделась в толпу.

– Я здесь! – позвал голос.

В уютном затененном закутке в дальней части паба сидела Лиз Дауэрс. В кашемировом шарфе-снуде она выглядела уж слишком «музейно». Конни помахала подруге и начала пробираться сквозь шумную толчею. Кто-то смеющийся нечаянно пролил пиво ей на рукав.

– Боже мой, простите! – испугалась нерасторопная угловатая девушка с темными волосами, которая, вероятно, попала сюда по ID-карте старшей сестры.

– Ничего страшного, – ответила Конни, смахивая капли.

Впервые за всю жизнь у нее возникло ощущение, что она уже слишком стара для паба «У Абнера». Так оно всегда и происходит: старость подкрадывается незаметно и в один миг усаживается на плечо.

– Кто это у нас здесь! – воскликнула Джанин Сильва, заключая Конни в теплые объятия. – Мы как раз говорили о конференции Американской исторической ассоциации.

Джанин взялась за очки, что висели на цепочке вокруг ее шеи, надела их и указала на Зази. Девушка сидела во главе стола, что стоял в самом укромном месте закутка. Над ней висел портрет королевы Виктории.

– Зази! Я все слышала! Поздравляю! – Конни просочилась меж стеной и рядом стульев и приобняла девушку в знак приветствия.

– Это было всего лишь первое интервью, – щеки Зази залились краской. – Всего лишь предварительное.

– У нее все получится, – шепнула Джанин Конни.

– Ой, ну хватит вам! – Зази раскраснелась еще сильнее.

– Это действительно достижение для доктора, который еще не защитился, вот что я скажу. И вы уж точно достойны этого места больше, нежели другой кандидат, – ответила Джанин.

Изогнув бровь, Зази глянула на Конни, и та ответила ей тем же.

– Ну, раз так, спасибо, – сдалась она.

– Это ведь вы боролись с тем парнем за поддержку факультета? – спросила Лиз.

Конни пнула подругу под столом.

– Что? Ты же сама говорила! – воскликнула Лиз.

– Наверное, можно и так сказать, – ответила Зази, глядя в стакан. – Но весной у него произошло нечто вроде нервного срыва. Он сказал, что не переживет еще одного состязания на рынке труда, и вышел из игры.

Джанин сдвинула очки ближе к кончику носа и приступила к изучению коктейльной карты в кожаной папке.

– Бывает. Интересно, он тоже отправился бороздить просторы океана? – выдвинула предположение профессор Сильва.

Лиз устремила в пустоту печальный взгляд.

– Я бы так и поступила. Если бы при этом можно было изучать средневековые манускрипты, – сказала она.

– Нам нужно будет подготовиться к вашему собеседованию, – обратилась Конни к Зази.

– Только после того, как мы обговорим заключение вашего контракта, – вставила Джанин.

– И твою книгу, которую я еще по какой-то причине не видела, – добавила Лиз.

– Мои поздравления, – похвалила Джанин. – Я написала рецензию с удовольствием.

– Спасибо! – Конни почувствовала, как к щекам хлынула кровь. – Каким образом ты уговорила Абнера усадить нас сюда? Он никого не пускает на это место, – спросила она у подруги.

– Я сказала, что к нему пожалуют особые гости. – Лиз постучала по раме небольшого витража «Святой Георгий и дракон», что отделял закуток от главного зала.

– Да ладно?

– А что? Особые гости явятся позже. Так я и сказала.

Конни развернула салфетку и спряталась за ней.

– Где же Сэмюэл? – Лиз обернулась и окинула взглядом толпу.

– Сейчас будет, – ответила она, забирая у Джанин коктейльную карту. Правда зачем ей карта, Конни не знала, она всегда заказывала одно и то же. – Он паркуется, – добавила она.

– Почему вы зовете Сэма Сэмюэлом? – осведомилась Зази, потягивая коктейль из соломинки.

– Ах, это вроде шутки, – пояснила Конни. – Но она не всем понятна.

К столу подошел Абнер с блокнотом и обратился к Конни, указывая на нее ручкой.

– Ну, где ваши особые гости?

– Вот-вот появятся, – заверила хозяина профессор.

– Хорошо. Как всегда «олд фешен»? – уточнил он.

Конни протянула Абнеру коктейльную карту и ответила:

– Как всегда.

