Натан Ингландер

Министерство по особым делам

Посвящается моему отцу

Copyright © 2007 by Nathan Englander

© М. Загот, перевод, 2018

© ИД «Книжники», издание на русском языке, 2018

ЖЕНЩИНА: За то, что сын вернулся невредим, скорее небо возблагодарим.

Гермипп [1]

Доктор и могильщик работают на пару.

Идишская поговорка

Часть первая

Глава первая

Евреи хоронят себя так, как и живут, – кучно, вторгаясь в пространство друг друга. Могильные камни стояли плотно, тела под ними лежали локоть к локтю, голова к ногам. Кадиш вел Пато через неровные ряды по неровной земле кладбища Благоволения. Фонарь он прикрывал рукой, чтобы светил не так ярко. Когда он проводил кулаком по поверхности камня, пальцы подсвечивались оранжевым, а между ними красным.

Они искали могилу Хецци Два Ножа, найти ее оказалось нетрудно. Земля над его могилой вздыбилась. Надгробие отклонилось назад. Кадиш подумал: надо же, старик будто пытается выкарабкаться наружу. И подожди дочка Двух Ножей еще одну зиму, похоже, ей вообще не пришлось бы обращаться к Кадишу Познаню.

Кадиш давно знал: долбить мрамор трудно не потому, что он твердый, а потому, что мягкий. Как и остальные мраморные плиты на кладбище Общины Благоволения, надгробие Хецци потрескалось, покрылось щербинами, буквы поистерлись. Другим могильным камнем здесь, по преимуществу, был гранит. Если плиты не уничтожила природа и атмосферные пакости, то от местных хулиганов было не спастись. В прошлом Кадишу приходилось стирать с надгробий свастику, цементировать разбитые камни. Он попробовал на прочность плиту над могилой Двух Ножей.

– Расшаталась, что твой зуб, – заметил Кадиш. – И что мы тут убиваемся? Скоро от этого места и следа не останется.

Но Кадиш и Пато знали, ради чего они убивались. Они прекрасно понимали, почему семьи усопших вдруг так засуетились. Аргентина, 1976 год – вот почему. Ненадежное будущее, надвигается хаос. К похищениям с целью выкупа в Буэнос-Айресе уже привыкли. Куда ни глянь – везде насилие, все больше убийств. Лучше не высовываться, хоть ты еврей, хоть кто. Ну а евреи чуть не все считали, что быть евреем – уже плохо.

Клиентам Кадиша было что терять – они принадлежали к респектабельной и удачливой части сообщества, а репутация их предков была основательно подмочена. Во времена более спокойные на это можно было закрывать глаза. Когда последние члены Общины Благоволения умолкли навсегда, когда свободных участков земли почти не осталось, их потомки немного подождали – ровно столько, как им казалось, чтобы не осквернить память своих непристойных родителей, – и закрыли этот погост навсегда.

Когда Кадиш пришел на могилу матери и обнаружил на воротах замок, он обратился за ключом к другим детям Общины Благоволения. А те: мы ничего не знаем. Какое такое кладбище? И когда Кадиш укорил их: там, мол, похоронены ваши родители, оказалось, что имен родителей никто из них не помнит.

Жестко, ничего не скажешь. Но это они от стыда.

Община Благоволения не только пользовалось в Буэнос-Айресе скандальной репутацией, но вдобавок в двадцатых годах, в пору своего расцвета, была бельмом на глазу для всех аргентинских евреев. Кто из их хулителей не радовался, увидев в утренней газете фотографию альфонса в наручниках или члена Общины Лапсердаков в шеренге на предмет опознания, кто не переполнялся праведным гневом при виде знаменитых еврейских сутенеров Буэнос-Айреса, которых сопровождали их пухлогубые еврейские шлюхи? Но к 1950 году, когда Кадиш стоял перед запертыми воротами, все давно кончилось. Эту кошмарную отрасль еврейского бизнеса уже лет двадцать как прикрыли. Здания, когда-то принадлежавшие Общине Благоволения, давно распродали, синагога, где когда-то ошивались эти сутенеры, опустела. У Общины остался лишь один актив, которому не страшны никакие ветры или поветрия. Конечно, он может обветшать, что да, то да. Но вспомните старую загадку: чем из построенного человеком будут пользоваться вечно? Покойники пользуются кладбищем ныне и вовеки веков.

Кладбище также оказалось единственным учреждением, созданным сутенерами и шлюхами Буэнос-Айреса, которое было построено с благословения процветающих евреев. Какими бы бессердечными эти евреи ни были, но смерть есть смерть. Созвали правление только что оперившегося Объединения еврейских общин Аргентины и стали ломать головы. Хоронить евреев вместе с гоями нельзя, упаси Господи. Но чтобы добропорядочные евреи Буэнос-Айреса лежали рядом со шлюхами? Своими опасениями они поделились с Талмудом Гарри – он возглавлял правление Общины Благоволения.

– Когда они были живые, вы с ними лежали, – заметил Гарри. – А в смерти прильнуть к ним не хотите?

Хоть и не сразу, но пришли к соглашению. Ближе к концу кладбища надо построить стену, подобную той, что шла по периметру, – и открыть второе кладбище, по сути, продолжение первого, то есть технически да, но алахически – нет, а ведь именно по Алахе[2] евреи решают все свои проблемы.

Кладбищенская стена поднималась всего на два метра – своего рода функциональный барьер, призванный отгородить священное место. В Буэнос-Айресе к смерти относятся серьезно, и появление еврейского кладбища означало: евреев приняли, да еще на таком уровне, о котором Объединение общин могло только мечтать. И в дизайне кладбища им хотелось показать, что у них полегчало на душе.

Но то, что сегодня ты свой, не значит, что так будет всегда, и не думать о черном дне евреи Буэнос-Айреса не могли. Над скромной стеной они возвели двухметровую ограду из кованого железа, каждый стержень с геральдической лилией. Все эти пики и острия высотой в четыре метра придали стене вид пугающий и непреодолимый: только сунься – и порвешь штаны. Объединение общин позволило себе лишь один намек на величие – вход обрамили колоннами, накрыли его куполом. Так они достигли согласия с внешним миром – теперь оставалось найти общий язык со своими.

Члены правления двух организаций наблюдали за тем, как возводится новая стена. Раввин из западного толка синагоги Освободителя[3] присутствовать отказался. Вдоль стены нервно вышагивал молодой раввин, представитель старой школы, он следил за тем, чтобы все прошло как подобает, и пребывал в ужасе от того, что ему нужно что-то решать.

Когда раствор засох, начальство Объединения общин вернулось – следить за установкой ограды. И с изумлением обнаружило, что к ним присоединяют сутенеров. Такая картина не снилась добропорядочным евреям и в страшном сне. Перед ними стояли знаменитые мордовороты из Благоволения, в том числе громила Хецци Два Ножа, Кокос Бернштейн и Хаим-Моше Одноглазый Вайс. Над Талмудом Гарри нависал легендарный верзила Шломо Главарь.

– Стена и так высокая, – заявил Талмуд Гарри. – Ставить ограду – это уже перебор, это оскорбление. – Но евреи из Объединения общин ничего оскорбительного в возведении ограды не видели: по их мнению, она будет прекрасно сочетаться с кладбищенской оградой. В воздухе запахло грозой. Никаких объяснений не требовалось. Гарри просто указал на стену и добавил: – Уже разделились, выше некуда.

У добропорядочных вытянулись лица. Они повернулись к раввину, но чем он мог им помочь? Двухметровая стена и впрямь выполняла свое назначение – отделить одно от другого, – и она бы вполне сгодилась как мехица[4] для сукки[5] или как выгородка для бешеного быка.

Пока обсуждались мелкие закавыки, Талмуд Гарри едва заметно подал знак головой. Рука Двух Ножей, известного своим буйным нравом, потянулась к карману, Шломо Главарь сжал правую руку в увесистый кулак. Все это не ускользнуло от внимания Фейгенблюма, первого президента Объединения общин и отца второго. Самое время объявить, решил он, что молодой раввин все одобрил и давайте на этом остановимся. И добропорядочные быстро ретировались.

Сутенеры не хотели быть евреями второго сорта – как и их братья, пожелавшие отгородиться от них стеной. Делая фасад своего кладбища, они повторили – только на метр выше – грандиозный куполообразный вход, что встречал скорбящих у ворот кладбища Объединения общин.

Слава богу, все обошлось. В итоге Талмуд Гарри спокойно перешел в мир иной, к счастью не видя, как его сыновья, оба адвокаты, принимали Кадиша в гостиных своих больших домов, намереваясь скрыть следы своего происхождения. Так же поступили и дочь Одноглазого, и сын Хени Немой. Между тем все, чем эти детки теперь располагали, было завоевано и оплачено методами, какими славилась Община Благоволения.

Обязанность прочистить Кадишу мозги взяла на себя Лайла Финкель, чья мама, Бриня Вагина, по слухам, была проницательного ума и к тому же обладала мохнаткой из чистого золота.

– Втяни воздух поглубже, – велела она Кадишу. Он втянул. – Чем-то пахнет? – спросила она. Кадиш согласился: что-то есть. – Так пахнут большие деньги, Познань. Сейчас пора нашего процветания, такого никогда раньше не было.

Это был звездный час Эвиты[6], освобожденных рабочих, знаменитых безрубашечников[7]. При Пероне открывались фабрики и заводы, и Лайла нарисовала Кадишу такую картину: средний класс на подъеме, а вместе с ним и евреи. И Кадиш, как и они, должен смотреть вперед. К черту остатки убогого прошлого – скоро его вообще предадут забвению. Но Кадиша одолевали сомнения, и терпение Лайлы начало иссякать.

– Подумай, – сказала она и основательно постучала пальцем по виску. – Кому лучше, – еще одна загадка, – тому, у кого нет будущего, или тому, у кого нет прошлого? Поэтому и стена появилась. Чтобы в один прекрасный день евреи собрались вместе, чтобы пришли на кладбище Объединения общин не с печалью, а с радостью и чтобы все мы, глядя на эту стену, забыли, что на ее другой стороне.

Да вот беда, будущее Кадишу Познаню представлялось таким же безрадостным, как и прошлое. С Лилиан он тогда еще не познакомился, ну и, естественно, еще не женился на ней. Соответственно, и сын его еще не родился. Лишившись возможности бывать на могиле своей матери, Фавориты, Кадиш остался в этом мире один-одинешенек.

– Ну и что? – говорила Лайла. – В истории каждого народа есть времена, о которых лучше забыть. У нас сейчас как раз такое время, Познань. Так что не возникай.

Лайла была не единственной среди детей, жаждавших забыть о существовании своих родителей и недовольных Кадишем. Решив все-таки попасть на кладбище, Кадиш обнаружил, что к воротам еще и кое-как приварили цепь, а замочные скважины на обоих замках для надежности замазали смолой. Кадиш пнул цепь, эхо от удара отдалось в куполе, откуда спикировал перепуганный голубь. Кадиш вспомнил, что говорила ему Лайла, и пошел на сторону Объединения общин. Там ворота всегда были открыты, и он прошел через ухоженные лужайки к стене. Подтянулся, уперся ногами в кирпичную кладку – и вот он на стене. Уселся верхом, оглядел сторону Благоволения и задумался: была ли когда-нибудь стена, через которую никому не удалось перелезть? Уж эта, по крайней мере, не бог весть какое препятствие. Да она и предназначалась не для того, чтобы остановить живых, а чтобы отделить друг от друга мертвых.

Кадиша такой выход из положения вполне устроил, равно как и остальных членов еврейского сообщества по обе стороны стены. Кто-то видел, как Кадиш то перелезает через стену на территорию Благоволения, то перебирается обратно и, спрыгнув со стены, приземляется между могил Объединения общин. Его присутствие на той стороне оставляли без внимания. Если уж они забыли всех, кто похоронен на этом кладбище поганцев, нетрудно добавить к списку еще одного. И Кадиш Познань как бы перестал существовать. Евреи предали забвению и его.

Эта полоса в его жизни длилась довольно долго. Именно так относились к Кадишу, когда он влюбился в Лилиан и когда она, дай ей Бог здоровья, ответила ему взаимностью. Забвение евреи Буэнос-Айреса распространили и на нее, дело нешуточное в данном случае, потому что ее родители были на стороне Объединения общин. (А родителей жалко. Что прикажете делать с дочерью, которая рвется замуж за hijo de puta?[8] Почему Лилиан выбрала себе в мужья единственного еврея, который гордится тем, что его мать – шлюха?) Так они и жили два года, потом умерла Эвита, а через пять лет прогнали Перона. И когда родился Пато, Кадиш стал ходить на могилу матери еще чаще. Единственным звеном семейных уз, что связывали его с прошлым, была мать.

Даже собственное имя Кадишу дала не семья. Нарек его по доброте сердечной молодой раввин, и на этом участие еврейских столпов добродетели в судьбе Кадиша кончилось. Больной и слабенький, всю первую неделю Кадиш буквально цеплялся за жизнь. Его мать, женщина религиозная, умолила Талмуда Гарри, чтобы он вызвал для спасения младенца раввина. Раввин пришел, но через порог не переступил. Стоя под солнцем на Кэшью-стрит, он заглянул в жилище, где Фаворита не спускала ребенка с рук. Суждение он вынес мгновенно:

– Наречем его Кадиш, чтобы отвадить Ангела смерти. Это и хитрость, и благословение. Лучше пусть он оплакивает мертвецов, чем оплакивают его.

Считая, что акт, как плотский, так и коммерческий, отцовства не предполагал, раввин дал Кадишу фамилию, связанную с легендой: из Познани пошло поверие, что из мальчика, рожденного проституткой, ничего путного не получится. Фаворита повторила: Кадиш Познань. Подержала Кадиша на вытянутых руках и повернула, словно соразмеряя имя и вес. Уходя, раввин даже не улыбнулся. Он просто шагнул назад, в сточную канаву, считая, что сделал для ребенка доброе дело. Пусть имя Кадиш его спасет. А вырастет праведником, так и фамилию добудет получше.

Но даже знай Кадиш, откуда у него такое имя, он бы не чувствовал, что проклят. В семейной жизни он был вполне счастлив. Верил, что сына ждет блестящее будущее. Да, когда приходилось взбираться на разделительную стену, колени у Кадиша поскрипывали, но он с легкостью приземлялся на другой стороне с едва слышным «оп-ля» и с такой же легкостью смотрел и на собственные перспективы. Доведись ему за прошедшие двадцать пять лет встретиться с Лайлой Финкель, Кадиш сказал бы ей, что отчасти она была права. Жизнь, хоть и тяжелая, оставляла проблеск надежды. Возможно, именно поэтому Кадиш нуждался в сородичах-евреях не больше, чем они нуждались в нем.

Так обстояли дела во времена городских партизан montoneros[9], ERP[10], да и потом, когда был сброшен Онганиа[11]. За эти два десятилетия еврейская община расцвела, обрела новый статус. И Кадиш был убежден: процветание и его не обошло бы стороной, сумей он осуществить все свои планы и замыслы.

Когда к власти вернулся Перон, евреи не сильно насторожились. Тем более все эти годы они думать не думали о том, как они обходятся с Кадишем Познанем. Безусловно, евреи вздрогнули, когда толпа встретила вернувшегося Перона с таким восторгом, что дошло до смертоубийства. Второй его приход был недолгим, но кое у кого в Онсе[12] и Вилья-Креспо[13] все это время тряслись поджилки, а после его смерти два брата в двух больших домах фешенебельного Палермо поняли: дело пахнет керосином.

Перон оставил в Розовом доме танцовщицу, доверил ей страну – и при ее власти все пошло наперекосяк. Пришла пора большой неуверенности, поползли страшные слухи, и у богачей стали закрадываться опасения: а вдруг завистники и всякие недоброжелатели начнут копаться в прошлом? Число трупов росло, но до массовых похорон дело пока не доходило. Скорее это был период раскопок. Сокровенные тайны в Буэнос-Айресе массово раскрывали, и кто-то мог случайно наткнуться и на тебя. Тут дети Общины Благоволения и поняли то, что Кадиш знал всегда: стена, разделяющая два кладбища, не такая уж и высокая. Их охватило отчаяние – надо уничтожить следы, связывающие их с Общиной Благоволения! И они обратились к единственному человеку, который мог им помочь. Они наняли Кадиша Познаня – пусть перелезет через стену на ту сторону кладбища! И стали платить ему большие деньги, чтобы он уничтожил имена и фамилии на надгробиях.

Пато скрючился за надгробной плитой Хецци. Уперся коленями в бурую землю, подпер плечом камень. Обхватил его с боков, подобрался, приготовился – сейчас Кадиш нанесет первый удар. Задача Пато – упершись посильнее, не дать камню упасть.

– Упираться – это ты умеешь, – сказал когда-то Кадиш. – Вот и упрись, на этот раз для дела.

Работа была тонкая. Нельзя допустить, чтобы плита от ударов Кадиша упала. Пато был рад укрыться от отца, пусть и за плитой, потому что находился здесь не по своей воле. Шастать по кладбищу Объединения общин, тащить инструмент, лазить через стену – все это не по нему. Он совершенно не жаждал участвовать в сумасбродных, вздорных и безумных делишках отца. В девятнадцать он, студент университета, изучал социологию и историю – важные науки, которые преподают только там. И мир бандитов, из которого вышел Кадиш, его не интересовал.

Как быть с таким сыном? Видимо, Кадиш поступал верно: Пато здесь, оно и ладно. А что ему остается? На большее Кадиш не рассчитывал. Парень хочет видеть себя крутым и независимым, ему охота быть самостоятельным, а тут тебе отец. Поэтому парню и неспокойно, и стыдно. Пато пытался эти чувства подавить. Да, некоторые отцовские повадки он терпеть не мог, то и дело огрызался, что ни день у них ссоры, но при всем этом, вопреки всему Пато отца любил.

– Давай, – буркнул Пато, плотнее подпирая мраморную плиту. – Давай уже. Чем быстрее разделаемся, тем лучше.

Глава вторая

Вот так у Кадиша Познаня всегда – не одно, так другое. Он покачал головой – ничего не попишешь – и сплюнул между могильными холмиками.

– Это труп, – сказал Пато.

– Мы же на кладбище. Где им и быть, как не здесь. – И Кадиш топнул ногой. – Тут под нами еще один.

– Этот совсем другой, – возразил Пато, подсвечивая фонариком. – Посмотри, он лежит, прямо на земле.

– Где? – спросил Кадиш. Одну руку он поднес ко лбу, чтобы лучше видеть в темноте, другой оттолкнул фонарик Пато, отводя луч в сторону. За пятьдесят два года жизни в этом городе Кадиш научился при надобности быть незрячим – слепота его была такой же острой, как и зрение. Если где-то маячила неприятность, он ее не замечал.

Они сбили имя Двух Ножей, само надгробие не тронули. Перелезли через стену и пошли домой. От Пато всего-то и требовалось, чтобы он шел по прямой. Так нет же, он свернул к могилам, мимо которых они не проходили, и вдобавок размахивал фонарем. Кадиш был готов задушить сына – и пусть, прости господи, рядом с первым останется второй труп.

Пато направил луч фонаря прямо на тело. Склонился было над ним, но Кадиш схватил сына за шиворот.

– Хочешь его пощупать? – спросил Кадиш. – Отпечатки пальчиков на нем оставить, да? А потом объяснять, что это нас сюда принесло посреди ночи? Вижу не хуже тебя – убили. Но даю голову на отсечение, Пато, – убийцы поблизости нет. Хочешь, чтобы мы на эту роль записались добровольно? Все будут только рады.

Вот почему Кадиш и не хотел ничего видеть, не хотел подходить к трупу. Одно дело – глянуть издалека, а стоять прямо над этим горемыкой – совсем другое.

Это был молодой парень, он лежал на спине, без рубашки. Ноги – у одного надгробия, голова – у другого. Горло перерезано, тело уже обескровлено. Рядом ни капли крови.

– Его сюда откуда-то перенесли, – сказал Пато.

– Понятно, что он не своими ногами пришел. Ты что думаешь, они из земли вылезают, как тюльпаны? Их убивает полиция, потом выкидывает, а в газетах печатают всякую хрень. Трагедия, что тут скажешь. А теперь – домой. – Кадиш бесшумно заскользил между могил. Пато не шевельнулся. – Стоять здесь – хуже в Буэнос-Айресе места не найти.

– Для нас с тобой – стоять, – заметил Пато. – А для этого парня – лежать. – Он поднял фонарь и высветил на могильных плитах еврейские звезды, выгравированные руки и даты по еврейскому летоисчислению.

– Предлагаешь оттащить его к машине, а потом выбросить в Помпее?[14] Такой у тебя план? Поверь отцу, – сказал Кадиш, – если они начнут резать глотки евреям, заметать следы никто не подумает.

– Откуда ты знаешь, что он – не еврей?

Кадиш выхватил фонарь и направил на голову убитого.

– Посмотри на этот нос. Такими Господь евреев не жаловал, как минимум, две тысячи лет. У тебя шнобель при рождении был больше.

Кадиш поднес фонарь к своему подбородку – получились эдакие солнечные часы. В семье Познань считали (а нередко так и говорили), что могучий носяра Кадиша был самым скромным из трех. При всей научной недостоверности от такого доказательства не отмахнешься. Кадиш опустил фонарь и взял Пато за руку.

– Пора домой, – сказал он. – С евреями на этой стороне пусть разбирается Фейгенблюм со своим правлением. А нам, мой hijo de hijo de puta[15], своих евреев хватает.

Кадиш откашлялся, как всегда поутру, почесался, где чесалось. Приплелся на кухню и с удивлением обнаружил там жену – что это она задержалась? На столе лежала развернутая газета, и Лилиан, держа страницу за край, посмотрела на него поверх узеньких очков.

Кадиш поцеловал жену в щеку, сел рядом.

– В сегодняшних газетах еще не напишут, – заметил он.

– Откуда ты знаешь, что я ищу? – спросила Лилиан.

– Раз ты не на работе, значит, устроили засаду.

– Вечно все и вся против тебя.

– Это точно, – не стал возражать Кадиш. Он похлопал по лежавшей на столе газете. Лилиан достала из-под нее пепельницу.

– Угробишь себя, – сказала она.

– Разве ты против?

Лилиан снова сунула руку под газету, извлекла зажигалку, передала Кадишу, но тот ее руку не отпустил – взял в свою.

– За сына боюсь.

– Чем больше все боятся будущего, тем больше желающих стереть имена.

– Неровен час, твой бизнес станет слишком опасным.

– Наконец-то я стал прилично зарабатывать, а ты хочешь, чтобы я остановился? Но ты потерпишь? Я ведь еще не перешел черту.

– Пато – уже перешел.

В дверях, полуодетый, возник Пато.

– Я этим заниматься больше не буду, – заявил он.

– Я с ним согласна, – сказала Лилиан. – И тебе пора с этим завязывать. В этот раз наткнулись на тело. Что будет в следующий?

Пато проскользнул мимо отца к плите. Кадиш повернулся и, глядя на сына в упор, сказал:

– Полиция убивает бунтарей, иначе они поубивали бы друг друга и устроили бы в городе террор. Для кого-то это трагедия, но не для нас.

– Ты же его видел. Какой он бунтарь? – возразил Пато. – Обычный парень. Говорю тебе, они убивают всех подряд. Взяли и застрелили невинного человека.

– Во-первых, ему перерезали горло. Во-вторых, если он ни в чем не виновен, нам тем более надо сидеть тихо. Пусть мы и поступаем плохо, но это лучше, чем быть покойником.

– Тут дело нешуточное, – сказал Пато. Встряхнул пустой чайник, поставил его под кран. – Беспределом попахивает.

– Господи, попахивает! А что бы без этого беспредела здесь творилось? Правительство хочет навести порядок, глядишь, станет лучше. И порядка будет больше, вот увидишь! И безопаснее будет, но только для тех, кто не баламутит и не сует нос куда не надо – и тебе с твоими глупыми дружками надо это понять!

– Ты просто фашист, – буркнул Пато, ставя чайник на плиту.

– Ну и ладно, – сказал Кадиш. Он затянулся и выпустил облако дыма.

Глава третья

Люди умирают каждый день, горят их дома, они падают с лестниц и крыш, задыхаются от того, что крупная оливка попала не в то горло. Многих убивают – разными оригинальными способами. Но тех, кто в итоге отправляется на тот свет, куда меньше, чем тех, кто боится кровавой, насильственной и внезапной смерти. Именно на этом и делала свои деньги контора Лилиан. Она работала в страховом бизнесе. Люди пытались застраховаться от мучивших их кошмаров.

Лилиан всегда было не по себе, когда приходилось оформлять требования о выплате страховки. И дело не в деньгах – деньги были не из ее кармана. Ее удручала неизбежная пустота, стоявшая за попыткой возместить чеком компании утраченную собственность или человеческую жизнь. Увы, этот трюк не срабатывал. Люди заключали страховой договор, не понимая одной простой вещи: взамен ты не получишь ничего. Страховка помогала разве что погасить мучительную тревогу. Ну а дом так и так сгорал.

Ей нравилось думать, что она беспокоится о клиентах, как подобает страховщику – стараясь не давать волю чувствам и в соответствии с масштабами бедствия. Но в последнее время беспокойные мысли одолевали ее все чаще. И вот теперь этот труп – труп несчастного парня – лишил ее покоя. Нужна защита, решила Лилиан, надежная и осязаемая. Страховка нужна ей самой.

Лилиан пошла в кухню, вытащила из ящика стола нож для резки мяса. Открыла холодильник, потом морозилку – через несколько недель после того, как Кадиш привез холодильник домой, в морозилке образовалась мощная наледь. Когда Лилиан пожаловалась Кадишу, он сказал: «Сломался – это когда нет льда. А тут все наоборот – морозит на полную катушку».

С тех пор холодильник так и работал.

Лилиан подняла нож, вонзила его в сгусток льда, морозилка затряслась, лед пошел мелкими трещинками. Кончик лезвия вошел в него на сантиметр, скользнув при этом по руке Лилиан, из ладони засочилась кровь.

Она выдернула нож. Обернула руку полотенцем и ударила снова, на этот раз осторожнее. Еще и еще, ритмично взламывая лед, она вытаскивала застывшими пальцами куски льда. Одна ладонь горела от трения о нож, другая от холода. Лужица на полу там и сям розовела.

– В доме, где полно зубил, можно и без крови обойтись, – заметил Пато.

Лилиан вздрогнула – не знала, что он за ней наблюдает. Посмотрела на результаты своей деятельности и сказала:

– Принеси отцовский инструмент.

Пато расположился за столом, Лилиан тем временем продолжала атаковать морозилку, куски льда летели на пол и тут же таяли. Но она не остановилась, пока не добралась до цели. В дальнем углу затаился обернутый в фольгу обледеневший сверток.

Она извлекла его, сунула в раковину под струю воды. Поднялся пар. Лед треснул и отвалился, фольга засияла как новенькая. Лилиан развернула ее, и на свет явилась чуть проржавевшая, вздувшаяся по бокам жестяная коробочка. Открыв крышку и сжав коробочку с боков, она извлекла оттуда толстую пачку банкнот.

– Лучше тайника не придумаешь, – сказала она. – Что со льдом, что безо льда.

Пато уставился на деньги.

– Он в квартире не единственный, – сообщила Лилиан и вытащила из кармана еще одну пачку. – Другие я уже навестила.

Она передала деньги сыну.

– Целое состояние, – сказал Пато. Послюнил большой палец и начал считать купюры.

– Бумаги-то много. Да много ли она стоит в наши дни?

– Как сказать.

– Открою тайну, – сказала Лилиан.

Рукой, сжимавшей пачку денег, Пато перекрестился.

– Мечтала купить тебе квартиру, – сказала Лилиан. – Но теперь этому уже не бывать, а на дверь тут хватит.

Они стояли на булыжниках – асфальт здесь поизносился и проступали следы старого Буэнос-Айреса. В конце квартала, перед магазином с люстрами в витрине, два парня снимали с грузовика турецкие ковры и клали прямо на тротуар. А так в квартале стояла тишина, ставни на окнах контор были закрыты. Магазин, куда они пришли, признаков жизни не подавал.

– Судя по всему, у них есть приличная дверь, – сказал Пато.

А Лилиан решила, что магазин закрыт.

Но внутри их ждало чудо. Магазин представлял собой одну огромную комнату, заставленную дверьми. Вдоль стен по шесть или семь в ряд стояли новехонькие двери – дороже и дешевле, темнее и светлее. Лилиан повернулась ко входу и на миг запуталась – через какую они вошли?

Подняв головы, Лилиан и Пато обнаружили, что на стеллажах под потолком, прижавшись боками или краями друг к другу, лежат двери. Горы товара заслоняли лампы наверху, и комнату освещало холодное синее сияние.

– Толково придумано, – сказала Лилиан. – Фасад неприметный, тихая заводь, зато внутри шик-блеск.

Пато направился к моделям класса «люкс» в дальнем конце зала – двери там стояли прямо в рамах. Лилиан пошла за ним, и тут же из двери, которая приглянулась Пато, появился продавец. Красивый парень с прямыми волосами до плеч, но с помятым – то ли с перепоя, то ли от наркотиков, то ли от кучи проблем, судя по черным кругам под запавшими глазами, – лицом.

– Пока выбираем, – сообщила Лилиан.

Продавец, даже не попытавшись предложить свои услуги, тотчас скрылся.

Лилиан шла по рядам, оценивая, прикидывая. Она открывала, закрывала двери, поглаживала дерево, отпирала засовы, поворачивала ручки. Наконец Лилиан постучала по дверной панели, и продавец на другом конце зала оторвал голову от стола.

– Готова вас потревожить, – сказала она.

Когда продавец подошел, Лилиан показала на элегантную сосновую дверь – изящный переплет, с шестью маленькими окошками.

– Отличный выбор, – сказал продавец. – Изысканный.

– Больно хрупкая, – сказала Лилиан. – Так и приглашает – взломай меня. Это как раз то, что мне не нужно.

Пато покачал головой.

– С ней надо держать ухо востро, – сказал он продавцу. – Иначе недолго попасть впросак.

– Будем стараться, – заверил продавец, изображая энтузиазм.

– Слушайте внимательно, – сказала Лилиан. – Красота нам ни к чему. Никакого дизайна, ни одного цента на всякие украшательства и прочие штучки-дрючки. Мне нужна прочность. Нужна дверь, которую не вышибешь ногой, – такая, чтобы не разлетелась в щепы со второго удара. Чтобы была надежной.

– На повестке дня – безопасность. Верно, мадам?

– Дверь имеет большое значение.

– Безопасность нынче в цене. Так считают многие, – сказал продавец мрачно и неожиданно подмигнул утонувшим в веках глазом. – Такой женщине, как вы, нужно знать: если будут ломиться поклонники, у них ничего не выйдет.

Продавец искоса глянул на Пато.

– По-моему, он с тобой флиртует, – заметил Пато.

– Есть у вас то, что меня устраивает? – спросила Лилиан, подбоченясь, реплику сына она пропустила мимо ушей.

Продавец подвел их к двери в последнем ряду.

– Что скажете? Не дерево, а сталь.

– Сталь? – переспросила Лилиан. Мысль о стали ей в голову не приходила.

Продавец веером раскрыл стопку карточек, свисавших на цепочке с ручки двери.

– Облицовка, – объяснил он. – Цвет, стиль. Черная, белая, коричневая, зернистая. На любой вкус.

Он отпустил карточки.

Ручка была массивная, заводской работы. Механизм без пружины. Ручку надо повернуть два или три раза. Никаких винтов.

– Добавочный засов, – пояснил продавец и открыл дверь. Замок располагался в центре двери, из скважины торчал ключ. При повороте сверху, снизу с обеих сторон выскакивали стержни. Шестнадцать засовов выстреливали в четырех направлениях.

– Четыре стержня по четыре, плюс засов в ручке, – сказал продавец. – Все из нержавейки. Настоящий стальной крест, всем замкам замок. – Он повернул ключ, и засовы скрылись. Ключ был плоский, нарезки с обеих сторон, у основания – какие-то бугорки и кружочки. Продавец передал ключ Лилиан. – Заготовка для этого ключа – уникальная, второй такой нет. И замок не подобрать. Если нужен запасной ключ, его вам не сделают без регистрационной карточки и удостоверения личности.

Он шагнул к Лилиан, повернулся и вместе с ней в восхищении уставился на дверь.

– Впечатляет, – сказала Лилиан.

Продавец хлопнул по двери рукой. Выяснилось, что у двери есть еще одно достоинство – она поглощает звук.

– Безопасность в наши дни стоит недешево, – сказал продавец. – Но, – он снова ей подмигнул, – цену можно и скинуть, если вы меня уговорите.

– Отлично, – сказал Пато. Он засмеялся и хлопнул продавца по плечу. – Будем считать, что сделка состоялась.

Глава четвертая

Трупа не было, не было и никаких его следов – да здесь ли он лежал? Кадиш согласился глянуть на парня с перерезанным горлом по пути к стене, если не будет сильно спешить. Все его нутро противилось такому отклонению от маршрута, он даже не мог понять, зачем вообще он на это согласился – потащил бы Пато за собой, и все. И вот они вдвоем стоят около того места, где в прошлый их заход лежал труп. Пато поднял фонарь, осветить соседние надгробия.

– А что, если бы он так и лежал здесь? – спросил Кадиш.

– Мы бы его похоронили, – ответил Пато.

А заодно и себя похоронить недолго, подумал Кадиш, но смолчал. Зачем ломать голову и решать проблему, раз ее нет? Да и Пато нечего тут стоять, разинув рот – сам небось не знает, печалиться ему или как?

– Наша роль в этой неприятной истории сыграна, – сообщил Кадиш. – Раз в кои-то веки нам повезло. – Пато не ответил, и Кадиш – он гнул свою линию – повторил: – Повезло, тут и сомневаться нечего.

Но надолго ли? Скоро Кадиш будет мечтать о временах, когда тела еще можно было найти.

Они спрыгнули на сторону Благоволения, пошли прямиком к старому дубу, отсчитали четыре ряда могил. Кадиш помог Пато переступить через плиту, пихнул его вперед, сам двинулся следом. И вот они – у могилы его матери. Здесь покоилась Фаворита Познань, имя свое она соорудила из схожего еврейского, а фамилию позаимствовала у сына. Пусть Кадиш и не смог ничего дать матери за девять бесполезных лет, прожитых до ее смерти, свою фамилию он, по крайней мере, ей оставил. Слева от Фавориты лежала мадам Блюма Блюм. Справа компанию матери составлял Одноглазый Вайс – хотя узнать этого уже никто не мог, надпись на надгробии уничтожили. И уничтожил ее не кто иной, как Кадиш.

Кадиш не знал, при каких обстоятельствах его мать поселилась у Талмуда Гарри, он никогда не осуждал ее за прискорбный образ жизни, выпавший на ее долю. А что Фаворита решила быть похороненной под фамилией Познань, так она, так считал Кадиш, задолго до того, как дети Общины Благоволения спохватились и решили, что им стыдно за своих родителей, поняла: семью надо защитить от связанного с ее именем позора.

Но фамилию Кадиша Фаворита взяла не из желания спастись от бесчестья. Поднявшись на судно, отправлявшееся в Буэнос-Айрес, она знала: слухи о ее промысле до дома не доберутся никогда. А если вдруг семье и станет известно о нем, никто особенно не удивится. Пока судно было пришвартовано в одесском порту, Фаворита пряталась в трюме вплоть до последнего свистка. Делала вид, что ничего не слышит. Это был единственный обман, который она себе позволила, единственный, который ей требовался, чтобы отправиться навстречу новой жизни. Потом она поднялась на палубу, решила сойти на берег и вернуться к семье, но Россия уже удалялась. Она еще успела разглядеть портовых ребятишек – они ныряли с пирса, тела их блестели, как у тюленей.

Путь назад был отрезан – теперь надо думать о том, что ее ждет по ту сторону океана. Фаворита прошла на нос корабля, поближе к мужу, который стоял у поручней в окружении остальных своих девятнадцати жен.

Это был щеголеватый краснобай и альфонс, он ездил из города в город с сумкой, набитой брачными контрактами и деньгами, раздавал обещания и таскал за собой новоиспеченных невест. В эту минуту он был занят тем, что рвал эти брачные контракты, ктубы, и бросал обрывки, словно конфетти, в набегавшие волны. Так закончился брак Фавориты: без близости с мужем и уж никак не освященный Господом. Что касается статуса в Аргентине, ей уже приготовили другие документы.

С помощью неких искусников, приглушенного света, бесконечной череды клиентов-обормотов первые свои месяцы за океаном Фаворита провела у Талмуда Гарри, марая простыни, – невинная голубица для всякого, кто готов раскошелиться. И хотя глаза ее не глядели бы на этих мужчин, глаз она не закрывала. Стоило их закрыть, всегда вспоминался дом. Тяжелее всего Фаворите было вспоминать: мама целует в щеки дочь, которой пришлось торговать своим телом, чтобы прокормить семью, и эта мать была готова умереть от чувства вины, от неизбежности такого исхода, от неизбывной тоски по Фаворите, которая тогда еще носила свое идишское имя.

Фаворита видела свой дом всякий раз, как закрывала глаза, – и так продолжалось до самой ее смерти. Именно дом грезился Фаворите, когда после ночной изнурительной работы ее в дневное время смаривал сон. Ей не хотелось забывать ни о своих корнях, ни о том, кем она была. Она старалась придерживаться тех правил, которые ей прививали с детства. Фаворита оставалась человеком нравственным, несмотря на то, чем обернулась ее жизнь. Она старалась, насколько возможно, соблюдать кашрут и, если работа позволяла, всегда ходила на службу в синагогу Общины Благоволения. Когда Кадиш появился на свет, Фаворита захотела для него того, что хочет любая мать. Она захотела получше его обеспечить.

И еще она хотела, чтобы он шел по жизни той дорогой, какой ей пойти не довелось. Именно ради Кадиша Фаворита взяла фамилию Познань. Ради него она хранила молчание о своем прошлом. Потому что собственную жизнь Фаворита воспринимала как некий мост, продолжение того, что было раньше: вот она родилась, потом перебралась за океан, но ее жизнь – и это она знала всегда – ничем хорошим не кончится. Хотя страна, что дала ей приют, однажды постарается вбить клин между прошлым и настоящим, человек на этой земле проживает свою жизнь от и до. Зато ребенок, полагала Фаворита, может начать жить по-новому. Раввин хотел для Кадиша одного, а вот чего для него хотела Фаворита: она хотела, чтобы в его будущем он не знал ограничений.

Вот почему, не говоря уж о любви и верности, Кадиш не отказывался от матери. Она была не просто его связью с прошлым, она дала начало этому прошлому. Фаворита уходила в глубь времен, как и слово «Познань».

Большого почтения к бабушке Пато не испытывал. Но понимал: для Кадиша эта связь важна – и проявлял к отцу положенное уважение. А Кадиш ничего другого и не требовал, так что, если он просил Пато сходить на ее могилу, тот никогда не отказывался. Как положено у евреев, они взяли по камешку и положили на надгробие Фавориты. Потом, следуя уже западным обычаям, Пато достал из сумки с инструментами свежие цветы. Маленький букет в месте последнего упокоения бабушки – единственные цветы на этом кладбище.

– Молоток, – сказал Кадиш и протянул руку.

Пато посмотрел на нее.

– Это же осквернение, – сказал он, но молоток подал.

Кадиш набрал в грудь воздуха, поднял молоток и на выдохе нанес удар. Удар на камне следов не оставил, но дал отдачу, подкинув руку Кадиша. Камень меж тем не поддался.

– Никто ничего не оскверняет, – сказал Кадиш и вытер пот со лба. – Мы здесь для того, чтобы не допустить большего зла. Я скажу тебе, чем мы здесь занимаемся. Эта работа нужна миру, в котором правит стыд. Есть чувство вины, нет его – тут и без нас все разнесут в пух и прах.

Кадиш еще раз ударил по камню, более крупному и темному, чем те, что по соседству. Под ним лежал Бабак Сефард Лапидус, и Кадиш начал с клички. Зубило соскользнуло и оцарапало Кадишу косточки пальцев.

– Теряешь хватку, – заметил Пато.

Кадиш протянул инструмент сыну.

– Я в этом участвовать не буду, – отказался Пато.

– Ты уже участвуешь. Или у тебя есть другой способ кормить и одевать себя при инфляции в триста процентов?

Кадиш потряс пострадавшей рукой.

– Это принуждение, – сказал Пато.

– Вообще-то это называют работой.

– Нет, – возразил Пато. – Не когда это против твоей воли.

– Кто вообще работает по доброй воле? Тоже мне, марксист нашелся. Не работай. Иди ешь свои книги.

– Ненавижу тебя, – сказал Пато.

Как и многие их разговоры в последнее время, этот закончился ничем. Цель не достигнута, понимание тоже. Но время в обществе сына Кадиш ценил при любых обстоятельствах.

Он ударил еще раз – безрезультатно.

– Таким камнем камины облицовывать, а не класть их в изголовье Сефарда. Человек-то он был хороший.

– Ага – сутенер, убийца и ворюга, как и вся эта публика.

– Тебе-то откуда знать? Если ты что про них и слышал, так только от меня.

Кадиш оттолкнул сына и вытащил из сумки кувалду. Прижал зубило к плите под острым углом, широко расставил ноги. И хоть лишнего шума не хотелось, поднял руку и ударил что есть силы. Слово «Бабак» отлетело почти целиком, и воздух наполнило такое зловоние, что Кадиш даже отвернулся. Зловоние, как и звук удара, тут же рассеялось. Кадиш ударил еще раз – отбил кусок мрамора, и в воздухе снова ощутилось зловоние.

– Не иначе как ты его потревожил, – предположил Пато.

– Чушь! – возразил Кадиш. – Это камень воняет.

– Ты что-то потревожил. Доигрался. Покойник-сутенер – вот его делишки и дурно пахнут.

В офисе было всего две комнаты. Лилиан и Фрида занимали первую, Густаво сидел во второй, за проходной. В их комнате стояли еще два свободных стола для новых сотрудников, которых Густаво и не думал нанимать. Работа Лилиан и Фриды, естественно, захлестывала и эти столы, так что посетители могли предположить, что у Густаво четверо сотрудников. Их никто не разубеждал.

Лилиан начала работать у Густаво секретаршей, и со временем он помог ей разобраться в страховом бизнесе. Она не просто разобралась в нем, но освоила его до тонкостей, так что в конце концов Густаво превратился в сибарита, о чем всегда мечтал. Он уходил обедать с любимыми клиентами, обхаживал новых, но времени все равно оставалось в избытке. Чтобы как-то его заполнить, по средам он играл в гольф, по понедельникам с утра плавал, после чего шел завтракать в Конный клуб. Лет десять назад он взял на работу Фриду – отвечать на звонки, заведовать офисом и потихоньку разгружать Лилиан от административных обязанностей. После такого повышения Лилиан последние десять лет смотрела на мир, высоко подняв голову.

Густаво потер макушку ладонью, сначала разгладил, а потом взъерошил волосы.

– Давай запишем в счет отпуска, – сказал он и улыбнулся. Заработанных отгулов у Лилиан хватало, но обратилась она к нему, как бы прося об одолжении. Она знала, что Густаво ее эксплуатирует, что без нее ему не обойтись. Но он тоже это знал, и иногда его мучила совесть, поэтому его себялюбие Лилиан считала безвредным недостатком.

Перед уходом Лилиан чмокнула Фриду и направилась к дому. Времени у нее было в обрез, но она остановилась около бара – послушать уличного музыканта. За столиком, прямо на улице, двое пили пиво, а музыкант сидел у их ног на перевернутом ящике, рядом положил шляпу. Играл гитарист виртуозно. Лилиан, поставив сумку на свободный стул, слушала его игру вместе с любителями пива, но вскоре вышел хозяин и прогнал музыканта.

– Иди играй в метро, – посоветовал он. – Там тебе все будут рады.

Лилиан положила в шляпу всю мелочь, что у нее имелась, и пошла своей дорогой. Дома она была задолго до рабочих, которые пришли ставить новую дверь.

Она заварила двум рабочим мате[16], когда они еще не помышляли о перерыве. Потом разложила на кухонном столе бумаги, напялила узенькие очечки и занялась, как в обычный день, делами. Когда работа была окончена, Лилиан оправила юбку и вышла, старшему дала на чай. Приглядевшись к рабочим, Лилиан решила, что они братья. Тот, что помоложе, легко подхватил старую дверь так, будто она из фанеры.

Они ушли, и Лилиан заперла за ними новую дверь. Теперь в безопасности она ощутила удивительную легкость – отчасти оттого, что квартира в ее распоряжении, отчасти оттого, подумала она виновато, что сюда никто не может войти. Она впервые в жизни оказалась одна в доме, от которого ни у кого нет ключа.

Она вернулась к бумагам – интересно, кто постучит первым? Услышав стук, Лилиан встала – приготовилась объясниться с Кадишем, растолковать ему, с какой стати ухлопала кучу денег на дверь в квартиру, которая им не принадлежит. Она посмотрела в глазок – перед дверью стоял пентюх Качо, их сосед из квартиры напротив. Всегда так: ждешь одного, приходит другой.

– Вот это сила, – сказал Качо, когда Лилиан впустила его. Он оттопырил нижнюю губу и игриво пнул дверь ногой – так проверяют, хорошо ли накачаны шины у автомобиля. Провел пальцами по раме, уже более серьезно, нахмурив брови. – Свою задачу она выполнит. Если кто полезет – сразу отлетит в конец коридора. – И он показал на свою квартиру.

– Боже упаси, Качо, – сказала она. – У меня такого и в мыслях не было.

– Шучу, шучу, – сказал Качо. Хохотнул и перевел взгляд.

Лилиан увидела, что он смотрит на резную полочку на стене рядом с дверью. Эту полочку привезла из Европы ее мама, и Лилиан, когда выходила замуж, забрала на память только эту полочку и больше ничего. Сюда клали ключи. Сюда же положили и новенькие ключи. Большие, непривычного вида.

– Знай я, что ты пошла на такие траты, чтобы уберечь свое добро, я бы сам к тебе вломился.

– Вот-вот, – сказала Лилиан. – У меня сокровищ полны сундуки. И еще я боюсь, как бы Кадиша посреди ночи кто не увел.

Лилиан выпроводила соседа и прислонилась спиной к двери – та стала вдвое толще.

После ухода Качо она не сразу пришла в себя, но потом ее отпустило, в душе воцарился покой. Она заварила чай, приготовила обед на одного: Кадиш и Пато придут не скоро. Потом, что ей было совершенно не свойственно, легла на диван и включила телевизор. Звук убавила. Поправила подушки, подвигала пальцами ног и, как и Кадиш – не счесть, сколько раз она это видела, – заснула прямо в одежде, свесив одну ногу на пол.

Кадиш послал Пато с инструментом наверх, и сын впервые за вечер безропотно послушался его. Пато тяготился обществом отца, и Кадиш знал: даже если он сейчас опрометью кинется вверх по лестнице, Пато уже засядет в своей комнате, нырнет в наушники и поставит иглу на пластинку.