Хозяин заложил ручку за ухо и заторопился к бару, лавируя между студентами.

– Так что это за шутка? – продолжила расспросы Зази.

Конни с Лиз с улыбкой переглянулись.

– Да глупости, – ответила доктор Дауэрс. – Как-то мы отдыхали вместе и поняли, что помимо настоящих имен у нас есть официальные прозвища. Просто, когда люди называют нас полными именами, мы не чувствуем себя самими собой. Допустим, я – Лиз, а Элизабет – музейный сотрудник.

– А Констанс – профессор истории, – добавила Конни.

– Теперь полноправный профессор истории, – поправила Джанин.

– Но сама я – просто Конни.

– Это такая шутка, – сказала Лиз. – А вот Сэм и Сэмюэл – один и тот же человек, самый бесхитростный парень на земле. Всегда знаешь, чего от него ожидать. Мне просто нравится звать его Сэмюэлом.

– А почему он называет вас Корнелл? – поинтересовалась Зази у Конни.

Та изогнула брови и многозначительно глянула на Лиз.

– О, даже не смей! – Подруга смяла салфетку и бросила ею в Конни.

– Долгая история, – ответила та.

– У меня тоже есть официальное имя, – сказала Зази.

– И какое же? – Лиз показала Абнеру жестом, чтобы он принес ей еще один стакан воды со льдом.

– Эсперанса. – Девушка вынула соломинку из стакана и сунула мокрый конец в рот. – Это переводится как «надежда».

– Правда? – глянула Конни на Зази.

Та улыбнулась в ответ.

– За надежду! – провозгласила Конни, поднимая свой «олд-шефен».

Зази чокнулась с ней стаканом, оттягивая и затем отпуская локон.

– Почему так долго? – спросила Джанин, поглядывая на входную дверь. – Мне, конечно, нравится проводить время с вами, девочки, но вы же знаете, кого я действительно жду…

– Он сейчас будет, – заверила Конни. – Это не так быстро, как кажется.

* * *

Снаружи, под навесом у двери паба «У Абнера», переполненного шумными старшекурсниками, стоял Сэм, склонившись над коляской.

– Стояночный тормоз, – пробубнил он, вспоминая их с Конни чек-лист по прогулкам с коляской. – Сумка с подгузниками. Усадить Трусфул[47] в рюкзак.

Он погладил сонную головку трехнедельной девочки, которая сжимала под подбородком кулачки. На ней был связанный Грейс чепец цвета салатового капустного листа. Отец поместил дочь в сумку-кенгуру и поправил ремешки. Трусфул всегда вынимали первой, поскольку, что с ней ни делай, она все равно продолжала спать.

– Ну? – спросил Сэм, чуть присаживаясь и заглядывая в коляску. – Ты готова?

На втором сиденье коляски кто-то захныкал. На Фэйтфул[48] тоже был чепец, связанный Грейс, только цвета фиолетового капустного листа. Девочка замахала ручками в знак протеста.

– Ай-ай, как нехорошо, – тихо запричитал Сэм, закрепляя ремешки. Как они с Конни выяснили, Фэйтфул в отличие от сестры просыпалась от любого шороха, поэтому ее забирали последней. – Нас все заждались, – сказал Сэм дочке.

Фэйтфул прекратила хныкать и причмокнула, не сводя глаз с отца.

– Вот и умница, – пробормотал Сэм, вынимая дочь из коляски. – Ты надела чепчик? На улице очень холодно. В этом году у нас, можно сказать, лета и не было. Очень странно, учитывая, что по средней температуре этот год самый теплый в истории. Ты не находишь?

Сэм продолжал что-то рассказывать дочери, помещая ее в рюкзак, пока Трусфул посапывала рядышком. Он затянул все ремешки, проверил сумку с подгузниками и еще раз глянул на стояночный тормоз. Одна гарвардская студентка на подходе к пабу заметила на груди Сэма двух девочек и воскликнула:

– Ой господиии, как же это ми-и-ило! – И на высоких шпильках посеменила к коляске.

Сэму пришлось увернуться, чтобы спасти новорожденных дочек от поцелуев незнакомки.

Занятый близняшками Сэм не заметил, что в кустах под окном, неподалеку от того места, где стояла коляска, сверкнули два звериных глаза.