Кадиш неторопливо прошел по узкому вестибюлю, мимо ступенек и лифта и вышел через другую дверь в убогий внутренний дворик. Вдоль стены дома тянулась скамья в мавританском стиле, облицованная плиткой. Из-за нее Кадиш именовал этот дворик патио, хотя для остальных жильцов он был лишь дном вентиляционной шахты. Кадиш привалился к стене, закурил. Приятней минут у него за сегодняшний день не было. Он следил за игрой света из окон, смотрел на причудливые тени от развешенного над головой белья. Вон на самом верху висят его трусы, под ними колышутся на ветру громадные панталоны миссис Ордоньес – можно подумать, она объявляет капитуляцию. Кадиш сидел на этой скамейке в разное время суток, но жизнь в доме бурлила всегда. Свет, шум, общий и частный, телефонные звонки, лай собак, кого-то мучили ночные кошмары, кто-то с кем-то препирался, кто-то громко выпускал газы, кто-то спускал воду в туалете.

Кадиш вернулся в вестибюль – лифт только что ушел. Кто-то из соседей поздно возвращался домой. Когда Кадиш прошел один пролет, свет погас, и он остался в темноте. Ухватившись за перила, Кадиш, хоть не видно было ни зги, преодолел остальные пролеты.

Достал из кармана ключи. Попытался вставить их в скважину – раздался скрежет металла о металл, но скважины на месте не оказалось. Кадиш провел по двери пальцами, потом ключом, надеясь найти нужное отверстие. Пошарил в поисках кнопки коридорного света (эта кнопка давно не работала). Щурясь, он, практически ничего не видя, глянул вниз, потом поднял глаза вверх, к крыше. Он на своем этаже, он поднимается в свою квартиру вот уже двадцать лет – разве он мог ошибиться? Глянул через плечо – квартира Качо на месте, там, где ей положено быть. Кадиш снова повернулся к своей двери и даже встал в стойку. Опустил руку с ключом, зажатым между большим и указательным пальцами. Жилище Кадиша, его квартира куда-то загадочным образом исчезла. Но вот наконец посреди двери, словно в самом ее сердце, он нащупал замочную скважину.

Глава пятая

Частная клиника прославленного доктора Хулио Мазурски сверкала белизной. Мастер своего дела смотрел в окно и, словно получая указания с неба, делился с Кадишем Познанем некоторыми сведениями личного характера. Кадиш стоя – сесть ему не предложили – записывал шариковой ручкой имена на шероховатой бумаге, устилавшей стол для осмотра. Сам стол поверх войлока обили тонкой кожей, но столешница была неровной, и пока Кадиш писал, ручка два раза проткнула бумагу. Раздался стук в дверь, и Кадиш взгромоздился на стол. Уселся на край, куда кладут ноги, спрятал свои записи, но шариковую ручку убирать не стал.

Выждав секунду, но не ожидая разрешения, вошла сестра – Кадиш сидел, вцепившись в край стола, болтал ногами. Доктор смотрел в окно, будто в комнате никого не было, руки свел за спиной.

Наверное, подумал Кадиш, это его любимая поза, так ему легче думается. Сестра подала доктору медицинскую карту, тот взял ее, не оборачиваясь и не говоря ни слова. Потом раскрыл карту. Через двухстороннюю связь на стене сестра отдала какое-то распоряжение.

– Снимите, пожалуйста, рубашку, – велел доктор.

Кадиш перестал болтать ногами.

– Рубашку?

– Да, пожалуйста, рубашку, – повторил доктор тоном человека, у которого много дел.

Кадиш снял рубашку, бросил ее на кресло.

Настал черед сестры. Глянув на Кадиша, она сказала:

– Майку, пожалуйста, тоже.

Кадиш снял майку, выпрямился. Бицепсы и плечи у него были мощные. Намечалось брюшко, но брюшко крепкое. Сестра мельком взглянула на него и потеряла к нему интерес.

– Я буду в четыре, – сообщила она. Доктор кивнул окну, и сестра вышла. Кадиш проводил ее взглядом и, едва за ней закрылась дверь, соскочил со стола.

Потянул бумажный рулон сначала слева, потом справа – и протащил бумагу с записями через металлическую скобу на краю стола. Дернул бумагу – неудачно: она скомкалась с одной стороны, и часть его записей осталась в рулоне. Со второй попытки Кадиш оторвал остальное – бумажный хвост с именами.

– Руки-крюки, – прокомментировал Кадиш.

Из кабинета открывался прекрасный вид. Доктор глянул вниз на распростершийся перед ним – чистая головоломка – Буэнос-Айрес. Что-то было не так. Но по дороге на работу доктор Мазурски ничего особенного не заметил. Он вышел из дому и шагнул к машине, перед ним любезно приоткрыли дверцу. На заднем сиденье лежала книга, он почитывал ее по дороге на работу. Пока машина ехала, он, как обычно, читал, иногда понравившимся абзацем делился с водителем. Волновало доктора Мазурски разве что время. Он еще спросил: «Почему долго едем?» – и получил ответ: «Объезд, сэр». Сейчас, глядя вниз, он увидел: очертания головоломки чуть сместились, городское движение выглядело иначе. Город был пуст, хотя движение в это время, как правило, сильное. Бросалась в глаза зелень военной формы, в небе зловеще сновали вертолеты.

– Список, – сказал доктор Мазурски. – Прочитайте, пожалуйста, вслух, господин Познань.

Кадиш постарался читать бесстрастно, так, как сам доктор читал бы имена пациентов. Вот какие имена прочел Кадиш: «Пинкус Мазурски, Мазурски Беззубый, Мазурски Счастливчик». Наконец, развернув зажатый в кулаке второй обрывок бумаги, Кадиш (кашлянув и многозначительно улыбнувшись) прочитал: «Пинкус Беззубый Мазурски».

– Мазурски, – повторил доктор, словно исправлял ошибку в произношении. Но никакой ошибки не было. – Извиняюсь за разночтения. Но когда отцу открывали памятник, меня не было. Его помощники, – в голосе зазвучало презрение, – его шайка-лейка занималась и памятником, и надписью. Сам я этой плиты даже не видел.

Доктор наконец повернулся. Он был специалистом по пластическим операциям, и Кадишу вдруг пришло в голову, что человека он видит не в целом, воспринимает его как совокупность изъянов, а Кадиш из них и состоял. Взгляд доктора остановился на глазе Кадиша, в котором мерцал – да, этого не скроешь! – игривый огонек, но глаз был посажен слишком близко к широкой кости устрашающего носа. Подойдя поближе, доктор спросил:

– Назовите цифру. Сколько?

Он чуть присел и приблизил лицо к грудной клетке Кадиша, словно в поле его зрения попало что-то подозрительное. Там был шрам, довольно длинный – последствие несчастного случая в детстве. Доктор потянулся к шраму – три пальца сложив, большой поджав. Так благословляют папы. Он чуть надавил на шрам, подвинул Кадиша ближе к свету, надавил снова. Потом выпрямился – и произнес приговор:

– Шрам можно скрыть.

– Можно, – согласился Кадиш. – Когда я в рубашке, он скрыт.

Шутка не осталась незамеченной. Кто, как не он, велел Кадишу раздеться до пояса.

– Чтобы сестра ничего не заподозрила, – пояснил он.

– Ах да, сестра. Спасибо, что не велели снять штаны.

– Можно и штаны, – заметил доктор, и Кадиш выдавил из себя подобие улыбки.

– Даже самая неопытная проститутка не разденется, пока денежки не перейдут из рук в руки, – заявил Кадиш. Он с трудом удерживался, чтобы не скрестить руки на груди.

– Вы собирались назвать сумму.

Собирался, но Кадиш считал, что называть ее надо, когда у тебя выгодная позиция. Лучше ошарашить другого, не то ошарашат тебя самого.

– Если вас интересуют шрамы, у меня вообще-то есть вопросик. – И Кадиш принялся снимать штаны по собственной воле. Расстегнул пояс, спустил брюки до колен, но доктор его остановил.

– Можем назначить визит, как полагается, – сказал он. – Буду рад встретиться с вами по другому поводу.

Глаза доктора засветились профессиональным теплом, но глаз с носа Кадиша он не спускал.

– Как скажете. – И Кадиш, застегнув брюки, оглядел комнату.

Пока он ожидал приема, в голове у него сложилась сумма, но, когда его завели в этот – шик-блеск – кабинет для консультаций, отполированный до хирургического блеска, она выросла. О вкусах хозяина кабинет ничего не говорил, если не считать тяжелой с виду маски на стене. Прямо под ней, на полу, стояла старинная картина в раме, пейзаж со всадником у опушки леса. Название на английском гласило: «Охота».

– Симпатичная штучка, – заметил Кадиш, показывая на маску, хоть она его ничуть не заинтересовала. Он прикидывал, какую сумму назвать.

– Это из Азии, я там приводил в порядок не одно расщепленное нёбо. – Доктор глянул на маску, на картину под ней. – Месяцами отрезаешь соски, а потом пришпиливаешь их обратно, а тут – нёбо, это просто награда. Меня привезли туда на самолете, подлатать несчастных детей, чтобы они выглядели по-человечески. Там забавно. Между прочим, присылали мне только мальчиков. – Он помолчал, обдумывал свои слова так, словно их произнес кто-то другой. – На обратном пути я прошелся в Гонконге по магазинам – и вот, купил маску.

– Небось стоит недешево?

– Это для новогодних праздников. Они как раз сейчас их справляют. В Китае Новый год позже. – И снова голос доктора звучал дружелюбно, и снова он задумался над своими словами, погрузился в свои наблюдения. – Год Дракона – и впервые без Чан Кайши. Я там зажигал фейерверки и думал: «Вот бы нам так повезло. Хоть бы Исабелита[17] костью подавилась».

– Похоже, ваше желание скоро сбудется.

– Не могу сказать, что я этого желаю. Если мечтаешь о смене правительства, это не значит, что тебя устроит новое.

Кадишу вдруг вспомнились фотографии, которые он разглядывал, пока ожидал приема: щеки, подбородки, грудь, бедра – до операции и после. Шедевры! И он удвоил сумму, которую держал в голове.

Кадиш передвинулся к середине стола и написал сумму в центре бумажной полосы, стараясь на этот раз бумагу не прорвать. У Кадиша было еще одно правило: всегда скреплять словесное соглашение рукопожатием над написанной суммой. Доктор Мазурски обошел стол, положил руки на бумагу, чуть подавшись вперед, прочитал сумму вверх ногами. И вытаращил глаза.

Лицо доктора вытянулось. Кадиш гадал: неужели он хватил через край? И тут же ополовинил сумму, зачеркнул цифру, написал другую.

– Сегодня будет вдвое дешевле, – сказал Кадиш, отталкиваясь от первоначальной суммы.

– Так много? – спросил доктор.

– Много, но вдвое меньше, чем было. – И обратился к доктору по имени, которое его нанимали спасти. – Доктор Мазурски, вы согласны?

– Там работы всего на несколько минут.

– Вы платите за то, чтобы кое-что скрыть. Смысл моей работы – уважение для мертвых и конфиденциальность для живых. – Яркий образ, решил Кадиш, тут не помешает. – Моя услуга, доктор Мазурски, – это подтяжка кожи на лице вашего рода.

Доктор, похоже, серьезно задумался. Да и сумма была серьезная.

– В стране инфляция, – заметил Кадиш. – Я потеряю деньги, еще не выйдя из вашего дома.

Доктор подошел к стойке с медицинским инструментом. Поднял крышку банки, выудил из нее ватный шарик.

– Хорошо, – сказал он, прижимая ватку к горлышку бутылки с йодом. – Стойте спокойно, – добавил Мазурски. Провел ваткой с йодом по шее Кадиша, тщательно обрабатывая порез, хоть его там и не было. Подул на йод. Заклеил порез пластырем – йодный багрянец тут же расползся во все стороны – и вызвал медсестру.

– И вот еще что, – сказал доктор, разглаживая пальцем края пластыря.

– Слушаю.

– Насчет Мазурски Беззубого. Насчет этого имени в особенности. У моего отца, если не считать одной золотой коронки, до смерти был полный рот зубов.

– Не сомневаюсь.

– Я ведь пластический хирург.

– В Аргентине услуга национального масштаба.

– Я бы никогда не позволил, чтобы у моего отца был щербатый рот.

– Кличка есть кличка, – сказал Кадиш. – Не более того.

– Именно, – согласился Мазурски.

Пока Кадиш надевал майку, его осенило.

– В Общине Благоволения народ был крутой. Может, ваш отец кому-то вышиб все зубы – вот вам и объяснение. – Кадиш изобразил апперкот, затормозив кулак на полдороге.

– Может, и так, – сказал доктор. Ему было не смешно.

Появилась сестра, на сей раз без стука. Кадиш начал застегивать рубашку, а сестра подошла к столу. Отработанным движением оторвала от рулона бумагу длиной в человеческий рост. Рулон с посвистом развернулся, и сестра прихватила новую подстилку металлическими зубцами. С каменным лицом скомкала бумагу и запихнула в урну, встроенную в шкафчик. Цифровые выкладки Кадиша отправились на помойку.

Сестра закрыла банку крышкой. Рядом с банкой лежал список пациентов, но Кадиш был записан в нем под чужой фамилией.

– Возьмите с него за биопсию и визит, – распорядился доктор. Кадиш приподнял бровь. Одной рукой он ощупал пластырь на шее, другой – чековую книжку Лилиан в кармане. Своей у него сейчас не было.

Сестра перевела взгляд со шкафчика на стол для осмотра, потом обратно.

– А где проба, доктор?

– Я промаркирую сам.

Уличные фонари уже горели, хотя было еще светло – может, в этом районе их зажигают раньше? Кадиш прошел по улице доктора, обсаженной деревьями. Это дорогая часть города, далекая от его района Онсе, от его квартиры и от всех остальных евреев. Евреи приезжали сюда, потому что слышали – к доктору Мазурски ходят гои, а гои ходили сюда, потому что им нравилось ходить к еврейскому доктору, у которого кабинет в небоскребе. В дверях сидел нищий. В этом квартале он выглядел вдвое беднее. Кадиш полез было в карман, но не успел нашарить мелочь и потратил ее на «Кларин»[18]. Проглядев первую страницу, он покачал головой. Кругом все рушится, а его газета печатает картинку с Дядей Сэмом на ходулях: этим янки только бы веселиться. А что праздновать на свое двухсотлетие Аргентине: то, что время пошло вспять, да уж, чудо из чудес! Каменный век здесь наступит раньше, чем будущее, – в этом Кадиш был уверен.

Дул легкий ветерок, но он лишь разгонял жаркий воздух. На улице было тихо, мимо прополз «форд фалькон». Водитель выставил локоть наружу, будто катался в поисках девушек. Номеров на машине не было, она ползла, как улитка. Двое мужчин на заднем сиденье повернули головы и оглядели Кадиша. Машина проехала, Кадиш перешел на другую сторону и раскрыл спортивную страничку.

В США празднуют двухсотлетие, в Китае встречают год Дракона. Кадиш пнул валявшуюся на тротуаре бутылку. А здесь – год Фалькона. Фалькон – это сокол, хищная птица. Она же – американское авто.

Глава шестая

Четыре моряка выкинули из окна военного высокого ранга, в полете он думал свои последние думы. Полковник в отставке, китель сплошь в лентах и медалях, заработанных при военном режиме, – всем этим побрякушкам пришел конец вместе с ним, когда кровь бросилась ему в голову. Одна медаль оторвалась и, клацая, покатилась по улице. Вся грудь в наградах, и чем все кончилось? Надо было служить в авиации, думал он напоследок, тогда у меня были бы крылья. С этой мыслью он, даже не успев цинично ухмыльнуться, рухнул на авеню Освободителя; ночью Буэнос-Айрес весь в движении – а что есть сердцебиение любого крупного города на планете, как не движение, – вот и Лилиан Познань передвинула голову на подушке поудобнее, чтобы как следует выспаться в последний раз: назавтра ее страхи станут реальностью.

Когда Лилиан проснулась, у нее не было ощущения, что в городе стало на одного жителя меньше. Не было ощущения – оно иногда навещало ее на кухне, когда она изучала счета для оплаты, – что страна полным ходом летит к точке, в которой станет совсем неуправляемой. Выглянув на улицу, она не почувствовала, что еще миллиону трудяг у миллиона окон грозит участь полковника, чье окно осталось открытым, а на его карнизе уютно свернулся кот.

Спала Лилиан хорошо. Проснувшись, почувствовала себя отдохнувшей и тут обнаружила, что Кадиш еще не вернулся, а Пато – чудо из чудес! – уже ушел в университет. И не спеша стала готовиться к выходу. Радио играло рэгтайм из «Аферы» – в каком кинотеатре она смотрела этот фильм? Наверное, в «Бете», в районе Лавалль, решила она, стоя в чулках над кухонной раковиной и доедая печенье.

Лилиан ожидала старого лифта – он прорезал их здание по центру, словно позвоночный столб, лестница извивалась вокруг него. Руку Лилиан держала на двери кабины лифта, одна нога выпрямлена, другая полусогнута – чтобы не так отягощал громоздкий портфель.

Открылась дверь квартиры Качо. Сосед был в пижаме, лицо встревоженное. Он яростно чесал бровь, и Лилиан заметила, что другую он уже разодрал.

Этот человек с военной выправкой всегда поднимался рано. Она никогда раньше не видела Качо в пижаме, на его рубашках никогда не было и морщинки, даже в конце рабочего дня. Не иначе как в ящике рабочего стола он держал утюг.

– Сегодня не работаешь, Качо?

– Сегодня не работаю? – повторил он, продолжая чесаться. – Сегодня не работаю, – подтвердил он, приподнялся на цыпочки и через плечо Лилиан глянул на лестницу. Видно, вопрос показался ему забавным, похоже, ничего более смешного он с утра не слышал. Качо хмыкнул. – Сегодня не работаю. А ты?

– Работаю, естественно, – сказала Лилиан, перехватывая тяжелый от документов портфель.

– Вопрос риторический, – воскликнул Качо, едва не срываясь на крик. – Спросим по-другому: пошла бы ты на работу, будь ты на моем месте? Вышла бы на моем месте на улицу? – Таким Лилиан не видела Качо никогда. Ожидая ответа на свой риторический вопрос, он переключился на другую бровь, и она увидела, что на первой выступила кровь. – Будь ты в моем положении, ты бы вышла сегодня из дому?

– Не знаю, – ответила Лилиан. – А что у тебя за положение?

– Какая разница? У тебя оно точно такое, а ты идешь.

С этими словами он оставил бровь в покое, но тут же вскинул в отчаянии руки. Вернулся в свою квартиру и захлопнул дверь. Лилиан была так озадачена, что лишь через пару минут поняла: лифт не работает. Ну что ж, зато она хорошо выспалась. Ничуть не огорчившись, Лилиан пошла вниз пешком.

Вскоре ей стало ясно, в каком положении с утра оказались и она, и Качо, и Кадиш с Пато, и все они, и особо – теперь уже вовсе не особо – их предводительница Исабелита. Лилиан шла по авенида де Майо к Розовому дому и площади перед ним по своему каждодневному маршруту. Но дорога впереди была перекрыта, позади заграждения стоял танк – танк прямо в центре города! Что за бред? Лилиан посмотрела направо, налево – видит ли это кто-то еще? Какой-то человек шел ей навстречу, но взгляд от нее отвел, на пустой парковке чуть ниже по улице она заметила пикап, «додж». В нем сидело восемь солдат в форме, в шлемах – чуть пригнувшись, они сверлили глазами все четыре стороны света. Трое наблюдали за ней с тыла грузовика, где крупными буквами было написано ДОДЖ, а над надписью висела кирка. Дула их автоматов торчали над бортом грузовика. Лилиан огляделась: где война, где смертоубийство? Потом снова посмотрела на парней, еще мальчишек, – такие стучались в их дверь, а потом уводили с собой Пато, унося под мышкой стопки пластинок. Пареньки в пикапе были с виду поаккуратнее, волосы острижены короче. И вот они сидят, ссутулившись, с оружием наизготовку.

На следующем перекрестке грузовик с безбортовой платформой перевозил танк. За ним следовал еще один такой же. Эти грузовики ехали по городу со скоростью похоронной процессии. О какой внезапности может идти речь? Беда нигде не приходит внезапно, подумалось Лилиан. Войну не спускают с поводка. Ее медленно и тщательно развязывают.

Лилиан еще раз взглянула на аккуратных солдатиков в их парковочном пространстве. Ей на миг захотелось их предупредить. Не будь на нее направлены автоматы, не будь они в форме, она сказала бы: ребята, осторожнее, там танки. Но они наверняка знают про танки и видят их не хуже, чем она. Лилиан пошла назад, повернула за угол и отправилась на работу другой дорогой.

Похоже, у них переворот.

Переворот! Вот почему Качо остался дома и раздирал брови.

Когда Лилиан вошла, Фрида сидела за столом. Не поздоровавшись, выпалила:

– Исабелиту заперли в Розовом доме. Долго это не продлится. Густаво говорит – максимум один день. Снова будут править военные.

– И где они только шляются? – сказала Лилиан. – Кадиш с вечера где-то застрял, Пато уехал в университет, когда я еще спала. Занятия не иначе как отменили. И куда навострится вся эта детвора? – Лилиан покачала головой. – В кои-то веки отоспалась!

– Приспособляемость, – заявил Густаво. Он вышел из кабинета и встрял в разговор, словно Лилиан обращалась к нему. Так Густаво утверждался, показывал, кто в этих стенах хозяин. Он встал между женщинами, пригладил волосы. – Мы научились приспособляться – теперь будем пожинать плоды. Мы привыкли к этому правительству так же, как и к прошлому, и когда оно берет нас за горло, мы этого даже не замечаем. Живем себе и живем, думая: все хорошо. – Густаво сказал это так, будто они сторонние наблюдатели и находятся где-нибудь в Швейцарии. В его голосе даже звучало легкое злорадство.

Лилиан кивнула – спасибо за разъяснение, – повернулась к нему спиной и сказала, обращаясь только к Фриде:

– На меня направили автоматы солдаты из грузовика, а я знай себе иду.

Густаво сделал круг и снова вмешался в разговор:

– На улицах солдаты – кто выйдет на работу? Ясно, что ты. Мы продаем страховку. Сегодня наш день. Ради таких дней мы и существуем. Мы выплачиваем. А нам – платят.

– И? – выдавила из себя Фрида.

– Жизнь. Собственность. Идет переоценка ценностей. Вот увидите, когда все устаканится, многое станет куда ценнее, а многие будут никому не нужны.

Фрида не стала перечить, попросила его совета, а советы Густаво любил давать, даже когда его о том не просили.

– Так что же нам делать? Сидеть тут и ждать?

– Заниматься делом, – сказал Густаво. – Теперь ни жизнь, ни смерть от нас не зависят. А вот нажиться на войне мы можем.

– А с кем мы воюем? – поинтересовалась Фрида.

– В этом вся штука. Главное понять, кто на чьей стороне, и начинать зарабатывать.

Выдав эту сентенцию, Густаво вернулся в кабинет.

Лилиан взяла Фриду за руку.

– Беспокоюсь за Пато… он такой вспыльчивый. Хоть бы он после занятий вернулся домой.

Стакан повис над полом, крепко зажатый поверху пятью пальцами. Пальцами руки, безжизненно упавшей с дивана.

Лилиан швырнула ключи на полочку. Не опасаясь нарушить тишину, бросила сумку рядом у стены. Стакан не выпал, рука не шелохнулась. За диваном виднелся телевизор, за Кубок освободителей сражались «Ривер плейт» и «Португеза». Человечки носились взад-вперед. Черно-белый телевизор утопал в легкой дымке, и мяча Лилиан не видела.

Она подошла, склонилась над диваном, поцеловала Кадиша в голову. Он загасил сигарету в пепельнице на животе, поставил стакан на грудь.

– Если умрешь, я узнаю сразу, – сказала Лилиан. – Прихожу домой – а дыма нет, стакан валяется на полу.

– Разве ритуал – это плохо? – спросил Кадиш. – Если ничего не меняется, кому от этого хуже?

– Никому, – согласилась Лилиан.

Кадиш сел, оперся о боковину дивана, вытянул ноги. Пепельницу переставил на пол.

– Ну и денек, – сказал он.

– Да уж.

Лилиан улыбнулась, шагнула к дивану – сесть. Кадиш задрал ноги, Лилиан проскользнула под ними, хлопнула мужа по коленям. Закрыла глаза, стараясь расслабиться. Прислушалась: звучит ли из комнаты Пато музыка? Она доносилась оттуда всегда и всегда громыхала. Но сейчас ничего не слышно – либо он сидел в наушниках, либо отрубился, а игла застряла. Рабы собственных привычек, что отец, что сын. Оба обожают то, что знакомо.

– Спит? – спросила Лилиан.

– Гуляет, – последовал ответ.

Лилиан вздрогнула и, насупившись, уставилась на мужа, стараясь вникнуть в смысл сказанного.

Уставилась на мужа, а сердилась на себя. Как она не кинулась в комнату сына сразу, проверить, на месте ли он в такой день, в день переворота? А тут еще Кадиш, которому все до лампочки, которому ничего нельзя доверить даже на несколько часов.

– Гуляет? – переспросила Лилиан.

– С волосатиком. Ну такой – похож на осьминога, кругом одна голова.

– Рафа, – догадалась Лилиан. И добавила, вне себя от беспокойства: – Пора бы знать, как зовут друзей твоего сына.

– Короче, этот Рафа зашел, и они намылились в какой-то бар.

Лилиан столкнула ноги Кадиша с колен – так он выпрямится, и она сможет встать и заглянуть ему в глаза.

– Это какой же бар сегодня открыт? Как ты мог его отпустить? – Она посмотрела на дверь, словно ожидала, что из нее выйдет Пато. Потом спросила Кадиша, уже спокойно: – Неужели тебе родного сына не жалко?

– Говорил я ему. Да разве он послушает?

– Надо было его связать. Задержать. Если сын тебя не слушает, значит, надо его скрутить и сесть ему на спину.

– Невозможно, – сказал Кадиш. – Держать сына в узде отец не может. Эти еврейские бунтари слушают только своих мамочек. Отцы для них – пустое место.

Глава седьмая

В первые недели после переворота в контору Лилиан стали приходить люди, у которых было что страховать и было чем заплатить за страховку. Бизнес шел в гору, рос и уровень клиентуры. При встрече с ошарашенными гражданами, приходившими страховать свою жизнь, Густаво был воплощенная вежливость на аргентинский лад. Посетители все время переспрашивали, не понимали самых простых вещей и так или иначе кружили вокруг одного вопроса: что будет, если я умру?

– Получите страховку, – говорил в таких случаях Густаво. Потом, сказав «не дай бог», устало улыбался. На вопрос о деньгах Густаво отвечал успокаивающе, но отстраненно. – Страховщик проводит выплату, – говорил он. – Вы, то есть оставшаяся после вас семья, присылает нам свидетельство о смерти. Мы сообщаем компании, после чего…

После чего Густаво делал жест, обозначавший простоту, легкость и надежность процедуры. Он никого не обманывал. Все должно было пройти без сучка без задоринки – при наличии свидетельства о смерти. Слухи доходили и до Густаво. Поэтому в каждом случае он обязательно подчеркивал такое условие. Клиенты либо обращали на это внимание, либо нет.

Страховки выписывала Лилиан, Фрида печатала бланки, в них указывались адреса, по которым следовало отослать страховую премию в случае беды. А получатели страховки проживали в Гаване, Майами, Риме и на Манхэттене. Каждый иностранный адрес вгонял Лилиан в уныние. Ничего хорошего это не предвещало. Мужчины и женщины, которым было чего опасаться, уже отправили свои семьи за рубеж.

Лилиан смотрела, как Густаво выводит из кабинета одного из таких клиентов, депутата, она видела его по телевизору. Без эфирного освещения и густого грима он выглядел просто-напросто стариком. Густаво шел с ним вплотную, приподняв руку, словно намереваясь его обнять. Но руку так и не опустил. Рука лишь указывала направление, и гость, наткнувшись на нее, сориентировался и зашаркал к двери.

С клиентами, от которых особой прибыли ждать не приходилось, Густаво вел себя исключительно деликатно, ловко он обходился и с теми, кто тащил кучи денег, происхождение которых было трудно объяснить, а таких тоже хватало. В результате сливки общества обращались к его агентству все чаще.

Надо сказать, что родословная Густаво была не без изъяна. Меняется правительство – того и гляди поменяются приоритеты. А несколько поколений назад в роду Густаво – пусть он к этому отношения и не имел – появилась изысканная и совершенно не-пероновская фамилия.

Какие-то звуки определяешь безошибочно, даже если раньше их и не слышал. С первым же выстрелом Лилиан поняла: именно этого она и ждала. Полусонная, она села в постели, точно зная, что это такое. Раздался еще один выстрел, потом – автоматная очередь. Кадиш продолжал похрапывать, и Лилиан не стала его будить. Пригнувшись, она – хотя окон в коридоре не было – прокралась к комнате Пато. Сын спал, накрывшись одеялом, и Лилиан подошла к окну. Глянула в щель под шторами – открывать их побоялась. Криков или звука шагов она не услышала. Не тревожили тишину и автомобили. Потом ночная побудка повторилась, и Лилиан попыталась понять: то ли стреляют по очереди – а значит, это перестрелка, – то ли так стреляет один автоматчик.

Сколько волн омывает их прекрасный город! Волну затишья сменит волна преступности. Потом накатит волна похищений и выкупов, волна политических обещаний, террор левых, за ним – отряды смерти правых. С новым правительством улицы станут чище, а жизнь, хоть и напряженная, станет безопаснее – вот чего Лилиан ждала. Однако пришел черед другой волны, волны сведения счетов, и ее Лилиан, пожалуй, боялась больше всего. Пато сказал об этом, когда они с отцом нашли убитого парня. Что, если начнут убивать ни в чем не повинных?

В Буэнос-Айресе всегда надо быть начеку. Это все равно как стоять в океане, спиной к волнам. Думать или не думать, что там сзади – дело хозяйское. Но на тебя, набирая силу, обязательно обрушится волна.

Пальба прекратилась. Лилиан посмотрела на часы в комнате Пато. Немного за полночь. Весь сыр-бор занял три-четыре минуты. Несмотря на мощную встряску (а может, из-за нее), Лилиан заснула прямо тут же, на полу, между кроватью сына и окном. Проснулась уже с рассветом. Приняла душ, оделась, пошла в булочную, а заодно и узнать новости. На этот раз, как ни странно, в утренних газетах их уже опубликовали. На разных улицах города найдены трупы семи бунтарей. Интересно, подумала Лилиан, далеко ли распространяется звук? В их части города убитых не оказалось.

Лилиан часто пыталась представить: что сказали бы о ее жизни родители, не спи они мирным сном на респектабельном кладбище Объединения общин. Не бог весть что, не лучше и не хуже той жизни, какую они старались ей дать. Зато она и Кадиш произвели на свет чудесного сына, высокого, красивого, умного, в десять раз более независимого, чем она. И если, проходя мимо, Кадиш останавливался у могил покойных родственников жены далеко не всегда, то не было зятя, который так много времени проводил бы поблизости от них. «Что это за корни? – ворчали они, когда она стала встречаться с Кадишем. – Что за прошлое?» Они дули в эту дуду до бесконечности, а Лилиан возражала: прошлое, которое их смущает, вовсе не Кадиша.

Проведя столько лет в мире страхования, Лилиан уверовала в статистику. Разумеется, случиться может что угодно и с кем угодно, но, если не хочешь, чтобы твою машину угнали, есть кварталы, где ее лучше не парковать. При этом Лилиан оставляла место для возможностей. Когда в молодые годы Кадиш стал приударять за ней, покорил он ее именно своим честолюбием. Мало того, что его мечты не знали границ, он обращал в свою веру и Лилиан. И со времени их первого свидания Кадиш всегда говорил «мы». Во всех его мечтах она была рядом. Лилиан терпеть не могла фотографий светских дам, этаких серых мышек, заполнявших страницы женских журналов: сидят в уголке дивана, скрестив ножки, рядом сытым котом улыбается в объектив муж, сам себя шире, будто слишком близко подошел к камере. Жизнерадостные интервью этих дам бесили Лилиан. Какими, мол, чудесными были трудные годы! У Лилиан имелось на этот счет свое мнение: выдающийся успех и прекрасные достижения приходят к тому, кто совершает ошибки и творит безрассудства, кто эгоистичен и в случае чего готов рискнуть не только собой. Ты успешен – значит, у тебя были лучшие стартовые условия либо тебе просто повезло. Прожив с Кадишем столько лет, сколько и без него, в глубине души Лилиан продолжала верить: он пробьется. И то правда, во что превратится ее жизнь, перестань она в него верить?

Стоило ей с кем-то подружиться, как ей в порыве откровенности задавали один и тот же вопрос: почему она вышла за него замуж? (Лилиан, кстати, тайком нашла раввина – благословить их союз, – которому фамилия Познань была незнакома.) На этот вопрос она всегда отвечала вопросом: о чем вы спросили бы меня, если бы его мечты сбылись?

И даже при том, что из-за смены режима у нее буквально раскалывалась голова, в это нелегкое время она любила его еще крепче.

– Мои услуги им пока не требуются, – говорил Кадиш, – но едва они почувствуют себя настолько в безопасности, что смогут назвать свои фамилии, пусть и шепотом, меня завалят работой. Это правительство смотрит на вещи раз в пятьдесят шире, чем прежнее, и цивилизованный класс сплотится вокруг него. Чтобы примкнуть к нему, люди будут готовы заплатить мне столько же и в пятьдесят раз больше.

– Надеюсь, ты прав, – соглашалась она.

– Когда по ночам станет спокойнее, я выполню заказ доктора – тогда посмотришь, сколько денег я принесу. На их стыде я сколочу целое состояние.

Он стоял на пороге новой жизни и вел себя соответственно. В последние недели Лилиан, приходя домой, видела, что Кадиш побывал и в овощной, и в мясной лавках. Она открывала дверь – в корзиночке поверх салфетки лежали португальские сдобы. Кадиша она находила в кухне, на столе стоял захватанный жирными пальцами бокал вермута, а сам Кадиш колдовал над сковородой с длинной ручкой, переворачивал крокеты. Он даже самостоятельно разморозил холодильник. На Кадиша было не нарадоваться, он расточал комплименты и поцелуи и хоть и продолжал смотреть часами футбол, но смотрел, не распластавшись трупом на диване, а сидя, подавшись поближе к телевизору, что-то мурлыча себе под нос и пошучивая.

Лилиан несколько смущало, что общество сына радовало ее ничуть не меньше. Приятно было видеть, что Пато вырос не совсем уж бесчувственным. В это непростое время он и впрямь стал прислушиваться к матери. Старался не приходить домой поздно, не говорить долго по телефону. По утрам поднимался рано, как все порядочные люди, шел в магазин за свежей выпечкой. Поспевал к семейному ужину и не слишком цеплялся к отцу, а тот не слишком цеплялся к сыну. Чтобы не разочаровываться, никаких радужных надежд Лилиан не питала, но если забыть о финансовых тисках, из-за которых над ними висела угроза оказаться на улице, о политическом бардаке, из-за которого им приходилось сидеть взаперти, это был один из лучших периодов в их жизни. Притом что долги, угрозы и все беды навалились скопом, Лилиан стала видеть и светлую сторону. Крыша над головой есть. Еда на столе есть, вокруг стола – ее семья. Худо-бедно, а все не так плохо. А если тревога и накатывала, то лишь вот по какому поводу: зачем она потратилась на новую дверь?

Пато был у Рафы – здесь их компания обычно и тусовалась. Мать Рафы давно решила для себя: лучше принять образ жизни детишек, так они не будут убегать из дома. Впрочем, что касается материнских прав, она понимала, что ей придется пойти на жертвы. Они курили гашиш в ее гостиной, тискались на ее диване. Она не могла пройти в туалет или оставить на столе деньги. Не раз ей доводилось видеть незнакомую девицу в своем платье, так что при первом знакомстве она всегда засекала, в чем они пришли.

Квартира была небольшая, чуть меньше, чем у Пато, а при том, что, кроме сына, здесь жили ее отец и дочь, квадратных метров на нос приходилось и того меньше. Детям отдали спальню, куда она поместила двухъярусную кровать плюс две выдвижные, по одной с каждой стороны. Здесь спали Рафа, его сестра Муфи, ее отец – их дед, – он въехал сюда вскоре после того, как ушел ее муж. Дети считали, что для своих восьмидесяти двух лет дед – сосед не самый плохой. Он спал как сурок и не претендовал на письменный стол у четвертой стены.

Рафа рылся в верхнем ящике стола, Пато сидел на выдвижной кровати. Их подруга Флавия болтала с матерью Рафы в другой комнате, оттуда доносился ее смех.

Рафа искал новый фильтр для трубки. Старый пришлось выкинуть: он все время выскакивал, и Рафа его приклеил. Но не подумал о последствиях и понял, что наделал, лишь когда, как следует затянувшись, заодно с травкой вдохнул и клей. Флавия и Пато тогда решили, что он помешался, и держали его за руки до тех пор, пока не сочли, что он опомнился. На следующее утро, прогуливаясь по Сан-Телмо, Рафа в знак благодарности купил им всем одинаковые колечки. Но он еще несколько дней опасался, что мозги так и не встали на место.

Они сидели на полу гостиной втроем. Круг замыкала сидевшая на диване мать. Трубку передавали друг другу. Рафина мать курить не стала, но выпить колу согласилась.

Пато решил, что надо позвонить домой. Но отвлекся – загляделся на разводы под потолком, там от дождя облупилась краска.

Пато заставил себя подняться и уже хотел справиться, можно ли позвонить (из гостей этого дома Пато был единственным, кто не забывал о манерах), но вместо этого спросил:

– Где твоя сигарета?

– Нет у меня сигареты, – ответил Рафа и показал пустые руки.

– Ты же курил, – возразил Пато. – Переодевал носки, а сам курил.

– Такое наверняка возможно, – сказал Рафа задумчиво. Мать чуть пнула его, и он поднялся. Парни стали шарить по комнате, и тут Рафа вспомнил про фильтр. Открыл верхний ящик шкафа – оттуда вылетело облачко дыма. – Черт, – выругался он и выудил из ящика сигарету, проверил, не подожгла ли она носки. Потом сунул сигарету в рот, и все сели по местам.

– Когда-нибудь дом спалишь, – сказала мать. – Мозги из-за твоей травки расплавятся, будешь знать. Это же надо – забыть сигарету в ящике!

– Она была не в ящике, – сказал Рафа. – В пепельнице. Спроси Пато.

Мать повернулась к Пато и засмеялась. Протянула руку и потрепала его по щеке.

– То ли дело мой сын – врет и не краснеет!

В последнее время их пересуды становились все более странными, все более зловещими. Когда они переключались на политику и теории заговора, Рафина мать поднималась и выходила из комнаты. Она терпеть не могла, когда они неожиданно прерывали разговор при ней, и старалась уйти из комнаты прежде, чем такое случится. Их последний обмен соображениями Рафина мать слушала у выхода в коридор, готовясь при надобности уйти.

– Нам поменяли преподавателя социологии, – сказала Флавия. Она лежала на полу, опершись головой на диван, при этом смотрела на Рафину мать – то ли искала у нее поддержки, то ли обвиняла: мол, все вы, взрослые, одним миром мазаны. Рафина мать не шелохнулась. – Ждем-ждем у аудитории, а его нет и нет. Ну, кто-то встал, все уже подхватили портфели, и тут заявляется этот замшелый. Лет ста от роду. Я, говорит, ваш новый преподаватель, и плетется к доске. А потом как начал бубнить, так от своих пожелтевших карточек ни разу головы не поднял.

– Вы сидели тихо? – спросил Рафа.

– Когда преподаватель мне нравится, я молчу. А Маталон как заорет: «А где Гомес? Где доктор Гомес?»

Пато сидел, разинув рот, будто смотрел передачу по телевизору.

– И что дальше? – спросил Рафа.

– Ничего. Старикан знай себе читает. Ну, Маталон замолчал, тут одна девчонка давай орать, где да где. Еще кто-то подал голос. Наконец этот старый пердун – а он почти ни хрена не видит – прижал карточки прямо к носу, опустил их, огляделся, будто только что нас заметил. И говорит: «Я ваш новый преподаватель». Тут мы и заткнулись. Все ясно. Вот какой теперь у нас преподаватель.

Лилиан сидела за кухонным столом, перед ней – папка с бумагами, слева – счетная машинка, справа – чашка чаю. Вошел Кадиш и поцеловал жену в макушку.

– Работу домой принесла?

– Теперь только так, – сказала Лилиан. На ней были узкие очки на бисерной цепочке. Она надевала их, когда глаза уставали. Такие очки подошли бы старушке, но на Лилиан они подчеркивали ее молодость. Кадиш помассировал ей плечи, Лилиан сняла очки, они повисли на цепочке.

На разделочном столе лежал кусочек лимона. Кадиш приготовил себе выпить, помешал в бокале пальцем.

– Где Пато? – спросил он.

– Наверное, шляется где-то с Рафой.

Кадиш приподнял бровь. Рафу он недолюбливал.

– Слишком головастый, – сказал он. – От такой головы никому пользы не будет.

– На Пато он дурно влияет, это точно. Но Пато и сам на кого хочешь повлияет.

Оба улыбнулись.

– Как парня дома удержишь? – спросил Кадиш. – Тебе и самой это не очень-то удалось.

– Когда я пришла, его уже не было.

Кадиш отхлебнул из бокала, поднял его к свету.

– Когда Пато вернется, возьму его с собой.

– Оставил бы ты парня в покое, Кадиш. Он эти вылазки терпеть не может. Зачем его туда тащить, кому от этого польза?

– От чего нет пользы, так это от его университета. Вот это точно трата времени.

– Ерунду говоришь. Сам знаешь, что это не так.

Кадиш поставил бокал на портфель Лилиан, сел напротив.

– Университет сейчас – хуже места не найти. Думаешь, я чего-то не понимаю? Все я понимаю. Наши правители больше похожи на меня, чем на Пато.

Лилиан расхохоталась в голос.

– Я не шучу, – сказал Кадиш. – Недовольные интеллектуалы выводят власти из себя. Это я точно знаю, потому что и сам от них не в восторге. Власти нашего парня боятся точно так же, как я.

– Для напуганного ты уж больно здорово его мучаешь.

– Когда правительство напугано, думаешь, оно становится умнее? Говорю тебе, в этот раз власти чикаться с ними не собираются. Им нужен порядок, и они его восстановят. Все будут работать по две смены, и головорезы, и мусорщики.

– И в такую ночь ты собираешься шастать с сыном черт знает где? Где логика? Противоречишь себе на каждом шагу.

Кадиш подвигал ногами под столом. Коленом коснулся колена Лилиан, она обвила его ногу своими.

– Нам тревожиться не о чем, – сообщил Кадиш. – Те, кто не сует нос куда не надо, могут спать спокойно. Опасаться надо тем, кто им угрожает.

– Например, студентам, – сказала Лилиан: она приняла слова мужа всерьез.

– Да, – согласился Кадиш. – Политикам, революционерам, хиппи и студентам.

Он потянулся к счетной машинке и нажал на клавиши. Ему нравилось, как щелкает бумажная лента.

– А как насчет привидений, которые ночами таскаются по кладбищам?

– Они вообще на радары не попадают, – сказал Кадиш. – Это кладбище опасно только тем, кто не печется о своем добром имени. – Кадиш заметил, что Лилиан отвлеклась, о чем-то задумалась. – Я хочу привить ему навык, Лилиан. Мир на пороге переворота: хорошие люди, состоятельные люди могут вмиг оказаться на улице. Чтобы выжить, надо что-то уметь. А куча сведений Пато не защитит, прочти он хоть все книги на свете.

В подобных поучениях Лилиан не нуждалась. Она не хуже Кадиша знала, как много человек может потерять. Превратности судьбы витали над ее рабочим столом во всех видах. Ее родителей болезнь скосила в один месяц – они ушли, а она с ними не помирилась. Не такого мужа они для нее хотели. История его семьи была не в пример печальнее истории ее семьи. Но это вовсе не значит, что мир страданий был ей чужд.

– Вечером беру его с собой, – объявил Кадиш.

Лилиан разогнула пальцы, оглядела их.

– Этот Рафа больно шустрый, – сказала она. Положила руки на стол, растопырила пальцы. Подняла глаза на Кадиша. – С кем водит компанию твой сын – сейчас это нельзя пускать на самотек. В наши дни не с теми свяжешься, хлопот не оберешься.

– Ты хочешь, чтобы это сказал ему я, его отец, прошедший университеты в публичном доме? Сильно я нашего студентика напугаю. Он меня в шесть лет слушать не желал, хотя тогда он меня почитал.

– Он и в шесть лет тебя не почитал. – Лилиан надела очки, привела в порядок бумаги. Кадиш взял бокал. – Если ты в силах затащить его на кладбище, значит, можешь убедить, чтобы он не якшался с кем попало. Как бы то ни было, он – твой сын. Постарайся.

Кадиш разбил кубик льда напополам.

– Постараться – это завсегда. Насчет постараться я большой дока. Всю жизнь только и делаю, что стараюсь.

Глава восьмая

Информация доктора оказалась такой же надежной, как и его репутация. На камне было по-испански написано: ПИНКУС «БЕЗЗУБЫЙ» МАЗУРСКИ, ниже шла эпитафия на идише: Привяжи червленую веревку к вратам рая, как к своему окну привязала Раав[19].

Пато бросил сумку с инструментом на землю, раздался лязг. Но Кадиш ничего не сказал, опустился на колени, достал зубило с зазубренным концом, потом поменял на другое.

– Для беззубого – беззубое зубило, – сказал он. Как шойхет[20], ногтем большого пальца провел по кромке, проверяя зазубрины. – Надпись, Пато, вполовину моложе тебя. Недолго продержалась.

Когда остался лишь один завершающий удар, Кадиш повернулся к сыну, протянул инструмент ему.

– Не буду, – сказал Пато.

– Будешь как миленький. С тобой всегда так. Сначала говоришь «нет», потом делаешь.

– Да пошел ты!

– И так ты всегда говоришь. Я, твой отец, на это вообще давно не реагирую. Давай, нам прилично заплатят. Уберем это имя, и я отстегну тебе приличный куш. – Кадиш протянул сыну молоток. – Судя по твоему виду, тебе это – раз плюнуть. Ты ж накурился до беспамятства.

Но Пато не шелохнулся, и Кадиш положил инструмент к ногам сына.

– Ты будто не слышишь меня, – сказал Пато. – Жить, как ты, я не буду. И не возьму в толк, зачем ты пытаешься жить их жизнью.

– Чьей жизнью? – спросил Кадиш. Он не понял, что имеет в виду сын.

– Евреев, – пояснил Пато. – Они сделали тебя изгоем с рождения, а ты все пытаешься под них подстроиться. Сын шлюхи – оно тебе надо? А не послать ли их подальше? Завязать с этими делишками, уехать из этого квартала к чертям собачьим и начать новую жизнь?