Пока он рассказывал хостес о том, что его уже ждут, зверек высунулся из лиственного укрытия и, молекула за молекулой, обратился бледной дымкой, которая перелетела через тротуар и сгустилась в тени коляски. Постепенно дымка преобразовалась в маленького щенка пестрого окраса, напоминающего летнее ночное небо. Он сидел, внимательно наблюдая за дверью «У Абнера», и ждал.

Сэм вошел внутрь и направился к уютному закутку. Завидев его, женщины принялись радостно приветствовать долгожданного гостя и громко умиляться малышкам. Тем временем щенок под коляской тихонько тявкнул, и в кустах под окном сверкнула еще одна пара глаз. Никто из студентов, столпившихся в очереди перед входом в паб, не заметил слабую дымку, которая устремилась под коляску и спряталась в ее тени, сгущаясь в очертания маленького котенка. Оба создания выжидающе глядели на дверь, тускнея и полностью сливаясь с осенним вечером.

Примечание автора

Салемская охота на ведьм, самая масштабная и беспощадная в Северной Америке, пришла к своему позорному завершению практически одномоментно. В 1693 году ведовство перестало преследоваться по закону. В письменных источниках восемнадцатого века новообразовавшихся Соединенных Штатов Америки колдовство продолжало рассматриваться как преступная деятельность, однако судебные разбирательства прекратились. В первое десятилетие 1700-х семьи осужденных во время салемского процесса ринулись подавать иски о восстановлении их доброго имени. В течение того самого десятилетия было проведено несколько судебных разбирательств над ведьмами, но их заключения существенно отличались от тех, что имели место до 1693 года. К примеру, Грейс Шервуд, которая была одной из последних женщин, осужденных за колдовство официально в штате Верджиния в 1706 году. Проведя относительно короткий срок в заключении, она была выпущена на свободу и даже отсудила у штата часть своего имущества. Умерла она от старости в восемьдесят с небольшим. Данная картина сильно отличается от того зрелищного спектакля, что разыгрывался в Салеме всего пятнадцатью годами ранее. Так неужели все ведьмы вдруг исчезли?

Как отмечает Конни, в 1735 году власти изменили политику в отношении колдовства и далее преследовали не само ведовство, а шарлатанство. Закон перестал видеть в магии прямую угрозу и занялся пресечением повсеместной практики вымогательства денег с доверчивого населения посредством заклинаний, снятия порч, приворотов и поиска пропавших вещей. Предполагаемых ведьм стали реже подвергать наказанию, но это не означало, что народ перестал верить в колдовство. Формулировка закона 1735 года предполагала, что суд должен защищать людей не от страшного малефиция, что был способен причинить вред их телам, трупам или же скоту, а от обмана.

Причиной таких перемен послужило то, что к 1730-м годам уже полным ходом происходила потребительская революция. Когда среднестатистические хозяйства Британии и ее колоний принялись самостоятельно обеспечивать себя пищей и необходимыми для жизни вещами, в суд стало поступать меньше обвинений на крадущих скот женщин, нежели в 1600-х. Магию скорее вытеснило развитие экономики, нежели внезапное искоренение веры в нее. С тех пор ведьмы переселились в мир фольклора, в котором благополучно пребывают и по сей день.

Все же, революция в науке и рост общего материального благополучия не искоренили потребность людей оказывать влияние на неконтролируемые процессы. Для прибрежных поселений Новой Англии, которые выживали благодаря фермерству и мореплаванию, огромную роль играли погодные условия. Предсказательница Молл Питчер (при рождении Мэри Даймонд) родилась в Марблхеде в 1736 году – сразу после вышеописанных перемен в семье, которая имела репутацию заклинателей погоды. Молл прожила до 1813 года. Она прославилась способностью предугадывать судьбу морских рейсов. Родись Молл Питчер чуть раньше, она бы стала объектом презрения и издевок, но во второй половине восемнадцатого века ее мнимые сверхъестественные способности перестали представлять угрозу и даже стали преимуществом. Тем не менее поэт Джон Гринлиф Уиттьер описывает Питчер, в точности как ведьму из сказки: «сухая, мрачная, нищая ведьма – черты злобны, как ее гнусный рок». Уиттьер даже наделяет Молл большим кривым носом. В реальной же жизни Питчер обладала совершенно заурядной внешностью и уж точно не безобразной. Однако уродливый литературный образ говорит о том, что, несмотря на отношение закона, женщины с ведьмовской репутацией продолжали вызывать у людей опасения и беспокойство.

Способности Молл Питчер обрели особую актуальность в тот самый «год без лета», начавшийся в мае 1816-го, который погрузил в хаос весь мир, но в особенности Новую Англию. Описанное в книге резкое падение температуры действительно произошло, и лето в том году так и не наступило. Все посевы замерзли, и экономика Новой Англии потерпела крах. Некоторые историки утверждают, что именно последствия аномального погодного явления послужили причиной тому, что люди устремились вглубь континента – в штаты Нью-Йорк и Огайо. Строительство Эри-канала, который впоследствии стал главной транспортной артерией местности, началось в июле 1817 года. Конечно же, экспансии на запад в период Джексоновской демократии способствовал ряд причин, но в том числе и погодные условия. Похожую картину мы наблюдаем в настоящее время. Из-за глобально потепления сегодня прибрежные зоны по всему миру претерпевают изменения. Не Конни повлияла на климатические изменения, а зависимость человечества от ископаемого топлива. И последствия этой зависимости скажутся на нас довольно скоро.

Магические приемы, описанные в данной истории, взяты из разрозненных источников. Все они уходят корнями в американский фольклор. Долгое время считалось, будто ведьмы обладают способностью к левитации. Парящие ведьмы встречаются на деревянных гравюрах средневековой Европы, а также об этом говорит Титуба Индиан в своем исповедальном показании в Салеме. Рецепт левитационного зелья, который Конни находит в стене дома на Милк-стрит, взят из раритетной книги европейского и американского фольклора и суеверий, которая впервые была опубликована в конце восемнадцатого века. Сегодня она хранится в Центральной библиотеке Нью-Йорка. В ней же описывается рыбацкий оберег с тремя узелками, которыми промышляет Темперанс. Интересно, что один из ингредиентов зелья, а именно белена, при употреблении предположительно создает ощущение полета. Действительно ли Конни и Темперанс удалось воспарить, я позволяю каждому из читателей решить самостоятельно.

Заклинание, которое читает Грейс, дабы защитить Конни и в то же время разоблачить источник страданий, также взято из существующего гримуара под названием «Шестая и седьмая книги Моисея», датируемого то ли восемнадцатым, то ли девятнадцатым веком. Он все еще доступен для покупки. В Северную и Южную Америку источник предположительно проник вместе с переселенцами из Германии и обрел популярность на Юге среди исповедующих худу афроамериканцев. (В частности, в нем содержится информация на тему повелевания погодой.) Мнение Зази о том, что схожие колдовские традиции, встречающиеся в разных уголках земли и культурных контекстах, имеют общие корни, основано на моем личном исследовании существующих источников. Применявшийся в Англии в ранний современный период метод гадания с использованием сита и ножниц, подробно описанный в «Книге врачеваний Деливеренс Дейн» и упоминаемый в данной истории, встречается в практически неизмененном виде в народных рассказах, собранных фольклористом, исследовавшим американский Юг в 1920-х годах. (Само собой, магия претерпевает изменения в зависимости от потребностей общества. В источнике также содержатся инструкции, как отвести от себя полицейские преследования. Подробности можно узнать через мой личный сайт за разумную плату.)

И наконец, хотелось бы принести извинения жителям английской деревни Истторп за столь неприязненное отношение к ней Ливви, которое я определенно не разделяю. Тем не менее в церкви Истторпа действительно есть барельеф шилы-на-гиг – схематичных очертаний обнаженной женщины, которая напоминает Ливви о том, что женская сила имеет много обличий и не каждое из них приветствуется в патриархальном обществе. У ученых нет единого мнения о том, что такое шила-на-гиг, однако они встречаются по всей Ирландии, в некоторых частях Шотландии и Англии (даже на востоке – в Истторпе). Шилы-на-гиг напомнили мне о скалящейся фигуре, что вырезана на межевом камне в городе Байфилд штата Массачусетс, который служит одним из множества примеров вечного стремления человечества обрести контроль и власть над сложными, неподдающимися влиянию процессами, происходящими в нашем мире. Возможно ли, что когда-то мы все будем жить в городе под названием «благополучие», куда так стремилась мать Ливии, Анна? Даже если такого места не существует на карте и в дремучих лесах где-то за голубыми далями, куда не ступала нога человека, возможно ли его существование в нас самих?