– Со временем сам все поймешь. От себя не убежишь, – сказал Кадиш. – А убежишь, под старость будет только хуже. Можно отказаться от своего имени. От собственных слов, едва успел их произнести. Но тогда у тебя ничего не останется. Тут и вспомнишь, кто ты такой, да поздно будет – останешься один среди чужаков. Лучше биться с жизнью среди своих.

Через забор Пато указал туда, откуда должно подняться солнце. Дело шло к рассвету.

– Давай заканчивать, пока нас не арестовали, – предложил он.

Кадиш выключил фонарь, бросил его в сумку.

– Последний удар за тобой – или мы остаемся. А в тюрягу можно и вместе, я не возражаю. – Он посмотрел сыну в глаза. – Последний удар – и рулим домой, а завтра будет тебе денежка.

– Тебе меня не заставить, – отрезал Пато.

Но у Кадиша было другое мнение.

Он схватил сына за руки, на редкость легко развернул и повалил. Пато даже не успел оказать сопротивление.

Кадиш ногами зажал узкую грудь Пато, налег на него всем весом. Потом, ухватив сына под локти, вынудил взять в одну руку молоток, в другую – зубило. И – что было сил – потащил руки Пато к надписи. Пато же – что было сил— отбивался.

– Совсем спятил, – буркнул он.

– Бей – и дело с концом.

Силы действия и противодействия оказались равны.

– Переговоры зашли в тупик, – сказал Пато. – Давай на счет «три» разбегаемся.

– Тогда это не будет тупик. Это будет значить, что ты победил. Давай на счет «три» рубани по этому имени?

– Я знаю, зачем тебе это надо, – сказал Пато. – Но таким, как ты, я не буду. Проживать твою жизнь – уволь.

– Бей, – сказал Кадиш. – Бей – и делу конец. А свои психологические бредни будешь разводить по дороге домой. – Подбородком он прижал затылок Пато. – Это для твоего же блага, – заключил Кадиш.

Оба держались крепко, и оба поняли – надо действовать. Мышцы до того напряглись, что едва не гудели.

Кадиш изо всех сил дернул руку сына с молотком, и Пато понял – отец его пересилил. Но умный сын, студент университета, успел продумать план. Одна сильная рука против другой – тут он отцу не конкурент. Но двумя руками с отцовской рукой послабее он справится. И когда отец дернул руку с молотком, сопротивления Пато не оказал. Расслабил руку, и едва молоток взлетел, Пато резко дернул руку вниз и высвободил ее. Кадиш сосредоточился на молотке, а Пато схватил левую руку отца правой, чтобы высвободиться и дать стрекача. При этом Пато нервничал, как мальчишка. Даже захихикал, когда отжимал пальцы отца.

Левая рука Пато уже почти освободилась, но тут молоток сошелся с зубилом. Удар получился сильным, лезвие вонзилось в камень, и зубило завизжало, будто пила. Поросший дерном кусок мрамора отлетел в сторону. Пато сразу обмяк, обмяк и Кадиш у него за спиной. Оба рухнули в грязь, лежали рядом, Кадиш тяжело дышал сыну в ухо. Потом приподнялся, стал на колени – старался доказать, что какие-то силенки еще остались.

– Идем, – сказал Кадиш. – Поторапливайся, уже светает.

Пато не ответил. Так и лежал, съежившись, а Кадиш, снова вооружившись молотком, стал изучать нанесенный надгробию ущерб. Провел несколько раз зубилом туда-обратно. И вдруг ощутил, что лезвие стало липким.

Кадиш перевернул сына – тот не сопротивлялся. Дал отцу взять свои все еще сведенные вместе руки. Позволил раскрыть левую, стиснувшую правую, – та свернулась, как улитка. Кадиш не без усилия разжал скользкую ладонь. Рука была залита кровью, мелькнула белая кость.

На длинном и плоском осколке мрамора, уже впечатавшемся в землю, Кадиш нашел то, что искал. На осколке лежал кончик пальца, еще недавно замечательного пальца Пато. Кадиш схватил его и зажал в руке, словно это было единственное свидетельство того, что он натворил.

Одной рукой Кадиш поднял Пато на ноги, в другой, на которой висела сумка с тяжелым инструментом, держал страшную находку.

– Едем в больницу, – сказал он. – Там тебя залатают.

Они медленно пошли к выходу, Пато баюкал раненую руку. Кадиш и так был в ужасе, но окончательно добило его лицо Пато. Лицо сына, увидевшего страх на лице отца, и причиной страха была не только тревога за сына. Пато знал: Кадиша трясет еще и оттого, что он боится Лилиан.

– Я ей не скажу, – пообещал Пато.

– Не говори, не надо.

– Несчастный случай, – предложил Пато.

Они уже подошли к стене, Кадиш помог Пато перебраться на другую сторону.

По дороге в больницу Кадиш вел машину, крепко сжимая руку с обрубком пальца. А Пато, он был уверен, так же крепко сжимал руку с искалеченным пальцем.

– Господи, – причитал Кадиш. – Господи.

Неужели теперь он до конца жизни будет мучить себя вопросом: что же я натворил?

В комнате ожидания приемного отделения Пато распростерся на нескольких стульях. Кадиш нервно ходил взад и вперед, мял сигарету.

На стуле в ряду напротив элегантная дама, судя по всему из богатого квартала, подбадривала Пато улыбкой. Сестра дала Пато полотенце – обмотать раненый кулак. Он то посматривал на даму, то прижимал лицо к полотенцу, щеки его были в пятнах крови.

Нога женщины лежала на коленях молодого человека. Кадиш не мог определить, кто он – юный кавалер или взрослый сын. Что привело женщину сюда, было ясно: из стопы торчала здоровенная щепка. Рана женщины, как и она сама, выглядела вполне изящно: все на месте, просто из ноги наконечником стрелы выглядывает щепка.

Наконец появился доктор, в первую очередь он занялся дамой. Сунул стетоскоп в карман халата, наклонился над стопой, покоившейся на коленях ее спутника. Выпрямился, снова повесил на шею стетоскоп.

– Вытягивать нельзя, – объявил он. – Потянешь как следует, дерево расщепится. Думаю, разрежем стопу снизу. – Одной рукой над другой он изобразил движение ножа. – Распилим у подошвы, и щепка выйдет целиком.

Привезли кресло-каталку. Дама села в него, улыбнулась Пато, и он, к радости Кадиша, ответил ей подобием улыбки.

– Никогда не ходи по пристани босиком, – сказала она. – У воды нельзя бегать даже в обуви.

Вот такой совет от постороннего человека – и санитар укатил даму прочь. Кадишу понравилось, как она говорила с Пато. Конкретный совет – возразить тут нечего. А как легко она подобрала ключ к его сыну! Кадишу бы так! Запросто поделиться житейской мудростью у Кадиша не получалось.

К Пато подошел доктор. Кадиш стоял рядом, вытянув вперед сжатый кулак, готовый предъявить кусочек сына.

Доктор потянул за полотенце. По-докторски пробурчал «понятно» и что-то забормотал в руку Пато, будто разговаривал с раной. Потом туго замотал ее полотенцем.

– Сегодня сплошь пальцы – рук и ног. Кажется, с чего бы им так группироваться, а вот поди ж ты. Один день – сплошные травмы живота. Другой – всем глаза колют.

Доктор помог Пато подняться, увидел, что он крепко стоит на ногах, и отпустил.

Кадиш решил, что его час настал. Он раскрыл кулак – посреди обагренной кровью ладони лежал маленький кончик пальца. Сейчас он выглядел не так ужасно, как на кладбище. Кадишу вдруг показалось, что это – отросток его самого, все в мире осталось на своих местах, древние законы продолжают действовать. У отцов рождаются сыновья, рождаются из ребер и рук, из того, чем делятся с детьми их родители.

– Что это? – доктор нагнулся, посмотрел на ладонь Кадиша. Любопытствуя, взял кончик пальца, со всех сторон его оглядел. – Мне это не пригодится, – констатировал доктор. И без церемоний кинул частичку плоти Пато в пепельницу, где та упала на песок. – Сейчас я парня подштопаю. Всех дел на несколько минут.

И, держа Пато за здоровую руку, увел.

Несколько минут обернулись томительным ожиданием, Кадиш уже начал волноваться: что-то пошло не так? Когда в раздвижных дверях показалась Лилиан, он был ошарашен.

– Как ты узнала? – спросил Кадиш.

– Материнская интуиция.

Ночка Кадишу выпала нелегкая, да и утро тоже, и он, совершенно измочаленный, принял эти слова за чистую монету. Лилиан поняла, что он сбит с толку.

– У Пато хватило ума попросить сестру мне позвонить. – Она села рядом с Кадишем. – Где он?

Кадиш не ответил. Он уставился на пачку денег, которую Лилиан бросила в сумочку.

– Примчалась на такси, – пояснила она.

Кадиш кивнул. От беспокойства за Пато, от чувства вины ему было совсем худо. А тут еще рядом с Лилиан в пепельнице валяется кусок пальца! Он едва не потерял сознание. Если она посмотрит на пепельницу, Господи, спаси и помилуй! Интересно, что ей сообщили по телефону?

– Скоро отпустят, – сказал Кадиш.

Пато вышел из приемного покоя с небольшой повязкой на безымянном пальце. Пятна крови на рубашке побурели, сам он заметно побледнел.

Лилиан подбежала к сыну, обхватила его лицо руками.

– Швов много? – спросила она.

– Хватает, – ответил Пато вполне спокойно. – Я лишился кончика пальца и половины ногтя.

– Лишился? – переспросила Лилиан. – Кончика пальца?

Она повернулась к Кадишу – похоже, хотела закричать, но только покачала головой. Все держались как нельзя лучше. Лилиан – ради сына. Пато – ради матери. А Кадиш, подумалось ему, ради себя – себя, бедолаги.

– Все обойдется? – спросила Лилиан. – Все будет как надо?

– Что значит «как надо»? – ответил Пато вопросом на вопрос. – Сказали, поживем – увидим. Ну, палец будет чуть короче, а вообще останется таким же, более или менее. – И с горькой усмешкой добавил: – Наверное, все-таки менее.

– Это моя вина, – причитал Кадиш. – Прости.

Машину вел Кадиш, а Лилиан старалась привести ее в порядок: переднее сиденье было заляпано кровью.

Пато лежал на заднем сиденье, головой упирался в дверь. Он смотрел на верхушки телефонных столбов, определял по телефонным проводам, по крышам зданий, проплывавших на фоне неба, скорость движения машины. И молчал.

– Хватит сил подбросить меня до работы? – спросила Лилиан. Кадиш обрадовался, что к нему обратились, и собрался было ответить. Но ответил Пато:

– Конечно, без проблем.

Семья игнорировала Кадиша, меж тем машину по роскошным авеню Буэнос-Айреса вел именно он, и в жизни семьи как-никак участвовал. Он любил эти авеню – самые широкие в мире. Кадиш верил в их величие, как в некую осязаемую реальность. Город, построенный вокруг таких авеню, наполнял сердце надеждой. Они давали ощущение всесилия, возвеличивали все, что высилось по их сторонам.

Движение замедлилось, Пато приподнялся, оперся подбородком на переднее сиденье. В месте, где авеню делала крюк, дорогу перекрыли: по обе ее стороны, отсекая въезд в переулки, запарковали три джипа. Кругом горели факелы. Тротуары там-сям были засыпаны лавой. Хоть движение и перекрыли, взад-вперед сновали любопытные.

Кадиш нажал на прикуриватель. Сигарету загодя сунул в рот.

Лилиан постаралась отогнать панику. Утро и так не задалось. Она оглядела переднее сиденье – не дай бог заметят следы крови! Посмотрела в окно со стороны Кадиша и увидела, как на тротуаре какого-то человека бьют прикладом. Один удар, другой – человек упал, его загородили машины. Вокруг сгрудились солдаты.

На памяти Лилиан это было не первое военное правительство. И не первое заграждение на дороге. Но тут она почувствовала настоящую опасность, и не потому, что солдаты кого-то избивали. Для блокпостов солдат отбирают особо, и судить о них, так считала Лилиан, надо по их командиру. Последние пятнадцать метров она за ним наблюдала и сделала выводы. Молодой офицер развалился на капоте джипа, рубашка расстегнута – решил позагорать. Поза вальяжного наглеца – перед лицом настоящего врага так не сидят. Солдаты же двигались порывисто, и Лилиан с тревогой ждала встречи с одним из них.

– Война, – сказала Лилиан. На этот раз она обратилась к Кадишу, в ответ он кивнул и снял с языка табачинку.

Да, вокруг них шла война. И вот так идут боевые действия. Аргентина и ее бесконечные битвы. Но с кем воюют аргентинцы? С собой! Запаникуешь тут! Что раньше, что сейчас, прошлое повторяется. Сначала правительство объявляет о победе, дальше идут бои, а потом – без спешки – выбирается враг. Если страна хочет перейти в наступление, противник всегда найдется. Всегда найдется кто-то, кого надо вздрючить.

– Удостоверение, – сказал Кадиш и перенес руки на верх руля, чтобы они были в поле зрения. Он слышал о человеке, которого застрелили, когда он всего лишь хотел почесать ногу. Лилиан открыла сумочку. Кадиш быстро достал бумажник и швырнул на приборную панель. Лилиан приложила его удостоверение к своему.

– Пато, – сказал Кадиш.

– Дома оставил, – ответил Пато.

– Что?

– Я решил, что заниматься вандализмом на пару с тобой можно и без бумажника.

– Нашел отговорку, – вскипел Кадиш. – Разве не знаешь, что за порядки сейчас в городе? Нашел объяснение!

Лилиан постаралась сохранить на лице безмятежное выражение.

– Что будем делать? – громко прошипел Кадиш.

Лилиан охватил страх, какой бывает от беспомощности. Она испугалась, едва увидела эти джипы. Кадиш тоже испугался, но его возмущала безответственность Пато: отцы, случается, приходят в ярость, когда хотят всего-навсего защитить своих сыновей.

Вид у Кадиша был такой, словно он сейчас выдернет руль с корнем. Лилиан не было его жалко. В свое время она связала с ним жизнь, решив, что его мощная шея говорит о силе, но ожидания ее не оправдались. Вот и пусть теперь хоть лопнет. Пусть трясется из-за этого блокпоста, из-за повязки на руке их ребенка.

Она глянула в окно со своей стороны. Люди в соседней машине старались выглядеть независимо. Едва ли у них это получалось лучше, чем у семейства Познань, хоть Кадиш и совсем сорвался с катушек.

– Идиот! – буйствовал Кадиш. – Студент называется! А если они спросят, что за инструменты у нас в багажнике? А если спросят, где мы были? – Кадиш выстрелил сигаретой в открытое окно. – На тот свет захотелось?

Пато не ответил. Лилиан не терпелось повернуться – посмотреть на сына, заставить мужа замолчать. Но она продолжала смотреть в окно. И не видела того, что видел Кадиш. Не видела, что у сына, как в детстве, дрожат губы, а в глазах стоят слезы. Пато тоже было страшно. Ведь это у него нет удостоверения личности. И, кстати, это у него нет пальца, черт бы подрал отца! Но Кадиш не унимался:

– Скажи прямо, я как-нибудь пойму. Внеси ясность. Ты собрался на тот свет?

Кадиш завелся, но говорил нарочито спокойно, и голос понизил, чтобы его не услышали – окна были открыты – солдаты. В проклятия он вкладывал всю свою любовь.

Лилиан знала, что Пато боится отца, боится солдат, и, хоть окна и открыты, атмосфера страха в машине сгущалась. Лилиан увидела, как тем, кто строил из себя невинность, солдат просто махнул рукой – проезжайте! Она не обрывала Кадиша, не стала упрашивать и сына – не хнычь! Лилиан не стала ворковать, хоть Пато сотрясали рыдания, и это напомнило ей Пато в детстве, когда по ночам его мучили колики.

Кадиш просочился между джипами, не пропустив вперед соседнюю машину. Когда нервный солдат, с которого Лилиан не сводила глаз, шагнул к бамперу, Кадиш ударил по тормозам, и машина замерла. Солдат, даже не подав знак, просто поднял автомат и навел его на Кадиша, другой солдат, загородив глаза, приблизил лицо к дверце Лилиан так, будто на дворе ночь и окна опущены. Он обошел машину вокруг и сказал:

– Багажник.

Кадиш послушно дернул за ручку. Инструменты не лязгнули, а больше в багажнике ничего не было. Солдат вернулся и попросил документы.

Кадиш протянул ему два удостоверения, тот внимательно их изучил.

– А парень? – спросил он.

– Забыл, – сказал Кадиш.

Солдат снова приблизил лицо к машине и пристально оглядел Пато – тот скулил, трясся и хлюпал носом, короче, вел себя не по возрасту, пусть даже у него и была перебинтована рука.

– Что это с ним?

– Забыл удостоверение, – пояснил Кадиш. – Ну и палец. Сынок у меня – нюня. Мы сейчас прямо из больницы.

Солдат подумал, еще раз изучил удостоверение Кадиша и спросил:

– Что за фамилия такая – Познань?

– Польская, – ответил Кадиш. – Есть такой город в Польше.

– Вы на поляка не похожи.

– У отца была другая фамилия.

Похоже, солдата этот ответ устроил. Он выпрямился, подбородком дал сигнал солдату с поднятым автоматом. Тот опустил дуло, отошел в сторону и бог весть почему плюнул на капот их машины.

Лилиан передвинулась на сиденье, чтобы лучше видеть сына.

Тот смотрел в затылок отцу. Взгляд Пато говорил: лучше бы меня убили здесь, на дороге, чем так опозориться! Пато сгорал от стыда, злился на себя, и Лилиан подумала: может, у него и правда шок? Пато во всем винил отца. По чьей вине они вообще здесь оказались? Лилиан отчасти была с сыном солидарна. Видимо, поэтому она не остановила Пато, и тот, заручившись ее поддержкой, выплеснул на отца всю ярость – разорялся так, как давно себе не позволял. Машина чуть продвинулась в потоке, а Пато все костерил отца.

– Ты бездельник. Неудачник. Из-за тебя мы только что не на дне. Мы тебя стыдимся. Ты отрубил мне палец. Ты испортил мне жизнь.

По еврейской традиции он, как в «Дайену»[21], с пылом перечислял один за другим недостатки отца. И каждого из этих недостатков, даже если бы других изъянов у Кадиша не имелось, хватило бы.

Лилиан предпочла не прерывать сына. Впрочем, оглянувшись, она увидела: Пато, понося отца, смотрит на нее. То есть проверяет: позволит ли она ему так разойтись? Разрешит ли вывалить все претензии, что у него накопились?

Она решила: пусть разбираются сами. Но это было несправедливо. Ведь их все-таки трое, они – семья, именно семью изучал солдат через дуло своего автомата.

Пато не мог похвастать жизненным опытом и был не способен оценить собственную силу. Хорошо он разбирался лишь в одном – в недостатках отца.

Кадиш велел сыну остановиться. Заорал на него – хватит! Но Пато продолжал разносить отца, и Кадиш в конце концов прекратил орать, замолчал, а потом – Лилиан глазам своим не верила! – зарыдал в голос, завыл раненым зверем, не хуже Пато, но машину продолжал вести. Кадиш плакал и, не отрывая рук от руля, вытирал слезы рукавом. Лилиан поняла, что дело зашло слишком далеко – пора положить этому конец.

И уже собралась было вмешаться, но тут Кадиш дернул ручной тормоз, начисто перекрыв движение в своем ряду, и, не выключая двигатель, вышел из машины.

– Это уж слишком, – сказал он сквозь слезы. И, пошатываясь, пошел по широкой, прекрасной авеню, которой так восхищался. Он шел прямо сквозь поток машин, похлопывая по их капотам, ускользая из-под колес.

Лилиан и Пато сидели как громом пораженные, думали, что Кадиш сейчас вернется. Ключи остались в зажигании, документы так и валялись на приборной панели. Но Кадиш не вернулся, и Лилиан вышла из машины, обошла ее. Села за руль, захлопнула дверцу.

– Мне сесть к тебе? – спросил Пато.

– Не надо, – ответила Лилиан. Незачем ему вперед. Пусть сидит где сидит – сзади. Место детей – сзади.

Глава девятая

– Вы не тонете во сне? – спросил доктор Мазурски. – Не умираете?

Такое случалось. Кадиша по ночам мучили кошмары, он дергался, будил Лилиан. Сквозь полудрему он понимал, что она проснулась, но всегда говорил только: «Дурной сон». После чего Лилиан засыпала.

– Руки на горле, – продолжал Мазурски, подкрепив свои слова жестом. – Просыпаетесь оттого, что вас кто-то душит?

Ужинали они – Лилиан, Пато и Кадиш – вместе и относительно спокойно, но над столом витало чувство вины. Швы сняли, однако всякий раз, когда Кадиш видел этот розоватый, подкромсанный кончик пальца, туго обтянутый кожей, сердце его обливалось кровью. На самом деле палец почти не укоротился и вообще мало чем отличался от других. Но если приглядеться, когда, к примеру, Пато подносил руку к губам, тогда заметно. Кадиш не мог оторвать от пальца глаз. Стоило Пато перехватить взгляд отца, как он справлялся о своей доле.

– Где мой куш? – вопрошал он. – Когда я получу свое?

– Терпение, – отвечал Кадиш, никогда не называя ни даты, ни точной суммы.

Как-то за ужином, протягивая сыну миску с горохом, Кадиш сообщил: «Встречаюсь с доктором в пятницу». Но доктор перенес встречу на следующую неделю, и Кадиш сказал Пато, что встречу отменил он сам.

– Скоро утонем здесь в деньге, вот увидишь.

Наконец Кадиш пошел за деньгами. Доктор встретил его мрачновато, радушия не было и в помине. Сестра, которая в прошлый его приход ввалилась без приглашения, отвела Кадиша в тот же смотровой кабинет. Оставшись один, садиться на стол он не стал, подошел к маске, свидетельству путешествий доктора, гадал: что, глядя на нее, думают пациенты, которые приходят сюда за новыми лицами? Кстати, а что думает, глядя на эту маску, сам доктор?

Доктор вошел, и они расположились так же, как и когда заключали сделку. То есть остановились у торца стола. Доктор уставился на нос Кадиша. Подтащил поближе металлический колпак переносной лампы и взял в руки подбородок Кадиша. Действовал он по-деловому, по-докторски. Навел лампу на подбородок, повернул туда и сюда.

Кадиш не мог понять, что стоит за этим осмотром – желание доктора показать уверенность в себе, безграничное право трогать что вздумается? Кадишу вдруг стало стыдно за то, как он бесконечно дергал собственного сына. Кадиш убрал руку доктора с подбородка, но отпустил ее не сразу, а, крепко держа, отвел вниз и положил на стол. Ему не нравилось, что доктору известны его сны.

– Насчет вашего гонорара, – заговорил доктор. – Я таких денег в конторе не держу. Слишком много наличности. – Он улыбнулся. – Вы же понимаете?

– Не вполне, – возразил Кадиш. – Я бы сказал, что эти деньги должны лежать наготове, раз вы знаете, что я за ними приду.

– Давайте во вторник вечером. Приезжайте ко мне домой. Там у меня сейф и ваши денежки.

– Наверное, у вас очень сложный кодовый замок, если нужна целая неделя, чтобы его открыть.

– Чтобы открыть, недели не требуется. Неделя нужна на то, чтобы положить туда нужную сумму.

В домашнем кабинете доктора было тепло. Дерево и тепло, и все-все такое низкое. Балки с зарубками от топора нависали чуть ли не над головой, а сиденье ковшеобразного кресла с кожаными пуговицами едва возвышалось над полом. Возле каминной подставки лежали три ошкуренных березовых бревна.

Кадиш терпеливо дождался вторника и прибыл в престижный дом доктора в престижном районе, надеясь получить свой гонорар. Он думал о предстоящем визите всю неделю: едва ли доктор, прикрывая рукой диск с цифрами, откроет сейф прямо перед ним. Кадишу виделся стол, наподобие этого, по крайней мере, некая официальная обстановка. На столе будет бокал (но выпить Кадишу не предложат), хозяин будет наигранно дружелюбен, потом появится туго набитый деньгами конверт, и доктор не передаст его из рук в руки, а легонько толкнет к нему по столу.

Доктор опять тянул из него жилы теми же вопросами, что и неделю назад. Приливает ли кровь к лицу, случается ли ему задыхаться? Не кажется ли иногда, что сердце перестало биться?

Кадиш сидел ниже доктора, смотрел на него снизу вверх через массивный деревянный стол, попутно разглядывая картину маслом у него за спиной: по полю неслись четыре коня, всадники крепко держали поводья.

На вопрос доктора о его снах Кадиш так и не ответил, но при виде коней на стене сердце его замерло. Хотя уже при следующем ударе – тук-тук! – ритм восстановился. Кадиш взбодрился. Тепло кабинета больше не навевало сон. Он не просто взбодрился – он был начеку. Его в жизни столько раз кидали, что теперь он прекрасно понимал, куда дует ветер.

Кадиш вспомнил картину в раме, прислоненную к стене в другом кабинете. Тоже лошадь, в седле – охотник. Кадиш уже знал: сегодня ему не заплатят. Никаких ящиков доктор открывать не собирается. И пухлый конверт с деньгой не заскользит к нему по столу. Это же игрок! Как Кадиш этого раньше не понял? Впрочем, ясно как – сработала магия имени, которое он был призван защитить.

Наконец доктор спросил:

– Вы храпите?

– Храплю? – переспросил Кадиш, его терпение было на исходе.

– Да, когда спите.

– Чтобы дьявол не дремал, – ответил Кадиш.

– Судя по размеру, по ширине этой кости, ваш нос не сломается, если вас ударят по лицу?

– Мне казалось, что тема нашей встречи – отнюдь не ширина моего носа, который не сломать. Хотя вы правы, его не сломать, и я этим горжусь. Но мы собрались, чтобы рассчитаться за хорошо сделанную работу.

– Хорошо сделанная работа, вот-вот. Об этом я и хочу поговорить. Речь пойдет о вашем носе. О вашем замечательном кошерном шнобеле.

Кадиша эти слова не столько обидели, сколько сбили с толку – как вышло, что он, пытаясь хорохориться, сдает позиции? Он подался вперед, но доктор, утонув в кресле, и бровью не повел. Кадиш собрался с духом:

– Мы встретились только для того, чтобы вы мне заплатили.

– Платить нечем, – сказал доктор сухо. – Я обещал вам целое состояние за то, что вы уничтожите имя моего отца – вот как важна для меня эта услуга. Но оплатить вашу прекрасно сделанную работу мне нечем – у меня нет ни гроша.

– Что значит «ни гроша»? Вы – легенда пластической хирургии, черт ее дери, трудитесь в краях, где толпы только и мечтают о пластических операциях. – В голосе Кадиша зазвенело отчаяние. – В этой стране не осталось ни одного взрослого, у которого есть хоть что-то свое. Утром на улице мне встретилась собака – у нее и то уши подрезаны.

– Есть такие породы. А еще подрезают хвосты. Подрубают.

Кадиш приподнял бровь. Ухватился за край стола.

– Мне казалось, я защищаю ваше доброе имя. Где ваши миллионы? Продайте что-то из вашей клиники. Снимите еще одну картину со стены.

– Вы совершенно правы, я нанял вас, чтобы вы защитили мое имя. Как думаете, почему я опасаюсь, что мое доброе имя может стать жертвой нападения? – Он дал Кадишу секунду на размышление. – Потому что за ним ничего не стоит, – ответил сам себе доктор. – Я все потерял. Будь я в лучшей форме, ваши услуги мне бы не понадобились.

– А лошадки? – спросил Кадиш.

– Среди всего прочего, – сказал доктор. – Я особо люблю лошадок. Но вот что следует из других моих увлечений. – Доктор пожал плечами. – Вы не единственный, кто любит риск и сомнительные делишки. Последнее мое увлечение – футбол, если уж вам охота знать, куда ушли ваши деньги. Надувать вас я не собирался. Вы должны были навести порядок в моих делах снаружи, а наша сборная – изнутри.

– Ну, положим, я свое обязательство выполнил, – заметил Кадиш.

– Не спорю. Меня подвела наша сборная. Я сделал мощнейшую ставку на поляков – все или ничего. Но при проигрыше я оставался ни с чем.

– Наши выиграли, – удивился Кадиш. – А вы чего от них ждали?

– Проигрыша, – пояснил доктор. – Что им стоило? Игра на выезде, в день государственного переворота. Национальная команда играет в чужом городе, когда дома у тебя полный хаос, твои близкие далеко, у тебя на плечах кошмарное бремя, хоть и распределенное на всю команду – это как надо собраться, чтобы в такой вечер победить! В голове не укладывается! Что за нестыковка такая?

– Особенность бело-голубых, надо полагать. Магия национальной сборной.

– Что-то с этой страной не так, – подытожил доктор. – В наших душах что-то умерло – иначе как такое возможно?

– Между прочим, вы могли мне сказать об этом неделю назад.

– Любой долг можно удвоить. Я поставил на «Атланту». Аргентинская команда с примесью еврейской крови – ясно, что ставить надо на нее!

– Когда вы со мной расплатитесь?

Доктор выпрямился, перегнулся через стол, приблизил лицо к лицу Кадиша – тот слегка отстранился.

– Ответьте на один вопрос. Постарайтесь быть объективным. Я красивый мужчина, господин Познань?

– Нет, – сказал Кадиш. – Привлекательным вас не назовешь.

– Замечательно. Об этом и речь. Целыми днями я меняю внешность других, но никто не спрашивает, почему я не изменил собственную. И дело не в том, что сапожник ходит без сапог. Дело в том, что результат будет провальным. И вся моя работа – полная бессмыслица. Я проиграл еще до начала.

– Вместо того чтобы отдать деньги, вы читаете мне лекцию – видимо, лекция должна ублажить меня больше, чем деньги.

– Вы будете более чем ублажены и более чем с деньгами.

– Более чем с деньгами?

– По ощущениям, – уточнил доктор.

– Сказать, во что мне обошлась эта работа? – спросил Кадиш. Он повысил голос. – Я понес невосполнимую потерю. Мой сын, работая на вас, лишился пальца.

Доктор на секунду задумался, потом просиял.

– Хотите, я поставлю взамен палец ноги? Пальцы можно менять. Особенно большие.

– Нет, он потерял только кончик, – сказал Кадиш. Сунув руку доктору под нос, он помахал соответствующим пальцем.

– Да, кончик не заменишь. Тут делать нечего.

– Тем не менее. Вы вполне можете заплатить то, что положено. И я уйду домой с деньгами, которые мне нужны на жизнь. Оказаться на улице – такая перспектива меня пугает. – Кадиш оглядел комнату. – На уровне вашей жизни банкротство сильно не отразилось.

– Вы в наших жалких пригородах когда-нибудь бывали? Вот где нищета, а она захлестывает Буэнос-Айрес все сильнее. Готов поклясться, Познань, для тамошних оборванцев ваше дно – предел мечтаний.

– Деньги, доктор. Я хочу получить то, что мне причитается.

– У меня есть предложение получше, – сказал доктор. – И мы оба останемся в выигрыше. До вас, Познань, все, кто сюда приходил, хотели навести порядок внутри, но меня они просили изменить их внешне. Так вот, моим избранником будете вы, мой псевдопациент. Слушайте внимательно, Познань: дело не в том, насколько торчат у человека уши и насколько я прижимаю их к голове. Неудача никак не связана с моим изумительным мастерством. Просто человеку до жути охота, чтобы у него не торчали уши, и он приходит со своими ушами ко мне, фактически рискуя жизнью. Я могу вывернуться наизнанку, но изменить такие уши коренным образом я не в состоянии. Как ни смехотворно это звучит, но уши торчат из его души.

– И вы утешаетесь азартными играми, как другие утешаются пьянством?

– Мне не нужно никакое утешение. Я в полном восторге от азарта. Азарт позволяет достичь совершенства. Ведь тут как: один шаг – и ты победитель! А в обычной жизни все призовые места распределены на много лет вперед.

– Тогда мне вас жаль, – сказал Кадиш. – Потому что на азартном фронте у вас тоже неудача.

Доктор оживился.

– Верно. Но это пока. До поры до времени. Вот почему я обожаю азарт. Все может поменяться в одну секунду. А вдруг, начиная с завтрашнего дня, мне начнет везти? Ведь это возможно! Что мне нужно от жизни? Чтобы она давала реальный шанс при сносных возможностях. Именно это предлагают своим гражданам нормальные страны – возможности.

– Как трогательно, – сказал Кадиш. – Ваша речь наполняет мое сердце надеждой. Давайте поговорим о более злободневной, более жгучей проблеме: как вы собираетесь со мной расплачиваться?

– Водить вас за нос не буду, – сказал доктор. – Ваш нос нас выручит. – Он открыл ящик, как Кадишу и виделось до прихода сюда. Извлек из него зеркальце и подтолкнул к Кадишу. – Нас спасет ваш гигантский руль.

– Попрошу без оскорблений.

– Согласен. Это насчет «более чем с деньгами». Я предлагаю вам изменить жизнь. Нос, что и говорить, всем носам нос, но про ваши симптомы написано во всех учебниках. Искривленная перегородка – сто процентов. Беспокойный сон – даю голову на отсечение. Возможно, это оттого, что шея у вас короткая, но пари держу: из-за дефекта носового прохода дышать вам еще труднее. Вы просыпаетесь тысячу раз за ночь, ей-ей! Поток воздуха прерывается, сердце замирает. И вот это – самое опасное. Последствия могут быть фатальными – причем в любую минуту.

– Фатальными? И вы можете их устранить?

– Возьмите зеркальце. – Доктор пододвинул зеркальце еще на сантиметр. Кадиш взял его. – Посмотрите на себя. Посмотрите на этого монстра. Я могу сделать его на несколько размеров короче. Вам сразу станет легче жить. Я освобожу вас от заболевания и сделаю из вас красавца мужчину.

Кадиш взглянул на свое отражение, повертел головой из стороны в сторону. Он и так считал себя красавцем. Он отложил зеркальце.

– Но вы сами сказали, что результат всегда провальный. Что никакая пластическая хирургия ничего не может изменить.

– Верно. Я сказал, что совершенство невозможно, даже если работа выполнена совершенно.

– Зачем тогда предлагать?

– Потому что инициатива исходит не от вас, а от меня. Вы живете с носом, которого хватило бы на десятерых, и миритесь с этой деформацией. То есть вам на это абсолютно наплевать! – Теперь почти на крик перешел доктор. – Поэтому в вашем случае, мой друг, вероятность успеха очень велика. У вас есть дефект, который вас совершенно не колышет. Это идеальный случай.

Кадиш задумался. Снова взял зеркальце, внимательно оглядел нос, изучил его по-докторски, сопоставил его царственные, как ему казалось, масштабы, с царственным и таким чуждым фоном – стена кабинета, камин без дров. Трудно ли убедить человека в его ущербности, когда он смотрит на себя в зеркало, а ему авторитетно заявляют о деформации? Ведь диагноз ставит не кто-нибудь, а светило. «Гигантский руль» – хорош диагноз!

Изучая себя в зеркале, Кадиш вдруг понял, что у Лилиан нос куда хуже. Он никогда не думал об этом всерьез – о том, чтобы как-то свой нос укоротить. Тщеславие было ему не свойственно. Тем более что он и так недурен собой. Скорее, речь идет о сне и о спасении жизни.

– Значит, вы и впрямь на мели? – спросил Кадиш.

– Полностью.

– И дыхание наладится?

– Дыхание, сон, храп. Вы-то небось грешите на какие-нибудь аллергии. Наверняка нос на улицу не кажете без носового платка, только и делаете, что сморкаетесь.

Что правда, то правда. По одному в каждом кармане, два чистых носовых платка каждое утро, как свежие носки.

– Платок больше не понадобится, – сказал доктор. – Вы даже мир будете видеть по-другому, у вас появится бинокулярное зрение. А сейчас вы как тукан: чтобы увидеть всю картину, вам надо повернуть голову. Эти два мира мы для вас объединим.

А что, подумал Кадиш, оно и неплохо. Вдруг в этом что-то есть?

– Я и так вполне счастлив, – признался он.

Доктор захохотал, откинулся на спинку кресла. Кресло закачалось вместе с ним – казалось, оно вот-вот опрокинется, но оно вернуло доктора в исходную позицию.

– О каком счастье вы говорите? – сказал доктор. – Я предлагаю сделать вас счастливым по-настоящему, избавить от меланхолии и черной желчи. Вот источник вашего счастья, – доктор ткнул палец Кадишу в лицо. – Ваш нос. Как и бриллиант, он нуждается в огранке, огранке под давлением. На таком большом пространстве, – доктор еще раз провел пальцами по носу Кадиша, – счастье не сформируешь. Вот почему евреи как народ страдают хронической депрессией. Счастье тычется туда-сюда внутри этих грандиозных носов, как светлячок в банке. Но его надо нацелить. Точно направить. Приколоть, как бабочку к бархату. И оно не будет метаться, всегда будет на месте. Мы можем вас исцелить, Познань. Мы освободим мужчину, который находится в плену у еврея.

– За сколько? – спросил Кадиш. – Сколько в долларах?

– Вы сами сказали, что я – лучший из лучших.

– Но вы должны мне немалую сумму.

– Нос у вас тоже немалый. Если брать за килограмм, вы мне еще останетесь должны. Все по-честному.

– Это называется «по-честному»? – изумился Кадиш. – Я пришел сюда за своими деньгами!

– Что ж, будьте эгоистом. Держите это у себя на лице. Но поймите, из вашего носа можно сделать столько носов, что хватит многим несчастным и обездоленным.

– Что за хрень вы несете? – возмутился Кадиш. – Вы же доктор!

– Сколько пациентов приходят сюда, а я ничем не могу им помочь. Быть клиентом для меня – большая редкость. И сегодня профессионал здесь – вы. Давайте заключим сделку, вы берете меня в целители, а уж я – с учетом особенностей вашего носа – расстараюсь.

– А как насчет операции за проценты с вашего долга?

– Я вас умоляю, – сказал доктор. Но умолять он и не думал, это был отказ. – Вы не представляете, сколько у меня долгов. С какой-то суммой вам придется расстаться.

– У меня тоже долгов хватает, – сказал Кадиш. – Всем приходится нелегко.

Он хотел снова взять зеркальце, и зачем он его отложил?

Да, доктор ему нахамил, он его облапошил, но если от этого отвлечься и говорить о возмещении убытков, речь шла о прихоти, которую может себе позволить только человек состоятельный, Кадиш о таком не мог даже помыслить. И вот до него снисходит лучший из лучших. Тут его словно громом ударило. Как он сразу не сообразил? Лилиан это ему обязательно припомнит. Ведь такого рода операцию он своей семье никогда не смог бы обеспечить! Кадиш сделал глубокий вдох. Он вдруг почувствовал себя великодушным – наконец-то он поступит правильно.

– У моей жены, – сказал Кадиш, – нос тоже не подарок. А мой сын, плод нашего союза, так его нос не подарок вдвойне.

– Даже и не… – начал Мазурски и махнул рукой. – Весь долг и намного сверх этого вам придется заплатить мне.

– Тридцать три процента, – сказал Кадиш. – Одна треть вашего долга за каждый нос. Вот вам и вся сделка.

– Невозможно.

Мазурски взял зеркальце и убрал его в ящик.

– Это мое предложение, – сказал Кадиш. – Не устраивает – возвращаемся в точку А.

– В точке А вы не получите вообще ничего.

– Я продам ваш долг, – сообщил Кадиш. – Им займутся серьезные люди, они с радостью выколотят его из вас.

– А кто, как вы думаете, ваши серьезные люди – они и есть мои должники. Но дело даже не в этом – я не могу сделать в моей клинике три носа безо всяких документов. – Доктор замолчал, устремил взгляд куда-то вдаль, поверх головы Кадиша. Потом скривился, словно складывал в голове цифры, что-то прикидывал. – Разве что сделать это для коллег, для студентов, в больнице, где я преподаю, – тогда это возможно. – Доктор протянул руку, и Кадиш пожал ее. – У вас начнется новая жизнь.

Кадиш решил, что выкрутился из провального положения – провел переговоры успешно. Он представил: его семья сидит в центре зала в шикарном ресторане, все довольны, потягивают вино. Кадиш удачно острит, цепляет вилкой кусок бифштекса, подносит ко рту, над ним – маленький, но очень мужской нос. Кадиш еще раз прокрутил сделку в голове. Может быть, он что-то упустил, в чем-то ошибся?

Когда Кадиш поднялся, Мазурски задал ему последний вопрос.

– Имя, – спросил он. – Его правда больше нет?

– Нигде… только здесь, – ответил Кадиш и постучал двумя пальцами по виску.

– Мало того, что ты пришел домой с пустыми руками, – возмущалась Лилиан. – Так ты еще горд собой!

Обычно, когда она вот так опускала его на землю, Кадиш всегда был выбит из колеи. Ужинали они не в ресторане, а дома, но Кадиш был более чем доволен ужином в кругу семьи. Он приготовил семье праздник, принес домой полкило «Фреддо», снизу фруктовая начинка, сверху шоколад. Себе он открыл бутылку хорошего вина.

– Да, я горжусь, – сказал Кадиш. – И пришел я совсем не с пустыми руками.

– Хуже, чем с пустыми руками, – кипятилась Лилиан. – Ничего себе, звездный час: мы не только ничего не получили, но даже кое-чего лишаемся.

– Я на этой сделке и так уже кое-что потерял, – и Пато махнул на Кадиша розовым пальцем. – Нос остается на месте. Наше правительство и так всех стрижет под одну гребенку, а ты хочешь, чтобы мы стали одинаковыми добровольно.

– Конечно, уж тебе-то зачем, – сказал Кадиш. – С таким носом, как у тебя, можно подавать на инвалидность. За такой нос могут и пенсию дать.

– Оставь его в покое, – бросила Лилиан.

– Вот-вот, больше мне ничего от него и не нужно, – сказал Пато. – Но мне интересно, с чего ему взбрело в голову, что вся семья должна поменять лицо? Даже на лицо с картинки, высшего класса и писк моды следующего сезона?

– С того, что это супервыгодная сделка. Такая работа стоит целое состояние. Не говоря о накладных расходах. Лично для тебя ему придется нанимать сторонних подрядчиков, арендовать промышленную технику, – юродствовал Кадиш. Он воздел к небу указующий перст. – К нему прилетают принцы из Саудовской Аравии. Классные дамочки из Нью-Йорка. С самого Манхэттена! Чтобы их обслужил наш доктор! – Он перешел на шепот. – Говорят, когда Эвита была на последнем издыхании, он сделал ей подтяжку под глазами. Нам предлагает свои услуги лучший из лучших.

– «Hijo de puta!» – процитировал Пато. – Лучший из твоих сыновей шлюх!

– И что? – сказал Кадиш. Он хотел было влепить сыну пощечину. Но лишь вытер салфеткой рот, а потом и лоб, и все лицо – осталось только обмотать салфетку вокруг пальца и прочистить оба уха. Кадиш поднял бокал, но вино пить не стал. – Если не согласишься, нам это дорого обойдется. Ты обрубишь сделку на треть. Поступаешь невеликодушно. И неблагодарно.

– Ты ненормальный, – рявкнул Пато. – Предложи это кому-нибудь еще.

Кадиш задумался. Почему бы не продать такую возможность? Или, по крайней мере, сделать подарок кому-то из своих?

– Как насчет Фриды? – обратился Кадиш к Лилиан. – Когда я заходил к вам в прошлый раз, мне показалось, что ее нос можно слегка подкоротить.

– Предлагать подруге, чтобы ей обкорнали нос, я не буду, – отказалась Лилиан. – Это оскорбительно.

Пато издал громкий вопль – его возмущению не было границ.

– А для тебя это не оскорбительно? Разве не свинство, не оскорбление, не варварство – предложить такое тебе?

– Мы же семья, – возразила Лилиан. – Есть разница.

– Нет никакой разницы, – не сдавался Пато. Он повернулся к отцу. – Почему мы готовы с этим смириться?

Кадиш взглянул на Лилиан и опустил глаза в тарелку.

– Потому что мы – уроды, – спокойно произнес он. – Как раз по тем самым причинам, на которые ты сетуешь. Потому что мы отличаемся от других, нам и дают возможность выглядеть, как все остальные, и даже лучше. Перестанем быть изгоями.

– Ты отвратителен, – сказал Пато. Он поднялся из-за стола. – Ты мне палец исковеркал, и мне нужна моя доля.

– Что тебе причитается, получишь, – успокоил сына Кадиш. – Ты никогда по-настоящему не работал, вот почему ты меня не понимаешь. Предложение сделать носы – это не более чем проценты за долг. Прибавка к сумме, которую он мне должен. В кредитном бизнесе такие выплаты – норма.

– Раньше ты говорил другое.

– Но имел в виду это. Ты меня за дурака держишь, Пато? Думаешь, твой отец уйдет ни с чем?

Пато обернулся к матери:

– Ты ему веришь? Хоть одному его слову веришь?

Лилиан вспомнила, как Кадиш оставил ключи в зажигании и пошел через авеню, увертываясь от машин. Она посмотрела на мужа, его лицо было исполнено гордости.

– Ты говоришь правду? – спросила она. – Ты хотел сказать, что операция – это проценты, а потом он выплатит все остальное налом?

– Именно, – подтвердил Кадиш.

Лилиан повернулась к Пато.

– Раз так, я ему верю, – сказала она.

– Ну, вы – сладкая парочка, – подытожил Пато. – Это же надо, чтобы нашлась женщина под стать такому мужчине!

Пато ушел к себе в комнату, хлопнул дверью. Вскоре оттуда раздалась музыка. Оглушительная. Группа «Пинк Флойд» рвалась из колонок, вылетала за дверь и неслась по коридору. Звук исходил из классной стереосистемы, купленной на часть гонорара Кадиша, полученного от Хабенбергов, за один из недавних заказов. Этот дар Пато принял без возражений.

– У каждого есть цена! – проорал Кадиш, перекрывая музыку. Потом повернулся к Лилиан и добавил: – Свою стоимость имеют все и вся. Мы не исключение.

– Должно быть, мы стоим дорого, – заметила Лилиан. – Только за наши носы ты готов отдать царский выкуп.

– Да, носы у нас большие, – признал Кадиш. – Я не хотел сказать «уродливые». Не знаю, как это пришло мне в голову.

– Главное, что оно вышло у тебя изо рта. Думать можешь что хочешь. Но говорить…

– Ты красавица, – сказал Кадиш. – А от Пато я и вовсе глаз не могу отвести.

– С тех пор, как он на свет народился. Жаль только, что при нем тебе отказывает здравый смысл. Если повторишь, что сказал, с чувством, я притащу его обратно.

– Не стоит, – сказал Кадиш.

– И верно, незачем, – согласилась Лилиан. – А предложение и впрямь оскорбительное.

– Ну, извини.

Кадиш допил вино.

Лилиан повозила по тарелке росток спаржи.

– Умом я против, – сказала она. Разрезала спаржу пополам, подняла глаза и встретилась взглядом с мужем. – Но, может, заиметь новый нос не так и плохо?