Благодарности

Я хочу выразить огромную сердечную благодарность моему волшебному редактору Барбаре Джонс и ее «правой руке» Руби Роуз Ли за то, что помогли этой истории превратиться в настоящую книгу, а также всему издательству Henry Holt за теплый прием. Благодарю и моего агента Сьюзан Глюк и ее «правую руку» Анреа Блатт за дельные советы как по важным, так и по пустяковым вопросам.

Идея этой истории начала зарождаться во время моего пребывания в Центре передовых исследований в области поведенческих наук в Стэнфорде (CASBS), где я получала истинное удовольствие от рабочих пространств, библиотеки, приятного общения и вкусных обедов, предоставляемых Маргарет Леви – щедрым директором Центра. Я безгранично признательна курсу CASBS за 2015–2016 учебный год и всем, кто делил со мной vinho verde за «вторничными» обедами.

Работу над книгой я продолжала в Центральной библиотеке Нью-Йорка, в «Комнате Вертгайма», где у меня было столько возможностей и времени для проведения исследований, о каких я и не смела мечтать.

Окончательную версию я редактировала в моем любимом кафе Front Street Café в Салеме штата Массачусетс. Спасибо Крису и всему персоналу заведения за то, что кормили меня, поили кофе и диктовали пароль от Wi-Fi. Рекомендую это место к посещению всем-всем. Только не занимайте мой столик.

Семьям писателей приходится мириться с жизнью под одной крышей с людьми, частично либо полностью живущими в параллельных мирах. Я благодарю за терпение и понимание своих родителей, Джорджа и Кэтрин С. Хоу, моего деверя Эли Хаймана, золовку Рейчел Хайман и Майло, благодаря которому я гарантированно выхожу гулять хотя бы раз в день. Но в первую очередь я благодарю своего мужа, Луиса Хаймана, которому, как никому, удается разжигать мое воображение и который следит за тем, чтобы я удерживала сюжет под контролем и не забредала в те дебри, из которых не смогу выкарабкаться.

И наконец, эта книга появилась на свет благодаря читателям «Книги таинств Деливеренс Дейн», которые в книжных магазинах, по электронной почте, в Твиттере и во время случайных встреч в самолетах уверяли меня, что хотели бы ее прочесть. О карьере писателя я не смела и мечтать, однако часто случается так, что наше неверие не гарантирует нашей правоты. Спасибо вам, дорогие читатели.

Примечания

1

Aetite (от лат. – орлиный камень) – полый светло-коричневый камень этита, который женщины использовали в качестве амулета во время беременности и родов.

2

«The wonders of the invisible world», Cotton Mather.

3

Замковый камень – клинообразный или пирамидальный элемент кладки в вершине свода или арки.

4

Гора Пендл Хилл в XVII веке считалась гиблым местом: именно здесь ведьмы собирались на шабаш и проводили свои колдовские ритуалы.

5

Премия Бэнкрофта является одной из самых выдающихся академических наград США в области истории.

6

Религиозный синкретизм – соединение разнородных вероучений и культовых положений в процессе взаимовлияния религий в их историческом развитии.

7

Лоа – в религии вуду невидимые духи, осуществляющие посредничество между Богом и человеком.

8

Хоум-ран – разновидность игровой ситуации в бейсболе.

9

Анархо-синдикализм – направление в анархизме, в основе которого лежит идея о том, что только революционные организации трудящихся, базирующиеся на принципах взаимопомощи и коллективного самоуправления, должны и могут способствовать построению нового, действительно справедливого общества.

10

Корнеллский университет – один из крупнейших и известнейших университетов США.

11

Ионики (в архитектуре) – орнамент из яйцеобразных форм, обычно отделенных друг от друга острыми стрелками или продолговатыми подобиями листочков, имеющих форму, заимствованную из водяной флоры.

12

Вид нетрадиционной восточной медицины.

13

Корень Иоанна Завоевателя – растение, использующееся в магических практиках.