Глава десятая

Кадиш был уверен, что плачет, но слез не ощущал. Из его широких ноздрей торчали два стальных штыря, над ним, держа их за концы, стоял сам доктор Мазурски. Доктор прижал штыри и стал ворочать их из стороны в сторону. Так пытаются расшатать гайку, включить пожарный кран – можно подумать, доктор Мазурски пытается описать этими штырями круг. Это был его собственный метод, разработанный для сверхмогучих носов.

Они находились не на возвышении, как предполагал Кадиш. Он думал, что в расположенной амфитеатром аудитории будут сидеть студенты, что-то строчить в тетрадках, пялиться через стеклянную перегородку. Но студентов было всего пятеро, две девушки и три парня, в перчатках и масках, они вполне могли сойти за детей. Среди них была и Лилиан. Ей тоже выдали белый халат, и, если не считать медсестер и анестезиолога, с ней число зрителей доходило до шести.

Доктор повернулся к студентам.

– Движение должно быть равномерным, – сказал он. Потом, подняв локти, начал орудовать стержнями.

Перед операцией доктор зашел в комнату, где, облаченные в халаты, ждали своей участи Лилиан и Кадиш. За его спиной стояли эти пятеро детей в белом.

– Будете тянуть соломинку? – спросил Мазурски. – При всем моем проворстве, я могу зараз сделать только один нос.

Лилиан глянула на Кадиша и в панике дернула головой из стороны в сторону.

– Давайте начнем с меня, – объявил Кадиш.

При этом он смотрел на жену – правильно ли он ее понял? Доктор спросил Лилиан, как у нее с нервами.

– Всякое выдерживала, – ответила она.

– Тогда милости просим – будете свидетельницей того, как я творю историю, – пригласил доктор. – Ринопластика подобного рода – штука не менее серьезная, чем разделение сиамских близнецов. Ведь всегда есть вероятность, – тут он обернулся к студентам, – что одного из них после разделения мы потеряем.

Лилиан наблюдала, пока доктор не ввел в нос штыри. Тут она отвернулась. Студентка рядом с ней приподнялась на цыпочки.

Кадиш быстро заморгал. По крайней мере, ему так показалось, потому что картинка перед глазами увлажнилась, поплыла, а двигались ли при этом веки – кто их знает? Опять же неясно насчет слез. Чувствовал Кадиш что-то или нет – не объяснить, хотя ему казалось, будто голова раскалывается надвое. Словно посреди лба провели линию, и она мало-помалу врезается в мозг – что-то в этом роде. Это расчленение сопровождалось каким-то странным, но очень внятным шумом, идущим изнутри. Может, такие звуки слышат глухие? Раз мир вовне у них выключен, то до них доносится такой чудо-звук изнутри, будто треснула яичная скорлупа. Вот это яйцо Кадиш и видел. Глаза его словно развернулись вовнутрь и уставились во тьму его пустого черепа – в самом его центре плыло большое белое яйцо, и на фоне общего мрака его белизна колебалась, пульсировала, подсвечивалась по краям.

В середине его головы плавало яйцо всмятку.

Доктор сделал какой-то быстрый жест, и во тьму опустилась тяжелая серебряная ложка. Так вот что за звук шел из его головы: это идеальное эхо от стука ложки по скорлупе!

Теперь из его глаз точно лились слезы – или кровь? Яйцо все еще светилось, но теперь красным светом. Он даже попытался пошутить, но что же он из себя выдавил? Потом пробурчал: «Страшный сон» – и отключился.

Наконец доктор вытащил штыри.

– Привычное дело. Будто в клешню рака забираешься. – Бывалая сестра держала наготове щипцы, а доктор шуровал в носу Кадиша скальпелем. Протянул руку за щипцами, вставил их внутрь, чуть поводил кистью, вытащил щипцы и поднял их высоко. – А вот и мясцо – правда, без жира. – И он показал кусище из носа Кадиша.

Лилиан так и сидела отвернувшись: боялась, что ее вот-вот вырвет. Но чем больше она пыталась отвлечься, тем яснее ей представлялось, как капает жир.

Кадиш был в отключке, а жаль – наверняка он получил бы удовольствие, слушая доктора. Есть стручок, в нем две горошины. Обе думают, как бы поесть. Но одной видится яйцо, а другой – рак. В том и другом случае до еды не добраться, не разбив скорлупу.

Доктор поднял руку повыше, и тут его перебил студент.

– Краб, – сказал студент. Брови доктора над маской поднялись, глаза заметались – это кто тут голос подает? Белые халаты студентам не для того, чтобы перебивать его на полуслове!

– Бракки, – сказал доктор, – это вы делитесь с нами таким глубоким наблюдением?

Рука, державшая покореженный хрящ Кадиша, была воздета все так же высоко.

– Да, сэр, – подтвердил Бракки. Потом добавил: – Да, доктор, – опустив «сэра».

– Что «да»?

– Мне кажется, доктор, это скорее похоже на мясо краба, а не рака. По крайней мере, отсюда.

Обдумав ответ, доктор Мазурски повысил голос.

– Я вас сейчас учу, – сказал он. – Так вот, когда орудуешь штырями, ощущение такое, что пытаешься вскрыть клешню рака, а не ножку краба, и важно именно это, а не то, что мясо больше походит на крабовое. – Как бы в подтверждение своих слов доктор взмахнул щипцами, и самый характерный кусок Кадиша – его нос – ударившись о бортик, угодил в ведро.

Он еще что-то подрезал, что-то подшил и заклеил переносицу белым пластырем.

– Voilà, – заключил он.

Кто-то из студентов захлопал в ладоши, и тут Лилиан краем глаза глянула на работу мастера. Вид у ее мужа был такой, точно он пролетел через лобовое стекло машины.

– Кто следующий? – крикнул доктор.

Лилиан подняла руку.

– Я.

– Кто «я»? – не понял доктор: он не видел, кто скрывается под маской.

– Я, – повторила Лилиан.

Тут до доктора дошло.

– Ясно, что вы. Я спрашиваю, кто будет оперировать?

Доктор оглядел студентов. Кроме Лилиан, никто руку не поднял.

– Тогда Бракки, – распорядился доктор, стягивая перчатки. – Мудрости на двоих, надеюсь, проявите ее и в деле. Посмотрим, так ли зорок ваш глаз при ближайшем рассмотрении.

Лилиан взглянула на Кадиша. А от него, как всегда, помощи никакой – лежит себе в отключке.

Бракки уже вышел вперед. Санитар тем временем увозил Кадиша на каталке.

– Вас усыпить? – спросил доктор.

– Нет, – сказала Лилиан. Она указала на мужа – тот уже исчезал за двойными дверями. – Только не Бракки. И никто из студентов. – Она была в ужасе. – Муж сказал, что у вас уговор о троих. А нас здесь только двое. Муж и я.

– Я объяснил вашему мужу, – заговорил доктор, нимало не стесняясь студентов, похоже, ему было на них плевать, – что даже один его нос – уже выгодная сделка. Я сказал ему об этом совершенно внятно. Единственный вариант, при котором я мог согласиться на его условия, – это учебная больница.

– И? – спросила Лилиан.

– Что тут непонятного? Я здесь преподаю. Преподаю хирургию, а не арифметику. Чтобы чему-то научиться, студенты должны все делать сами, потрогать все сами. Верно, Бракки, мой дорогой вундеркинд?

– Чистая правда, – согласился Бракки.

– Вы такую операцию уже делали? – спросила Лилиан. – Он это уже делал?

Оба ответили в унисон:

– Нет.

Лилиан лишилась дара речи.

– Чей-то нос должен быть первым, – заметил доктор.

– Я прочитал учебник, – заявил Бракки. – Вчера вечером, вместе с Айрин. – Одна из двух девушек кивнула, ее маленькие глазки смотрели в упор. – И сейчас наблюдал, как это делает лучший из лучших.

– Он, по сути, уже доктор, – успокоил Лилиан Мазурски. – И он на этом специализируется. Они уже не студенты, а аспиранты. Он не какой-то сорванец прямо с улицы.

– Вот уж нет, – заверил Бракки.

– Ложитесь, – сказал анестезиолог. Он не сводил глаз с циферблата.

Лилиан посмотрела на двери, через которые увезли ее мужа. Потом глянула в глаза доктору: его лицо – узкая полоска над маской – заставляло повиноваться. Казалось, ее нос уже сам прорывается сквозь кожу!

Она легла на стол.

Анестезиолог еще и пальцем не шевельнул, как доктор сказал:

– Сделайте глубокий вдох. Вы вдыхаете легко и привычно в последний раз. Всем нам, остальным, дышать нетрудно.

Лилиан не понимала, что ей дόлжно слышать, а что не дόлжно, что дόлжно чувствовать, а что нет. Ее пригласили присутствовать при операции мужа, и зря: ей никак не следовало бы тут быть. В начале операции ей казалось, что она спит. И видит во сне именно то, что с ней сейчас происходит, но происходит не на самом деле. Потом она вспомнила, почему спит, поняла, что на самом деле вовсе не спит, что вокруг нее сгрудились детишки-доктора, они стоят совсем вплотную, а Бракки трудится в поте лица. Неизвестно почему ей представлялось, как Кадиш летит через лобовое стекло, как машина попадает в аварию, а за рулем сидит молодой доктор. Между тем в ее нос сунули штыри, и сознание прояснилось.

Жесткие ли штыри, холодные ли – этого она не чувствовала. Но по мере того как Мазурски отдавал команды, давление нарастало. Лилиан не верила доктору ни на секунду, но доктор за работой – совсем другое дело. Как изящно, как плавно колдовал он над Кадишем, с какой легкостью вращал инструменты – даже когда отворачивалась, она чувствовала эту легкость. И как ласково он направлял Бракки – словно двигал штыри голосом на расстоянии.

Лилиан увидела яркие огни, значит, глаза ее открыты. Она закрыла их, но ничего не изменилось – огни все еще тут и вокруг них что-то вихрится. Но вот глаза, послушные мысли, закрылись, остался только голос доктора, и давление – оно на мгновение снизилось – снова стало нарастать.

– Ну, что такое? – сказал Мазурски, на этот раз вовсе неласково. – В чем заминка? Смелее, вниз и по кругу, вниз и по кругу. Все в этом мире надо доводить до конца, нужна доводка.

Лилиан вдохнула воздух ртом – и началось «вниз и по кругу». Тырк, пырк – пауза. Она почти ничего не ощущала, кроме того, что лицо ее онемело, но одно чувство не покидало ее – острое чувство: тут что-то нечисто. Пока шла доводка, Лилиан ясно чувствовала – ничего хорошего все это не сулит.

Глава одиннадцатая

– Придется от них избавиться, – сказала Лилиан.

– Люди зря болтать не будут, – добавил Кадиш.

Пато не верилось, что такое возможно. Родители сидели на диване рядышком, чуть ли не впритык, и выступали единым фронтом! Щеки у обоих распухли, под глазами – синие разводы, носы залеплены белым пластырем – вид такой, будто их отделали.

– Эти книги – мои, – возмутился Пато. – Как вы вообще можете такое говорить?

– Кто, как не ты, вечно носился с теориями заговора, вечно кричал, что тебя подавляют, когда ничего такого в помине не было. А теперь – вот оно, – сказала Лилиан. – Радуйся. Все, как ты и предсказывал. Да вот беда – книги теперь стали представлять опасность. И от них придется избавиться. Но от тебя лично никто избавляться не планирует.

– Если у вас психоз, нечего сваливать на меня. Дверь я еще вытерпел. Поменять ключи – дело плевое.

– У нас обоих психоз, только разного рода, – сказала Лилиан. – Возьмешь за образец мой – глядишь, дотянешь бодрячком до старости.

– Я ничего неположенного не делаю.

– Неважно, придут с проверкой или нет, но раз уж довелось родиться евреем, всегда есть чего бояться. Все время ждать неприятностей – наша планида.

– Ты такая же чокнутая, как и он, – сказал Пато.

– А ты зря не боишься. Задумайся всерьез и пойми: книги наконец-то стали приравнивать к подрывной деятельности, как тебе этого и хотелось.

– Я скорее отдам тебе мой нос. Вот когда надо было быть с вами заодно.

– Это предложение отпало, – отмахнулся Кадиш. – Эта затея была с самого начала ошибкой. Будешь теперь дышать за всю семью. Допустим, случится утечка газа. Ты теперь наша канарейка, Пато. Станешь проверять воздух.

– Будь у меня деньги, – сказал Пато, – я забрал бы книги и съехал отсюда, чтобы больше не видеть вас обоих.

– К тому времени, когда у тебя заведутся деньги, они тебе уже не понадобятся, – изрек Кадиш, – потому что я успею сыграть в ящик и тебе выплатят страховку. Так что въедешь в большую спальню.

– Хватит, – отрезала Лилиан. – От книг надо избавиться. Либо выбери опасные, либо надо уничтожить все.

– Половину из них я прочитал в рамках университетской программы, а университет у нас, между прочим, государственный. Держать книги дома никто пока не запрещал.

– Но ты же слышал, – напомнила Лилиан, – что книги стали опасны. Что от них теперь жди неприятностей. Не говори мне, что ты и твои дружки не видите, что творится вокруг. Фридину племянницу допрашивали десять часов подряд, не пускали в туалет, не давали воды, несчастная мать сидела под дверью. Хотели знать, с какими организациями она связана. А ей шестнадцать, Пато! Она – капитан школьной команды по волейболу!

– Теперь не поймешь, где правда, а где вранье. Честные люди заткнулись. Граффити больше нет. Всю страну замазали белой краской. Вон, посмотри, – предложил Пато, – стены перекрасили. Даже деревья теперь белые – до человеческого роста.

– Я видел эти деревья, – признал Кадиш.

Лилиан погрызла ноготь. Побелка города прошла мимо нее.

– Трусы, – кипятился Пато. – Если книги запрещены – сжигали бы их на улицах. Тогда понятно: большой костер, злостные планы. Так нет, эта зверская система принуждает нас уничтожать книги самим! Мне что, собственную комнату обыскивать? Ведь это же… – бушевал Пато, глядя по сторонам в поисках примера. – Это как… – он посмотрел на родителей: они сидели рядком на диване, рука Лилиан на колене Кадиша – она держала ее там, чтобы утихомиривать мужа. – Это как то, что вы сделали со своими лицами! Пусть теперь у всей страны будет один приличный нос!

– Но у нас выбор был, а у тебя его нет. Да и вон сколько книг у тебя останется, будет что читать!

– У меня тоже есть выбор, – не сдавался Пато. – Плевал я на угрозы, книги мои, выкидывать их не буду.

– Ишь ты какой крутой, – сказал Кадиш.

– У тебя опасный возраст, Пато, – сказала Лилиан. – С виду ты взрослый, думаешь как взрослый, но при этом наивен как ребенок. Как ты думаешь, почему всем этим солдатам тоже по девятнадцать? Потому что умирать за идею кроме них дураков нет. Чуть-чуть повзрослеют, и эта возвышенная блажь с них сойдет, как жирок с новорожденного. Это только генералы, только генералы с одной стороны и вожаки повстанцев и рок-звезды – с другой, эти твои военные и твои же законченные дебилы охотятся за душами подростков, а тех хлебом не корми, только дай ради чего умереть. Твои хиппари правы, Пато. Нельзя доверять взрослым. Нельзя доверять взрослым – подвижникам идеи.

– За исключением случаев, когда они готовы умереть за идею раньше тебя, – уточнил Кадиш.

– И даже в таком случае не стоит, – заключила Лилиан.

– Но от книг надо избавиться, – сказал Кадиш. – Опасные надо уничтожить, остальные пусть остаются. Хочешь, за каждую утраченную я куплю тебе новую?

– Вы хотите, чтобы я избавился от книг, – сказал Пато, – которые ценю больше всего? Нет! А куплю я что захочу, когда отдашь должок.

– Мы говорим серьезно, – сказала Лилиан.

– Друг с другом говорите серьезно. – Пато схватил куртку. – Сидите тут с книгами, с дверью, с дурацкими носами – и пусть у вас будет второй медовый месяц! Красота – вам же хорошо друг с другом!

И Пато выскочил, изо всех сил хлопнув массивной дверью. Но ручка была заблокирована, и дверь не закрылась.

Мать Рафы всегда радовалась, когда так много ребят оставалось ночевать. Она торжественно выкатила кровати на колесиках и подготовила дополнительные спальные места. Кровать рядом с ее отцом – для Пато, а та, что рядом с Муфи, – для Флавии. Но дети вышли из спальни посмеиваясь.

– В чем дело? – спросила Рафина мать. – Что такое?

– Мы так спать не будем, – заявил Рафа. – Тележки можешь укатывать назад.

– Но вы всегда на них спали.

– Деду восемьдесят два. И его возраст дает о себе знать так, что спать с ним неприятно.

– Это твой дедушка! – сказала мама. – Где уважение?

– Я его уважаю, и мои друзья тоже, – сказал Рафа. – И я отдаю должное его ауре. Пато ляжет на верхнюю койку.

– Там же матрас прохудился. Прямо посредине – дыра.

– Отлично, ему будет куда пристроить свой нос.

– А твою сестру что не устраивает?

– Ее все устраивает, – сказал Рафа. – Просто через всю комнату мой член не доберется до Флавии.

– Поганец, – сказала мать Рафы. – Побереги такие шуточки для друзей.

– Простая логистика.

– С каких пор Флавия стала твоей подружкой? – удивилась мама. Опять она что-то проглядела! – Приводить сюда подружек – такого уговора не было. Одно дело, когда девушка числится в твоих друзьях. А подружка – это совсем другая история. – И она разочарованно посмотрела на Флавию.

– Она мне вовсе не подружка. Мое поколение – оно такое! Мы от этих формальностей отказались.

Дедушка Рафы к семи обычно спал как сурок, так что с ним особых сложностей не возникло. Не то что с Муфи. В свои двенадцать она могла бы быть и куда хуже, тем не менее спать ее не загонишь, будет маячить, пока не ляжет последний из них. Так что они дождались, пока она притворилась, что заснула: ей и подслушать хотелось, и глаза у нее закрывались сами собой. Но похоже, она прикидывалась, что спит мертвецким сном.

Флавия и Рафа втиснулись в нижнюю койку, Пато растянулся над ними на тонком губчатом матрасе, в нем и правда была дыра посредине.

– Наверное, с дедушкой мне было бы удобнее, – сказал Пато, и в эту самую минуту, как по сигналу, дедушка сотряс кровать, так мощно пустив ветры, что зарубил предложение Пато на корню. Они заржали, но тут же смолкли – а что там Муфи, подает признаки жизни?

– Вроде отключилась, – решил Пато. Но они дали ей еще минуту – вдруг проявится? – Эх, братцы, посмотрели бы вы на моих родителей. Можно подумать, обоих огрели по лицу лопатой.

– С собой пусть делают что хотят, – заметила Флавия. – Главное, у тебя там клевая комната, спал бы в ней и не рыпался.

– Я здесь не из-за их носов, – объяснил Пато. Хотел приподняться и ударился головой в потолок. – Из-за книг.

– Я от своих избавился, – сказал Рафа.

– Ты же их не читал, вот тебе и не жалко. К тому же у тебя младшая сестра, – напомнил Пато. – Ребенок, надо защитить.

Они снова помолчали. Муфи повернулась на кровати, чуть всхрапнула.

– Какая разница? Кончится вся эта мутотень – новые куплю.

Флавия встала на сторону Рафы.

– Это мелочь, Пато, как-нибудь переживешь, и без этого головной боли хватает.

– Одно дело – трахаться с ним, – сказал Пато. – Другое – петь под его дудку. Неужели это ты говоришь?

– Я свои книжки сохраню, – сказала Флавия. – Но в другой вселенной, где я бы с родителями почти не пересекалась. Воевать с ними из-за книг я бы точно не стала. Не хочу тебя поучать, как твоя матушка, но будь у меня возможность спать дома в своей постели, я бы не раздумывала.

– Так иди домой, – сказал Пато.

– Боюсь, такой вариант уже не проходит, – ответила Флавия. – Я ходила сегодня утром на терапию, и моей психиатрини не было.

– Не было? – поразился Пато. – Что же ты сразу не сказала?

– Мне она сказала, – вступился Рафа.

– А Рафиной маме все знать необязательно, – объяснила Флавия. – Ей на сегодня новостей из моей жизни и так выше крыши.

Пато обиделся: Рафе сообщили что-то важное, а ему – нет. Но тут же спохватился: человека похитили, а он обижается, экая мизерность. Вдобавок друзья еще и сексом занимаются, и он почувствовал себя еще более мизерным и неприкаянным.

– Я прождала ее целых пятьдесят минут, – рассказывала Флавия. – И все это время врач из соседней комнаты косо на меня поглядывал – наверняка вызвонил меня именно он. Больше там никого не было. Я уже собралась уходить, и тут он отрывает толстую задницу от стула: «В пятницу, – говорит. – Ее вывели отсюда с мешком на голове». – Я спрашиваю: «Кто вывел?» Он смотрит на меня как на дуру: мол, тебе надо все разжевывать. «Вы про что? – спрашивает уже официальным тоном. – Тут вам не автобусная остановка. Нечего делать – торчите в другом месте». Ушел к себе и хлопнул дверью.

– Два человека за две недели, – подытожил Рафа. – Ты прямо счастье приносишь.

– Отвали, – огрызнулась она.

– И что же, ты теперь домой не пойдешь? – Пато не мог себе такого представить, хотя и утверждал, что сам к родителям – ни ногой.

– У них же есть списки пациентов. Обязательно должны быть. А вдруг я еще и член ERP?

– Почему ты мне об этом раньше не сказала?

– Потому что его мама – сумасшедшая, – объяснила Флавия.

– Потому что моя мама – сумасшедшая, – поддержал Флавию Рафа. – Она точно умом тронется. Будет думать, что нас всех расстреляют.

– А как же занятия?

– Пока похожу, наверное. Погляжу, что да как. В случае чего придется скрываться здесь, если, конечно, Муфи меня не выдаст.

– Верно, – согласился Рафа. – Если моя сестра не выдаст.

– Не выдам, – подала голос Муфи.

– Вот и порядок, – сказал Рафа.

Все сделали вид, что уснули. И Рафа с Флавией поверили, что наконец-то им никто не помешает, а такое случалось крайне редко. Муфи не спала, надеясь выведать еще какие-то тайны. Пато лежал на тонком губчатом матрасе, вслушиваясь в звуки борьбы и шебуршение на койке внизу. Он решил еще одну-другую ночь провести у Рафы, позлить родителей и доказать Флавии, но что – он и сам не знал. Да, прежде чем вернуться домой, он, как минимум, еще одну ночь переночует здесь. Между тем дерево заскрипело, кровать затряслась. Он закрыл глаза, мысли его унеслись далеко. Друзья Пато ритмично и плавно раскачивали кровати, и вскоре он погрузился в сон.

Глава двенадцатая

Качо попросил подержать лифт, и Лилиан нажала кнопку. На ней кроме повязки были темные очки. Она сняла их, обнажив черные разводы вокруг глаз.

Взглянув на нее, Качо скривился, но тут же оправился и сказал:

– С утра светит солнце, а в газетах пишут – дождь.

– Разве газеты когда-нибудь интересовались правдой?

Качо с энтузиазмом согласился, но ничего путного добавить не сумел. Через руку у него было небрежно переброшено пальто, он перебросил его на другую, в ней он держал какой-то конверт.

– Какой ты шикарный в этом костюме, Ка- чо, – сказала Лилиан. – Она обдернула на нем пиджак, поправила лацкан. – Ты в нем выше ростом.

– У меня повестка. – Он показал ей конверт. – Кажется, нам по пути.

– Надеюсь, какая-то формальность, – предположила Лилиан.

– Если бы, – сказал Качо, и голос его дрогнул. – Это из-за моей поездки в Пунта-дель-Эсте. Из-за нее меня вызывают в Министерство по особым делам. Но у меня обратный билет есть – зачем вызывать?

– Может, они считают, что курортный сезон уже прошел?

– У брата там бизнес, он там круглый год торчит. Из-за бизнеса своего. Что-то связанное с туризмом. Чем он занимается, я толком не знаю. А пропускать работу жуть как не люблю.

– Не дергайся, Качо, ты же образцовый гражданин.

– Как не дергаться? От такого меня просто оторопь берет. Думаешь, почему я образцовый гражданин? Да потому, что боюсь что-нибудь сделать не так!

– Вот это да! Я бы до такого не додумался.

– В это Министерство и до переворота было страшно ходить. А теперь оно превратилось в министерство последней надежды. Какая-то бюрократическая помойка, психушка для тех, кому уже не поможешь.

– Мало ли кто что говорит, Качо. Обычно разговорами дело и кончается.

– А ты про chupadas[22] слышала? Целые семьи засасывает, как в воронку, а потом про них ни слуху ни духу. Мне говорили, что люди, которых вызвали в это Министерство, так оттуда и не вернулись.

– Качо, где логика? Каждое министерство ведет дела с крупным бизнесом да и с мелким. Тебя вызвали по какому-то пустяку. Ручаюсь, ты как вошел, так и выйдешь оттуда.

– Ручаешься?

– Да.

– Если за мной что и есть, так чего бы меня не вызвать в суд? Или в полицию. Какой смысл в первую голову звать сюда? Они хотят, чтобы мы боялись, – вот и вся причина. Только зачем им я? Я и так боюсь.

Они вместе шли по авенида де Майо, к плазе и Розовому дому, министерствам и работе Лилиан. Стоял чудесный день, в небе – ни облачка. Лилиан решила поменять тему – снова заговорила о погоде, потом об их работе. Качо спросил про Пато.

– Что-то я давно его не видел, – сказал он. – Науку небось грызет?

– На несколько дней перебрался к товарищу, только и всего. Ты, наверное, слышишь, как мои мужики собачатся? Сын растет, вот квартира и становится меньше. Надеюсь, на той неделе они орали не слишком громко?

– Я ложусь очень рано.

– Это хорошо, – сказала Лилиан. – Но они не всегда воюют по ночам.

– Ничего не слышу, могу только себе представить, – сказал Качо.

– Наверное, новой двери надо спасибо сказать.

Тут Лилиан что-то вспомнила и посмотрела по сторонам: вон стена, рядом дерево. Оба – в побелке.

Взвыли полицейские сирены, и они застыли как вкопанные. К ним двигалась патрульная машина, следом за ней бежал солдат. Полиция проехала, солдат пробежал мимо, на них никто даже не посмотрел. Лилиан и Качо замерли, она сунула руку в сумочку, Качо схватился за карман, где лежал бумажник. Оба потянулись за удостоверениями – сработал рефлекс: так человек моргает, услышав резкий звук.

– Ладно, мне надо спешить, – сказал Качо, показывая на Министерство. – Спасибо за поддержку. – Он повернулся – спешил уйти.

– Качо, – остановила его Лилиан. Она выудила из сумочки темные очки, будто именно их и собиралась достать минуту назад. – Ты не только Пато последние дни не видел, – сказала она. – Меня тоже. – Лилиан постаралась улыбнуться. – Со мной поработал пластический хирург.

– А-а, – понял Качо. Потом сказал, уже громче: – Лицо! Конечно же! Вот теперь, когда ты сказала, я вижу: что-то у тебя не так.

Кадиш – он стоял у кухонной раковины – рывком сорвал с лица повязку. Бросил в ведро и, так и не разогнувшись, вытащил из ноздрей марлевые, омерзительные донельзя затычки и отправил туда же. Вымыл, к ужасу Лилиан и Пато, лицо жидкостью для мытья посуды. Потом взял кухонное полотенце и принялся яростно тереть им лицо. Наконец швырнул полотенце на пол и повернулся к ним.

Выпить он себе приготовил заранее. Широко улыбнувшись, он чокнулся с воздухом, сделал глоток и спросил:

– Ну, что скажете?

– Боже правый, – сказала Лилиан.

– Опухоль еще есть, – добавил Пато.

– Выглядишь роскошно, – сказала Лилиан. – Просто красавец!

– Теперь ты такой, как все, – сказал Пато. – А для меня – чужой.

Кадиш расплылся в улыбке.

– Роскошно? – переспросил он.

– Да. – Лилиан надела очки для чтения, пристроила их на повязку – она ее все еще не сняла. – Потрясающий нос. Маленький, но крепкий. – Она восторгалась им совершенно искренне и – в энтузиазме – коснулась пластыря на своем лице. – Ты просто Уго дель Карриль![23] Кинозвезда! – Она несколько раз чмокнула губами, потом покачала головой. – Как ты можешь полагаться на меня, почему не бежишь к зеркалу?

– Твоя оценка лучше всякого зеркала, – сказал Кадиш. И протянул руку к ее лицу. – Я бы хотел увидеть, что там прячешь ты.

Лилиан отшатнулась.

– У доктора, – решительно сказала она.

– Всех дел-то полоска пластыря!

– Какая-то полоска, – повторил Пато.

Кадиш никак не мог проморгаться. Он облокотился на кухонный стол и приложил два пальца к переносице.

– Дышать пока трудно, – признался он. – Наверное, доктор перестарался, перекрыл воздух.

– Может, тебе там надо что-то прорвать? – предположил Пато. – Может, это как девственная плева, только в носу?

– Так шутят те, кто любовью в пустой постели занимается.

– Горячий душ, – сказала Лилиан. – И нос сразу прочистится, вот увидишь.

– Мы его примем вместе, – заявил Кадиш. – Ты освободишься от повязки, я – от нашего дитятки, а там будет видно.

– Хороша парочка – носы сопливые, глаза в черных разводах. Очень романтично.

– Прошу не забываться, – прикрикнула Лилиан. – Мы все-таки твои родители.

– Иди сюда, родитель, – сказал Пато. Он подвел мать к стулу. – Давай посмотрим, готово блюдо или нет.

Лилиан сняла очки. Отодвинулась от стола, сказала:

– Может быть, подождем?

– Один смотреть в зеркало я не собираюсь, – объявил Кадиш.

Лилиан внимательно оглядела его новое замечательное лицо – эффект, несмотря на опухоль, был впечатляющий.

– Хорош, – сказала она. – Так и быть, – выпрямилась, откинула голову назад, обхватила руками колени.

– Готова? – спросил Пато.

– Готова, – подтвердила она, улыбаясь. – Только потихоньку. А то вместе с повязкой сдерешь и нос. Это как-никак нос дамы. Он поизящнее будет, чем у твоего отца.

Пато еще не дотронулся до повязки, а она уже закусила губу. Отчасти оттого, что опасалась боли, отчасти, чтобы скрыть улыбку, пока все не закончится.

Пато отклеил пластырь. Снял марлевый тампон. Он был липкий, а посредине даже въелся в кожу, так что Пато предупредил мать:

– Вдохни поглубже, – и сдернул повязку. – Господи, – сказал он и попятился.

Лилиан широко улыбнулась.

– Роскошно? – спросила она.

– Господи ты боже мой, – повторил Кадиш.

– Дух захватывает? – спросила Лилиан.

– Погоди минутку, – сказал Пато.

– Минутку?

– Надо с этим сжиться, – сказал Пато.

– В римском духе, – заключил Кадиш.

– Римский профиль – это здорово, – сказала Лилиан. – Как у Элизабет Тейлор в «Клеопатре».

Она недавно посмотрела «Клеопатру» в «Премьере», на Корриентес. Она с опаской ощупала нос, осваиваясь с его новой формой. Кадиш не отрывал руку от своей переносицы. Бокал он поставил на стол. Ему не хватало воздуха.

– На ощупь все по-другому, – Лилиан встала. – Идем, Кадиш, нас ждет зеркало. – И, взяв его за руку, повела по коридору. Пато, покачивая головой, пошел следом. Кадиш собрался открыть дверь в спальню.

– Зеркало в ванной лучше всего, – сказала Лилиан, не останавливаясь.

Наконец она повернула выключатель – как на вечеринке, когда в порядке сюрприза прибыл почетный гость.

В зеркале рядом со своим она увидела лицо мужа. Что это такое? Какое там – «погоди минутку» – что это такое?

– Извини, – сказал Кадиш.

– Римские руины, – сказал Пато.

– Господи, – сказала Лилиан и онемела. Когда она обрела дар речи, она выкрикнула имя молодого доктора: – Бракки. – И оно прозвучало как ругательство. Лилиан повертела головой туда-сюда. – Кадиш? – в отчаянии воззвала она к мужу.

Лилиан вгляделась в свое новое лицо. Нос получился таким тонким, что только что не просвечивал. Горбинка с переносицы спустилась на кончик носа и, пятнистая, нелепая, колыхалась там. Казалось, к носу приклеили катышек жевательной резинки. Лилиан посмотрела на себя сбоку – в профиль дело обстояло еще хуже. Между глазами резко – точно утес – выступала, протянувшись до катышка жевательной резинки, острая кость. Ни дать ни взять остов, больше всего похожий на цыплячью грудку, когда ее обглодали. И тут до Лилиан дошло – с этим придется жить! Она подняла руку, потрогала нос. Посмотрела на красивого мужа. Потом на себя.

– Все хуже и хуже, – сказала она. – Чем дальше, тем хуже.

Глава тринадцатая

Кадиш старался навести порядок на книжных полках. Лилиан не хотела с ним разговаривать – разве это справедливо? Ведь это она решила, чтобы он шел первым.

А вот отношения с Пато, вернувшимся от Рафы, пожалуй, улучшились. Носом Кадиш теперь дышал нормально, он мог есть с закрытым ртом, тихо дремать на диване, и Пато с облегчением понял, что отец перестал сопеть. Кадиш – а он особой чувствительностью не отличался – всегда делал вид, что не замечает, как сын кривится при каждом его вдохе-выдохе, при каждом напоминании о том, что отец жив.

Кадиш снял с полки томик Маркузе[24]. Ему было не по себе, и он обернулся – не стоит ли за спиной Пато? Если кто и мог вывести его из равновесия, так именно Пато. Когда Пато качал головой из-за очередного пробела в отцовском образовании, Кадиша охватывала тоска: рядом с сыном он чувствовал себя неучем. В том, что сейчас он действует правильно, Кадиш не сомневался. Но собственное невежество его угнетало. Это тебе не кладбище. Кадиш провел пальцем по имени на корешке книги – кто такой этот Маркузе?

Для Кадиша полки были важны: они означали, что он направил сына по верному пути. Но Пато этого не понимал. Не понимал, что книги пробуждали в Кадише гордость. Ему нравилось, что Пато такой образованный. Но задирать нос-то зачем? Вот за что Кадиш был готов свернуть сыну шею. Будь его воля, он бы все эти книги выкинул, до последней. Так было бы проще. Но он же не зверь какой, не жестокий тиран. Кадиш всегда старался сделать как лучше.

Хорошо бы Пато при этом присутствовал. И не только потому, что ему легче выбрать книги, которые надо выкинуть, – просто раз он их так любит, то избавиться от них надо с должным уважением. Кадиш помнил: когда в доме Талмуда Гарри был пожар, пострадала его библиотека. И тогда Талмуд Гарри сложил в коробку книги, которые сильно обгорели, и поставил под дверь раввину. Гордый был человек, а все равно хотел, чтобы его шемос[25] были похоронены вместе с книгами других.

Кадиш снял с полок все книги, где в заголовках упоминался Че Гевара, потом добавил в стопку Ленина и Лермонтова. Книжечка Лермонтова была довольно тонкая, но на обложке был его портрет, и Кадишу показалось, что у него лицо смутьяна. Единственной книгой, которую Кадиш открыл удовольствия ради, был сборник аргентинской поэзии. Он читал «Мартина Фьерро»[26]. Первую страницу он и сейчас знал наизусть.

Кадиш вытянул книжку по психологии. Под ней обнаружилась брошюра, напечатанная на ротаторе, какие-то фразы были вычеркнуты, какие-то вписаны от руки. Кадиш полистал ее. Шутки, политические карикатуры, пара обзоров, еще какая-то левацкая чушь. Последнюю страницу занимали знаменитые цитаты, все на одну тему. Вот за такую штуку вполне можно погореть, за эти студенческие развлечения вне программы.

Кадиш прошел по коридору, проверил прикроватную тумбочку Пато, разбросанные на полу книги. Потом вернулся в гостиную – снова прошерстить полки, проверить, те ли книги он отобрал.

Библию на иврите Кадиш оставил. Забрал с полок «Науку любви»[27] на испанском, «Размышления о еврейском вопросе»[28] и «Майн Кампф» – ее он вообще раньше не видел. Чего ради его сын стал это читать? Задай Кадиш сыну такой вопрос, Пато при желании мог выстроить целую цепочку: от «Палаты номер шесть» к «Вишневому саду», дальше к «Евгению Онегину», следом – к «Герою нашего времени», а от него недалеко и до Вольтера. Одна книга влекла за собой другую. Пато таким образом пытался отыскать свои корни, ведь родовая линия отца вела его в тупик. Пато важно было понять, откуда он взялся. И захоти кто-то обвинить Пато в заговоре, в данном случае найти след было бы несложно.

Поднимать такой шум из-за тринадцати книг! Две ходки, две стопки на полу в ванной, канистра керосина с балкона. Для костра в квартире ванна – самое подходящее место, если, конечно, ты не намереваешься сжечь дом. Вода под рукой, легковоспламеняющихся вещей нет. Кадиш снял с крючка гибкий шланг душа, оставил его болтаться, открыл ставни оконца и, выключив свет, высунулся наружу: вдруг кто-то из соседей вешает белье? Увидит дым, вызовет пожарную команду с полицией? И результат, как случалось со многими его планами (после истории с носом Лилиан он и сам это осознал), будет противоположным желаемому? Кадиш дождался темноты. Чем позднее, тем безопаснее в смысле соседей, но надо провернуть все до прихода Пато и Лилиан. Лилиан в последнее время засиживалась на работе допоздна, а сын опять где-нибудь мутит воду и едва ли явится раньше матери.

Если жечь книжки по одной, дыма будет не больше, чем от подгоревшего ужина. Скандал, правда, разразится страшенный. Но Кадиш знал: он защищает семью, и эта защита будет куда надежнее двери, которую поставила Лилиан. Она не подаст виду, пока Пато будет бушевать, но Кадиш не сомневался: за это она ему многое простит. Ночью она прижмется к нему, обовьет рукой, поцелует в затылок.

На растопку Кадиш пустил Лермонтова. Плеснул керосина, зубами вытащил из пачки сигарету, закурил, спичку швырнул на книгу в ванне. Вспыхнуло пламя.

Спичка оставила пятнышко на обложке, дырочку от спичечной головки, вокруг нее плясали безобидные желтые языки огня. В полумраке ванной комнаты они действовали на Кадиша умиротворяюще. Приятные минуты: он делает то, что необходимо, и ничего плохого пока не произошло. Он никогда не ждал от жизни счастья, но минуты радости случались, и они грели душу. Вот и эту он сохранит в памяти. Однако пламя охватило книжку лишь на миг, гореть она не горела.

Наконец обложка поддалась. Потом начали скрючиваться страницы. Кадиш знал, что Пато взъярится, но только сейчас, глядя на горящую книгу, спросил себя: а вдруг он недооценил силу его ярости? Есть что-то такое в единичных случаях, думал Кадиш, отчего они расстраивают нас сильнее. И так всегда. Кадиш швырнул брошюру поверх Лермонтова. Вот почему на первой странице его газеты всегда войны и катаклизмы. Дело не только в масштабах. Совести легче приспособиться к катастрофам. А от единичной смерти, смерти одного человека, хочется отвести глаза. Лучше уж так, как говорит Пато: гигантский костер на центральной площади, гора книг превращается в пепел.

Кадиш взял еще одну книжку, развернул, как экспонат на выставке. От двух книг дым стал едким. Кадиш раскрыл оконце пошире, и дым – почти по прямой – потянулся к нему и просочился в колодец двора. Над головой Кадиша, подобно светлячкам, полетели, закружились по ванной комнате кусочки сгоревшей страницы. Дым загустел, Кадиш понял, что курить здесь нелепо, выбросил сигарету в ванну, а самой большой книгой стал махать над угольками. Вспомнив, как медленно занимался огонь, подлил керосина. Но на этот раз все пошло иначе. Страницы намокли, стали гореть быстрее, он бросил в огонь еще одну книгу – приглушить пламя и сел на пол. Стало жарко. А вдруг ванная комната и впрямь загорится? Ванна и кафель на стенах уже почернели. Ничего, потом он все отскребет, золу выметет. Он стал действовать ритмично, жечь книги равномерно. А напоследок, словно он ее сберегал, Кадиш бросил в огонь любимую книгу сына. Это получилось случайно, но, выходит, чутье у него работает.

Он ворошил последнюю книгу палкой вантуза, как угольки в камине, и вдруг, едва его не опрокинув, в ванную ворвалась струя свежего воздуха: это распахнулась дверь. Пытаясь понять, в чем дело, Кадиш поднял голову, и взгляд его упал на зеркало, в котором просматривалась часть коридора. В воздухе плавала дымка, зеркало затянулось туманом. В ванной все еще мерцали последние угольки, Кадиш напряг зрение – и из дымки возникло лицо, но чье – непонятно. Впрочем, если вглядеться пристальнее, попытаться догадаться, что же это за призрачное видение, можно было узнать, кто это. Видение выдавал нос. Теперь – один на все семейство.

Последняя книжка не успела сгореть. Ей только предстояло заняться. Но Пато уже подскочил к отцу, одной рукой – чтобы не упасть – ухватился за край ванны, другой выдернул книгу и бросил на пол. Она зашипела, в воздух взлетел снопик искр. Пато обжег пальцы, сунул их в рот.

– Не надо, – сказал Кадиш. Протянул руку к крану, включил воду. – Давай сюда, – указал он: кран закрывали дым и пар. – А лучше – на кухню, в холодильнике должен быть лед.

Пато уже вытащил руку изо рта и теперь смотрел на кончики пальцев: не появятся ли пузыри. Потом опустил руку и посмотрел на отца. Сколько раз Пато бежал по коридору, чтобы опередить отца по дороге в ванную – единственную комнату в их квартире, где можно запереться. Сколько раз Пато опасался, что Кадиш – как минуту назад сам Пато – ворвется в эту дверь. Такое случалось. Кадиш в ярости пытался высадить дверь плечом, на двери остались трещины. Сейчас роли поменялись, но до такого бешенства Кадиш не доходил. Да, он колотил в дверь, дверь трещала, но проникнуть в ванную ему ни разу не удалось.

Пато пришла в голову та же мысль – роли поменялись, и он вдруг понял, почему Кадиш не доводил дело до конца. Он гнался за сыном, но это была имитация погони, он пытался выломать дверь, но не выламывал ее. Ворваться в ванную Кадишу не очень-то и хотелось.

От этих мыслей на душе у Пато заскребли кошки, и, взмахнув обожженной рукой, он заехал отцу прямо в новехонький нос. Нос не сломался – Мазурски сделал свою работу на славу, основание могучей кости не тронул.

Шея у Кадиша была бычья, она амортизировала удар, так что и череп не треснул, мозги не выскочили. Челюсть у него была массивная, нос, как мы знаем, всем носам нос, голова – настоящее пушечное ядро. Поэтому вышел не нокаут, а всего лишь нокдаун. Кадиш медленно поднялся, помотал головой, подошел к зеркалу, глянул на себя. Но хлопья сажи, дым, к тому же у Кадиша от удара помутилось в глазах – и ничего, кроме какой-то тени, он не увидел. Пато смотрел на руку: выступят пузыри или нет? А Кадиш – он же только что оправился после операции – думал: неужели под глазами снова появятся черные круги?

– Лучше бы мне врезал кто-то другой, – сказал Кадиш. – При потасовке на футбольном поле, либо при разборке с твоей шайкой-лейкой. С другой стороны, неплохо, что меня шарахнул ты: выходит, не такой уж ты маменькин сынок. В этом мире надо уметь за себя постоять.

– У нас с тобой ничего общего, и так было всегда. А значит, мне пора тебя официально освободить от себя, – сказал Пато. – Сделаем вид, что меня вообще не было. И пойдем каждый своей дорогой. У меня не будет отца, у тебя не будет сына.

– Хочешь, чтобы я для тебя умер? Ты ведь это предлагаешь? Но так не бывает. – Кадиш легонько потрепал сына по щеке. – Многие сыновья попадают в затруднительное положение, ты – не первый. И вот что я тебе скажу: есть вещи, которые легко не даются.

– Ты-то что знаешь про отношения отца и сына? Откуда тебе это знать?

– Еще как знаю, – парировал Кадиш. – Я никогда не видел отца, ничего о нем не знаю, вот почему я в этом вопросе дока. И я тебе так скажу: расплеваться с отцом – непросто.

– Ну, ты всегда все знаешь, – сказал Пато. – Если ненависть накопится, найдется, куда ее направить. Чему-чему, а этому я у тебя научился.

– Вот и отлично, – сказал Кадиш, словно принимая условия сделки.

Пато хотел было поднять книгу, тлевшую на полу. Разжал обожженную руку, снова сжал. Потом посмотрел прямо на отца – в его взгляде сквозило разочарование.

В ярости он не взял ключи и бумажник – они остались на резной полке. Не взял он и куртку, которую вывернул наизнанку, когда срывал ее, мчась по коридору. Не взял ничего, что защитило бы его от ветра и дождя, от уличной непогоды. Пато поднял руку и вздохнул – вот и ноги промокли. Надо идти к Рафе – куда еще? А домой он больше не вернется.

Глава четырнадцатая

Они сидели вместе на занятиях в университете, в большой аудитории амфитеатром. Сдавали экзамен по социальной психологии.

Студентов вызывали по алфавиту. Пато был в середине списка, но из их троицы его вызвали первым. Рафа подтянул ноги, чтобы товарищ мог пройти.

Беспокоиться об отметке не приходилось. Было известно, что из всей аудитории экзамен сдаст только один. Казалось бы, чистый бред, но, видимо, такое указание спустили сверху. Еще один способ запугать, расколоть их ряды. Выходило, что весь их класс – неучи, и ничего тут не поделаешь. А получить приличную оценку Пато хотелось.

Родители стали бы это категорически отрицать, но кто, как не они, усыпали лепестками роз дорогу хунте. Такое правительство приходит к власти, когда в стране буча, и все хотят покоя любой ценой. А вот чего родители пока еще не понимают – это разницы между терроризмом и тем, когда терроризируют тебя. Режим, который копается в мелочах, представлялся Пато еще более опасным, чем тот, который преследует своих врагов и хладнокровно уничтожает их. А еще больше ужасало Пато, что какого-то генерала занимают их оценки.

Профессор Шустер поднесла ручку к его имени в списке, растопырила пальцы над его экзаменационной работой.

– Господин Познань, – сказала она и передала ему листок.

Неуд! А ведь Пато готовился изо всех сил.

Три неудачника сидели в кафе, пили кофе, поглядывали на университетские здания. Они сравнивали правильные ответы, помеченные как неправильные, и рассуждали о том, кто же из курса сподобился сдать экзамен успешно. Пато побалтывал в чашке тоненький кусочек лимона. Флавия наблюдала за птичками за окном. Сиди они на улице, думала она, скормила бы птичкам крошки.

– Хочешь, давай к нам с мамой, – предложил Рафа. – Хотя, по мне, это глупость. Зачем делать вид, что ты в бегах, когда за тобой никто не гонится?

– Флавия делает вид, что она в бегах, – заметил Пато.