14

Жеода – геологическое образование, замкнутая полость в осадочных (преимущественно в известковых) или некоторых вулканических породах, частично или почти целиком заполненная скрытокристаллическим или явнокристаллическим минеральным веществом, агрегатами минералов; полая крупная секреция. Форма жеоды может быть любая, но чаще она изометричная, округлая, эллипсоидальная и пр.

15

Имболк – один из четырех основных праздников ирландского календаря, отмечаемых среди гэльских народов в начале февраля или при первых признаках весны. Обычно он празднуется 1 или 2 февраля, так как это день переходной четверти на солнечном календаре, на полпути между зимним солнцестоянием и весенним равноденствием.

16

«Олд фешн» – коктейль на основе бурбона, скотча или виски. Как правило, украшается долькой апельсина и коктейльной вишней.

17

Иллюминированные рукописи – рукописные средневековые книги, украшенные красочными миниатюрами и орнаментами.

18

Мангольд – двулетнее травянистое растение; подвид свеклы обыкновенной.

19

Пруденс (англ. Prudence) – Благоразумие.

20

Мерси (англ. Mercy) – Милосердие.

21

Деливеренс (англ. Deliverence) – Освобождение.

22

Джонстон-гейт – главный из 25 входов в гарвардский двор.

23

Сладкий пенистый напиток, популярный в XVI–XIX вв.

24

«Ред Сокс» (англ. Red Sox) – профессиональная бейсбольная команда, базирующаяся в Бостоне, штат Массачусетс.

25

Темперанс (англ. Temperance) – Сдержанность.

26

Остара – согласно реконструкциям мифологов, древнегерманское божество, предположительно связанное с приходом весны и пробуждением природы.

27

Чарити (англ. Charity) – Сострадание.

28

Пруденс (англ. Prudence) – Благоразумие.

29

Честити (англ. Chastity) – Целомудрие.

30

Верити (англ. Verity) – Верность.

31

Клипер – парусное, парусно-паровое торговое или военное судно XIX и XX веков с развитым парусным вооружением и особыми, острыми, «режущими воду» (англ. clip) обводами корпуса, как правило, – трехмачтовое судно.

32

Пэйшенс (англ. Patience) – Терпение.

33

Витекс священный – плоды используются при недостаточной лактации, нарушениях менструального цикла, а также как мочегонное и раздражающее средство.

34

Манто – просторная прямая женская одежда, первоначально – длинная накидка без рукавов.

35

Секстант – навигационный измерительный инструмент, используемый для определения высоты Солнца и других космических объектов над горизонтом с целью определения географических координат точки, в которой производится измерение.

36

Палиндром – слово или фраза, которые одинаково читаются слева направо и справа налево.

37

Nana, abuela – исп. бабушка.

38

Священная облатка (церк.) – небольшая круглая лепешка из пресного теста, употребляемая при причастии католиками и протестантами.

39

Фоггорн Леггорн – персонаж мультфильмов серии Looney Tunes компании Warner Brothers.

40

Нью-эйдж – общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

41

Карл Линней – создатель единой системы классификации растительного и животного мира, в которой были обобщены и в значительной степени упорядочены знания всего предыдущего периода развития биологической науки.

42

Англо-американская война 1812–1814, Вторая война за независимость. Джеймс Мэдисон – четвертый президент США.

43

Традиционное блюдо корейской кухни.

44

Один из коронных номеров Жана Болдена – завтрак в воздухе. Он ставил на канат маленькую печку и жарил себе яичницу.

45

Белтейн – кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая.

46

Мабон – неоязыческий праздник, один из праздников викканского Колеса года. Отмечается в день осеннего равноденствия (22 или 24 сентября), символизирует вторую жатву и подведение итогов года. В этот день воздают почести покойным женщинам в семье.

47

Трусфул (англ. Truthfull) – Правдивая.

48

Фэйтфул (англ. Faithfull) – Преисполненная веры.

Content

Кэтрин Хоу
Дочери Темперанс Хоббс

Часть I Aetite

Пролог

1

2

3

Интерлюдия

4

5

6

Интерлюдия

7

8

Интерлюдия

9

10

11

Интерлюдия

12

13

Интерлюдия

14

15

Часть II Corallus

16

17

18

19

Интерлюдия

20

21

Интерлюдия

22

Интерлюдия

23

Интерлюдия

24

Интерлюдия

Постлюдия

Примечание автора

Благодарности

Примечания