– Меткое наблюдение, – сказал Рафа. – Только Флавия и правда в бегах. – Он потянулся за кофе и столкнул блюдце на пол. Все в кафе обернулись, но блюдце не разбилось, и Рафа поднял руку. – Занимайтесь своими делами, – сказал он. – Тут полный порядок.

– Я тебе говорила, еще до того, как отец спалил твои книги, что ты ведешь себя как фанатик, – сказала Флавия. – Нашел из-за чего воевать – из-за книг!

– Любой, кто больший радикал, чем ты, – уже фанатик, – сказал Пато. – А кто консервативнее – фашист.

– Шел бы ты домой, – посоветовал Рафа.

– Конечно, ему надо домой.

Голубки Флавии взлетели в небо, она проводила их взглядом. Поэтому она встала последней из троих и прижала ладони к стеклу.

Птички сначала держались стайкой, потом разлетелись. В поле зрения возникла лошадь, она шла легким галопом. На ней восседал полицейский в шлеме и черных ботинках. На фоне университетских зданий такая картина поражала воображение сама по себе. Но этого оказалось мало. Что вообще происходит? – подумала Флавия. Полицейский, склонившись набок, рукой в перчатке держал светлые волосы, казалось, он того и гляди вывалится из седла, но он каким-то чудом удерживался. Полицейский тащил за волосы студентку! Студентка то бежала, то падала, в зависимости от хода лошади. Она вцепилась в полицейского так, словно не хотела, чтобы он ее отпустил.

Когда твой мир рушится, чего только не увидишь. То, что еще недавно не укладывалось в голове, что до какого-то времени ты даже не мог себе представить – происходит! Год назад ты жил другой жизнью. И вот Флавия смотрела, как полицейский тащит за волосы несчастную девушку мимо кафе в день, когда они завалили экзамен.

Флавия взглянула на Пато и Рафу. Она и верила и не верила своим глазам. Обняла друзей за плечи, и они теснее прижались друг к другу.

Рафа искал их билеты на концерт. Флавия передала Пато косяк. Наконец билеты нашлись, и Пато взял бразды правления в свои руки. С косяком в руке он уселся на пол по-турецки, локтями уперся в колени, самокрутка в одной руке, билеты веером – в другой. При всей бедности в их жизнях было кое-что, в чем они себе не отказывали. К тому же Рафа и Флавия субсидировали Пато. Но сходить домой все равно придется, как минимум чтобы забрать вещи.

– Нам пора, – сказал Рафа.

Флавия, что-то взвешивая, облизнула губы.

– Кайфа маловато. Скрути перед выходом еще один.

Рафа послушался. Вытащил из новой пачки сигарету, взамен сунул туда косяк.

– Vamos, – сказал он, и они ушли.

Прожекторы пускали по клубу разноцветные снопы света. Зрители пели, надрывая глотки. Слова все знали наизусть. Они были заодно с «Невидимками»[29] там, на сцене. Когда в зале выключали свет и все прожектора нацеливались на Спинетту, овации становились оглушительными, Рафа даже зажал уши руками. Флавия передала Пато косяк. Спинетта пел в микрофон, его лицо обрамляли длинные волосы, капельки пота и брызги слюны блестели под лучами прожектора.

Пато этот клуб обожал. Тебя здесь никто не знает, и ты можешь орать в полный голос, только здесь тебя покидало чувство горечи. В глазах его от начала и до конца стояли слезы.

Пато, Рафа и Флавия протиснулись ближе к сцене. В голове гудели басы, от косяка напряжение прошло. Пато передал косяк Флавии. Она сделала затяжку, вернула косяк, и ее лицо высветил луч фонаря. Флавия указала на охранника в углу сцены. Пато проследил за движением луча – луч остановился, замер, охранник достал рацию, что-то в нее прокричал. Пато не слышал, что именно, но увидел, как напряглась толстая, похожая на отцовскую, шея охранника.

Музыканты всё играли, они подпевали, но Пато не сводил глаз с охранников. Те стали надвигаться с разных сторон – кряжистые здоровяки, с публикой не спутаешь, – они шли против потока, разделяя единую в своем энтузиазме толпу. Пато смотрел – а вот и парень, на котором остановился луч фонаря. Рафа выдернул из руки Пато косяк. Перед тем как поднести его к губам, Рафа прокричал Пато прямо в ухо:

– Вперед смотри. На Спинетту. Мы же сюда повеселиться пришли. Пой!

Пато хотелось понять, что случилось. Он и слушал Рафу, и смотрел на сцену. Там верховодил его Спинетта. Его кумир.

И Пато запел, отдаваясь действу без остатка.

Все трое радовались жизни.

Потом они обсуждали концерт. Сидели втроем в ближайшей пиццерии, где собралось еще человек сто, все обменивались впечатлениями, зал полнился легким, радостным гулом.

Мысль Рафы была проста: свободы слова уже нет, вся пресса продалась или идет на поводу у властей, и только музыкантам удается говорить правду. Рок-музыка жива по простой причине: взрослые ничего в ней не понимают. Для них рок – просто шум, гвалт, не имеющий смысла.

– У них все продумано, – возражала Флавия. – Рок-концерты плюс футбол, нам выделили два места, где можно поорать, поблажить, потопать ногами. Не такие они дураки, – подытожила Флавия. – Просто сволочи. Знают, что нам надо выпустить пар. Нужен клапан, чтобы снять давление, иначе страна взорвется.

– Знали бы они, о чем мы поем, – сказал Пато.

– Думаешь, не знают? – спросила Флавия.

– Уверен, – сказал Пато.

– Когда людей ведут к могилам, их заставляют петь, скорее всего, чтобы не сбивались с ритма.

– Согласен с Пато, – сказал Рафа. – Знай они, о чем мы поем, они бы рок живо прикрыли. Посмотри. – Рафа показал на поклонников группы. – Эту энергию запросто можно обуздать.

– Да вот не обуздывают же, – сказала Флавия.

К пиццерии подтянулись полицейские. С ними приехали два городских маршрутных автобуса, с закрашенными стеклами. Кое-кто из ребят бросился бежать, но большинство не тронулось с места. Ничего особенного, обычная облава, можно сказать, входит в стоимость билета. Рафа извлек из пачки остатки косяка, проглотил и запил кока-колой. Шум-гам сменила тишина, было слышно только шарканье ног – полицейские начали сгонять молодежь в автобусы.

Обстановка была спокойной – можно подумать, тебя не полиция загребла, а просто вызвали к директору школы. Их явно хотят приструнить. Но особых неприятностей ждать не стоит, вдобавок многие с этим свыклись. Молодежь собралась потусить. Их замела полиция. Нагонят страху – и отпустят на все четыре стороны. Потом все повторится. Обычное дело.

На лобовом стекле автобуса, в который их затолкали, висела лента с кисточками. Под потолком торчали фотографии Гарделя[30] и «Бока хуниорс»[31], на приборной панели выстроились пластиковые собачки, они махали головами, когда автобус останавливался у светофора. Еще один штрих: на зеркале заднего вида затейливым почерком выведено «Грасиэла». Рядом приклеена фотография девушки. Наверное, она и есть Грасиэла, решил Пато.

Вообще Пато любил вечером ездить в автобусе, в этом была своя прелесть. Но сейчас автобус не тот. Недаром окна закрашены. Возможно, водитель этого автобуса без ума от Грасиэлы и любит, когда его собачки качают головами на светофоре, но сейчас за рулем сидел полицейский. В автобус влез еще один блюститель порядка и затащил внутрь два фанерных щита. Согнав ребят с передних сидений, он засунул позади них один щит, потом другой – так, чтобы они не могли ни видеть, куда едут, ни выйти из двери. Рафа, Флавия и Пато сидели вместе. Рафа, как обычно, вытянул ноги. Флавия склонила голову ему на грудь. Пато, примостившись на краешке сиденья, подался вперед и подскакивал на каждом ухабе. Он попал в облаву впервые, Рафа – уже в третий раз. Пато старался изобразить спокойствие – или хотя бы отстраненность, – потому что остальные спокойствия не теряли. Флавия и Рафа затеяли спор о том, сколько полицейских участвовало в облаве, хотели вовлечь в спор и его. Но Пато спорить не хотелось. Он глубоко дышал и все вертел шеей – боялся, что его сморит сон. Не вовремя он накурился.

Какое-то время они просто ехали – казалось, без всякой цели. Когда полицейские высыпали из автобуса у пиццерии, завыла сирена. С тех пор ее не включали.

– Интересно, мы все еще в городе? – шепотом спросил Пато Рафу. Ответило человек шесть сразу. В городе, где же еще.

Когда автобус наконец остановился, их не выпустили. Лишь час спустя дверь на минуту открыли, посчитали их по головам, и дверь снова закрыли. Прошел еще час, дверь снова открыли, им велели передать удостоверения личности. В автобусе было сорок человек, и все передали свои карточки, кроме Пато: три дня назад он, вылетев в ярости из дома, оставил там бумажник, ключи и все прочее. В автобусе оказалась девушка, страдавшая боязнью замкнутого пространства, у нее ум начал заходить за разум, и ей разрешили выйти, подышать воздухом. После чего полицейский отправил ее домой: мол, проваливай отсюда, уноси ноги, пока цела. И дверь снова закрыли.

Пато был сыном своей матери. От отца он усвоил, что власти уважения не заслуживают, но мать приучила Пато их бояться. И когда он увидел, что девушку отпустили, он и вовсе лишился покоя. Значит, пока они все вместе, а дальше – каждый за себя.

– Жарко, – сказал Пато.

– Тут нам ничего не будет, – отозвалась Флавия, словно Пато говорил о том, что и правда его беспокоило. – Это местная полиция. Нас слишком много. И если нас проведут через главный вход, все обойдется.

– Что это значит?

– А то, что если нас захомутали и арестовали местные копы, они за нас и отвечают. Если нас проведут в участок через главный вход, значит, мы через него же, скорее всего, и выйдем. Ну а если нас поведут через черный ход, тогда дело плохо.

Рафу хлебом не корми – дай поговорить о кознях властей. Вокруг него собрались слушатели.

– Беды надо ждать после того, как тебя вроде бы отпустили. Вышел из участка – и попал под машину. Как в мультике. А кому-то и рояль на голову упадет.

Кто-то Рафу поддержал, рассказал свою историю. Так или не так, но в автобусе в козни, причем любые, верили все.

– Что-то мне не по себе, – признался Пато.

– Оно и немудрено, когда обкуришься да еще попадешь в передрягу, – объяснил Рафа. – Известное дело.

Флавия пнула Рафу в голень.

– Не гони пургу, – сказала она.

Дверь открылась, начали, как на экзамене, выкликать фамилии в алфавитном порядке. Одному за другим – по алфавиту – сначала Флавии, потом Рафе, потом и всем остальным женщина в полицейской форме отдала документы и всех отпустила. Всех, кроме Пато.

Рафа и Флавия ждали его на улице. Оставшись в автобусе один, Пато вопросительно посмотрел на сотрудницу полиции.

– У меня документов больше нет, – сказала она. – Алфавит кончился.

– Я документы забыл, – объяснил Пато.

Дверь снова захлопнулась.

Автобус еще проехал, остановился, и та же женщина из полиции позволила Пато выйти. Он выскочил – они оба стояли возле небольшого полицейского участка, раньше Пато около него не бывал. Женщина заглянула ему в глаза. Пато уставился на дырочки в ее ушах – видимо, в свободное от службы время она носила сережки.

– Курил? – спросила она.

– Сигареты, – ответил Пато.

– Глаза вон кровью налились, это от сигарет?

– Аллергия, – объяснил Пато.

Она повернула его лицо к свету, что шел из окон здания.

– Да, в этих автобусах пылища, – сказала она и повела его в участок.

Полицейский за стойкой поднял голову – он возился с радиоприемником, снял с него переднюю панель. За столом у стены сидел еще один полицейский. Этот даже голову не повернул в их сторону.

Дернув Пато за куртку, женщина пихнула его в камеру временного содержания и заперла.

Пато, сам того не заметив, вцепился в решетку.

– Разве вы не должны меня зарегистрировать? – возмутился он. – Разве я не имею права позвонить и сказать, что я здесь?

– Как правило, имеешь, – сказала она. – Но у тебя нет документов. А без документов тебя, можно сказать, просто нет. Как прикажешь тебя регистрировать?

– Вот поэтому мне и надо домой позвонить.

– Поэтому тебе придется подождать до завтра.

– До завтра?

– У нас народа не хватает. Люди придут только утром. А там еще с выходных завалы надо разгребать. Разгребут – и тобой можно будет заняться.

– А потом меня отпустят, как остальных?

– Не знаю, – сказала она. – Остальных-то уж нет. Все разбежались.

Она отошла, а Пато машинально вцепился в решетку, прижал лицо к прутьям.

– Значит, в понедельник утром? – крикнул он ей вслед.

– Кто знает? – ответила она. – Вон какой завал.

И с неожиданным дружелюбием, отчего у Пато на душе заскребли кошки, махнув ему на прощанье рукой, оставила на ночь в камере.

Было уже довольно поздно, и Пато без особых усилий, иногда забываясь сном, скоротал время до утра. Кто-то принес ему чашку кофе на подносе. К полудню какой-то полицейский, отправляясь на обед, спросил Пато, есть ли у него деньги. Деньги он взял и, по возвращении, принес шоколадный батончик и бутылку кока-колы. Пато уже подготовился к любому исходу, от пыток до гильотины: наслушался от своих и ужастиков, и слухов, и подлинных историй. Но он никак не ожидал, что его пусть хоть как-то, но все-таки покормят и вообще оставят в покое. После кока-колы у него отлегло от сердца, и он уснул по-настоящему, проснулся он, только когда вчерашняя сотрудница, разбудив его, – она вела себя так, словно видела его впервые, – дала ему блокнот с карандашом и велела записать свои данные. Как выяснилось, пока он спал, в камеру привели еще одного человека. На соседней скамье посапывал мужчина средних лет в костюме (изрядно поношенном) и кроссовках (совершенно новых). От него исходил не самый приятный запах.

– Теперь ждать недолго, – сказала женщина, когда Пато отдал ей блокнот со своими данными.

Интересно, недолго – это сколько: часы, дни? Ожидание стало невыносимым. Уж лучше бы у него забрали часы, так ведь нет, оставили! И этот алкаш вот-вот проснется, хотя это не самое страшное.

В половине восьмого вечера та же сотрудница вывела Пато из камеры, чтобы он позвонил домой. До того как его посадили, Пато с содроганием думал, что придется объясняться с отцом. Сейчас эта мысль не так ужасала. Пато надеялся, что трубку, хотя она, понятное дело, перепугается до смерти, возьмет мама. И родители не знают, что его упекли за решетку – вот что хуже всего! Он не был дома всего ночь и день, а если бы его продержали тут месяц? Родители так бы и думали, что он ночует у Рафы и дуется на них? Пато набирал номер, а в горле стоял ком – надо взять себя в руки, иначе, услышав мамин голос, он разрыдается. Не хватало еще зарыдать в полицейском участке! Тем более при сотруднице, которая вчера так дружелюбно помахала ему рукой. Он закрыл глаза, представил свою пустую и полутемную квартиру – в гостиной раздается звонок, его едва слышно в коридоре.

Гудки прекратились. Пато открыл глаза. Положив палец на рычаг, сотрудница прервала сигнал.

– Перезвоним позже, – сказала она.

И снова Пато едва не заплакал. Сначала отпустили девушку с боязнью замкнутого пространства, потом, после переклички, и Флавию с Рафой – теперь могли отпустить и его, а он свой шанс – уйти просто так – снова проворонил! «Позже»! Как знать, представится ли этот шанс позже?

Глава пятнадцатая

Этот период в жизни страны, полный неисчислимых потерь и неуверенности в завтрашнем дне, из конторы Лилиан выглядел золотым веком. Попавшие в настоящую беду идти к ним за выплатой страховки просто боялись, и страховые полисы Лилиан все чаще выписывала либо новым клиентам, либо старым, если те как-то приспособились. Бизнес Густаво был отражением некой фантастической эры, и в эту эру на подъездных дорогах вдруг появлялись новехонькие машины, а дороги иногда прямиком вели к новому дому. Женщины рассказывали: подношу руку к шее, а на ней – откуда ни возьмись – бриллиантовое колье, а мужчины клали на прикроватный столик часы, проявляя неведомую им дотоле деликатность. Случались сюрпризы и похлеще.

Контора Густаво работала – он ждал супружескую пару, им требовалось изменить условия страхования жизни. Это был могущественный генерал и его не менее могущественная и очень богатая жена. Договор Лилиан составила раньше, и теперь среди прочих дел, которые нужно было провернуть за день, ей предстояло добавить в него бенефициара, чем она и занималась, Густаво же тем временем разглаживал настольный журнал и раскладывал ручки у себя в кабинете. И хоть ничего не делал, выглядел чрезвычайно занятым. Казалось, он вполне доволен жизнью, но порой Лилиан случалось заставать его в холодном поту, так что она пугалась – уж не лопнул ли у него аппендицит? Ему очень хотелось, чтобы визит генерала прошел успешно.

Пара расположилась напротив Лилиан, поздние родители, они лучились радостью. Жена покачивала на коленях младенца, мамино счастье, он ворковал. В какой-то миг муж, отвечая на вопрос Лилиан, запнулся, жена подняла бровь, и оба захохотали, да так, что у ребенка затряслась погремушка, а у Лилиан по спине пробежал холодок. На дате рождения они споткнулись. Неужели нашли своего ангелочка в капусте? Или занес аист?

Лилиан не понравилось, как женщина держит ребенка. Обычно младенец прямо-таки вписывается в руку матери. Вроде бы никаких оснований для подозрений у Лилиан не было. Наверняка это не первый ребенок этой женщины, держать младенца ей уже приходилось. Да и то, что они споткнулись на дате, может ничего не значить. Что это взбрело Лилиан в голову? Совсем с ума сошла? Да еще готова высказать свои подозрения вслух! Густаво не случайно потел у себя в кабинете. Это не ваш ребенок – вот что чуть не вырвалось у Лилиан!

У нее кружилась голова. Примерно так было, когда она впервые увидела свой новый нос, на который эти люди ни разу не позволили себе взглянуть. Прощаясь, они смотрели куда-то поверх ее лба.

Тут из кабинета вышел Густаво. Стал подбрасывать ребенка, подкидывать в воздух. Потом передал ребенка матери, приобнял за плечи отца. Ну и Густаво – держит руку на плече у генерала! Таким счастливым Лилиан его еще не видела!

Густаво вернулся с портфелем. Положил портфель на стол, убрал в него документы генерала, защелкнул оба замочка.

– Не представляю, как ты выдерживаешь эту позднюю работу. Для меня и один такой вечер – испытание. Короче, спасибо, – добавил он. – Что бы я без тебя делал.

Лилиан хотела сказать, что это не их ребенок. Младенца украли – вот что вертелось у нее в голове, но слово «украли» не вполне уместно. Украли младенца, это что же получается: можно подумать, что ребенок – собственность. А если сказать «ребенка похитили» – не исключено, что со временем его удастся вернуть. Да и вообще это уму непостижимо!

Как найти ребенка, которого можно украсть? Она ненормальная, Пато недаром так говорит. Вечно у нее ужасы на уме.

– Кажется, мы застраховали всех военных, кроме Виделы[32], – сказала Лилиан.

Густаво расправил плечи. Несколько раз кивнул, без особой на то причины. Так он показывал, что серьезно размышляет над чем-то.

– Когда ты в последний раз ужинала в приличном ресторане?

– Раз ты спрашиваешь, значит, понятия не имеешь, сколько мне платишь. – Она постучала по его портфелю и лежащим под ним бумагам. – Да и будь у меня деньги, где взять время?

– Сочтемся, – сказал он. – Поехали, угощу тебя приличным бифштексом и бокалом вина. Ты меня уговоришь повысить тебе с Фридой зарплату, а потом я примчу тебя сюда, закончить с бумагами.

Но Лилиан, задумавшись, все сидела за столом. Она думала о младенце. Думала о повышении зарплаты. Представила: вот она возвращается домой, там орет телевизор, комната затянута дымом, валяются пустые бокалы, вокруг каждого – лужица. Кадиш лежит на диване – он ее муж, а она не знает, поделится ли с ним своими мыслями. Скажет ли ему, что сделала – вернее, чего не сделала! – или не скажет? Нарисуй она себе другую картину, знай, что в квартире темно, что никто не помешает ей хорошенько подумать, что она сможет посидеть в уютном кресле у окна, зажечь лампу – она бы отправилась домой. И если бы она поехала домой сразу, она была бы на месте вовремя. Никто не помешал бы ей подремать в кресле, немного отключиться, а потом, после второго звонка, проснуться и взять телефонную трубку.

Лилиан заказала соте из шпината. Шпинат был обильно приправлен чесноком. Она подалась вперед и подцепила вилкой равиоли с тарелки Густаво, он приподнял тарелку – бери еще! Но она чуть прижала его руку книзу и подняла бокал, давая понять, что поужинать в хорошем ресторане – мысль совсем неплохая! Лилиан пригубила вино, Густаво расплылся в улыбке.

– Спасибо за ужин, – поблагодарила она, щелкнула пальцем по ободу бокала, и хрусталь зазвенел.

Кадишу подвернулась работенка за пределами кладбища. Синагогу при кладбище Благоволения посещали куда реже, чем само кладбище, но она, хоть и изрядно облупилась, знай себе стояла. Как и в любой другой синагоге, видные евреи из местной общины были не против того, чтобы их вклад отметили. К стене в конце синагоги было, как водится, прикреплено дерево из бронзы. На его ветки в дни, когда в фонде синагоги денег было в избытке, прикрепляли серебряные листочки с именами жертвователей. Это дерево встретило весну лишь однажды, подумал Кадиш. С тех пор в лесу сутенеров круглый год стоит осень. Ветки стояли почти голые.

Ждать дотемна причины не было. Работать предстояло в помещении. Он пришел в сумерки и взялся за дело при свете, лившемся в окно. Задача оказалась не из легких.

У входа в синагогу, перед пустым ковчегом, висел парохет, массивная пурпурная завеса, – чтобы добавить ковчегу торжественности. Внизу завесы было вышито посвящение: Памяти Эстер Зукман, ниже – даты ее жизни. Надпись, искусно выведенную золотой нитью, с двух сторон держал лев. Расплатиться с Кадишем потомкам Эстер было нечем. Они разрешили ему оставить себе золото.

К пришедшей в упадок синагоге Кадиш относился с меньшим почтением, чем к кладбищу. Он спросил семью: а не проще ли оторвать завесу, и дело с концом? Но Зукманы хотели оставить завесу: пока стоит синагога, пусть висит. Предложение Кадиша их покоробило: какой бесчувственный! И Кадиш, вспомнив о золоте, поспешил добавить: «Завесу можно было бы оторвать, если бы ее не повесили в память о вашей матери». Тут родственники сменили гнев на милость, и работу он все-таки получил. Как всегда, Кадишу приходилось балансировать – между религиозностью и суеверием, между гордостью и стыдом.

С помощью пинцетов и щипчиков, позаимствованных из косметички Лилиан, Кадиш потихоньку – ниточка за ниточкой – спорол имя. Когда стало темно, он включил фонарь. Кадиш потерял счет, сколько раз он укололся: казалось, имя было растением, не хотевшим, чтобы его выпололи. Золотая нить рвалась, кончики обламывались и вонзались в покрасневшие и распухшие руки Кадиша.

Тем не менее работалось Кадишу спокойно. Однообразные движения умиротворяли, тишина заброшенной синагоги влияла благотворно. Кадиш то предавался воспоминаниям, то воспарял мечтами. Он забыл об обычных тревогах из-за растущих долгов, безразличия Лилиан, давящего тяжелым камнем гнева Пато. На минуту Кадиш даже прекратил работу и уставился во мрак женской половины, где-то когда-то сидела его мать.

Закончив, Кадиш расстелил на полу два носовых платка. В центре каждого насыпал горку золотых нитей и как следует прижал. Взглянул на сокровище, накопленное, пока он убирал надпись. Потом завязал оба платка, оценил на вес – что ж, результат неплохой.

Кадиш поднялся, надел пальто, положил платки в разные карманы. При ходьбе колени поскрипывали, ладони горели от порезов. Он отошел к скамьям и медленно, осторожно – побаливала поясница – сел. Закурил и осветил фонарем дело рук своих.

Имя теперь выглядело куда хуже. То есть надпись «Эстер Зукман» стала куда заметнее, чем в последние годы. Когда семья отвергла его предложение снять завесу, она не учла одного обстоятельства. Защищенный от света и воздуха, бархат под золотыми нитями не выцвел. И без вышивки надпись читалась никак не менее внятно. Результат оказался противоположным желаемому. Имя Эстер сияло ярко, как никогда.

Кадиш не стал печалиться. В конце концов, в своем деле он специалист, не хуже его друга доктора. Он ведь предложил убрать завесу – семья отказалась. Если они захотят избавиться от завесы теперь, он с удовольствием уберет ее – ясное дело, не бесплатно. Кадиш выключил фонарь, и ему показалось, что имя можно прочитать и в темноте.

Отправляясь в синагогу, Кадиш решил на этот раз обойтись без машины и сейчас, выйдя в затянутую облаками ночь, возвращался домой пешком. В общем и целом все прошло удачно. Он похвалил себя, поднял воротник пальто. Руки, красные и распухшие от работы, онемели. Проходя мимо фонаря, он вынул их из карманов и внимательно оглядел: впившиеся в них золотые осколки поблескивали – казалось, глядя в чашу ладоней, он видит звезды.

Глава шестнадцатая

Когда телефон зазвонил во второй раз, Кадиш уже вернулся. Он нашел документы Пато и спокойно поехал в полицейский участок по указанному адресу. Он умел отличать крупные неприятности от мелких.

Для Кадиша существовало два факта: во-первых, сын попал в полицию, во-вторых, оттуда позвонили, чтобы его забрали. Проблема разрешена, не успев стать проблемой. Он успел только поздороваться с Пато, услышал в ответ «папа», и тут трубку взяла женщина. Забрать сына, отвезти его домой – это дело для отца. Раньше Кадиш забирал сына из дома друзей, из школы. Кадиш приедет в участок. В присутствии полицейских Пато будет отводить глаза, сутулиться, а в машине забьется в угол и промолчит до самого дома.

Так все и вышло: когда Кадиш приехал, Пато ничего ему не сказал. В машине сидел ссутулившись, молчал. В квартире сразу же прошел в свою комнату. У Кадиша вдруг стало до жути пусто на душе – как и у Пато, когда того заперли в камере. Сын целый день страдал, а Кадиш об этом и не знал.

Прежде чем налить себе выпить, Кадиш позвонил на работу Лилиан. Собственно, это был вечер, о котором Кадиш иногда мечтал: он честно потрудился, в кармане золото, сын дома, спасен от возможных неприятностей отцом. То есть Кадиш сегодня герой. Скоро вернется жена. Он извлечет сына из комнаты, достанет из карманов сокровище. Кадиш стиснул платки в карманах и тут же решил сделать из золота кольцо для Лилиан.

Лилиан ответила на его звонок, голос у нее тоже был радостный. Она как раз закрывала контору, складывала вещи в сумку. Она была слегка под хмельком, отлично поужинала. Ее труды тоже не остались незамеченными. Густаво наконец-то повысил ей зарплату!

Тут Кадиш поделился с ней новостями. Причем преподнес их так, как того требовала Лилиан. Кадиш сказал:

– Пато в полном порядке. Он дома, со мной. У себя в комнате, все хорошо.

Сообщив, что ребенок здоров и никакая опасность ему не угрожает, Кадиш рассказал о звонке Пато из полицейского участка, откуда они только что вернулись. Он представил все в шутливых тонах так, будто рассказывал анекдот, над которым не посмеется разве что последний зануда. Когда он замолчал, Лилиан сказала:

– Спасибо. – И тут же несколько раз повторила то, о чем ей следовало бы попросить еще в день переворота. – Не выпускай его из дома. Я скоро буду.

– Сяду на него верхом, если понадобится.

– Вот и прекрасно, – сказала Лилиан.

Удостоверение Пато лежало у Кадиша в заднем кармане, и он не сомневался, что, пока впечатления свежи, выйти из дома без документов Пато не решится.

Времени оставалось не так много. Кадиш хотел все представить Лилиан в лучшем виде, ну и поговорить с Пато по-отцовски. Пусть парень объяснится, чтобы Кадишу было что сказать Лилиан, когда она вернется. Кадиш – окрыленный своими успехами, успехами жены – не хотел опускать глаза, когда она попросит рассказать обо всем в подробностях. Не хотел говорить жене «я не знаю». Поэтому он без стука вошел в комнату Пато и потребовал, чтобы сын – тот, скрестив ноги, сидел на кровати – воздал ему должное.

– По крайней мере, мог бы сказать «спасибо», – предложил Кадиш.

Этого хватило бы, чтобы восстановить отношения, забыть, что Кадиш устроил костер из книг Пато, а Пато двинул отца по носу. Вот только это Кадиш сейчас ворвался к сыну, навис над ним. Это Кадиш неторопливо разминал свою покрасневшую и распухшую руку. Весы наконец выровнялись.

– Это моя комната, – буркнул Пато.

– По крайности, мог бы сказать «спасибо».

Его слова прозвучали как угроза. Кадиш и не думал угрожать, но, услышав, как воинственно звучит его голос, отступать не стал. Подвинулся ближе и злобно повторил:

– По крайней мере.

Отец и сын – друг против друга. Пато явно отказывался признавать за отцом власть, а Кадиш был настроен решительно – он требовал капитуляции. Сын должен уступить.

Пато натянул наушники, поставил на пластинку иглу. Включил аппаратуру, что стояла в изножье кровати, и закрыл глаза. Как можно так не уважать родного отца?

Кадиш выдернул шнур от наушников.

Пато поднялся с постели.

– Чего ты от меня хочешь?

– Чего я хочу? – сказал Кадиш. – Уважения.

– Его надо заслужить.

– Я твой отец. И ничего заслуживать не должен. Вот так вот!

Кадиш потянулся к наушникам. Слушает Пато или нет – все равно это наглость!

Пато сам снял наушники, бросил их на кровать.

– Пожалуйста, – сказал он.

– Что «пожалуйста»? – не понял Кадиш.

– Ну, снял я наушники. Выполнил твою просьбу. Больше ничего.

После долгой паузы Кадиш переспросил:

– Больше ничего?

Он опять не нашелся что ответить, просто повторил слова сына.

Пато огорченно покачал головой. Выказать снисхождение – это он умел.

– Хочешь знать, чего я от тебя хочу? Какие у меня к тебе претензии? Пожалуйста, могу списком: с меня хватит грубости и наглого поведения. Хватит сомнительных дружков, не хочу, чтоб ты шлялся где ни попадя. Не знаю, за что тебя загребли, но этому пора положить конец. Со всем, во что ты вляпался, надо завязывать. Сейчас не те времена.

Безусловно, чистая и тихая камера нагнала на Пато страха. Он был счастлив, что вернулся в свою комнату, что сейчас придет мама. Он был счастлив и оттого, что отец вызволил его из беды, хотя ни за что никому об этом не скажет. В ответ он закричал, и, хотя голос у него был вполне мужской, кипятился он по-мальчишески:

– Я ничего плохого не сделал. Ничего такого не сделал. Вообще ничего не сделал.

– Вообще ничего? Тебя упекли за «вообще ничего»? За «вообще ничего» упрятали в камеру так, что мне пришлось тащиться за тобой через весь город?

– Я вообще ни хрена не сделал, – повторил Пато. – Нас туда завезли просто так.

– Не ври мне, – сказал Кадиш.

При этих словах Пато прижал ладони к вискам, у него начиналась истерика.

– Иди на хрен! – сказал он отцу. – Мы ничего не сделали.

– А-а, теперь оказывается «мы»! И все как один – невинные овечки? Я хочу знать, за что тебя загребли, до того, как вернется мама.

– Иди на хрен! – повторил Пато. – Если я и преступал закон, то только когда работал на твоих шлюх.

– Прикуси язык! – сказал Кадиш. – У себя дома я такого не потерплю.

Диалог старый, как сама жизнь, слова нужны, только чтобы разговор не иссяк. Вечный конфликт отцов и детей. Пато раскачивался взад-вперед. На каждую угрозу отца он выпаливал «иди на хрен!». Вот тебе и «спасибо», вот чем оно обернулось! Тем не менее Кадиш хотел знать, что же такого Пато натворил, и накинулся на сына с удвоенной энергией.

– Неважно, нарушил ты что-то или не нарушил, – сказал он. – Никто тебя не обвиняет. Просто скажи – что ты сделал?

Наезд оказался не лучшей стратегией. Откуда Кадишу было знать, что Пато просто нечего ответить?

У обоих вздулись жилы на лбу. Оба стиснули зубы. И, словно собираясь бодаться, уперлись в пол. Стояли грудь в грудь. Понимали, что, если дойдет до драки, им не собрать костей, и нашли выход. Выкрикивали первые пришедшие на ум слова, но вкладывали в них всю свою злость. Какие только аргументы – по линии общественной, культурной и высоко гуманитарной – не пускали в ход. В сердцах норовя уязвить друг друга посильнее, резали правду-матку.

Тщательно выговаривая слова, вкладывая в них весь свой пыл, Пато сказал: «Иди на хрен!» Сказал с расстановкой и, словно дразня отца, повторил: «Иди на хрен!» И добавил: «Хоть бы ты сдох!»

При этих словах Кадиш, его отец, отшатнулся. Сколько может терпеть человек, который делает все, что в его силах, но в глазах сына все делает не так? На глаза Кадиша навернулись слезы. Не хватало еще расплакаться. «Иди на хрен, хоть бы ты сдох!» Ему уже приходилось это слышать. Но сейчас и тон, и интонация били в точку, попали в цель. Он понял: так оно и есть.

Услышал и принял. Слова сына будто проехались по нему катком, уязвили, потрясли до основания – и он вернул их сыну. Швырнул ему в лицо.

– Сам иди на хрен, – сказал Кадиш. И еще раз, со всей своей силой, со всей своей болью: – Иди на хрен. Лучше бы ты вообще не родился!

Так он сказал. Минуту оба стояли молча.

Они еще не осознали смысл сказанного, проклятие еще не отзвучало, как явственно послышался стук в дверь.

Кадиш пошел открывать. И его пожелание исполнилось.

Миг – и его сын словно бы и не родился.

Часть вторая

Глава семнадцатая

Мужчина в элегантном сером костюме вышел из комнаты во тьму коридора, под мышкой он нес книгу. За ним следовал второй, этот нес в каждой руке по книге – так носят гантели. Еще двое вывели из комнаты Пато, сына Кадиша, он шел между ними. Они держали его за локти, выломали ему руки. Выходя из комнаты, Пато улыбнулся отцу, тот так и стоял, не шелохнувшись, непонятно зачем придерживая тяжелую дверь. Пато сказал отцу: «Надо же закончить так неудачно!» При этом мужчины сдавили локти Пато еще сильнее, так что его руки взлетели вверх. Шли они не спеша, Кадиш все отчетливо слышал. Вот распахнулись дверцы лифта, в темноте – никто не включил свет в коридоре – загудел старый мотор. Дверцы снова сошлись, шестеренки вошли в зацепление, что-то щелкнуло, и лифт пошел вниз, увозя пятерых мужчин. Кадиш закрыл за ними дверь, повернул торчавший в центре ключ.

На первом – костюм с широкими лацканами. На втором – между рубашкой и пиджаком ветровка, ее почти не видно, но Кадиш различил нейлон красно-черного цвета. Цвета «Ньюэллс»[33]. Сам Кадиш болел за «Бока хуниорс».

Кадиш читал мало, но мужчина в ветровке тоже вряд ли был большой книгочей. Книги он нес все равно как кирпичи – так, будто в них один голый вес. У книги, что ближе к Кадишу, на обложке была картинка. Что это за книга, он не знал, и обложку, и фотографию он опознает позже, когда увидит книгу, тоже в переводе на испанский, на полке у знакомого аргентинца, живущего в Иерусалиме, десять лет спустя. И прервется на полуслове, все вспомнит и попросит разрешения сесть.

Нет нужды повторять: эти книги, как, собственно говоря, все книги в их квартире, принадлежали Пато. Кадиш и Лилиан отдавали предпочтение телевизору.

Лилиан Познань пыталась отвести беду. Она пошла и купила дверь. И вовсе не потому, что хотела отгородиться от мира, а потому, что хотела сохранить свой мирок. Она беспокоилась за сына.

Кадиш Познань тоже пытался отвести беду. И теперь он прошел по коридору в ванную комнату. Заперся изнутри, сел, не зажигая света, на пол, руку положил на край ванны, голову на руку. Пальцы его бродили по шершавой эмали. В ноздри пахнуло гарью, и Кадиш ясно представил: вот тут ванна почернела, там на потолке облупилась краска, там плитки кафеля потемнели от сажи. А на оконце, что выходит в вентиляционную шахту, стекла заплыли темным жиром, а обои у их краев пошли пузырями и покоробились.

Кадиш Познань сжег книги сына в ванной. Но сжег далеко не все, что представляли опасность.

Глава восемнадцатая

Позвякивая ключами, с сумочкой через плечо, но уже не улыбаясь, Лилиан вошла в квартиру. Поставила посреди комнаты на пол портфель, позвала Пато. Она была довольна: сын дома, ей повысили зарплату, вечер провела в ресторане – все радовало.

Лилиан проверила обе спальни, кухню – там на столе, как обычно, лежал ломтик лимона. Может, они вдвоем вышли в любимый дворик Кадиша покурить и теперь стоят там, притопывая ногами на холоде? Лилиан вышла на выходящий во двор балкончик, перегнулась через перила, окликнула своих мужчин. Никто не отозвался, только тугая на ухо госпожа Ордоньес, сказав «привет, дорогая», пригласила ее на чашку чая.

Кадиш лежал на боку, прижав колени к груди. Рука его шарила по краю ванны, ощупывая выщербленную эмаль. Он никак не мог уяснить, что же произошло. Все случилось так быстро, собственно, мигом, а переварить предстояло многое.

Что они могли сказать его сыну? «Отрежем тебе член, запихнем в глотку, и так тебя и найдут». Или «отрежем тебе язык, партизан, и засунем твоему отцу в глотку», «отрежем член твоему отцу и воткнем тебе в задницу». За свою жизнь какой только хрени он не наслушался! И всегда все замешано на сексе. Скажи они такое ему, он бы им выложил: «Прошу прощения, а без этого никак нельзя? Работа, что ли, у вас такая?»

Кадиш не помнил, кто из них говорил. Тот, кто в ветровке, или тот, кто в элегантном сером костюме? Впрочем, было и что-то приятное. Надо не забыть – будет чем поделиться с женой. У Пато характер крутой, но тут он такой был славный. Уходя, сказал: «Отцы – они отцы навсегда. А сыновья – навсегда сыновья». Кадиш повторил это вслух. Вдруг Лилиан понравится, хотя как знать.

Лилиан колотила в дверь кулаками, разбивала их в кровь, орала – открой дверь! Но Кадиш ее не слышал. В другое время, в другой Аргентине на такой шум-гам, как пить дать, один сосед прибежал бы на помощь, а другой пошел бы жаловаться. Кто-нибудь стал бы колотить в общую стену, госпожа Ордоньес стала бы тыкать в потолок шваброй, в общем, атаковали бы со всех сторон, и в конце концов явилась бы и полиция. А теперь полицию не зовут: ведь все беды – от нее!

И люди, услышав шум, на шум не реагировали. Продолжали заниматься чем занимались, а глаза опускали. И все чаще говорили себе: не мое это дело. И как бы громко ни шумели, соседи ничего не слышали.

Лилиан опустилась на четвереньки, прижалась ртом к щели под дверью в ванную. В панике звала Пато. Потом, понизив голос до шепота, позвала Кадиша.

И не просто позвала, добавила:

– Что ты натворил?

Вопрос Кадиш услышал. Взяв паузу, чтобы обдумать извилистый путь, который привел его к сегодняшним промахам, Кадиш приподнялся. Перевесил голову через прохладный край пустой ванны. И на вопрос Лилиан ответил:

– Я заперся не за той дверью.

Ничего более внятного он сказать не мог. Голос Кадиша, прозвучав в пустой ванне, рассеялся, усилился эмалевыми стенками, отразился от кафеля, заполнив комнату, просочился к Лилиан, и оттого казалось, что ответил ей не Кадиш, а сам дом. Слова «не за той дверью» донес еле ощутимый ток воздуха.

– Что? – переспросила Лилиан. – О чем ты?

– Я так и подумал, что это ты, – сказал Кадиш, встал, отпер дверь и медленно прошел мимо Лилиан. Она пошла за ним по коридору.

– Ты открыл то, что нельзя открывать, что я велела тебе не открывать…

– И закрыл то, что можно не закрывать.

– И что? – спросила Лилиан.

– Три книги, – ответил Кадиш. – Трех книг нет. Они забрали их – вместе с Пато.

– Боже правый.

В гостиной Кадиш указал на выемку на верхней полке.

– Где и искать, как не там. Из тех книг, что забрали, одна наверняка стояла там.

– Ты ума лишился, – сказала Лилиан. – И лишился сына.

– Да, – согласился Кадиш. – Еще и помог им. – Голос его дрогнул. – Дверь для них подержал.

Лилиан обхватила лицо Кадиша руками и, стараясь привлечь внимание безмозглого мужа, сдавила изо всех сил. Вонзилась ему в виски ногтями. Но Кадиш ничего не почувствовал, столько всего навалилось.

– В полицию звонил? – спросила Лилиан.

– Господи, – пробормотал Кадиш. И засмеялся. Да так, что у него затряслась голова, и ногти Лилиан оставили царапины.

– Не звонил. В полицию, – повторил он. – Мне и в голову не пришло туда звонить. Я бы позвонил, дорогая моя, милая моя женушка. – Он поцеловал жену в щеку, подался вперед, так что могло показаться, будто она обхватила его лицо в порыве страсти.

– Я бы позвонил, – добавил он. – Но я уверен: чаще раза за вечер полиция в одну и ту же квартиру не приходит. И я так думаю, дорогая моя Лилиан, я не сомневаюсь, что сегодня они здесь уже побывали.

Глава девятнадцатая

Лилиан, подбоченясь, упершись ногами в углы дверного проема, наблюдала, как Кадиш на другой стороне лестничной площадки стучит в дверь Качо.

Качо не отвечал, хотя наверняка был дома. Значит, решил Кадиш, он как-то замешан.

Раньше Кадишу не доводилось успокаивать Лилиан, применяя силу. Унимать Лилиан ему пришлось еще в квартире, когда она вцепилась ему в лицо. Тогда Лилиан, словно с цепи сорвавшись, кинулась на лестницу и замолотила кулаками во все двери – выходите, заговорщики! Кадиш обхватил Лилиан обеими руками, отодвинул в глубь квартиры и стал стучать в дверь Качо сам.

Стучал, превозмогая боль в распухших ладонях. Лилиан молчала. Она застыла на пороге, а Кадиш отошел на три шага, ринулся на дверь соседа, саданул ее плечом: видел, как действуют полицейские, по телевизору. Дверь не поддалась ни после первого, ни после второго удара, но потом приоткрылась – Качо прятался за ней. Он высунул голову и увидел, что Кадиш готовится к третьей атаке.

Качо открыл дверь пошире. Он был в той же пижаме, что и в день переворота.

– Прошу прощения, – сказал он. – Я спал.

Лилиан уже толкала Кадиша в спину.

– Молодец, что проснулся, – сказала она. – Тебе повезло. Представляешь, пока ты спал, Кадиш едва твою дверь не высадил. Еще чуть-чуть – и нет двери. А все для того, чтобы я могла задать тебе вопрос.

– Наверное, о чем-то важном, раз он так разбушевался.

– Важном, важном, – сказал Кадиш. – Мы печь собрались. – И он, прищурясь, вгляделся в Качо. – Такое дело, яйца у нас кончились.

– Чашку сахарного песка, – и Лилиан встала рядом с Кадишем.

– Шутите, надо думать, – предположил Качо.

– Шутим. Нас с женой хлебом не корми – дай пошутить. Хохмим на пару. Нам надо знать… – Кадиш снова прищурился и поднес к лицу Качо палец. – Видишь, Лилиан? У него бровь разбита.

– Это он сам, – отмахнулась Лилиан. – Не первый раз вижу. У него привычка такая – раздирать брови до крови.

– Допустим. – Кадиш опустил палец. – А как насчет рта? Губы разбиты. По зубам он тоже сам себе врезал?

– Едва ли, – усомнилась Лилиан.

– Оттого я и лег спать рано и спал как убитый. Оттого и не слышал, как вы стучали. Беда со мной приключилась. Упал я, вот и не в себе.

– Это мы понимаем, – сказала Лилиан. – Силы надо восстанавливать, кто спорит? Вон у Кадиша черные круги под глазами уже второй раз.

– Кстати, хотел сказать, – оживился Качо. – Носы у вас получились – просто загляденье.

– Можно войти? – спросил Кадиш.

Качо вышел сам. И, выходя, вздохнул – хочешь не хочешь, а пришлось показать руку в шине – под кистью он примотал изолентой деревянную ложку, над кистью – кухонную лопатку.

– Вот уж упал так упал, – посочувствовала Лилиан. – Мало того что губу расшиб, еще и сломал…

– Максимум, вывихнул.

– Так еще и, максимум, вывихнул руку.

– Вдобавок и в квартире бардак, поэтому не приглашаю вас войти.

– Тогда мы тебя пригласим, – сказал Кадиш. И повернулся за указаниями к Лилиан. Черт его знает, стоит ли устраивать разборку с соседом, которого отлупили, да и вообще он ведь ничего не сделал, разве что оказался соучастником, и то пассивным. Взвесив все и поглядывая на жену, Кадиш крепко взял Качо под руку в шине. Качо вскрикнул и потом скулил не переставая, пока Кадиш вел его к себе в гостиную.

Там Качо сел на диван.

– Они забрали Пато, – сказала Лилиан.

Качо в ужасе уставился на соседей.

– Не надо ничего изображать, не время, – сказала Лилиан. – Кадиш считает, что его забрала полиция. Мы сейчас поедем за ним в участок, и ты, сам понимаешь, можешь здорово помочь…

– Я весь вечер спал, – заявил Качо.

Кадиш сел на диван рядом с соседом, впритык к его поврежденной руке.

– Качо, а тебе странные сны не снились? Кошмары не мучили – типа, ты подглядывал через дверь, когда уводили моего сына, а четверо мужиков тебе накостыляли?

– Никаких таких снов мне не снилось, – возразил Качо. И поднял глаза на Лилиан.

– Так пусть этот сон тебе приснится сейчас, – приказала Лилиан. – Пойди оденься, выкинь свою дурацкую шину – и едем с нами разговаривать с полицией.

– Я ничего не видел.

– Сказать, что ты видел? – спросила Лилиан. – Ты видел, как он рос. Ты знаешь его с детства.

– Я спал. Беспробудным сном. Ничего не слышал. Ничего не видел.

– Все кругом ослепли, – заметил Кадиш. Такого он не ожидал. – Когда все это кончится, трудно будет прозреть.

Качо поднялся – собрался уйти.

– Именно что все, – сказал он. – Не я один. Сейчас крепко спят все. – Он посмотрел на Лилиан, та отвела взгляд. – Простите.

– За что тебя прощать? – спросил Кадиш. И оттащил Качо к дивану. – Если, по-твоему, ехать с нами в полицию тебе незачем, оставайся здесь, карауль Пато.

– Но его же нет, – удивился Качо. И погладил руку в шине.

– Ну и что, тебе же легче. Что-то случится – позвонишь нам в полицию.

Качо был в отчаянии, голос его взлетел до фальцета:

– Не понимаю. Кого мне караулить, когда тут никого нет?

– Откуда ты знаешь? – спросила Лилиан. – Ты видел?

– Говорю тебе, я спал.

– Значит, можешь и пободрствовать. Не можешь – пожалуйста, приляг на диван. Почитай книжку, глядишь, и задремлешь.

Кадиш обернулся.

– Книги не трогай. Смотри телевизор.

– Вы не можете заставить меня остаться здесь. А если они вернутся? Если решат, что надо забрать и вас? Забирают целыми семьями. Сначала одного, потом остальных.

– Кто вернется? – спросил Кадиш.

– Не могу я остаться. – Качо осторожно поднялся. Кадиш не стал его удерживать. – Я не смог бы их остановить, даже если бы и видел.

– Это мы знаем, – сказал Кадиш. – Никто на это и не рассчитывал.

– К тому же ты трус, – добавила Лилиан.

– Трус, – подтвердил Качо, глаза у него стали узкие, как щелки, после чего он распахнул их во всю ширь и спросил Лилиан напрямик: – Но как им удалось провести парня мимо твоего крутого мужа? – А потом и Кадиша: – Как им удалось пройти мимо тебя?

– Иди домой, – сказала Лилиан. – Усложнять тебе жизнь, Качо, мы не станем. С тобой все ясно. Мы так и укажем в заявлении: Качо Барбиери ни при чем. Скажу полиции, что ты настоятельно попросил записать: засвидетельствовать тебе нечего.

– Я останусь, – сказал Качо. – Все нормально.

Качо сел. Кадиш высморкался.

Угроза Лилиан подействовала. Сколько раз он сам так угрожал, сколько раз ему угрожали за эти отягощенные долгами, стрессом и бездарными делами годы.

Со стены в коридоре, где висели семейные снимки, Лилиан сняла фотографию Пато. Надела куртку, передала куртку Кадишу.

– Посижу здесь, – сказал Качо. – Подожду, пока вы не вернетесь с сыном.

Много ли тщедушных парней работают в ночную смену? Много ли отцов обращаются за помощью к этим хилякам, обреченным на эту работу, потому что ни на что другое они не годны? Вот какая мысль осенила Кадиша, когда они вошли в полицейский участок в Онсе. Первая линия обороны любой коррумпированной и несостоятельной системы – это невежда, охраняющий дверь.

– Некомплект, – отрезал тощий, как жердь, полицейский по фамилии Рангель, когда Лилиан попросила пригласить кого-нибудь чином постарше. Она показала ему фотографию Пато, и он поклялся, что за весь вечер не зарегистрировал ни одного человека. – Две машины патрулируют город, две уехали на пожар, сержант куда-то отлучился по своим сержантским делам. Здесь никого нет, кроме нас троих.

Он посчитал и Кадиша с Лилиан – чудо какой вежливый молодой человек! А ведь мог сказать: здесь никого нет, кроме меня.

– Докажите, – сказал Кадиш, будто этот парень должен перед ними отчитываться.

– Мы ничего не доказываем, сэр. Не положено.

– Я ищу сына, – сказала Лилиан.

Видно было, что парень в полиции – новичок, опыта никакого. Рангель подтянул брюки, застегнул ремень потуже. Показал им пустые камеры, по просьбе Лилиан открыл кладовку со швабрами и метлами. Он даже позволил Лилиан заглянуть в кабинет сержанта, но перекрыл ей путь рукой, когда она попыталась заглянуть под сержантский стол.

– Под столом его нет. Я дежурю уже вторую смену подряд.

Он выпроводил Лилиан за стойку, туда, где ждали гражданские, а тут и сержант появился. Парень пересказал сержанту, что он пытался объяснить посетителям. Сержант провел рукой по помятому от ночного недосыпа лицу, взял у Лилиан фотографию в рамке и сказал:

– Что-нибудь более официальное. Фотография со стены – с этим мы не работаем. И с прозвищами не работаем. Пато – это для дома, мне нужно то, что написано в свидетельстве о рождении.

– Пабло, – сказал Кадиш. – Там написано Пабло Познань, но мы никогда его так не звали.

– Здесь придется звать так.

Кадиш достал из заднего кармана удостоверение личности Пато. Подготовился, подумала Лилиан.

Сержант почесал кадык. Осмотрел документ, поистрепавшийся у краев, где отклеился ламинат. Подсунул большой палец, стал отделять его и дальше.

– Вот это – нарушение закона, – объявил сержант. – Изменять государственный документ запрещается законом.

– Его никто не изменял, – сказала Лилиан.

– Кто-то пытался его испортить.

– Это сделали вы, – сказала она. – Это вы испортили его еще сильнее.

– То есть вы признаете, что документ частично испорчен, но обвиняете меня в том, что я, проводя расследование, испортил его еще сильнее.

– Она ни в чем вас не обвиняет, – вмешался Кадиш.

– Вот и хорошо, – сказал сержант. Тощий парень – он попал как кур в ощип – пошел пятнами, у него побагровели щеки, уши и даже лоб. Кадишу вспомнился сосед. По шее Рангеля растеклось красное пятно. – Хорошо, что вы ни в чем меня не обвиняете. А то я мог бы поинтересоваться: с какой стати у вас чужие документы?

– Это документы нашего сына, – объяснила Лилиан.

– Они должны быть при нем.

– Это мы должны быть при нем, – сказала Лилиан. – Поэтому мы и пришли.

– Что ж, вы пришли не туда. Это полицейский участок. Мы арестовываем тех, кто совершает преступления. Здесь ни в чем не повинных детей родители не находят. – Он снова почесал кадык, взглянул на часы. – Извините, если Рангель – он новобранец – не сумел внятно объяснить, что вашего сына у нас нет.

– Спасибо, что уделили нам внимание, – поблагодарил Кадиш. Больше им тут делать нечего. Он протянул руку за документом.

– Я не могу вернуть испорченное удостоверение, – сказал сержант, – особенно тому, кто не его владелец. Пришлите сюда – короткий взгляд на документ – вашего Пабло, пусть объяснит, почему у него документ в таком состоянии, и он получит его назад.

Кадиш еще раз поблагодарил, но так, будто выругался себе под нос.

На улице, при свете уличных фонарей – эдакая ложная заря – Лилиан и Кадиш подумали об одном и том же, хотя друг другу в этом не признались. Сержант посеял в их душах первые ростки сомнений. Кадишу вспомнилась странная дама в больнице со щепкой в ноге. Кадиш вздыхал, пытался как-то избавиться от сомнений или хотя бы запрятать их поглубже, но от теории доктора деться было некуда. Если попытаться щепку извлечь, она расщепится и будет расщепляться все сильнее и сильнее.

Глава двадцатая

Рамку с бархатным подбоем можно было и вешать, и ставить. Лилиан установила рамку на стол перед полицейским, шелковая ленточка подставки чуть натянулась. Фотографию Лилиан поместила туда, где обычно держат снимки близких. Собственно, такая же рамочка стояла рядом. После бесконечного ожидания во втором участке Лилиан и Кадиша допустили до кабинета офицера и предложили два стула.

Офицер поднял рамочку, бархатная подставка скользнула по его пальцам – это прикосновение, надеялась Лилиан, будет ему знакомо, даже если лицо на снимке знакомо не будет. Потом он поднял очки на лоб. Поднес рамку поближе, взглянул на Кадиша и Лилиан. Лилиан ответила теплой улыбкой.

Подобные мелочи важны – Лилиан была в этом убеждена. Если поставить снимок в нужное место, офицер возьмет его и будет разглядывать, как обычно и делают. А когда он посмотрит на нее, надо ответить теплой улыбкой, и – хотя тяжелее минут в ее жизни, пожалуй, не было – возможно, в ответ и он тепло отнесется к ней, и это изменит их судьбу. Он куда-то уйдет и вернется с их сыном. Он может решить вопрос сразу. И Лилиан не будет держать на него зла и сочтет, что счастливее дня в ее жизни не было.

Офицер вернул очки на место, положил фотографию лицом вниз. Уперся руками в столешницу и подкатил кресло, пока не врезался в стол животом. Кадиш и Лилиан тоже придвинулись к столу. Раз он придвинулся к ним, значит, и им надо придвинуться к нему, вдобавок так они будут лучше его слышать. Но у них стулья были без колесиков, и Кадиш и Лилиан просто подались вперед и застыли на месте.

– Расскажите-ка все еще раз, – предложил офицер.

– Мы уже два раза рассказывали, – сказал Кадиш.

Лилиан положила руку ему на колено, выдавила еще одну теплую улыбку. Лицо офицера оставалось бесстрастным.

– У вас много женщин работает? – спросил Кадиш. – Позовите ту, которая сегодня отдала мне сына. Я у вас сегодня уже был.

– Вы мне рассказали, что поссорились с сыном, а потом его забрала какая-то загадочная полиция. В вашем полицейском участке про это никто ничего не слышал, и вы решили, что, когда в стране кризис, я послал моих людей через весь город, чтобы они ворвались к вам в квартиру и привезли вашего парня сюда. Нам тут больше делать нечего, кроме как старшеклассников отлавливать.

– Он студент, – уточнила Лилиан.

– И в подтверждение вы приводите слова соседа, которого здесь нет.

– Его слова – это не все, – заметила Лилиан. – Полицейские оставили следы. Сосед сейчас сидит в нашей квартире, лечит полученные раны. Ему можно позвонить. Сами убедитесь.

Но офицер не потянулся к телефону.

– Здорово эти полицейские работают, похищают мальчишек и бьют соседей, пока хозяева не вернулись домой. – Офицер что-то записал, посмотрел в календарь. При этом уголки губ поднялись, обнажив зубы. – Верно? Несколько минут на всю операцию? Здорово. Здорово работают эти загадочные полицейские.

– Ну, руку он не сам себе сломал, – сказал Кадиш с нажимом.

– Не сам, – согласился офицер. – Скорее всего, не сам. Судя по вашему красноречивому, но путаному описанию, придется здорово побегать, чтобы выяснить, кто же это сделал. Уверен, это преступление так же необъяснимо, как и черные круги у вас под глазами.

– Это сын мне удружил. Только в другой раз.

– Знаете, сколько сейчас времени? – спросил офицер. – Даже пиццу не купишь. Если у вас засорится унитаз, вы же никого звать не станете, будете до утра откачивать воду сами. А вы притащились сюда в поисках Шерлока Холмса, чтобы он решил проблему, которую нельзя решить. Я стараюсь вести себя вежливо, стараюсь вести себя любезно, хотя посреди ночи это ох как нелегко.

– Ее можно решить, – возразила Лилиан.

– По версии вашего мужа – нельзя. Когда узнаете, госпожа Познань, что именно произошло до вашего прихода домой, приезжайте и расскажите мне.

Лилиан знала, что Кадишу, когда они сядут в машину, ничего не стоит выдать другую версию.

– Вы забрали нашего сына один раз, – сказал Кадиш. – Вполне могли забрать и еще раз.

Офицер отогнул бархатный подбой рамки и извлек фотографию. Снова поднял очки на лоб, поднес снимок к глазам и покачал головой.

– Бессмыслица какая-то, и в первую очередь – это фото. Парень на нем вообще не ваш сын.

– О господи, – ужаснулась Лилиан, поняв, что имеет в виду офицер.

– Это не мой нос! – возопил Кадиш.

Полицейский, не отрывая взгляда от фотографии, кивнул.

– Хоть в этом вам повезло.

Глава двадцать первая

В Буэнос-Айресе пятьдесят два полицейских участка, восемнадцать секретариатов и семь разных министерств. Здесь работают две тысячи девятьсот адвокатов, в судах, в трех филиалах военного ведомства, в одном Розовом доме – штаб-квартире правительства на главной авеню, во дворце, где на все вопросы дают лживые ответы. По всем этим местам Лилиан предстояло пройти. Обить все пороги и схватить за шиворот каждого чиновника.

Прежде чем отправиться домой, Лилиан и Кадиш заехали еще в четыре участка. Добраться до начальства не удалось, пришлось довольствоваться младшим составом – они сунули деньги мальчишке, выносившему мусор, дали несколько банкнот полицейскому, от которого разило перегаром, как он ни пытался скрыть это с помощью ментоловой жвачки. Нигде им не сказали ничего путного, а алкаш, когда разговаривал с ними, даже не выпустил из руки кружку.

Кадиш подкатывался к красномордым наглецам, к задохликам в форме с чужого плеча, к средним полицейским чинам с обкусанными ногтями или дергающимися ногами. В последнем участке ему удалось поговорить с нервной дамой в темных очках, которая в три часа ночи вышла через черный ход выгулять собачку.

В данном случае они действовали по методу Кадиша. У них уже было два метода – его и ее.

Вернувшись домой, они разбудили Качо и, не говоря ни слова, отправили его восвояси. Опустевшую рамку Лилиан повесила на ее место в коридоре. Кадиш зажег горелку, поставил чайник. Вынул из холодильника масло. Кликнул Лилиан, но она не пришла. Налил себе чай, поискал хлеб. Нашел багет, оторвал кусок. Раздался такой треск, будто он сломал ветку.

Телефонную книжку Лилиан взяла с ночного столика Пато. Фотографию их класса сняла с полки. В первом отделении его портфеля лежал список группы по программе ОБЗОР СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ. В двух карманах джинсов обнаружились салфетки с номерами телефонов, написанных игривыми девичьими почерками.

Лилиан разбудила всех: друзей Пато, их соседей по комнате, их родителей – большинство жили дома. Она старалась говорить бодро, вопреки положению дел и времени суток ее голос контрастировал с их заспанными и испуганными голосами.

Ее просили подождать и шли за детьми или будили домочадцев. Кто-то вешал трубку, чтобы перезвонить своей девушке, и тогда следующий номер был занят: друзья Пато тоже принялись обзванивать друг друга. В половине случаев Лилиан, кажется, даже не успевала назвать имя сына, а разговор уже был закончен, и на линии повисала тишина.

С каждым новым звонком она все больше отчаивалась, отчего и ее друзья, и друзья Пато понимали ее все хуже. В итоге она свела текст к минимуму. «Пропал», – говорила она. «Похитили». Эти слова действовали сами по себе так оглушающе, что Лилиан приходилось переходить на крик. Она позвонила Рафе, трубку взяла Флавия.

– Забрали, – сказала Лилиан. – Пато забрали.

Флавия завопила от ужаса – и этот крик точнее всего выражал и чувства Лилиан. Она закричала в ответ. И тут услышала, как Рафа советует Флавии:

– Скажи, что мы перезвоним.

– Мы перезвоним, – повторила Флавия.

Но хуже отсутствия результатов было то, что она теряла почву под ногами. Лилиан понимала, что каждым звонком она прощается с сыном. Она хотела сообщить, что Пато пропал, что его нет дома. Лилиан рассчитывала, что его компания встревожится, поддержит ее, ей хотелось передать свой ужас от того, что Пато уже несколько часов отсутствует, и надежду, что через несколько часов он вернется. Но она не могла и предположить, как воспримут ее рассказ. В словах «Пато забрали» люди слышали не то. Они говорили так, словно ее сына никогда и на свете не было. Сама мысль о том, что он пропал, обретала страшную силу. Так бывает, когда у ребенка выхватят мячик и спрячут за спиной, сначала он потрясен, а потом, ну что ж, раз нет, значит, нет, вот так же и с Пато.

Телефон стоял на столике у той же стены, на которой висела резная полочка. Кадиш готовил завтрак в кухне по другую сторону стены. Лилиан поняла, к чему ведут ее звонки, и перестала набирать очередной номер. Положила трубку, откинулась на спинку стула, который притащила к телефону, – и начала биться головой о стенку. На стук прибежал Кадиш, спросил:

– Все ли в порядке?

– Нет, – ответила Лилиан.

Она посеяла панику. Она запустила по городу большую волну – и руки стали обнимать близких, любящие прижимались друг к другу. Никто и не думал искать Пато, никто не спешил на помощь. У всех на уме было другое – поскорее забыть Пато. И не только Пато – эта волна смоет и Лилиан с Кадишем. Вот какое ощущение передавалось ей по проводам, она чувствовала, как люди вытесняют ее из сознания.

Она повинилась перед мужем. Ей казалось: их семья на грани распада.

Кадиш в ее словах усомнился.

– Позвони сам, – предложила она. – Позвони кому-нибудь.

И Кадиш позвонил. Взял список, набрал номер Рафы. Трубку взяла его мать, она явно не спала.

– Это Кадиш, – сказал он. Женщина молчала. Тогда он добавил: – Кадиш Познань, отец Пато.

В ответ раздался какой-то шелест, и в конце концов мать Рафы сказала:

– Пожалуйста, поймите.

Кадиш ничего не понял. Она снова замолчала, но трубку не повесила. Какое-то время Кадиш слушал, как она дышит, потом повесил трубку.

– Позвони кому-нибудь еще, – сказала Лилиан.

Но нужды в этом уже не было. До Кадиша дошло.

– Ты все сделала правильно, – сказал он.

– Нет, я все сделала неправильно, надо было соображать.

– Чушь, – не согласился Кадиш. И, хоть и не знал, где она набила шишку, погладил жену по затылку.

– Наконец-то требуется твой жизненный опыт, – сказала Лилиан. – Эта ситуация как на заказ для hijo de puta. – Она подняла на него глаза, в них читалось удивление. – Только на сей раз, Кадиш, во всем виновата я.

Кадиш погладил жену по шее.

– Я перетащила нас через еще одну стену. Приволокла нашу семью на кладбище, посещать которое в этой стране не хочет никто.

– Нашла с чем сравнивать! Ты посмотри, сколько их идет ко мне через двадцать пять лет! Правду можно отрицать, но нельзя отменить.

– Не надо было никому звонить.

– Если ничего не делать, не исключено, что это еще хуже. Может, мне тяжело оттого, что из-за меня Благоволение не знает покоя, но, по крайней мере, я ничем не поступаюсь.

– А каково нам с Пато из-за этой твоей работы? Мы-то платим такую цену, что и подумать страшно. – Лилиан ждала, что ответит муж, но он промолчал. – Может, от твоей правды было бы больше пользы, если бы ты хранил ее в сердце, в тайне, при себе.

Кадиш задумался.

– Какая же это правда, если в нее верит только один человек?

После того как забрали Пато, Лилиан потеряла счет времени. Но она понимала: каждый миг отодвигает его еще дальше, зарывает еще глубже, бесконечным множеством способов отдаляет его от дома. Она уже дошла до того, что ей все труднее становилось верить в благополучные варианты: Пато отпустили – он лежит без сознания, его нашел случайный прохожий, его просто выкинули в канаву, и он, мало что соображая, доплелся до кого-то из друзей.

Могло же быть и так.

Тот офицер в полиции сказал: «Узнайте у вашего мужа, что на самом деле произошло». Но это же Кадиш! Не исключено, что все обстояло иначе и Пато еще может оказаться на свободе.

Кадиш прошел по коридору, вокруг пояса у него было обмотано полотенце. Лилиан все еще сидела около телефона, и Кадиш влажной после душа рукой потрепал ее по щеке.

– Тебе тоже пойдет на пользу, – порекомендовал он. И выпятил грудь – показать, как он свеж и полон жизни.

– Хорошо, – Лилиан заерзала на стуле, но встать не встала. – Начать ночь без Пато – страшно. Но закончить ее без надежды на помощь – просто невыносимо.

– Было бы куда хуже, не будь мы уже давно изгоями. На все есть своя причина. Пато мы вызволим. Главное – не терять голову.

– Мертвый парень на кладбище, – вспомнила Лилиан. – Если это не твой сын…

– Когда мы вернулись, – перебил ее Кадиш, – его там не было. И вообще, труп на кладбище – дело другое. Если парню перерезали горло, ему не помочь.

Кадиш пошел одеваться.

Когда она была молодая и они были счастливы втроем, когда Пато еще ползал по полу, Кадиш предложил: «Давай заведем еще одного». Дело было ночью, они лежали в постели, и Лилиан сказала: «Не сейчас. В свое время». – «А если это время не наступит?» – спросил Кадиш. Лилиан не ответила, и он сказал: «Двое детей лучше. Вдруг один утонет?» Ужас. Сказать такое!

Вспомнив это, Лилиан и вовсе потеряла веру в хороший исход. Она взяла трубку и набрала номер Фриды.

– Что случилось, милая? – спросила Фрида – первый человек, который был рад ее услышать. И Лилиан сказала:

– Пато.

Фрида вскрикнула – она все поняла.

Лилиан тем не менее завершила фразу, потому что так оно и было, потому что это был факт, потому что ее сердце было разбито.

– Пропал, – сказала она.

И обе замолчали. Наступило новое время, часы отсчитывали его и вперед, и назад. С этой минуты дышать Лилиан стало вдвое тяжелее, голод мучил ее вдвое сильнее, и она поклялась биться за сына вдвое яростнее. Она поняла: для других Пато больше нет, но ее задача – доказать, что он есть! У нее было такое ощущение, точно она беременна, беременна взрослым сыном.

Кадиш считал, что Лилиан нужно поесть и принять душ. Дальше, решил Кадиш, их пути расходятся. У него – своя программа. Если Пато не вырвать из их лап сразу, он – покойник. Он же видел этих типов в костюмах. Видел, как они схватили Пато за руки. Он же слышал, как дышала эта пятерка, поджидая лифт.

Искать вчерашний день в полицейских участках – на это у него нет времени. И действовать, как предписано, проходить все этапы системы он не собирается. Ждите – не дождетесь. Поверить, что бюрократия функционирует нормально? Легче поверить, что земля плоская, а у ее краев начинаются небеса. Прямой дороги тут нет. Бюрократия в Аргентине – это замкнутый круг.

Если искать так, как наметил Кадиш, найти Пато будет не труднее, чем крутануть глобус. Континенты и страны по ту сторону земного шара в мгновение ока оказываются рядом. Совсем рядом. Настолько близко, что даже странно, почему русский и китаец такие разные на вид. Это относится и к власти. Верхи и низы, сливки общества и дно. Иерархическая прямая имеет свойство искривляться, только это скрыто от глаз. И всегда есть невидимое глазу местечко, где две стороны встречаются.

За эту операцию – искать шов, где к трону власти пришит заношенный подбой, – Кадиш возьмется сам. Он найдет место, где пересекаются пути преступника и генерала, сутенера и президента. Он не просто верил в эту возможность – на что еще такой, как Кадиш, мог рассчитывать?

Лилиан собралась смыть с себя ночь – дай бог, последнюю такую. Она соскребет с себя эту мерзость, увидит, как она убежит в сток. И Лилиан будет жить в своей собственной сказке. Каждое утро будет первым, каждое появление Пато – новым. Вот какой план сложился у нее в голове, пока ночь отступала перед новым днем.

Лилиан разделась, посмотрелась в зеркало. Прижала пальцами мешки под глазами.

– Всего одна ночь, – сказала она, – вот следы всего лишь одной ночи.

Свое лицо она знала наизусть, но из зеркала на нее смотрело лицо другой женщины с чужим исковерканным носом, какой-то птичьей косточкой. Можно сказать спасибо доктору Мазурски. Только посмотрите на усталые глаза на новом лице этой женщины. Конечно, Лилиан хотелось быть красивой, но, по крайней мере, теперь она выглядит по-другому. Теперь она могла смотреть на изможденное, измученное лицо женщины в зеркале и жалеть – вот здорово! – не себя, а ее. Бедняжка. Какое счастье, что это не она.

Лилиан стояла под душем, вода хлестала ее по лицу, становилась все горячее. Ее словно всю промыло, мысли куда-то улетучились. Она потянулась за мылом и заметила, что рука ее дрожит, да и плечи тоже. А тут еще раздался звук, эхом отражавшийся от кафельной плитки. Это рыдала женщина из зеркала.

Так она и приняла душ – ее трясло, вой не прерывался.

Плача навзрыд, она обтерлась полотенцем, с трудом выдавив пасту на щетку, почистила зубы. Она была какая-то заторможенная. Побочные явления. Оттого день ее будет еще более путаным.

Когда она натягивала чулки, старалась застегнуть лифчик, каждое движение вызывало боль в ребрах. Она проверила, в порядке ли пуговицы на блузке, молния на юбке, и села на край постели.

Она впервые по-настоящему сидела просто так – не вела машину, не ожидала очереди, не занималась розысками. Блузку уже надо менять – на нее накапали слезы, натекло из открытого рта, из носа. Она потянулась за салфетками. Наверное, надо посидеть минуту-другую, пока эта течь не прекратится. А потом можно двинуться дальше, долго рыдать нельзя, такого она себе позволить не может.

Лилиан раскачивалась и выла, ей казалось – через глаза, нос, рот – она вытечет вся. Может, ей суждено вот так умереть, вытечет вся, и ничего не останется?

Это случилось не тогда, когда она плакала, уткнувшись лицом в руки, головой – в колени. А когда она, испустив оглушительный вопль, поднялась, чтобы набрать воздух. Лилиан плакала так надрывно, раскачивалась, сморкалась так сильно, что, когда она в очередной раз прижала к носу салфетку, нос не выдержал.

Лицо ее онемело. Голову пронзила острая боль, стиснула тисками два передних зуба.

Но Лилиан, не обращая внимания на то, как обмяк нос – из него по-прежнему текло, – на кровавые разводы на салфетках, на руках, а потом и на блузке, все плакала. Вот теперь из нее точно вытечет жизнь. Не обращая внимания на боль, обливаясь слезами, она пришла к выводу – и он был очевиден. За невыплаченный долг ученичок стачал ей нос, как умел, и этот нос, похоже, отвалился.

А что можно было ждать от такой дешевки? Чем еще могла закончиться история с таким хилым носом и сделкой в духе Кадиша?

Тут Кадиш вошел в спальню, неся на тарелочке чашку чая и намазанный маслом кусок багета. Старается, подумала Лилиан.

– Что с тобой? – задал он дурацкий – учитывая, что их сын пропал, – вопрос. Потом поглядел на нее и сделал шаг назад. Это что-то новое!

– Нос, – пояснила Лилиан.

– Вижу.

– Не видишь, – прогнусавила она, не переставая плакать.

– Что-то с ним не так, Лилиан.

– Каждый раз, когда они смотрят, – сказала она, – когда видят фотографию Пато и сравнивают с нами, они не верят. – Лилиан схватила горсть салфеток, прижала к тем, что уже промокли. – Я первый раз понравилась себе в зеркале, когда родился Пато. И с тех пор, глядя в зеркало, всегда видела себя и его. Мы были одинаковые, Кадиш. Мой сын был моим близнецом. А теперь его нет даже в зеркале. Этот нос – прямо-таки орудие убийства.

– Ну, видеть Пато в зеркале ты все-таки можешь.

– Не могу, – сказала она, кровь текла все сильнее. – Я уже не вижу своего лица в зеркале. Как же я могу увидеть там лицо моего сына? Сына нет, а теперь нет и единственной связи, которая у меня с ним была.

– Твой нос, Лилиан, – напомнил Кадиш.

– Из него течет кровь.

– Не просто течет. С ним что-то не так. Он не держится на лице, – сказал Кадиш. – По-моему, он отломился.

– «Мой лучший студент»! Так он сказал. Отличная работа, Кадиш, как и все твои начинания! – Она перестала плакать и засмеялась. – Когда в холодильнике, который ты надыбал на какой-то распродаже с грузовика, отказала морозилка, когда у тачки, которую ты выиграл в покер, накрылся движок, когда коттедж в Мар-дель-Плата оказался далеко от пляжа – единственный такой – к этому я готова всегда. Даже то, как мне изуродовали нос, меня не слишком удивило. Но чтобы в счет долга пошло мое лицо! Чтобы превратить мой нос в товар – такого я не ожидала.

Кадиш подошел ближе, чтобы четче слышать: Лилиан говорила все более гнусаво.

– Давай приложим лед и дунем к Мазурски.

– До рассвета? – спросила Лилиан.

– К нему домой, – объяснил Кадиш. – Заберем его и отвезем в клинику.

– И сколько времени потратим на езду туда-сюда, на подготовку, и чем дальше, тем ехать по городу будет сложнее.

Этого она могла не говорить. У него и самого поджилки тряслись.

– Надо ехать, – сказал Кадиш. – Нос необходимо поправить.

– Заставь Мазурски принять меня, когда город еще не проснулся или когда спит. Если он работает только днем, заставь его сделать операцию на заднем сиденье машины, пока будем ездить по городу. В ином случае – пусть нос остается таким, пока Пато не вернется. И никаких приемных кроме тех, в которых я буду ждать Пато.

– Это же чрезвычайная ситуация, Лилиан. У тебя нет носа.

– Есть. Просто он отделился от лица.

– В таком виде от тебя мало толку.

– Прекрасно обойдусь без носа, вот увидишь.

– Мазурски все поправит. В этот раз все сделает как надо.

– Мне не надо как надо, Кадиш. Мне надо как не надо. Как раньше, по-старому. Мне нужен мой большой горбатый нос. – И она, не отнимая руки от лица, подтолкнула Кадиша к двери. – Мне нужен мой большой нос, Кадиш. Я хочу видеть Пато, когда смотрюсь в зеркало. Иди и найди мне мой старый нос.

Глава двадцать вторая

Кадиш поехал за доктором. Лилиан вышла на кухню приложить к распухшему лицу лед и обнаружила, что морозилка снова превратилась в огромную глыбу льда.

Да, подумала Лилиан, приходится приспосабливаться. Поначалу не обращаешь внимания то на одно, то на другое, а тем временем дело заходит слишком далеко. Морозильная камера – такой пример, и ее она упустила. Но сегодня колоть лед она не станет.

Лилиан бросила в раковину посудное полотенце. Открыла кран на полную мощность, пустила холодную воду. И только тут заметила, в каком она виде. Сняла окровавленную блузку, заляпанный кровью лифчик. Притронулась к груди, тоже липкой, и разделась. Откинув голову, приложила компресс к носу. Голая, с трудом держа равновесие и чуть не ослепнув от боли, Лилиан пошла к телефону.

Телефонистка ей поможет. Когда ты в полном одиночестве, как приятно осознавать, что на телефонной станции кто-то бодрствует. Ей ответил удивительно добрый голос – Лилиан такого даже не ожидала.

Телефонистка стала соединять Лилиан с нужными абонентами и не отключалась, пока телефоны на другом конце линии продолжали звонить.

Они связались с армией. С флотом. С воздушными силами.

Лилиан училась на ходу. Она не сказала телефонистке: «Мой сын пропал без вести». Не стала спрашивать, не просили ли ее сделать три таких же звонка и другие матери. Последний звонок телефонистка держала, кажется, несколько минут и только потом сказала: «Никто не берет трубку». И сказала так, что Лилиан догадалась: она все знает и все понимает.

– Спасибо, – сказала Лилиан. И добавила: – Идеальное время, чтобы захватить страну. Все вооруженные силы недоступны.

Лилиан стояла, запрокинув голову, закрыв глаза, прижимая к носу компресс. Неуверенными шагами прошла, сама того не зная, по кровавому следу к кровати. Легла задом наперед – ноги положила на подушку, голову – в изножье. Повернула лицо набок, чтобы не задохнуться. Она сказала Кадишу, что прекрасно обойдется и без носа, но ей уже стало ясно: лучше бы ему вернуться домой как можно скорее.

Она приподняла компресс – взглянуть на часы, но циферблат был словно не в фокусе. Впрочем, и так понятно, что за окном утро. Скоро солнце осветит здание напротив, улицу, зальет светом ее спальню. Потом доберется до их вентиляционной шахты – и день вторгнется в их квартиру со всех сторон.

Лилиан хотела полежать совсем недолго. Не спать: ей надо быть бодрой, когда Кадиш или Пато появятся на пороге. Пусть еще рассветет, пусть пройдет еще несколько минут, она соберется, будет владеть голосом. Снова начнет звонить, но будет говорить только то, что надо, и кому надо. У нее теперь одно дело: вернуть сына.

С этой мыслью Лилиан заснула.

Глава двадцать третья

– Вот это красавец! – воскликнул доктор Мазурски. – Вы посмотрите на это лицо!

Мазурски проследовал за служанкой в кабинет, не запахнув халат и меча громы и молнии. Он было собрался отчитать Кадиша, но тут пригляделся к нему.

– Вот ради чего я встаю по утрам. Вот ради чего делаю то, что делаю. – Он завязал пояс – придал себе более или менее официальный вид, присвистнул и широко улыбнулся. Потом покачал головой, подошел к Кадишу и взял его за подбородок. – Дон Жуан. Ромео. Красавец чистейшей воды. Подойди сюда, Сильвия, – позвал он. Служанка подошла поближе, довольная, что хозяин больше не гневается. – Идеальная работа. Ты даже представить не можешь… Ай да я! Ай да я! – На миг улыбка погасла. – Что же я не сделал фотографию «до»? Это же моя лучшая работа!

Доктор велел служанке принести кофе.

– И завтрак на двоих? – спросила она.

– На одного, – ответил Мазурски. – Он не надолго.

Усевшись за стол, доктор сказал:

– Рад вас видеть. – Тут улыбка исчезла. – В смысле, приятно на вас посмотреть. Но обнаружить вас у себя дома без приглашения, когда никаких дел у нас нет, – совсем иная история. Поддерживать с вами отношения мне незачем. Вы теперь как картинка, но все равно остаетесь hijo de puta.

– Как и вы, доктор.

– Я? Предъявите доказательства. – Он показал Кадишу пустые руки. – Были и сплыли. Так что спасибо, что зашли. Отличное начало дня, ничего не скажешь. Красавец Познань. Блеск, просто блеск.

Вошла служанка с двумя чашками кофе, доктор взял обе.

– Нос Лилиан, – сказал Кадиш. – Нужна неотложная помощь, поэтому я здесь.

– Я видел, с каким носом она жила до сих пор. И ничего, обходилась без неотложной помощи.

– Нос мальчишки рухнул, – сказал Кадиш.

– Мальчишки?

– Моей жены, – поправился Кадиш. – Ваш мальчишка оплошал. Кость…

– Хрящ.

– Он болтается.

– Ну, это дело другое. – Мазурски вмиг посерьезнел, во взгляде мелькнуло сочувствие. Он передал Кадишу чашку кофе. – Ее ударили? – спросил он. – Она врезалась в стену? Может быть, «фрисби»? С тех пор как эти летающие тарелки добрались до юга, они много носов поломали.

– Вообще-то она просто плакала. Была огорчена, плакала, и нос отвалился.

– Просто так взял и упал?

– Скорее, открепился. Она считает… мы считаем, это надо исправить по гарантии.

– Плакать – значит пользоваться носом по назначению, как ни посмотри. Так бы сразу и сказали. Выходит, Бракки наломал дров. Ничего, мы призовем его к ответу. Пусть молодые доктора учатся на своих ошибках, иначе из них ничего не выйдет.

– Нет, доктор, это сделаете вы. И сделаете как надо. Она хочет вернуть свой старый нос.

– Это невозможно.

– Вы же творите чудеса. Сотворите еще одно.

– Я даже не знаю, из чего его восстанавливать. Придется смастерить из ребра. Или вытащим у нее бедренную кость – правда, тогда ей придется ходить с палочкой.

– Не смешно, доктор.

– Вот и вы надо мной не смейтесь. Я все сделаю. Но восстанавливать то чудовище – об этом не может быть и речи. Пусть ваша жена с утра позвонит в клинику и попросит секретаршу записать ее на устранение горбинки вместо титек Флигельманши. На завтра после обеда.

– Не на завтра, доктор. А сегодня же. Сей же час. Будите ваших сестер и точите ножи.

– Есть другие срочные клиенты. Девочка себе щеку насквозь пропорола, с ней что делать?

– Девочка потерпит – один день мороженое будет вытекать через дырку, только и всего. Мне надо о своем ребенке думать, доктор. У меня пропал сын.

– Господи, – сказал доктор. – Сочувствую. – Он затянул халат потуже. – Я слышал, Познань, что вы – человек неразумный. Что если речь идет о мертвых – вам и карты в руки, а вот с живыми вам не везет. Но я в жизни не слышал, чтобы человек так бездарно излагал, что ему нужно.

– Лекция будет долгой?

– Это не лекция, а предложение. Замаскированное под критику. – Доктор поднялся и посмотрел на картину за спиной – четыре лошади мчались галопом. – Вы рассказали вашу историю задом наперед. Надо было начать с того, что у вас пропал сын. – Он повернулся к Кадишу. – Если смогу вам помочь – помогу.

– Никто никому не помогает, – сказал Кадиш. – Вернутся они живыми или мертвыми, целыми или по частям или не вернутся вообще – это судьба. – Глаза Кадиша затуманились. – Я ни слова не сказал жене, и, судя по вашему предложению, правильно сделал. Я не верю, что вы держите слово, когда что-то обещаете.

– Тем не менее я предлагаю вам помощь.

– Чего я никак не ожидал.

– Похищение и выкуп – это наш валовой внутренний продукт, – сказал доктор. – Как и во всем остальном, за что бы правительство ни бралось, оно отовсюду высасывает прибыль. Оно только берет – и ничего не возвращает. Поэтому я предлагаю вам помощь – то, что они творят сейчас, это мерзость на новый лад. Похищать ни в чем не повинных, отыгрываться на них – в этом веке мы такого уже насмотрелись. И среди похищенных слишком много людей достойных. Слишком много евреев. – Обогнув стол, доктор подошел к Кадишу. – Одну заповедь моего дорогого и забытого отца я усвоил четко: даже если враг силен и многочислен, ты во что бы то ни стало должен дать ему отпор.

– Как вы можете помочь? – спросил Кадиш.

– Пока не знаю. План далек от совершенства. Приходите, когда понадобится что-то конкретное, когда попросите что-то более внятное, чем просто «верните мне сына».

– А так неужели не внятно?

– Вы узнаете что-то конкретное. Вы же будете искать. А через пару часов приезжайте в больницу с Лилиан, я приведу ее в порядок. Скажите, пусть не ест, если уже не поела.

– Вопрос можно? – произнес Кадиш, слегка оробев. – Только не обижайтесь. Забудем о ваших резонах, но дело опасное – почему вы предлагаете помощь?

– Чтобы искупить вину, – ответил доктор. Он приобнял Кадиша и потрепал его по спине. – Я обзавелся новым грешком.

Глава двадцать четвертая

Нос – штука стойкая, он восстанавливается сам по себе. Лилиан чувствовала, что он как-то устраивается, притирается. Казалось, он отвердевает, возникают какие-то зыбкие связи, что-то загустевает. Наверное, нос все-таки вернулся на свое место под опухолью. Она потянулась пощупать его, попробовала открыть глаза и поняла, что ее сморил сон. Оказалось, ее разбудил телефон, и не в носе дело. Ведь не из-за носа она не пошла на работу, а лежит в постели.

Лилиан вскочила. Пошла по коридору, продвигалась, держась за одну стену, потом за другую. Открыла слипшиеся, заспанные глаза и потянулась к телефону, но когда схватила трубку и сказала: «Алло», звонок уже оборвался.

Тут ее снова пронзила боль.

Лилиан моргнула. Прижала к глазам пальцы, села в кресло у окна в гостиной. Боль была нестерпимой. «Да что же это такое», – непроизвольно вырвалось у нее.

Но еще страшнее боли было ощущение – совершенно непереносимое, – что с этим сном в жизни что-то изменилось. Ведь реальность возникает из сна. Знай она, что ждет ее при пробуждении, она бы никогда не заснула. Никогда не закрыла бы глаза.

Лилиан не справилась со свалившимся на них ужасом и очутилась в мире, где ее сына нет.

Она посмотрела на улицу – вдруг появится Пато? Она сидела в глубоком кресле, смотрела на угол дома, пытаясь силой воли вызвать Пато, заставить его выйти из-за угла.

Увидев на углу какое-то движение, она вздрогнула. Но это была всего лишь собака. Собака, потом показался поводок, а на другом его конце – человек. Лилиан вдруг подумалось: а сколько у него детей? Дома ли они? Вот в каком мире она проснулась – в мире родителей, где у одних дети есть, у других – нет.

А с осознанием своего положения к ней пришла и мудрость: как она могла не понимать таких вещей еще два дня назад? И ей вдруг открылось: в такой стране всех детей назад не вернешь, чьи-то сыновья не вернутся никогда.

Лилиан захотелось извиниться перед человеком с собакой, распахнуть окно и крикнуть ему: если у вас забрали сына, простите меня, потому что мой обязательно вернется. На этот раз мысль не ушла, застряла в голове: мой сын обязательно вернется.

Лилиан так и сидела, не спуская глаз с угла, пока Кадиш не припарковался во втором ряду и не вышел из машины. От него теперь было глаз не отвести.

Когда Лилиан решила привести Кадиша в дом, познакомить с родителями, отец спросил: «Кто он такой?» Ответить ей было нечего. А вскоре родителям много чего о нем рассказали, и ему было отказано от дома. Потом, совершенно убитые, родители спросили: что ты в нем нашла? «Я влюблена в того, кем он станет», – ответила Лилиан. Отец только рукой махнул, мама стала плеваться. «Болван, – сказал тогда отец. – Шейгец, недотепа». Как только он его в тот день не обзывал, но то, кем Кадиш был на самом деле, не упомянул. В этой первой схватке слова hijo de puta не прозвучали.

И посмотрите на него теперь! – подумала Лилиан. – Если б только ее отец дожил до этого страшного дня!

Лилиан поднялась, прижалась лбом к окну. Она не могла поверить своим глазам. С красивым новым носом лицо мужа наконец-то обрело верные черты, прояснило крывшиеся в нем возможности. Мужчина, который шел к ней, был тот же до боли знакомый Кадиш, но в нем резче, четче, полнее обозначилась его суть.

Никогда он не был ей так близок, так понятен. Кадиш прошел между машинами, ступил на тротуар. Он поднял голову – взглянуть на их окно, будто что-то вспомнил, почувствовал, что за ним наблюдают. Лилиан замахала ему обеими руками, водила ими взад-вперед по оконному стеклу. Кадиш ответил грустной полуулыбкой. Потом поднял руку и махнул жене в ответ. Задержался на секунду – и исчез в подъезде. Ее муж, ее дорогой Кадиш, ее идеальная половина. Кадиш Познань, отец пропавшего сына.

Глава двадцать пятая

Смотреть, как идет операция, Кадиш не хотел. Он стоял у входа в больницу и курил. Позже за ним вышла сестра – та, которую он знал. Она отвела Кадиша в послеоперационную палату, там он обнаружил сияющего Мазурски и Лилиан в бинтах. Укутанная одеялами и не вполне отошедшая от наркоза, она едва внятно, но без продыха костерила доктора.

– Бе-кисо, бе-касо, бе-косо, – сказал доктор. – В еврейской школе при Благоволении я мало что выучил, но это застряло в памяти. В трех случаях проявляется суть человека: когда речь идет о деньгах, когда он гневается и когда пьян. В нашем случае, мне кажется, речь идет о последнем.

Кадиш взглянул на жену.

– Словесный понос, – пояснил Мазурски. – Дело полезное.

Лилиан было любо-дорого послушать.

– Доктор Тухлый Пенис, – бормотала она. – Доктор Крошка-Пенис. Крохотная крошка. Доктор Жирный Свин.

Доктор положил руку на живот.

– Ну, жирный – это вы зря. А насчет пениса – это как посмотреть.

Кадиш приподнял бровь.

– Анестезия иногда провоцирует сквернословие. Вылезает то, – Мазурски засмеялся, – что таится внутри.

– Выродок, – сказала Лилиан.

– Это подходит и вам, и мне. Но на язычок она остра, хоть и путается в словах.

– Все хорошо? – спросил Кадиш.

– Более чем.

Кадиш понизил голос до шепота:

– Сделали большой, как она просила? Вернули старый нос? С горбинкой? Она хочет видеть в зеркале нашего сына.

– Гарантирую, что на этот раз нос никуда не денется. Я постарался на славу. Репутацией не бросаются.

– Мамзер![34] – сказала Лилиан громко и, хоть и сквозь повязку, вполне внятно. – Встаем! Поехали!

Мужчины уставились на нее – еще не придя в себя, она пыталась встать с постели.

Второго раза она не допустит. Две операции – это ладно, но второй раз проснуться, не думая о Пато, – такого больше не будет. Кстати, и в самом пробуждении мало радости: приходишь в сознание и понимаешь – Пато нет. Но сейчас ее ничто не остановит. Если нос на месте, больше отдыхать она не станет.

– Прошу вас, – взмолился доктор. – Не надо спешить.

– Нос держится?

– Держится.

– Тогда нечего тратить время.

Кадиш, метнув взгляд на доктора, бросился на помощь жене. Лилиан поднялась, ноги едва держали.

– Это нормально? – спросил Кадиш.

– Мать не остановишь, – сказал Мазурски.

Кадиш помог жене одеться, а доктор вышел и вернулся с креслом-каталкой.

– Посидите хотя бы до машины.

Лилиан села в кресло, доктор сам отвез ее к лифту. Когда двери открылись, ручки перехватил Кадиш.

– Удачи, – сказал доктор.

Кадиш развернул кресло и стал пятиться, чтобы войти в лифт, Лилиан меж тем подалась вперед и пожала доктору Мазурски руку.

Устав упрашивать, Кадиш начал яростно колотить в дверь. Вот бы мне такую бдительность проявить, подумал он. К тебе ломятся, а ты – ноль внимания, это ж, наверно, нелегко?

Будь Лилиан чуть лучше, не опирайся она на его плечо, чтобы не упасть, она сказала бы то же самое. Слава богу, что не сказала. Сейчас, когда они умоляли мать Рафы впустить их, это было бы слишком.

Кадиш знал: полиция в конце концов выломала бы их дверь. Они бы все равно вошли. Но насколько лучше было бы для всех, включая Пато, если бы Кадиш, по крайней мере, попортил им нервы, вынудил их поднять шум.

– Я просто хочу с ним поговорить, – сказал Кадиш. – Пару слов с вашим сыном.

Кадиш и впрямь хотел поговорить с Рафой. Сидя на нем верхом и колотя его головой об пол. Кто, как не Рафа, во всем виноват? Самонадеянные идиоты! Они точно что-то замышляли. И зачинщиком наверняка был Рафа.

Мать Рафы, даже не открыв дверь, попросила Познаней держаться подальше. И не лезть в их жизнь. «Вы и так наделали дел», – сказала она. У Лилиан даже отлегло от сердца. В чем бы их ни обвиняла мать Рафы, она первая признала: Лилиан чего-то добилась.

В конце концов дверь Рафина мать все же открыла. При виде Лилиан она заметно встревожилась. Не стала спрашивать, что случилось, даже не пригласила войти. Кадиша после операции она не видела и перевела на него взгляд лишь после того, как освоилась с лицом Лилиан. Встреть она их на улице, наверняка бы не узнала.

Кадиш подвел Лилиан к дивану и тут же, не спрашивая разрешения, прошел в спальни. В одной девочка школьного возраста делала уроки и не удостоила Кадиша даже кивком головы. В другой на кровати, в тяжелых черных ботинках и двух или трех свитерах со здоровенными дырами, спал старик. Мимо матери Рафы Кадиш прошагал на кухню.

Когда он вернулся, две матери молча смотрели друг на друга, Лилиан так и сидела на диване.

– Где он? – спросил Кадиш.

– Это все Пато, – сказала мать Рафы. – Я любила его как сына, но это все он.

– Что «все»? – не поняла Лилиан. Ей не понравилось слово «любила». – Любите, – сказала она вслух. – Вы его любите.

– Мне очень жаль, – сказала мать Рафы. – Я была в ужасе, когда узнала. – Она была готова заплакать, но сдержалась, и Лилиан бросилось в глаза, как раздулись ее крупные ноздри. – Я всегда его привечала, старалась, чтобы он чувствовал себя как дома. Когда ему некуда было деться, он жил здесь.

– Что значит «некуда»? – возразил Кадиш. – Что бы он там ни выдумывал.

– Пато так не считал. Во всяком случае, он много времени проводил здесь.

– Дисциплина, – сказала Лилиан. – Часто дети дисциплину принимают за жестокость и тянутся в дома, где вообще нет никаких правил.

Рафина мать опустилась на колени и закричала прямо в лицо Лилиан – на взгляд Кадиша, безысходность этой картины усугублялась тем, что Лилиан была в бинтах, в окровавленных бинтах.

– Я мать-одиночка! – закричала она. – Мать-одиночка! – Она выпрямилась, и Кадиш с удивлением отметил, что ни девочка, ни старик не вышли из своих комнат. – Я горбатилась, чтобы у них был дом, убивалась ради них, а теперь, – голос ее снова взлетел вверх, – их нет.

– Кого нет? – спросил Кадиш.

– Рафы. И Флавии.

– Их арестовали? – спросила Лилиан. – Забрали в полицию?

– Нет, – ответила мать Рафы. – Они сбежали. Сразу после вашего звонка. Быстро собрались, чмокнули меня в щеку – только я их и видела. «Ты нас больше не знаешь» – вот что они сказали. Приятно услышать такое от сына на прощание. А потом Рафа добавил: «Если на тебя будут наседать, выпытывать, где мы, скажи им все, как было. Как было вот сейчас. Скажи, что мы встали и ушли». – Мать Рафы сгребла в горсть блузку на груди, словно хотела сорвать ее вместе с кожей. – И как мне теперь прикажете жить?

– Вам еще повезло, – сказала Лилиан. – Они ушли по своей воле и могут так же вернуться.

– Какое же это везение, если они не вернутся – из-за Пато?

– Дочь, – вмешался Кадиш. У него был готов ответ. – Вам повезло: у вас есть еще и дочь.

– Уходите, – сказала мать Рафы.

– К сожалению, уйти без ответа мы не можем, – Кадиш был вежлив. – Мы же должны знать, что задумали наши дети. Должны знать, почему Пато забрали. Скажите, и мы уйдем.

– Что задумали? А вы не знаете? – Она смотрела на них с неподдельным изумлением. – Вы ничего не знаете про собственного сына!

– В чем дело? – спросил Кадиш. – Они сионисты? Это коммунизм?

– Я знаю, в чем их вина, – сказала мать Рафы. Она взглянула налево, потом направо. Подалась вперед и прошептала: – Они виноваты в том, что быстро взрослеют.

– И все? – спросил Кадиш.

– Больше ничего.

– Всегда есть что-то еще, – не согласился Кадиш. – На все есть причина. Может, вам тоже не все их тайны известны. – Он окинул ее медленным, оценивающим взглядом. – Вы знаете, где они.

Она оставила его слова без внимания.

– Прошу вас, – взмолилась Лилиан. – Скажите хоть что-нибудь. У вас же есть какие-то догадки, предположения. Предчувствия.

– Не больше, чем у вас, – сказала мать Рафы. – Пройдитесь по местам, где они тусуются. Поспрашивайте там.

Лилиан взглянула на Кадиша, он приобнял ее за талию.

– Вы ничего не знаете, – заключила мать Рафы. – Не имеете никакого представления.

Кадиш и не пытался ответить. Рафина мать обращалась к Лилиан, только к ней, и Лилиан капитулировала.

– Мы ничего не знаем о наших детях, – сказала она.

Мать Рафы села. И стала рассказывать, что знала, о том, как дети приходят, как уходят, где покупают пиво и книги, где едят и танцуют, в каких кварталах и под какими фонарями ошиваются.

Это был прекрасный рассказ – они словно открыли для себя нового Пато. И до чего ж приятно это было слышать. Он жил хорошей и бурной жизнью. Оказывается, их хмурый сын был счастлив – впрочем, Лилиан всегда это знала. Эти рассказы были словно манна с неба. Новые воспоминания, новые картины, совсем новое измерение – оказывается, сын был гораздо лучше, чем ей представлялось.

– Спасибо, – сказала Лилиан перед уходом. Она хотела было обнять мать Рафы, но та отстранилась. Это было бы слишком.

– Он мне как родной, – сказала она. – Но ребята убежали именно из-за него.

– Забрать могли любого из них, – заметил Кадиш.

– Этого-то я и боюсь, – сказала мать Рафы.

Лилиан хорошо помнила свои детские игры – как только они не подражали сложному миру взрослых. И вот сейчас, когда они с Кадишем колесили от одного полицейского участка к другому, Лилиан задавалась вопросом: а Видела и другие генералы играли в эти игры так же, как они, или как-то иначе? Может быть, у них больной задирал докторше рубашку, а если та сопротивлялась, брал камень и расшибал ее головенку вдребезги?

Может быть, люди вообще формируются в далеком детстве – вот и все объяснение? Может быть, поэтому и они с Кадишем реагируют на все по-разному. Кадиш тоже помнил игры своего детства, только играли в эти игры взрослые. Спросите его, и он расскажет: если полицейский приходит за преступником, Талмуд Гарри сначала предложит ему выпить, потом отстегнет денежки и только после этого предложит на выбор самых прекрасных дам из своего заведения.

Кадиш пытался поделиться с Лилиан своим опытом, своими соображениями насчет чиновничьих кабинетов, насчет иерархии, объяснить, почему идти выбранным ею путем бесполезно.

– Дай мне обещание, – сказала Лилиан, – мы будем действовать только в рамках закона. Никаких надгробных плит, никаких сделок. Никаких контактов с преступным миром, никаких гениальных идей. Пока нам не вернут сына, ты – образцовый гражданин.

В каждом полицейском участке – точно так же, как и в первом, – Лилиан требовала показать ей камеры предварительного заключения, и кое-где ей пошли навстречу. Кадиш был убежден, что хождение по камерам до добра не доведет, в какую-то их просто-напросто запрут, и один полицейский и правда посмотрел на него с нескрываемой злобой. Кадиш изо всех сил старался делать все, как того хотела Лилиан. Но это была не более чем уступка, Лилиан же решила, что он с ее стратегией согласен. Отчасти потому, что считала это единственно логически верным путем, а отчасти потому, что Кадиш, как ей казалось, в глубине души понимает: его начинания сплошь и рядом оканчиваются провалом. Когда наступил вечер и уже ничего нельзя было предпринять, она сказала Кадишу:

– Даже мне пора домой.

Тут Кадиш и застал ее врасплох, предложив для разнообразия пойти его путем.

– Что еще за путь? – удивилась Лилиан.

– Окольный, правой рукой через левое ухо. По мне, он самый надежный.

Говорить шепотом в запаркованной машине на пустынной улице – казалось бы, излишняя предосторожность. Тем не менее Лилиан понизила голос до шепота.

– Тебе с совой конкурировать, Кадиш, – все дела по ночам. Не знаю, но шастать украдкой, под покровом темноты – едва ли это пойдет на пользу Пато. Нас могут неправильно понять.

– Мы пока не знаем, виновен он в чем-то или нет. – Кадиш и сам перешел на шепот. – Дела пока что нет – доказывать нечего. Ты все валишь на меня…

– Ничего я на тебя не валю.

– Валишь, а я обвиняю Рафу. Это все он замутил, а загребли Пато.

Лилиан не стала отвечать. Смотрела в окно на заброшенный дворик, на воротах висела табличка: ПРОДАЕТСЯ. Дворик был выложен плиткой в шахматном порядке, она всегда о таком мечтала. Будь у них деньги, из этого дома можно было бы сделать картинку.

– Его лучшие друзья смылись – это как? – вопрошал Кадиш. – Рыльце в пушку, так надо понимать? Что-то натворили? – Кадиш дал Лилиан возможность ответить. Но она не удостоила его ответом, и тогда он перестал шептать и заорал: – Ты же с этим согласна, иначе ты бы не сидела здесь! Сидишь и ждешь вместе со мной! Согласна? Иначе сидела бы не здесь, а дома.

Лилиан все еще шепотом ответила:

– Я делаю что могу. А что дома – только спать.

Кадиш включил фары и осветил вход в круглосуточный книжный магазин в соседнем квартале, за которым они наблюдали. Отъехав, он повел машину к бару возле Обелиско – там, по словам Рафиной матери, часто бывал ее сын. Когда они доехали, Кадиш выставил в окно локоть и расположился поудобнее. Выбросил сигарету в канаву, расслабился. Приготовился ждать – ожидание теперь определяло их жизнь.

– Как лицо? – спросил он.

– Иногда думаю: лучше бы оставила как было. И мой нос наводил бы ужас на всех, кто нам встретится, – вот тебе и польза. Наша собственная маленькая хунта – я и мой нос. Пара обломков, ходим по городу и пугаем народ.

Из-за угла отеля «Суипача» вышел, проталкиваясь сквозь толпу, парень. Руки в карманах, сутулится, будто голова тянет его вниз. Лилиан узнала парня первой. Сколько раз она подкармливала этих ненасытных мальчишек, они же все как один худющие. Лилиан указала на него, и Кадиш выскочил из машины, пошел через дорогу.

Кадиш посмотрел направо, налево – может, тут кто-то еще, кроме Рафы? Он пересекал улицу наискосок – так, словно шел по воде, по льду или по широкому полю. Парень был явно погружен в себя. Как можно не заметить, подумал Кадиш, что прямо на тебя направляется человек?

Сейчас Кадиш не крался, шел быстро – собираясь стирать имена на кладбище, он вел себя куда осмотрительнее. Тем не менее Рафу он застал врасплох. Эти парни готовы без устали болтать об энергии, об аурах – казалось бы, кому, как не Рафе, почувствовать, что на него направлены отрицательные и очень недобрые вибрации. Но он заметил Кадиша, лишь когда столкнулся с ним.

Кадиш врезался Рафе в торс, отвернув голову, ударил его могучим плечом. Вложив в удар весь свой вес, отшвырнул парня к кирпичной стене и, насколько хватало роста, прижал к ней лицом.

– Пато Познаня знаешь, ты его друг?

– Нет, – пробурчал Рафа – он только что не поцеловал стену, так Кадиш его припечатал.

Кадиш нагнал на парня страх, но после стольких часов безнадеги оно и неплохо. Собственно, это была первая возможность сорвать на ком-то злость. Наверное, поэтому Кадиш был груб, поэтому прижал Рафу так, что даже услышал, как тот проехался лицом по стене.

– Ты не знаешь его, – сказал Кадиш. – Зато я знаю тебя. – Он чувствовал, как у парня бьется пульс. Его кадык под рукой Кадиша ходил ходуном. Держать парня было трудно: от испуга он вспотел. – Я, – сказал Кадиш, – отец Пато. – И слегка ослабил хватку.

– Вы точно его отец? – спросил Рафа. – Если вы и правда его отец, задайте-ка вопрос еще раз.

Кадиш отпустил парня, тот сполз вниз и выпрямился, только оказавшись лицом к лицу с Кадишем. Осторожно пощупав подбородок, Рафа спросил:

– Это точно вы?

– Тут темно, – сказал Кадиш.

– Достаточно светло, чтобы увидеть – на Познаня вы не похожи. Хотя голос похож, – признал Рафа. И уставился на нос Кадиша. – Пато говорил, что вы решили себя подкорнать, типа стерилизовать и кастрировать.

Кадиш не стал с ним пререкаться. Он схватил Рафу за воротник джинсовой куртки, потащил через улицу и впихнул на заднее сиденье машины.

– А вы не могли бы кое-что прояснить? – спросил Рафа. – Ведь в наши дни затаскивать людей в машины – дело тонкое. Если вы – полицейский с голосом как у отца Пато и собираетесь меня убить, мне бы лучше узнать это прямо сейчас, а то, неровен час, помру на хрен прямо у вас на заднем сиденье от инфаркта. Вон рука уже немеет.

– Я – его отец, – сказал Кадиш. – Самый настоящий. Но убить тебя все равно могу. А его мама, которую ты тоже знаешь, если что, мне в этом поможет.

Лилиан повернулась и кивнула. Тут парень – он и вовсе перепугался – прижал руку к груди.

– Боже правый, – сказал он. Посмотрел на Кадиша. Неужели эти двое – родители Пато?

Лилиан попыталась приветливо улыбнуться, но ее повязка поехала вверх, прикрыв припухшие глаза. Рафа решил, что она скривилась. Что-то капнуло.

Лилиан включила свет.

– Ты и сам не бог весть как выглядишь, – сказала она.

Рафа подался вперед, посмотрел в зеркальце – щека его была расцарапана. Капли крови стекали двумя аккуратными ручейками. Рафа стер кровь.

– Хотим спросить тебя о Пато, – сказал Кадиш.

– Могли бы позвонить.

– Мы звонили, – вступила Лилиан. – Только ты не перезвонил.

– Твоя мать в отчаянии, – добавил Кадиш.

– Вы разговаривали с мамой?

– Мы были у вас. Искали лучших друзей нашего сына, а они взяли и сбежали.

– Ничего нового я сказать не могу. Ничего после того, как Пато позвонил из тюрьмы.

– Когда? – спросила Лилиан.

– Это было раньше, – пояснил Рафа. – После концерта и после выходных, но до того, как его забрали снова. Он сказал мне, что вы приедете за ним в участок. А с нами он хотел встретиться позже, но так и не появился. Мы звонили вам домой, никто не взял трубку. И вечером заехали за ним сами, но ваш придурок-сосед не открыл нам дверь.

– Видишь? – прервала его Лилиан. – Дверь была заперта!

– Вижу, что этот болван Качо не сказал нам, что кто-то приходил.

– Ну мы и вернулись ко мне домой – решить, что делать. Потом позвонили вы – и что нам оставалось? Мы боялись за нашего друга и сейчас боимся. Но ничем помочь ему мы не могли. Вот и убежали.

– Не очень далеко и не очень успешно, – сказал Кадиш. – Мы нашли вас без особого труда. Тоже мне беглец. Тебя хватило всего на один день.

– У меня укрытие надежное. Я вышел в настольный футбол поиграть да купить бутылочку коки. – Рафа посмотрел в зеркало заднего вида, моргнул. – Знай я, где Пато, я бы вас туда отвез. Я за вашего сына жизнь готов отдать.

– А что, мы б на такой обмен и пошли, да только он не от нас зависит.

Кадиш посмотрел на Рафу в зеркало, протянул ему сигарету и сам закурил.

Флавия сидела на ковре посреди комнаты. Она откинула волосы со лба, заправила их за ухо, колени прижала к груди, скромную крестьянскую юбку раскинула по полу. Прежде она всегда была приветлива с Лилиан. Но не сейчас. Сейчас она была явно испугана.

Краска на стенах квартиры облупилась, из мебели – только две садовые скамейки друг напротив друга в центре комнаты. К ножке одной прилип пучок травы. Было ясно, что тут давно никто не жил.

Лилиан и Кадиш сидели рядышком, прижавшись друг к другу. Рафа растянулся на скамейке напротив, ногу закинул на спинку.

Флавия поднялась и вышла на кухню – выключить воду. Вернулась с чайником, поставила его на выжженный круг на ковре, где акриловое волокно расплавилось. Потом снова села, раскинув юбку. Передала чашку с мате Лилиан, шлепнула Рафу, призывая его сесть.

– Пато что-то натворил, – сказал Кадиш. – Как и вы. Не знаю, что и где, но какое-то правило вы с друзьями нарушили.

– Ничего Пато не натворил, – отрезал Рафа. – Как и мы.

– Должна же быть какая-то причина, – сказал Кадиш.

– Причина – никакой причины.

– Может, какую-то все-таки подскажешь? – сказала Лилиан.

– Похоже, Пато забрали, потому что забрать его им было проще всего: он стоял в очереди последним, за ним выстроилась следующая группа. Так оно и распространяется, как вирус. Не тот человек на тебя чихнул – и пожалуйста.

– Чушь, – сказала Лилиан.

– Что за бред, – добавил Кадиш.

Рафа забрал чашку с мате у Лилиан. Он пил, и его зубы стучали о трубочку.

– Вы и правда хотите знать, что мы натворили?

– Да, – подтвердила Лилиан.

– В смутные времена мы с Пато и Флавией обсуждали правительство – опасались, как бы оно в своей паранойе в один прекрасный день не взялось нас преследовать за эти наши страхи. Мы всё рассуждали про заговор, но заговорщиками не стали – такой возможности нас лишили. И самое большое наше преступление – страх, что нас загребут.

Флавия разочарованно покачала головой, будто она верховодила всем и Рафа ее подвел.

– Большего радикала, чем этот парень, у нас, увы, нет. Такому по силам замутить хоть что-нибудь стоящее?

– Нет, – сказал Кадиш. – Не по силам.

– Помочь вам мы не можем, – заключила Флавия. Она явно что-то недоговаривала, и Лилиан это заметила.

– Но мы можем помочь вам, – сказала она.

Флавия, не колеблясь, сказала напрямик:

– Выбросьте его телефонную книжку, все его фотографии, найдите его дневник и письма. Уничтожьте все, что связывает с вашим сыном кого угодно, включая нас.

Глава двадцать шестая

Отбивать ритм, что-то до бесконечности повторять – это не работало. Не помогало и танцевать, разминать мышцы, сидеть неподвижно или тупо смотреть на одно-другое и медитировать, пока не забудешься. Рассветные часы Лилиан провела, держа в ладони чайную ложку, уставившись на ладонь и ложку, на ложку и ладонь, пока их очертания не расплылись, а телефон все равно не позвонил. Она пришла к выводу, что все эти приемчики – чепуха, помочь могут только цифры. Зазвонить телефон может, только если она начнет считать. Сидя в глубоком кресле, она считала до тридцати, потом в обратном порядке. Звонок раздался на девятнадцати, это возраст Пато – хороший знак! Она вскочила, взяла трубку, закричала: «Алло!» Потом еще раз – «Алло!» Ответа не было, она обхватила трубку обеими руками и заорала: «Пато!»

– Это я, Густаво, – сказал Густаво. Он явно смутился – не хотел усугублять ее отчаяние. Не дело слышать то, что для твоих ушей не предназначено.

Лилиан и сама смутилась. Посмотрела на настенные часы, потом на наручные. И поняла: ее интересует не время суток, а день недели. Сегодня пятница. Пятница, и на проводе Густаво, ее босс.

Она целую неделю с ним не разговаривала, не ходила на работу целую неделю или – она снова глянула на часы – всего четыре дня? Когда они ужинали в ресторане, ели шпинат, пили вино?

– Как ты, милая? – спросил Густаво. – Держишься?

– Все нормально, – сказала она. – Ничего хорошего.

Лилиан посмотрела в окно, потом, чтобы хоть как-то утешиться, на полки Пато. Какой умный мальчик. И добрый. И такое, бывало, отчудит. Чтобы успокоиться, она вспомнила – и до чего же это было приятное воспоминание, – как Пато, после вечера у друзей, по дороге домой заходил в кондитерскую. И приносил дюжину рогаликов, завернутых в фирменную бумагу, еще теплых. Лилиан просыпалась, ощущала их запах и понимала: все хорошо, сын дома, можно не беспокоиться. В старших классах – тогда Пато еще не посуровел – по утрам он все-таки вставал и плелся вниз. Когда Кадиш первый раз послал Пато с поручением одного, пришпилив список и деньги к рубашонке, ему было не больше пяти. Мальчишка сначала идти не хотел, не понимал, с чего вдруг на него возлагают такую ответственность, – и Кадиш ему все объяснил как нельзя проще. «Мы тебя для этого родили, – сказал ему Кадиш. – Чтобы ты приносил нам рогалики. Для этого ты и пришел в этот мир».

Вспомнив одно, Лилиан забыла о другом. Она ведь говорит по телефону с Густаво! Надо внимательно слушать: Густаво всегда может дать совет. Лилиан хотела ухватить нить разговора, но Густаво уже замолчал. Повесил трубку?

И тут же из тишины выплыл голос Густаво:

– Как давно мы дружим?

– Не помню, – сказала Лилиан.

– Помочь тебе оказалось совсем не просто. Я поручил Фриде весь день звонить нашим клиентам. Никто не жаждет помочь, уж никак не адвокаты ранга Телло. Но тебе повезло – он согласился заняться твоим делом.

Густаво снова замолчал.

– Спасибо, что позвонил, – сказала Лилиан.

– Скорейшего выздоровления, – пожелал Густаво так, будто она сидела дома из-за болезни. Лилиан крепче сжала трубку. – По поводу оплаты не беспокойся. Я об этом позаботился.

– Куда мне ехать? – спросила Лилиан.

– Куда тебе ехать? В каком смысле?

– Я потеряла адрес, – пробормотала она. Поискала глазами ручку. – И имя тоже, и… – она заплакала. – Не понимаю, что ты говоришь. Мне совсем худо.

– Понимаю, – сказал Густаво. – Все нормально.

Она прижала трубку плечом, наклонила голову. Попробовала расписать ручку на обложке блокнота, приготовилась слушать Густаво со всем вниманием.

Мы не только узнаем, кто наши настоящие друзья в трудную минуту, мы узнаем также, кого считаем настоящими друзьями в глубине души. Лилиан думать не думала о Густаво, пока он не позвонил. И не ждала, что он сделает для нее больше, чем он предложил. Густаво – это не Фрида. Рисковать жизнью ради Лилиан он не будет – да и она не будет рисковать жизнью, чтобы спасти его. Пределы были для обоих одинаковы и обоим ясны.

У Кадиша, однако, была иная точка зрения.

– Кто только не был у вас в конторе после переворота? Адвокат, пусть и первый из адвокатов, – какой от него толк? – спросил Кадиш. – Генерал, чтоб ему, из генералов – вот кто нам нужен.

– Уймись, – сказала Лилиан.

– Не уймусь, – гнул свое Кадиш. – Ты там пропахала с десяток лет, и все, что он может предложить, – это какой-то кляузник? А тебе, между прочим, приходится иметь дело с украденной собственностью и украденными детьми, уже за одно это он перед тобой в неоплатном долгу.

– Не надо вслух, – сказала Лилиан. Она прижала руки к ушам. – Я тебе ненароком шепнула про это на ухо. Так вот, не надо об этом вслух, Кадиш, иначе нам всем хана.

– А что, разве исход может быть другим? – Кадиш завелся. – Ты этому типу отдала лучшие годы своей жизни!

– Нет, – отрезала Лилиан. – Лучшие годы жизни я отдала тебе.

– А я свои отдал тебе и Пато. И, хочет Пато этого или нет, он все равно мой сын.

– Кто-то считает иначе?

– Ты. Все решения принимаются так, будто это исключительно твое личное дело.

– Кадиш, у меня нет на это сил. Ты же обещал.

– Нет. Это ты обещала за меня, – уточнил Кадиш. – Теперь будем играть по моим правилам. Пойми, прошла целая неделя, и мы не продвинулись ни на шаг. Хоть все полицейские участки в стране обойди – это ничего не даст, а адвокат Густаво скажет нам только то, что мы и без него знаем.

– Куда ты клонишь? – взвилась Лилиан. – К чему все это?

– К тому, чтобы ты поняла: если идти этой дорогой, она приведет нас к зданию, где бродят толпы несчастных, потерявших надежду найти своих детей. Пойми, ты ведешь нас к Министерству по особым делам! Не все могут жить, как того требует система, Лилиан, и уж точно не я. А будем действовать в обход – сумеем найти сына.

– Давай не переходить на личности, – попросила Лилиан. – Это ни к чему хорошему не приведет.

– Если ты винишь меня в том, что я открыл им дверь, так и скажи.

– Я пытаюсь найти Пато единственно возможным способом. Если у тебя созрел какой-то хитрый план – говори. Если есть что-то конкретное – давай действовать. Я помогу тебе обшарить все дома престарелых и найти последнего еврейского сутенера, у которого есть еще среди знакомых продажный полицейский и голова худо-бедно варит. Веди – я пойду за тобой. Давай используем все твои серьезные связи. Бери лопату, откопаем одного из твоих героев хоть сегодня. – Кадиш промолчал. Никакого хитрого плана у него не было. Просто он знал одно: государство им не помощник. – А если план еще не готов – надевай пальто и в путь. Не то опоздаем на встречу с адвокатом, а к нему без Густаво нам не подойти.

Кадиш надел пальто, нащупал в кармане золото, положил два носовых платка на полочку возле двери.

– Этот твой Густаво – еще один hijo de puta, – сказал он. – Ничего, кроме жалкого адвоката, твой лучший друг предложить не может.

Густаво не был лучшим другом Лилиан, он был ее боссом. Но Кадиш шел с ней, и Лилиан пропустила его слова мимо ушей.

Адвоката звали Альберто Телло, и, судя по всему, у него было совершенно неверное представление о том, для чего его наняли.

– Нью-Йорк, – начал Альберто. – Париж. Для евреев – Израиль. Если нужна испаноговорящая страна – есть Мексика. Хотите не очень далеко, но с испанским языком – можно и в Уругвай, но я бы не советовал. Там могут достать. В соседних странах много людей пропадает.

– Вы предлагаете нам уехать из страны?

– Я предлагаю вам помощь.

– Густаво знает, что вы хотите нам помочь именно так?

– Он очень за вас тревожится. Попросил меня сделать все возможное.

– Нью-Йорк? – спросила Лилиан.

– Один из вариантов. Я сказал ему, что могу посадить вас в самолет хоть сегодня, все для вас оформить. Он меня об этом попросил – если вы готовы.

– Что за бред, – вырвалось у Лилиан.

– Часто пропадают целые семьи, и тогда это уже не бред, а очень даже умно. Что касается вашей собственности, я все устрою. Моя задача – сделать так, чтобы ваш переезд прошел без сучка без задоринки.

С тех пор как в их жизни наступила черная полоса, Кадиш ничего смешнее не слышал.

– Наша собственность? – спросил он. – Действительно, Лилиан, кто в наше отсутствие будет присматривать за нашими владениями?

– Я знаю, что вы стеснены в средствах, – сказал адвокат. – Извините. Просто это привычная терминология.

– Турагента я и сама могу найти, – сказала Лилиан. – Мне нужен адвокат. Если вы согласились с нами встретиться, значит, готовы помочь.

– Именно, – добавил Кадиш. – Сейчас самое время сказать, что вы бы со всей душой, но вам и о своей семье подумать надо. А потом отошлите нас в Министерство по особым делам, и мы туда отправимся.

– У меня и правда есть сын, есть о ком подумать, – подтвердил адвокат. – Но я не возьмусь за ваше дело по другой причине.

– По какой же? – спросила Лилиан.

– Я один, а таких, как вы, день ото дня становится все больше. Выиграть такие дела я не в состоянии, а всякий раз проигрывать – выше моих сил. Вывезти семью, найти для нее подходящую страну – я могу. На такой компромисс я иду. Я предлагаю небольшую помощь многим в те времена, когда невозможно всерьез помочь одному.

– Но вы пытались?

Адвокат кивнул.

– И те, за кого вы боролись, своих пропавших нашли?

Адвокат покачал головой.

– Была супружеская пара, их похитили прямо из квартиры. Прежде чем к ним войти, армия оцепила три квартала. Опасная миссия – но привезти грузовик они не забыли. Они забрали эту пару, а вместе с ними – все, что у них было. Обчистили квартиру, даже половицы отодрали. Представляете, сколько людей это видело, насколько это было публично? Они оцепляют квартал, потом забирают людей – вместе с диваном, батареями и даже кухонной раковиной. И никакого суда, никакого habeas corpus[35]. В армии сказали: «В списке задержанных не числится». Вот и ответ на все мои запросы: «В списке задержанных не числится». Абсурд, но это так.

– А свидетели?

– Кроме членов семьи, мне не удалось найти ни одного свидетеля.

– И вы никого не смогли вызволить? Ни одного?

– Одного, – сказал адвокат. – По чистой случайности, и все равно это печальная история. В habeas corpus мне отказали, «В списке задержанных не числится», как и все остальные. Тело нашел отец – в морге судебно-медицинской службы.

– Труп? – спросила Лилиан.

– Да, – сказал Телло. – Но это не значит, что другой исход невозможен. Я слышал о людях, которых отпускали на законных основаниях, кто-то вдруг получал habeas corpus, хотя он о том и не просил. Одно могу сказать: наше правительство руководит страной на бумаге. Захотят кого-то уничтожить, за день уничтожат все: свидетельство о рождении, дипломы, вычеркнут тебя отовсюду, а сослуживцы поклянутся, что в глаза тебя не видели. Уничтожат прошлое вместе с будущим одним ударом. Нужно, чтобы ваш сын существовал на бумаге. Нужен какой-то официальный документ. Если они признают факт ареста, могут и признать, что должны вернуть его целым и невредимым. В этом вся штука.

– Раз вошел, должен выйти? – спросил Кадиш.

– Бумага – это доказательство. Они будут вам врать обо всем, а остальное присочинят. Если их что и остановит – только заполненный бланк. Соберете какие-то факты, по-настоящему продвинетесь вперед – я попробую добиться применения habeas corpus. Иначе, как вы и сказали, – Министерство по особым делам. Там можно чего-то добиться, воду из камня иногда тоже можно добыть. – Встреча была окончена. Кадиш и Лилиан поднялись. – Если передумаете, – сказал Телло, – где меня найти, знаете. Приезжайте с вещами, с паспортами – я вас переправлю без проблем.

Вечер пятницы Лилиан провела в кресле у окна, смотрела, не появится ли из-за угла Пато. Кадиш сидел у телевизора – тот слишком громко орал, а он слишком много пил, а курил так, что вкус во рту стал совсем мерзкий. В половине одиннадцатого он прошел на кухню подлить вина в стакан и вернулся оттуда почти в полночь, с миской салата в руках.

– Сделал пюре, – похвастался Кадиш. – И бифштекс тебе зажарил.

Себе он сделал бифштекс с кровью, чуть не сразу сняв кусок мяса со сковородки.

– Есть не хочется, – сказала Лилиан.

Кадиш накрыл на стол, принес пюре, бифштекс. И сказал Лилиан:

– Поешь.

– Если вечер пятницы для нас праздник, тогда другое дело.

Лилиан поставила в центр стола три свечи. Две по случаю шабата, третью, минхаг[36], в память о родительском доме. Некоторые матери зажигают еще и по свече для каждого из детей. Мама Лилиан всегда зажигала свечу для нее, вот и Лилиан после рождения Пато стала зажигать свечу для сына.

Во всяком случае, несколько первых недель, потому что Кадиш прикуривал от свечей свои бесконечные сигареты, и оттого ей стало казаться, что это всего-навсего суеверие, и к чему зажигать свечи, если никаких других ритуалов они не соблюдают?

Кадиш не считал, что ведет себя по-хамски. Просто ему были ни к чему законы, по которым он считался ублюдком, да и традиции тоже ни к чему. Пусть сами блюдут традиции, которые превратили его в мамзера, изгоя – пусть засунут эту добавочную свечку в свою коллективную задницу.

– Свечи полагается зажигать дотемна, – сказал Кадиш.

– Зачем ты придираешься к тонкостям, если не веришь?

– А вот эту еврейскую традицию – лицемерие от века веков – я как раз не отвергаю.

Лилиан выдержала его взгляд.

– Зажечь свечу для Пато – хуже не будет.

– Не будет, – согласился Кадиш. Лилиан протянула руку, он дал ей зажигалку. – Смахивает не на еврейскую традицию, а на католическую. Но хуже не будет.

Кадиш молча смотрел, как жена зажгла свечи, прикрыла глаза. Почти все ее лицо, кроме рта, было скрыто повязкой. Она пробормотала благословение, загадала желание. Они сели за стол, и Кадиш не мог не признать – как ни дико звучал этот комплимент, – что после исчезновения Пато Лилиан никогда еще не выглядела так хорошо.

– Я добавила еще один слой марли, – сказала Лилиан и пригладила концы пластыря. – Чистая повязка выгодно оттеняет мои глаза.

Кадиш встал, стараясь поддержать благостное настроение, откупорил бутылку вина. Разлил вино по бокалам и быстро выпил. А молятся пусть другие.

– Это не лицемерие, – сказала Лилиан, указывая на свечи. – Так в беду поступают евреи, которые отбились от веры. Просят Бога простить их и молят о помощи.

– Это без меня, если не возражаешь.

– Что без тебя? Не хочешь просить?

– Молить, – уточнил Кадиш.

– Дело хозяйское.

Кадиш поел, Лилиан есть не стала. Сидела, сжав губы, будто боялась, что Кадиш начнет кормить ее с вилки.

– Лилиан, ну пожалуйста, – сказал Кадиш.

– Представляешь, если он сейчас войдет, а мы тут неизвестно что празднуем, вино распиваем.

– Он решит, что мы набираемся сил перед тем, как идти его искать, и это будут лучшие минуты нашей жизни.

– Попробуй его найди. Поэтому сидеть так не след. Я ведь даже не смотрю в окно. Так что он может застать нас врасплох.

Кадиш кивнул. Поднялся, прошел в кухню. Вернулся с подносом, на котором стояла тарелка, на ней покатывался бокал.

– Вот, – сказал он и поставил тарелку, положил салфетку, нож и вилку.

Нижняя губа Лилиан дрогнула. Вот почему она когда-то вышла за него, вот на что он способен.

Кадиш сел. Лилиан взяла бутылку, наполнила бокал для Пато.

– Не может он застать нас врасплох, – сказала она, указывая на резную полочку, где рядом с мешочками с золотом лежали ключи Пато. – Что, если мы уйдем его искать, а тут-то он и вернется?

Кадиш снова встал, прошел к входной двери. Повернул ключ в центре, отвернул ручку и приоткрыл дверь на несколько сантиметров.

– Сына нет, кого тут похищать.

Кадиш вернулся к столу, отрезал кусок бифштекса, потянулся положить его на тарелку Пато.

Лилиан его остановила.

– Это уже перебор.

– А дверь? Не побоишься спать с открытой дверью?

– Так, пожалуй, даже лучше. В том случае, если мне удастся заснуть.

Теперь встала Лилиан. Она обошла стол и поцеловала Кадиша, долго не отнимая губ от его затылка.

Кадиш замер. Хотел продлить поцелуй. В нем была та же сила страсти, с какой Лилиан пыталась заставить сына выйти из-за угла.

После ужина они пили кофе, Лилиан в своем кресле, Кадиш – перед телевизором. И так они и сидели, пока не погасли свечи, Лилиан поглядывала на них – какая догорит первой? Только бы не сына.

Кадиш выключил телевизор и пошел в спальню, Лилиан последовала за ним. Он присел на угол кровати, расстегнул рубашку, стащил через голову майку, легонько крякнул, наклонился, чтобы снять носки, и помедлил в надежде, что Лилиан снова его поцелует.

И она его поцеловала. Прижалась губами к его шее.

И было так, как когда-то, когда Пато только-только родился, и его люлька стояла рядом с их кроватью, а они занимались любовью. К страсти примешивалось изумление, и тут Кадиш понял и какая на нем лежит ответственность, и что все в этом мире взаимосвязано.

Глава двадцать седьмая

Крик был такой громкий, что Кадиш подскочил и кинулся по коридору ему навстречу. Лилиан он застал в ванной, она держала в руке повязку. Даже глядя на жену сбоку, в профиль, он сразу все понял – еще до того, как она повернулась к нему.

Лилиан снова завопила и когда наконец обрела дар речи, Кадиш только кивнул. Что он мог сказать, если Лилиан заявила:

– Я красавица!

Мазурски сработал потрясающе – даже по своим стандартам. И припухшие черные круги под глазами не могли этого скрыть. Лилиан преобразилась. Преобразилась настолько, что такого Кадиш не мог себе и представить. Он всегда считал ее красивой, но сейчас – вы только посмотрите на нее! Она права! Она и впрямь красавица!

– Это убийство, – сказала Лилиан. Вместе с ее старым носом из зеркала исчез Пато. – Изменить лицо – это убийство.

Лилиан остановилась у фонтана на Пласа де Майо. Воду выключили, на дне не было даже дождевой, но Лилиан все равно бросила монетки, они звякнули и покатились. А вдруг поверье действует, только если в фонтане есть вода? И важно или нет, сколько монетки там пролежат: к фонтану уже приближалась бродяжка. Ничего, загадать желание всегда нелишне. По дороге в Министерство по особым делам Лилиан возьмет все, что сможет собрать.

То, что она идет в это Министерство, вовсе не означает, что все так и есть, как сказал адвокат, как сказал Кадиш, или что страхи Качо не более чем страхи? Может быть, люди не хотят туда идти из-за слухов, медлят, упускают благоприятный случай, и чудовищная репутация Министерства лишний раз подтверждается? Может быть, другие семьи обращались туда не по делу, поэтому на их обращение не откликались, – откуда ей знать? А если все обстоит именно так, как говорил адвокат, если чего-либо добиться там не легче, чем выжать воду из камня, – ничего не попишешь. В конце концов, она не собирается искать всех пропавших. Она ищет своего сына. Кадиш считал, что она боится посмотреть правде в глаза, но на самом деле все было наоборот. Ведь именно туда идут родители, мужья и жены, дети пропавших? Вот и она пойдет туда – одна.

Подходя к зданию, она посмотрела на часы. Министерство по особым делам откроется только через час.

Однако оно уже открылось.

Дверь была распахнута, вестибюль запружен людьми. Они толкали и пихали друг друга, стараясь добраться до единственного охранника за стойкой. Сначала он залез на стул, потом на стойку и оттуда орал на толпу.

Лилиан ввинтилась в груду тел.

– Но ведь откроют только через час, – повторяла она, как бы извиняясь, толкаясь и получая толчки в ответ.

– Это за талонами, – объяснила ей дама, к которой Лилиан прижали. – Их раздают за десять минут до открытия. – Женщин развело в стороны, но тут же они снова оказались рядом. – Талоны получат только первые пятьдесят человек. Если сейчас талон не получим, надо не зевать, когда начнут пускать. Тогда уже придется ждать в очереди на второй этаж.

Их опять отнесло друг от друга, и дама исчезла. Лилиан оказалась ближе к охраннику и смогла понять, что происходит.

Он не кричал: «Соблюдайте порядок», «Постройтесь» или «Кто тут первый?» Он выбирал людей, как ему заблагорассудится, и говорил: «Вы», «Вон там, вы». Нагнетал панику. Жестокая забава.

Пока Лилиан разобралась, что к чему, толпа стала редеть. Охранник слез со стойки, а Лилиан смотрела, как толпа утекает обратно на улицу. Она обернулась и встретилась взглядом с охранником. Он сказал:

– Мы открываемся в восемь.

Лилиан вышла из вестибюля. Охранник запер за ней дверь, и она увидела, что очередь растянулась вдоль квартала. Впереди стояли те, кому повезло, это было видно и без талонов. Вот и последний из избранных, а дальше – мрачные лица. Лилиан хотела поблагодарить даму, которая ей все объяснила, но той не было видно.

Лилиан, однако, не могла взять в толк, почему в очереди стоят все – и те, у кого талоны есть, и те, у кого их нет? Так или иначе, тут был порядок, была цель, и Лилиан встала в конец и принялась ждать.

Вскоре очередь стала медленно продвигаться вперед, и Лилиан продвигалась вместе с ней. Когда люди пошли быстрее, Лилиан тоже прибавила шаг, а когда кто-то сзади, сначала один, потом другой, проскочил мимо нее, она тоже последние несколько метров, нарушая очередь, пробежала.

Но опоздала. Снова оказалась позади толпы, устремившейся к единственной двери слева от стойки.

Здесь толкались еще более яростно, чем до открытия. Это было настоящее столпотворение, и тут у входной двери, в нескольких метрах позади Лилиан (она все-таки пробилась вперед), раздался крик. Кричал мужчина начальственно, раздраженно:

– Уже и на работу не попадешь! А ну пропустите! На работу опаздываю!

И надо же – среди, казалось бы, полного хаоса он легко проложил себе дорогу! Поглаживая усы и ругаясь, мужчина просочился сквозь толпу.

Когда Лилиан наконец добралась до двери, оказалось, что за ней узкая лестница. Отсюда и затор.

А двумя лестничными пролетами выше – снова вестибюль, небольшой, еще одна стойка, а за ней – женщина. На стене рядом – повидавший виды красный аппарат для выдачи талонов.

Лилиан потянула за ленту – номер 456.

Вслед за другими она прошла в соседний зал, там стояли прикрепленные к полу деревянные скамьи и складные стулья. Она нашла свободное место и села. У дальней стены за шеренгой столов лицом к ним сидели чиновники.

Лилиан сжимала талон двумя руками, поглядывала то на него, то на чиновников. Наконец кто-то из них встал и выкрикнул:

– Девятый.

Помолчав, выкрикнул номер снова. Впереди раздался шорох, поднялась женщина в платке. Лилиан посмотрела по сторонам – кроме нее и женщины в платке никто на вызов не отреагировал.

Лилиан смотрела на свой номер еще не раз – и когда выкликнули и десятого, и одиннадцатого, и двенадцатого. Потом обратилась к соседу:

– Они работают, пока не примут всех?

Мужчина засмеялся.

– Перенесут на завтра? – спросила Лилиан.

– А вы как думаете? – ответил он. – Угадайте.

– Все сначала, – сказала Лилиан.

– Конечно. Естественно. День начинается с цифры «один».

Если б Лилиан не отвлекли, она бы тут же разрыдалась.

– У него сто шестьдесят второй, – сказал старик. – У этого el desgraciadо[37] – сто шестьдесят второй.

Он что-то объяснил соседней паре, те тоже начали браниться, к ним подключилась еще одна дама.

– Вот же свинья! – негодовала она.

Мужчина – тот, кого она назвала свиньей, кого сверлила злобными взглядами еще одна пара, кому старик грозил палкой, – был тот самый усатый тип, заявивший, что «опаздывает на работу».

Как и остальные, он ждал. Он вовсе не работал в Министерстве и опоздал разве что к раздаче талонов. Он солгал всем этим людям, а они – простофили! – позволили ему пройти. Конечно же, сотрудники идут через служебный вход. Не может быть такого, чтобы только одному понадобилось идти через вход для посетителей! Как же они сразу не сообразили?

Шум поднялся невообразимый. Лилиан показалось, что еще чуть-чуть – и усача просто убьют. Старик ткнул его в зубы крюком своей палки. Удар получился несильный – все-таки старик. Но усач выплюнул кровь, и, похоже, толпа этим удовлетворилась. Так этот усач и просидел, не смея поднять глаз от стыда, пока не выкликнули его сто шестьдесят второй номер.

Лилиан не захватила с собой ни книги, ни газеты – только несколько документов, имевших отношение к сыну. Так что она весь день просидела, глядя на необъятных размеров даму в маленьком кресле напротив, которая, обливаясь потом, то и дело прикладывалась к бутылке с газированной водой. Дама изяществом не отличалась, но у нее был изящный, как у птички, язычок. Она не отхлебывала, не переворачивала бутылку вверх дном, а совала в горлышко бутылки язычок. Словно колибри, она орудовала язычком в горлышке, гоняя его взад-вперед, сосредоточив на нем все свое внимание.

Ведь она может умереть от жажды, подумала Лилиан – так ей не напиться. Лилиан захотелось подбежать к даме, выхватить у нее бутылку и выпить все самой. А еще лучше – впихнуть огромную голову этой дамы в бутылку, затолкать всю ее внутрь, а бутылку положить на сиденье. Да, это было чересчур: ждешь, потеешь, очередь двигается в час по чайной ложке, а тут еще эта толстуха со своим мельтешащим язычком, которая бог весть почему поставила перед собой такую странную цель.

Но каким-то образом бутылка опорожнялась, язычок делал свое дело. То, что неподвижное лицо, остренький малиновый язычок толстухи доводили Лилиан до бешенства, ее расстроило. В конце концов, все они пришли сюда не от хорошей жизни. Симпатией к этой даме Лилиан не прониклась, но мысленно заставила себя пожелать ей добра.

Рабочий день в Министерстве закончился, но Лилиан так и не вызвали. То ли день был какой-то особенный, то ли они закрылись раньше обычного – Лилиан не знала. А вот ее контора была еще открыта, и, вспомнив об этом, Лилиан решила, что есть смысл заглянуть на работу. Выходя из Министерства, она, как и другие, выпустила из руки помятый талон, и он спланировал на пол.

Лилиан и Фрида только обнялись, как появился Густаво, но они не отстранились. Лилиан рыдала на плече Фриды, а та шептала ей на ухо:

– Не надо извиняться. Передо мной не надо. – Они никак не могли разомкнуть объятья, обнимали друг друга все крепче. – Прячься, если тебе надо, – сказала Фрида. – Только не пропадай так надолго.

– Обещаю, – сказала Лилиан, и они все-таки отстранились.

Густаво взял Лилиан за плечи, поцеловал в обе щеки.

– С визитом? – спросил он. – Какой приятный сюрприз!

– Решила пару часов поработать, – сказала Лилиан. Она показала на свой стол, заваленный грудой папок. – Это надо разгрести. Не хочу, чтобы меня уволили.

– Не говори глупостей, – сказала Фрида.

– Не говори глупостей, – повторил Густаво. – Главное сейчас – Пато. Какое-то движение есть?

Фрида взяла руку Лилиан в свои.

– Очень слабое, – ответила Лилиан.

Заглянуть в контору, где она совсем недавно проводила весь день напролет, – это да. Но отвечать на вопросы она не готова. Они выводили ее из равновесия. Лилиан и не думала плакать, но когда она сказала «очень слабое», слезы потекли сами собой.

– Все придет в норму, – сказала она. – Как только Пато вернется, все будет как прежде. Дела я не запущу.

– Мы тут без тебя зашиваемся, – сообщил Густаво.

– Ерунда, – возразила Фрида. – Ты вообще могла бы не приходить.

– Вообще-то, да, – согласился Густаво. – Худо-бедно справляемся.

Повисла пауза. Лилиан старалась держать себя в руках. Густаво и Фрида не знали, что сказать. Делиться своими новостями вроде бы неуместно, но и без внимания их тоже не оставишь.

Наконец Густаво нарушил молчание:

– Выглядишь абсолютно шикарно, Лилиан.

– У меня новый нос, – объяснила Лилиан. И с этими словами подошла к своему столу и стала разгребать завалы.

На следующий день Лилиан приехала в Министерство еще раньше. Кадиш, зарыв лицо в подушку, предложил поехать с ней. Но Лилиан возразила – кто-то должен остаться у телефона.

Получить талон с первой волной у Лилиан снова не вышло. А вот штурм лестницы на этот раз удался ей лучше, но в итоге она все равно оказалась в хвосте с номером 401. Дамы с малиновым язычком и опоздавшего на работу усача не было, но многих она уже знала в лицо. Мимо прошла женщина, которая вчера сказала ей «за десять минут». Она улыбнулась Лилиан, но не остановилась.

Лилиан взяла с собой поесть, сняла с полки одну из книжек Пато. Сидела и читала, не поднимала глаз, даже когда выкликали номера. Министерство проработало на полчаса дольше, чем вчера, но очередь до Лилиан так и не дошла. На углу был телефон, и она позвонила домой. Кадиш снял трубку. Сообщить было нечего, она просто стояла и молчала, совершенно подавленная, пока Кадиш наконец не сказал:

– Я приготовлю ужин.

Когда Густаво вышел, они шептались у свободного стола.

– Два дня подряд, – сказал он. – Такое усердие, Лилиан, просто нет слов. Но тебе надо думать о другом.

– Я не могу потерять работу, – сказала Лилиан. – Знаешь, сколько стоит молоко, сколько масло. Во что мне при такой инфляции обойдутся поиски сына?

Густаво разгладил галстук.

– Потерять работу – это ты о чем? – возмутилась Фрида и укоризненно посмотрела на Густаво, будто этот разговор затеял он. Густаво всплеснул руками, шагнул назад.

– Твоя работа остается за тобой, – сказал он.

– Но на сколько? – спросила Лилиан. Густаво улыбнулся и покраснел. – Сам знаешь, Густаво, сколько я здесь делаю. Притом что почти все здесь на мне, хотелось бы услышать на сколько. – Голос Лилиан зазвенел. – Сколько дней, недель или месяцев моя работа остается за мной, оплачивается и насколько эта работа – мой дом, даже если я здесь не появляюсь? Сколько времени ты готов мне платить?

Густаво собрался что-то сказать, но Лилиан подошла к нему, прикрыла ему рот рукой.

– Ничего не говори, – попросила она. – Я тебя знаю, Густаво, знаю очень хорошо. Назови только дату. Реальную. До какого времени ты готов платить мне за работу, которую я не делаю?

– Лилиан, – вмешалась Фрида, сама не зная зачем.

Густаво опустил руку, застегнул пиджак, разгладил манжеты. Сегодня слезы в глазах стояли у него.

– Правда, вот что мне нужно, больше мне полагаться не на что, – сказала Лилиан.

– Нет, есть, есть на что, – возразил Густаво. – А что сказал адвокат Телло? Я его попросил: сделайте все, что в ваших силах. Счет пришлите мне.

– Можешь назвать ей дату? – спросила Фрида. – Сколько у нее есть времени?

Густаво – у него не хватало смелости посмотреть на Лилиан – зашипел на Фриду сквозь стиснутые зубы.

– Ты же знаешь, кто сейчас придет, – проворчал он. – Сейчас на это нет времени. – Тут только Лилиан заметила, что на нем его лучшие туфли, лучшие запонки. Густаво был одет с иголочки. – Нельзя, чтобы они застали тут сцену.

– Вот и скажи ей, – настаивала Фрида.

– Я говорю тебе, а не Лилиан. Садись за стол и сделай вид, что ты занята делом. Сейчас на кону вообще вся наша работа.

– Скажи ей, что у нее времени – до скончания века, – не отступалась Фрида. – Скажи, что будешь ей платить до скончания века.

Густаво поиграл желваками, посмотрел на женщин.

– До скончания века не платят никому! – вскипел Густаво и тут же расплылся в умильной улыбке, но предназначалась она не им, а достопочтенному и могущественному судье Окампо и его жене. О таких клиентах можно только мечтать! Даже если застраховать крохи с их стола, и то удержишься на плаву.

– Ты спросил про адвоката, – напомнила Лилиан, когда Густаво кинулся навстречу гостям. – Ты спросил про Телло.

Густаво выглядел бы воплощением спокойствия, если бы не краска, еще не отхлынувшая от его лица.

– Одну секунду. – Он извинился перед клиентами и повернулся к Лилиан.

– Твой адвокат Телло, – сказала она, – оказался совершенно бесполезен. Ничего толкового он не предложил.

– А я как раз хотел узнать, как дела, – сказал Густаво и снова с улыбкой обернулся к гостям, считая вопрос закрытым.

Однако судья – невольный свидетель их диалога – не удержался.

– Не первый случай, – сказал он Лилиан. – Этих бесполезных адвокатов сейчас хоть пруд пруди. Кинь их в Рио-де-ла-Плата, и по ним можно перейти на другую сторону.

Густаво громко захохотал. Засмеялась – в меру – и жена судьи. Лилиан и Фрида поджали губы и повернулись к даме. Повернулись к ней и мужчины.

Тут Селия Окампо спросила:

– А куда девают самых бесполезных?

Муж улыбнулся, поцеловал ее в щеку – привычные семейные игры, привычный вопрос. Чуть подумав, он потрепал Густаво по подбородку и ответил:

– Они становятся судьями.

Все засмеялись, даже Лилиан. Щеки Густаво обрели обычный цвет, и встреча продолжилась у него в кабинете. Лилиан и Фрида сидели за своими столами. Закрытая дверь кабинета давала клиентам понять, что за щекотливую работу для них взялся сам начальник.

Когда Густаво повел чету к их машине, Лилиан схватила пальто и сумку и объявила: на сегодня с нее хватит.

– Подождешь минутку? – спросила Фрида.

– Ни секунды.

– Раз так, я тоже ухожу, – сказала Фрида. – Давай провожу тебя до дома?

– Это будет очень мило, – сказала Лилиан и прошла в кабинет Густаво. Зажав сумку коленями, она склонилась над его вращающейся картотекой «Ролодекс». Фрида вошла следом за ней.

– Не знаю, Лилиан, что ты задумала, но я уверена, Густаво такое не по плечу.

Лилиан крутанула картотеку.

– Пусть крутится. Пойдем, – попросила Фрида.

– Мне нужен генерал, – объяснила Лилиан. – Если они с женой добыли ребенка невесть откуда, пусть еще раз провернут этот номер для меня.

– С младенцами проще.

– Ничего, пусть потрудятся, – сказала Лилиан. – Пусть совершат чудо и вернут мне взрослого сына.

– Генерал, – начала Фрида и запнулась. Обе понимали и что такие люди опасны, и что Лилиан на это плевать. Фрида задумалась, но сказала только:

– Густаво.

Лилиан поняла, что она имеет в виду.

– Я долго кормила семью, – сказала она. – Пусть теперь Кадиш нас кормит.

Лилиан продолжала крутить картотеку, ногтем тормозя движение карточек. И наконец вытащила карточку генерала.

– Перепиши ее, – предложила Фрида, – и пошли.

Лилиан бросила карточку в сумку.

– В нашей стране никто не отвечает за свои действия, – сказала она. – И никаких тайн для меня больше не существует. Лилиан Познань сворачивает с проторенной тропы.

Глава двадцать восьмая

Лифт открылся, и они оказались в коридоре – он вел в вестибюль, где их попросили подождать. Отсюда им открылась широкая мраморная лестница, устланная ковровой дорожкой в восточном стиле, которую прижимали отдраенные до блеска медные стержни. Сверху, из-за балюстрады, выглядывал мальчик с прилизанными волосами в шелковом халате с монограммой. Ему давно было пора спать. Он был босой – видимо, тайком вылез из кровати. Лилиан и Кадиш сделали вид, что не замечают его.

Вышел дворецкий, они двинулись за ним. Прошли мимо малой гостиной – там они мельком увидели генеральшу. В малую гостиную можно было пройти еще через одну дверь, из большой гостиной, но их провели через дальнюю дверь в библиотеку. Там вдоль стен шел изящно огибавший углы поручень с закрепленной на нем лесенкой – усевшись на ее ступеньку, можно было путешествовать вдоль полок. Когда они вошли в смежный коридор, какой-то слуга скрылся через одну из секций стены. Наконец дворецкий провел их в столовую, предложил им сесть и удалился.

Комната была просторная, холодноватая. На одной длинной стене висел выцветший гобелен, выбранный явно за ширину. Стена напротив в этой бесконечной квартире состояла почти сплошь из окон, за ними открывался узкий балкон. В центре комнаты тянулся длинный деревянный стол, смахивающий на средневековый. С виду не определить, но основательно отполированное и истертое дерево наводило Кадиша на мысль, что стол старинный. Вдоль одной его стороны стояли восемь стульев с высокими спинками. Еще два, с подлокотниками (из которых торчали грубые колышки), стояли по торцам. Вдоль окон по всей длине стола тянулась обитая материей скамья на вид еще более жесткая, чем стулья. Туда Лилиан с Кадишем и посадили, и они затерялись в огромной комнате.

Лилиан поправила лямку платья. Пощупала – не выглядывает ли бретелька лифчика. На шее у нее висела тонкая платиновая цепочка с одиноким бриллиантиком. Ее переделали из обручального кольца, перешедшего от мамы, семейной реликвии. Бриллиантик Лилиан поместила по центру, ниже ключицы.

– Выглядишь элегантно, – похвалил Кадиш.

– Если нет возможности обновлять наряды, надо обновлять лицо – это как-то бодрит.

Кадиш сел во главе стола.

– А мы к такому образу жизни могли бы быстро привыкнуть, – сказал он. – Слуги снуют с соусниками. Ты ждешь, когда с другого края стола долетит эхо – разобрать, что там сказали. Обернись все иначе, нам незачем было бы ходить кланяться. Кланялись бы нам. Если бы Перон не вернулся, если бы правительства не вылетали в трубу одно за другим – как знать?

– Это неизбежно, – возразила Лилиан. – С природой не поспоришь. А ты каждую осень держишь пари, что листья с деревьев не облетят. За что бы ты ни брался – всегда осечка. Тысяча переделанных носов – и что? – все, как один, отваливаются.

– Ну мой-то не отвалился, – сказал Кадиш, оглядываясь по сторонам. – А все осечки у меня из-за Перона. Что бы ему вернуться из Испании, как Эвита, – в красивом гробу со стеклянной крышкой, всем на радость.

– Зачем ты то и дело заводишь старую пластинку? Что за интерес – поминать старое? – сказала Лилиан. – Не можешь забыть Перона? Тебе, кстати, есть чему у него поучиться.

Кадиш подошел к Лилиан.

– Чему это мне у него поучиться? – спросил он шепотом. – У этого мерзавца – чему?

– Никогда не сдаваться, – ответила Лилиан, тоже шепотом. – У него украли жену и не сказали, где она похоронена. У него украли страну и выслали прочь. И он не сдался, – сказала Лилиан. – Понял? А тебе не надо плыть через океан, не надо завоевывать страну. От тебя требуется одно: вернуть сына. Хочешь отомстить? Вот и переплюнь Хуана Перона. Выдумал себе заклятого врага – обставь его. Но тело меня не устроит, Кадиш. Мой сын мне нужен живым.

– Зачем мне лезть из кожи вон, если жена всегда готова меня выручить? Вот мы добрались до самого верха – и все благодаря тебе. Обычное дело: я обещаю, ты делаешь.

– Да, но этого мало. Вот мы торчим тут – это же оскорбительно! Хочешь, чтобы я что-то сделала, Кадиш? Я сейчас пойду и поищу генеральшу, будто я в гостях у подруги. Расцелую ее в обе щеки, а потом мы посудачим о наших детях.

И Лилиан направилась к стене с гобеленом – туда, откуда они пришли.

– Погоди, – остановил ее Кадиш. – Мы у них, надо играть по их правилам. Нам подадут знак.

Лилиан остановилась, обернулась, но от своего намерения не отказалась.

– Не будем себя уважать – нам не поможет никто.

– Не дергаться – это значит уважать себя. Больше того – это значит быть с ними на равных. Такие люди умеют держать паузу. Они замолчат посреди фразы, затянутся сигаретой, будут полчаса смотреть в окно, забыв выдохнуть дым, и при этом, Лилиан, следить за нами. Так что не трепыхайся, не показывай, что волнуешься.

– А то я этого не знаю! Мне приходится иметь с ними дело наяву, не в воображении. А ты только надуваешь щеки и заключаешь сделки с покойниками.

– А ты только нагнетаешь да винишь.

– Кадиш, я ни в чем тебя не виню.

– Тогда послушайся меня и не рыпайся.

– Думаешь, для чего нас сюда посадили? Чтобы унизить.

Лилиан скрестила руки на груди.

– Сядь, – велел Кадиш. Он сердился на Лилиан, сердился безо всякой причины, но на кого еще Кадишу было гневаться, на кого направить ярость в этой огромной комнате? Он понимал, почему ярится. От беспомощности! А тут еще Лилиан верит, будто она может заставить этих людей им помочь.

– Я иду искать его жену.

– При чем тут его жена? Нам нужен он, помочь нам может он, не она. Сиди тихо. Можешь страдать из-за сына, но жди так, будто тебя ничто не тревожит.

Как бы в пику Лилиан, Кадиш закурил, загасил спичку и в отсутствие пепельницы положил ее на край стола. Выпустил – один за другим – несколько клубов дыма, отделив жену от себя серым облачком, и, обойдя длинную скамью, подошел к доходившим до пола окнам. Наклонился, вытащил две медные задвижки из желобков в полу, потянулся и вытащил еще две, закрепленные на потолке. Нажал на медные дверные ручки, распахнул окна и вышел на балкон. Облокотился на поручень, курил, вдыхая вечерние запахи.

Неуместные, оплошные суждения, ни на чем не основанная уверенность в себе, стремление переступать границы – все это ей известно, она давным-давно замужем. На тут на Лилиан снизошло озарение. Она поняла Кадиша. Впервые.

В окна дул ветерок. Он овевал ее мужа, вносил в комнату дым его сигареты, и Лилиан увидела Кадиша так, как его увидят хозяева: в руке сигарета, локти на парапете. Человек наслаждается вечерним пейзажем. Тут гость принимал хозяев, повернувшись к ним задницей кверху. Конечно, из-за Кадиша все могло пойти не так. Но если всю свою жизнь ты жил не так, если видишь, что мир перевернулся вверх тормашками, может быть, дерзкая выходка – единственная возможность заставить себя уважать? Скорее всего, так и есть. Истина открывалась Лилиан постепенно – и слишком поздно.

Если честно, Лилиан вовсе не хотелось носиться по дому в поисках хозяйки. Она сидела там, куда ее посадил Кадиш, и, прикрыв глаза, пыталась рассматривать кончик собственного носа.

Никто не появлялся.

Для Лилиан это было невыносимо – легко ли ждать человека, который то ли поможет вернуть Пато, то ли нет, который спасет их сына, если будет в настроении, а если поведение Кадиша ему не понравится, то их сына так и не найдут, который может также запросто выйти с Кадишем покурить и подышать свежим воздухом и по одной этой причине предложит им помощь?

Было невыносимо сознавать, что судьба сына зависит от чьей-то прихоти.

Сердце Лилиан билось чаще, комната – она видела ее более четко – стала будто светлее. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Если ей не предложат стакан лимонада или чая, если она не пососет кубик льда, она упадет на пол. То-то Кадиш будет доволен – расслабилась дальше некуда.

Ну хотя бы стакан воды! Она умирала от жажды и в любом чужом доме так бы и поступила – чуть не рухнула бы от счастья, завидев раковину, а потом открыла бы все шкафчики в поисках стакана и повернула кран. Сегодня она положится на мужа. И, как и Кадиш, будет вести себя вольготно.

Они вошли сюда через единственную дверь. Это была столовая, но кухни не видно. В торцовой стене, позади своего стула, Лилиан заметила прорези в густой лепнине, обвивавшей комнату на уровне пояса, – наверняка там потайная дверь, через которую входит прислуга. Лилиан толкнула дверь, и она подалась, спружинив на двойных шарнирах. Может, сделать так и дома – оснастить их тяжелую входную дверь добавочными пружинами?

Лилиан еще раз толкнула дверь, дверь открылась. В свете, лившемся из столовой, мелькнули свисавшие с потолка медные горшки. Придерживая дверь плечом, Лилиан пыталась нашарить выключатель. Растопырив пальцы, она ощупывала стену все дальше и дальше. Ничего. Тогда она стала искать выключатель по другую сторону двери, в столовой. Раз дверь так хорошо замаскирована, может, замаскирован и выключатель?

Как Кадишу это удается? Как чувствовать себя вправе? Стакан воды – казалось бы, чего проще? Но даже из-за такой ерунды она робеет.

Лилиан толкнула дверь и погрузилась во тьму, дверь за ней закрылась. Снова пошарила по стене. Помахала рукой – не свисает ли тут цепочка? Едва ли кто-то поставит выключатель там, куда дверь открывается, тем не менее она прошла подальше. Темно, хоть глаз выколи. Так ей и надо, подумала Лилиан, ничего не видит, обшаривает незнакомую стену в незнакомой комнате, ищет и ничего не находит, хотя то, что ищет, наверняка здесь.

Дверь за ее спиной приоткрылась, и Лилиан перевела дух – это ее искал Кадиш. Сразу потеплев к нему, она сказала:

– Богатые, а света нет.

– В общем-то, у нас есть все, что нам требуется, – раздался голос, и ослепшая от темноты, от яркого света Лилиан и вовсе ослепла. Спокойный голос принадлежал вовсе не Кадишу.

Еще не смутившись, еще не представившись, Лилиан стала искать глазами выключатель. Где он все-таки? И тут ее взгляд упал на генерала – крепкий мужчина, отлично одетый, он улыбнулся и, чуть откинув голову, подбородком указал на выключатель.

По другую сторону огромной, блистающей сталью кухни, с блоком для разделки мяса, с большой зоной для резки и всего прочего в центре, с плитой на дюжину горелок, такой длинной, что на ней вполне можно было бы зажарить человека, стояла тоненькая женщина в кружевной наколке, явно горничная. Она держала руку на выключателе – он оказался возле комнаты горничной и буфетной дворецкого, у двери в другую комнату, и Лилиан отыскала бы его, если бы стояла там, где горничная.

– На этой стене его нет, – сказал генерал. – Выключателя нет. Если в доме порядок, мне незачем самому искать ложки.

– Я просто хотела выпить воды.

– Можем предложить что-нибудь получше, – сказал генерал.

Лилиан не хотела оправдываться, но у нее как-то само собой вырвалось:

– Извините, что сунулась куда не надо.

Генерал оставил слова Лилиан без внимания, взял ее за руку и провел в столовую. Горничная уже была там со стаканом воды, в нем плавала веточка мяты. Стакан горничная подала на подносе. Лилиан так хотелось пить, что она, не спуская глаз с генерала, выпила стакан залпом. А горничная будто знала, что Лилиан мучит жажда, и так и стояла с протянутым подносом.

Впервые с тех пор, как Пато пропал, на душе у Лилиан полегчало. Эти люди могут им помочь. Человеку, которому незачем самому включать свет, наверняка подвластно многое.

Генерал жестом пригласил их к столу, и Лилиан обнаружила, что на нем появились свечи. Кадиш уже сидел, держа в руке стакан. На столе стояли ваза с фруктами, тарелка с сыром. Лилиан это так поразило, что она попятилась, перекрыв дверь в кухню.

Кадиш подвинулся, и Лилиан села рядом с ним на скамью. Скамья оказалась низкой – стол доходил Лилиан до середины груди. Жена генерала заняла место во главе стола, она сидела к ним боком. В руке у нее был бокал белого вина.

Хотя Лилиан работала с их документами, хотя эти люди, с виду положительные и добрые, были у них в конторе и покачивали на коленях заемного ребенка, сейчас они вели себя так, будто видели ее впервые. Они представились. Генеральша сказала, что ее можно называть Терезой. Генерал, видимо, решил, что для него вполне достаточно чина.

– Может быть, что-то покрепче? – спросил он. Он протянул руку к бутылке вина, и Лилиан кивнула.

Она оглянулась на кухонную дверь – горничная вынесла оттуда устриц на подносе. Следом за ней шел с подносом слуга в жилете. Шествие замыкал дворецкий с третьим подносом.

– Если бы мы ждали вас к ужину, – пояснила Тереза, – стол накрыли бы заранее.

– Да, – решил извиниться и генерал. – У вас есть возможность глянуть на наши чудачества. Вы видите самый неформальный вариант наших смехотворных формальностей. Может быть, хотите что-то еще – сэндвич, салат? Можем соорудить омлет, тост.

Блюда начали сгружать с подносов. Устрицы в глубоких тарелках, утопающие в кусках льда. Половина – на створках раковин, остальные – в раковинах. Слуга в жилете расставил тарелочки с лимонами и соусами, Тереза искусно подавала ему сигналы взглядом. Одну такую команду Лилиан перехватила – слуга вознегодовал, но молча подобрал окурок Кадиша, спичку с угла стола и засунул их в жилетный карман.

Кадиш отправил текучую устрицу в рот.

– Я вспомнил, – обратился генерал к Лилиан. – Я вас видел у Густаво. Вы готовили для нас бумаги. Я сразу подумал, что это вы, но, вы уж извините, скажу прямо, вы выглядите иначе, заметно моложе и…

За него продолжила жена:

– В некотором роде более по-аргентински.

– Не так явно этнически, – подсказала Лилиан.

– Пожалуй, что так, – согласилась Тереза.

Кадиш отхлебнул вина, вперился в генеральшу. Та отодвинула от них стул еще дальше.

– Я тоже заметил, что она помолодела, – сказал Кадиш. – И стала выше ростом.

Генералу это понравилось. Он засмеялся.

– Жаль, в моем возрасте такое невозможно! Наверное, ей достался сантиметр, который я потерял.

– Может быть, перейдем к делу? – спросила Лилиан.

– К делу? – переспросила Тереза. В руке она держала серебряную вилочку. Она подцепила ею устрицу, собираясь отправить ее в рот, жидкость капала, но попадала, разумеется, не на стол, а в тарелку. – О каком деле идет речь? Что за дело мы захотели бы обсуждать у себя дома, за нашим столом?

Она наклонила раковину, и Лилиан смотрела, как устрица соскользывает ей на язык.

Генерал взглянул на жену так, словно без объяснения тут не обойтись.

– Наверняка тут некоторое недопонимание, – сказал он и обратился к гостям: – Не скрою, ваш визит меня ошарашил. Мне дали понять – вы сами так сказали, – что приедет сам Густаво. – Генерал встал за стул жены. – А мы принимаем его помощницу. Мы не большие любители сюрпризов, к тому же дел дома не ведем.

– Речь идет не о деле, – вмешался Кадиш, Сердце его колотилось, он никак не думал, что Лилиан на такое способна! Собрать их в этой комнате – и как – обманом! – Скорее, речь идет об одолжении.

– Вы хотите сделать нам одолжение? – удивился генерал.

– Попросить об одолжении, – объяснила Лилиан.

– Почему мы должны сделать вам одолжение? – Голос генерала посуровел.

– Должны? – переспросил Кадиш. – Упаси господи. Ведь одолжениями не обмениваются. Друзья не сдают их в кассу, как фишки после покера.

– Но мы ведь не друзья, – заметила Тереза.

Лилиан сжала губы, стиснула зубы.

– Тем не менее не исключено, что вы захотите нам помочь, ведь приятно сознавать, что хорошие люди перед тобой в долгу.

Она надеялась, что такие изощренные собеседники поймут, о чем она ведет речь.

Тереза обладала воистину редким спокойствием. Внутри у нее все клокотало, но внешне своих чувств она никак не проявляла, ни знаком, ни жестом, хотя Лилиан не сомневалась – генеральша вся кипит.

Генерал же, взглянув на жену, казалось, смешался.

– Раз уж вы здесь, давайте выйдем из этого положения по-хорошему. Выпейте, поешьте устриц, вреда от этого не будет.

– Да, – согласилась генеральша. – Поешьте, кто знает, когда еще представится такая возможность.

Лилиан оттолкнула тарелку.

– Я поела дома.

– Какая жалость, – сказал генерал. – Ведь сейчас – лучший месяц для лучших устриц. Мы разводим их сами.

В тягостной тишине Кадиш брал одну устрицу за другой и поглощал их с невероятной скоростью.

– Вкуснятина, – приговаривал он. – Пальчики оближешь. – А сам думал: ну как я так вляпался? Раньше ему не приходилось прикрывать Лилиан, и он гадал: неужели она все эти годы чувствовала себя так, как он сейчас?

Кадиш сбавил обороты, запас похвал иссяк. В такой переплет он попал впервые. Но надо их дожать. Он был согласен с Лилиан – этот человек может вернуть им сына.

– Угощение на славу, – сказал Кадиш. Потом, изображая восхищение, спросил: – Вы сами их выращиваете, это так?

– Не выращиваем, – поправила Тереза. – Разводим.

– Наследство моего тестя, – уточнил генерал.

– Когда он первый раз приплыл в Южную Америку, – сказала Тереза, – его поразило, что тут устриц отмывают от морской воды.

– Вы только подумайте, – оживился генерал. – Смывать аромат! Куда это годится! А все янки, – добавил он заговорщически. – Их влияние. При дамах постараюсь выразиться поделикатнее: янки не любят ничего, что напоминает запах моря. – Лилиан положила руку на колено Кадиша. – После этого плавания тесть никогда не отправлялся в путь без собственных устриц. Если держать устриц в их собственном песке и менять им воду, их можно одурачить, и они доплывут живыми. Перебравшись сюда окончательно, он привез с собой все для них необходимое. Переплывая океан в последний раз, он разместил свой драгоценный груз в трюме, устроил там океан для устриц.

Тут наконец оживилась и Тереза.

– Своеобразный человек был мой отец, – сказала она, и в ее голосе вдруг зазвучали теплые нотки. – Он терпеть не мог эти переезды, делал все, чтобы ему было удобно, и прежде всего заботился о еде. «Первый класс – это первый класс, – говорил он, – но мои устрицы должны путешествовать в своих постелях». – Она приподняла бокал, слуга его наполнил. – Пусть это и смешно, зато куда естественнее, чем везти морем рогатый скот. Корова, страдающая морской болезнью, – это ужасно!

– Под конец войны, когда американцы со своей флотилией высадились на европейском побережье, ее отец заявил в кинохронике: все мелководье будет загажено. «Этим варварам мало нацистов! – вопил он. – Эти янки своей защитой демократического образа жизни доведут нас до того, что нельзя будет прилично поужинать».

Кадиш раскрыл створку раковины.

– Да, удовольствие редкое.

– Конечно, – согласилась Тереза. – В наших бухтах они прижились отменно. Акклиматизировались не хуже любого итальянца или еврея.

– По крайней мере, не хуже, чем генерал приспосабливается к новым правительствам, – сказала Лилиан.

Ее слова, похоже, генерала не обидели.

– Я храню верность мундиру, а значит, и верность государству.

– Конечно, пока это окупается, – сказала Лилиан. – И именно от мундира мы ждем одолжения. Моего сына похитили. Уже неделю назад, – уточнила она. Посмотрела на Кадиша. – И пока наши поиски ничего не дали.

Генерал повернул в руке бокал, посмотрел, как переливается вино.

Тереза потянулась к устрице, обильно смазала ее хреном. Проглотила, посмотрела в глаза Лилиан, к лицу ее прилила кровь.

– Ваш сын пропал?

– Он не пропал, – уточнила Лилиан. – Сделали так, чтобы он пропал. Это сделало правительство.

Кадиш посасывал ломтик лимона. Он внимательно следил за разговором, переводя глаза с одной женщины на другую.

– Его забрали власти? – спросил генерал. – Если его арестовали, это не значит, что он пропал. Где содержат вашего сына?

– Если бы мы знали, мы бы сюда не пришли.

– Вам и не следовало сюда приходить, – бросила Тереза.

– Но вы точно знаете, что он у них? – спросил генерал, вроде бы даже сочувственно.

Кадиш выплюнул ломтик лимона – зубы, казалось, ломило.

– Это были агенты, – пояснил он. – Четверо, в костюмах. – Он провел языком по зубам. – У одного была поддета ветровка.

– Агенты? – переспросил генерал. – Страховые, как ваша жена?

– Или агенты-реагенты? – спросила Тереза, подыгрывая мужу. – Как «Одекс» или «Аюдин»?[38]

– Все произошло очень быстро, – сказал Кадиш.

– Вы были там?

– Да, – ответил он. – Они забрали три книги. Избили соседа.

Генерал засопел.

– Как они представились, когда вошли?

– Они просто постучались, – ответил Кадиш.

– Почему же вы не пошли с этими агентами, когда они забирали вашего сына? Почему не спросили у них, куда они ведут вашего ребенка?

– Вы же знаете, все не так просто, – сказал Кадиш. – Они бы убили и меня, и сына – бровью бы не повели. – Кадиш взглянул на Лилиан. – Тут ничего не сделаешь.

– То есть при вас регулярно вторгаются в дома?

– Нет, просто я слышал о таком.

– На вас навели оружие? Угрожали застрелить?

– Нет.

– Нельзя ли не пересказывать слухи? – сказал генерал. – Нам повезло, мы живем в лучшей стране на свете, но чем больше я слышу, тем больше убеждаюсь: мы сами подрываем себя сплетнями. Это своего рода пятая колонна. Если не поостеречься, пустопорожняя болтовня доведет страну до катастрофы.

Генерал сокрушенно покачал головой.

Тут заговорила Тереза:

– Люди, потерявшие надежду, цепляются за безумные идеи, а их много. – Она подалась вперед, потрепала Лилиан по руке. – Я уверена, мой муж готов помочь. Но верить слухам? Это же чистые выдумки. Тысячи пропавших – это выдумки. Ничего такого нет.

– Вы, наверное, верите в то, что говорите, – сказала Лилиан. – И оттого, что люди, которые управляют страной, верят в собственную ложь, еще страшнее.

– Ну, это уже чересчур, – возмутился генерал. Собрался было встать, но жена его остановила.

– Лично я в эту ложь верю, – сказала она. – Но я хочу вас спросить: если в одну и ту же ложь верят все, может быть, это правда?

Лилиан не замешкалась с ответом:

– Так мир держится в состоянии равновесия. Заставить всех поверить в одно и то же невозможно.

Кадиш задумался: становится ли ложь правдой, если в нее верят все? Тут же эту мысль вытеснила другая, более насущная: а ведь сам он, наверное, готов поверить во что угодно?

– Вокруг много лжи, – заговорил генерал. – И молодые люди пропадают. Но они не томятся в каких-то тайных застенках, не сражаются вместе с левыми. Они подсели на наркотики, где-то затерялись. Это хиппи, они смылись и теперь нежатся на пляжах Бразилии и Уругвая в поисках сексуальных утех. И вот распространяется ложь, с которой правительство вынуждено мириться: якобы они бежали из страны по политическим мотивам. Многие верят, будто такие вот наркоманы и прочие бездельники засели где-то в горах, готовят революцию, и их в этом не разубеждают. Выросло целое поколение, которому чужды нормальные ценности, и правительство в этом виновато не больше, чем семья. Так пусть родители верят, что их дети сражаются где-то за правое дело. Вот вам и тайна, которую скрывают от народа: целое поколение парней и девушек думает только о собственных интересах, плюет на законы, и для нас оно потеряно.

– Что вы такое говорите? – Лилиан побелела.

– Конечно, мне трудно представить себя на вашем месте, – сказал генерал. – Я не желаю признавать, что ваш сын попал в беду – вот как вы истолкуете мои слова, это я понимаю.

– Встреча с вами – самое большое, чего мы достигли с начала поисков, – сказала Лилиан. – Вы – первое официальное лицо, признавшее, что у меня есть – был – сын.

– К сожалению, в неофициальном статусе. Скажу вам и еще кое-что. Это едва ли поможет, но вы, по крайней мере, поймете, что ваш случай – не единственный. Это проблема не только Аргентины. Мы общаемся с соседями. Жажда странствий свойственна молодежи и в Чили, Боливии, Перу. На каждого из наших детей, что рвутся через границы этих государств, есть один оттуда, и он собирается точно так же затеряться здесь, у нас. Мне не хочется говорить, что ваш ребенок, на которого вы положили жизнь, сбежал из дома, не попрощавшись. Чиновники в Министерстве по особым делам тянут жребий: никто не хочет говорить такое родителям.

– Наш сын никуда не убегал, – возразил Кадиш. Голос у него сел. – Я сказал вам, как все было.

Генерал вздохнул.

– Я – человек военный. Утешать родителей я не обучен.

Кадиш не мог больше ждать, он поднес сигарету к свечке, кончик сигареты вспыхнул. Задув огонь, Кадиш сделал две короткие затяжки, кончик сигареты обуглился.

– Я высказался откровенно, боюсь, больше мне сказать вам нечего, – заключил генерал. – Надеюсь, вам повезет. И если хотите, чтобы ваши поиски увенчались успехом, мой совет: держите себя в руках. Демагогия ничего вам не даст и только затруднит поиски сына.

– Значит, вы признаете, – Лилиан подняла палец, – признаете, что одно с другим связано, что наши действия сказываются на судьбе Пато. Наши действия касательно вас. Вы только что признали, что такая связь есть.

Лилиан посмотрела на Терезу, будто та обязана ее поддержать.

– Я лишь сказал, что не стоит поднимать лишний шум, – заметил генерал.

– Вы нам рассказали о взаимосвязи, причинно-следственной взаимосвязи. Вы можете нам помочь. Умоляю вас. Пусть ваш мундир послужит нам так же, как он послужил бы вам…

– Как вас понимать? – взвилась Тереза.

– Пусть ваш мундир поможет вернуть нашего сына. – Лилиан обратилась к генералу. – Вы человек при власти, умоляю вас – воспользуйтесь вашей властью.

– Когда энергия бьет через край, есть смысл ее попридержать, – сказал генерал. – Молчание способно спасти жизни. Чтобы помочь себе и вашему сыну, вернитесь домой и сидите тихо. Идите домой и ждите. Парень вернется, когда одумается, вполне возможно загоревший и под руку с беременной революционеркой.

– Было четыре агента, – напомнил Кадиш. – Они забрали три книги.

Генерал посмотрел на Кадиша как на сумасшедшего.

– Видите, к чему ведут такие протесты? – спросил он Лилиан. – Похоже, ваш муж вот-вот слетит с катушек.

– Ничего подобного, – возразил Кадиш.

– Прошу вас, – сказал генерал. – С виду вы – настоящий крепыш. Но сейчас мне достаточно сказать полслова, и вы зальетесь слезами.

Генерал был совершенно прав, и чтобы не соглашаться с ним, Кадиш глубоко затянулся.

– Идите домой, – посоветовал генерал. – И спокойно ждите. Это будет ваш вклад в борьбу с хаосом. Мы все идем на жертвы, чтобы восстановить разрушенное устройство нашей страны, чтобы привести в норму экономику, чтобы восстановиться самим. А вы знаете, что чиновники сейчас сидят без зарплаты? Что я сейчас служу бесплатно? Каждый несет свой крест. Прошу вас – не усугубляйте истерики. Поставить общество с ног на голову очень просто. Паника распространяется быстрее лесного пожара.

– Вы не хотите нам помочь, – сказала Лилиан. – Смотрите нам в глаза, но делать ничего не хотите.

– Я не убежден, что случилось нечто, в чем вам можно помочь.

– Дети не пропадают просто так, будто их и на свете не было, – сказала Лилиан. – И просто так не появляются.

У Терезы, открывавшей устрицу, соскользнул нож, и она порезала палец. Она сунула палец в рот, вытащила его и внимательно оглядела выступившую капельку крови.

– Когда створки открываются так туго, внутри всегда гниль.

Тереза сунула руку под стол и нажала на скрытую кнопку, видимо соединенную со звонком, но звонка они не услышали. Тут же влетела горничная – вид у нее был такой, будто хозяйке отрезали голову. Она нежно поцеловала порез.

– Залатаешь меня в гостиной, – распорядилась Тереза, вышла из-за стола, держа руку над головой, и даже не кивнула им на прощание.

– Вы можете нам помочь, – обратилась Лилиан к генералу, как только Тереза вышла из комнаты. – Вы – единственный, кто может его вернуть.

– Идите домой, Лилиан. – Генерал впервые назвал ее по имени. – При всей моей власти – а она у меня есть, отрицать не стану, – я не могу отменить то, чего не было. Не могу сотворить вашего сына из ничего. Вы евреи, – сказал генерал. – Идите к реке и слепите его из глины. Сотворять людей из ничего – это еврейское дело.

– Теперь ясно, ради чего я пришел, – сказал Кадиш. Он встал. – Моя жена надеялась, что вы поможете. Сам я хотел лишь прояснить картину. – Кадиш протянул жене руку, обратился к ней: – Когда хочешь понять, куда дует ветер, поговори с перепуганным генералом. Храбрости он не проявит, но, по крайней мере, узнаешь правду.

Кадиш потряс Лилиан. На этот раз он не сказал ничего неуместного или опрометчивого. Сказал то, что надо.

– Мне вас жаль, – сказал генерал. – Вы говорите так, потому что потеряли надежду.

– Ничего подобного, надежду я не потерял, – отрезал Кадиш. – И вам не поздоровится, если я ее потеряю.

Генерал, явно забавляясь, откинулся на спинку стула.

– Я занесу вас в свой список, генерал, – пообещал Кадиш. – У правительства свой список. У меня – свой.

От угроз Кадиша в глазах генерала загорелись веселые огоньки, он схватился за живот – видно, опасался, как бы от смеха не свалиться со стула. И, глядя вслед крепышу и его не менее крепкой женушке, он смеялся, смеялся и все не мог остановиться.

Глава двадцать девятая

Кадиш присоединился к Лилиан в Министерстве по особым делам в тот день, когда вызвали ее номер. Кадиш подъехал позже. Он выскочил за сигаретами, потом за бумагами и наконец купил им поесть. Но когда после обеда назвали их номер, он был рядом с Лилиан.

Они шли к столам, где сидели чиновники, и какая-то женщина, не вставая с места, попыталась сунуть Кадишу свой талон.

– Давайте поменяемся, – попросила она. – Очень вас прошу.

Кадиш отвернулся, обошел ее и двинулся дальше, но держал даму в поле зрения. Та не спускала с Кадиша глаз. Когда он уселся перед чиновником, женщина встала и – вдруг поможет? – замахала своим талоном.

Лилиан похлопала мужа по спине – наконец-то им повезло!

– Ты моя лапочка, – проворковала она.

Они сели напротив молодого человека, который даже не счел нужным поднять голову. Это был узколицый очкарик, и Кадишу показалось, что перед ним – лезвие ножа. Через некоторое время чиновник поднял глаза, сказал:

– Номер? – и тут же их опустил.

Лилиан передала ему заветную бумажку, он, не глядя, бросил ее в корзину для мусора.

– Паспорта, – сказал он и, не глядя на них, протянул руку.

– Мы их не взяли, – сказала Лилиан.

– Не взяли паспорта? – спросил чиновник. – Вы разве не насчет поездки?

– Нет, – ответила Лилиан.

– Тогда покажите письмо.

– Какое? – спросил Кадиш.

Бюрократ устало вздохнул: и такое вот каждый день! Будет о чем повозмущаться вечером.

– Уважаемый, я с вами препираться не собираюсь.

Кадиш, искренне озадаченный, взглянул на Лилиан.

– Объясните, пожалуйста, – попросила Лилиан.

– Письмо. Письмо из Министерства по особым делам – что в нем сказано? По какому поводу вас вызвали? Были за границей за последние полгода? Запрашивали визу на поездку в страны советского блока?

– Никакого письма, – сказала Лилиан. – Никаких поездок, никаких виз. Мы пришли сами. Нам сказали… мы слышали…

– Стоп, – прервал ее чиновник. Он прижал пальцы к глазам, словно пытаясь унять головную боль, но прижал так сильно, что Лилиан показалось, будто он хотел, чтобы голова заболела. – Я понял, – сказал он, опустил руки и впервые посмотрел на Лилиан внимательно. – Это все происки моих коллег. Как им это удается – ума не приложу. Я и так завален работой, но родителей всякий раз посылают именно ко мне. Я угадал? Птичка вылетела из клетки? Кого-то не досчитались дома?

– Кто-то пропал, – уточнила Лилиан.

Чиновник взглянул на коллег, будто они и правда решили над ним подшутить.

– Сволочи, – выдавил он, имея в виду сослуживцев. Но тут же переключился и протянул руку. – Давайте habeas.

Лилиан держала сумку на коленях. Она моргнула. Кадиш подтянул брючины, сделал глубокий выдох.

– Только не надо мне угрожать, уважаемый, – сказал чиновник. – Мы с вами не в баре, а в министерстве. И угроза – это все равно что нападение. Лично я считаю именно так.

Кадиш снова повернулся к Лилиан.

– Не обращай внимания, – сказала она мужу. – Habeas corpus у нас нет. У нас пропал сын.

– Давайте бумагу из полиции, – бросил чиновник.

Лилиан покачала головой.

– В двести шестьдесят четвертую, – сказал он. – Вниз по лестнице, до вестибюля, куда вы вошли, но с другой его стороны, через другую дверь по другой лестнице, этот же этаж на той стороне.

Прикрыв веки, он скорчил гримасу коллегам – что, съели? – и тут же быстро развернулся, махнул клерку, который выкликал номера, и вызвал следующего.

Лилиан и Кадиш спустились, пересекли вестибюль, снова поднялись, открыли дверь с лестницы и оказались в узком коридоре. Прямо у них на пути стоял стол, повернутый к ним ящиками. Сиди кто-нибудь за ним, им бы не войти. Вот почему какой-то господин устроился у правого торца стола. Его ноги, не видимые с лестницы, покоились на углу столешницы, глаза прикрывала коричневая фетровая шляпа – явно для того, чтобы его сон не нарушали. Под шляпную ленту веером были заткнуты три коротких темно-синих перышка.

Кадиш и Лилиан встали у левого торца. Они уже собрались было заговорить, но тут мужчина переставил стул и сдвинул шляпу на затылок. С первого взгляда Лилиан даже приняла его за женщину, такие тонкие были у него черты. Наверное, поэтому он и завел хилые усики, чтобы люди не путались.

– Нас послали в комнату двести шестьдесят четыре, – сообщил Кадиш.

На столе ничего не было, кроме степлера. Прежде чем ответить, молодой человек нервно постучал по нему, будто выстукивал ответ кодом. Потом показал куда-то за их спины.

– Вниз и вокруг, – снова надвинул шляпу на глаза и откинулся на стуле.

Так вот зачем ему шляпа, подумала Лилиан. Раз в шляпе, значит, мужчина.

Двести шестьдесят четвертый кабинет оказался заперт. Они постучали туда, потом – в соседнюю дверь. Подождали пару минут, постучали снова и медленно пошли назад к коридору, где восседал мужчина в шляпе с птичьими перьями.

Им как-то удалось проникнуть в вестибюль с другой стороны и подойти к мужчине сзади. Чтобы просочиться, им пришлось задвинуть ящик стола. При их появлении молодой человек не вздрогнул и вообще никак на них не отреагировал. В одной руке он держал внушительный кусок сыра проволоне, в другой – ножницы. Он разрезал сыр напополам, потом потянулся за линейкой и куском хлеба.

– Там заперто, – сказала Лилиан. – В комнате двести шестьдесят четыре никого нет. Мы стучали, никто не открыл.

– Естественно, – сказал мужчина. – Это мой кабинет, а я сижу здесь.

– Вы, что же, нас… – начала Лилиан.

– Я вас что? – спросил мужчина, невозмутимо намазывая хлеб маслом.

– Послали искать ваш кабинет, а сами сидели здесь?

– Я работаю не покладая рук! – завопил мужчина. – Имею благодарности за стойкость и отвагу!

Он положил один кусок хлеба на другой и получился сэндвич. Кадиш даже подумал: уж не скрепит ли он две половинки степлером?

– У вас обеденный перерыв? – спросила Лилиан.

– Перекус, – уточнил мужчина. – Кто же обедает в коридоре? Надеюсь, я могу рассчитывать на большее.

Лилиан едва сдержалась, чтобы не накричать на него. Ей хотелось разодрать его в клочья. Кадиш вытащил носовой платок, обтер лицо.

– То есть вы вернетесь в комнату двести шестьдесят четыре? – спросил он.

– Когда перекушу.

– Нам ждать вас там?

– Нет, – сказал мужчина. – Не ждите. – Он откусил сэндвич и, не прожевав, обратился к Лилиан: – Не стоит показывать ненависть. Когда она у вас на лице написана, это не вдохновляет.

– Вы меня неверно поняли, – сказала Лилиан.

– Возможно, – он не стал спорить. – Так или иначе, перейдем к делу. – Он указал на них сэндвичем. – Речь идет об обязательной воинской повинности?

– Нет, – сказал Кадиш.

– Пересчет налогов? Налогами я не занимаюсь, ни старыми жалобами, ни новыми. Отсрочкой от военной службы – тоже.

Лилиан предоставила отвечать Кадишу. А сама смотрела на столешницу и думала: почему при любых коллизиях, пусть даже самых несущественных, людей разделяет стол – словно, не будь стола, в конце каждой встречи того, кто слабее, задушили бы. А что, вполне возможно. Она была готова задушить этого типа.

– Ни то ни другое, – сказал Кадиш чиновнику. – С чего вы взяли?

Мужчина был явно озадачен.

– С того, что я этими вопросами не занимаюсь, – ответил он. – Но именно с этими вопросами всегда посылают ко мне.

– У нас пропал сын, – объяснила Лилиан.

– Этим мы занимаемся, – сказал мужчина. – Это к нам.

– И вы хотите заняться нашим вопросом прямо в коридоре, когда перед вами нет ничего, кроме сэндвича?

– На полный желудок работается лучше, чем на пустой.

– В таком случае, – сказал Кадиш как можно вежливее, – мы просим вас о помощи.

– Сын, – повторил мужчина. – Сколько ему?

– Девятнадцать, – ответил Кадиш. – Его зовут Пато. – Потом, вспомнив, где они находятся, добавил: – Пато Познань.

– Он отсутствует более семидесяти двух часов?

– Да, – сказал Кадиш.

– Если гражданина задержали по делу, связанному с национальной безопасностью, на него открывают досье, копия поступает мне и сорок восемь часов находится у меня, чтобы мы провели юридические действия через Министерство по особым делам, отдельно от Министерства юстиции и судов (копию досье мы получаем как раз от них). Затем, принимая во внимание, что на доставку может уйти двадцать четыре часа, то есть после трех рабочих дней, досье закрывается и уходит в архив. Я не должен вам об этом говорить, но говорю. Вам повезло, что вы общаетесь со мной во время перерыва. Я раскован, сейчас я человек как человек. Архивы внизу, под этим самым зданием, а оно основательно уходит вглубь. – Он умолк, откусил сэндвич. – Как в Национальной библиотеке. Как в любом здании, где хранилище внизу. Досье можно извлечь так же, как из библиотечного хранилища.

– Как? – спросил Кадиш. – Я никогда в хранилище не был.

– Никогда не были в библиотеке? – Кадиш кивнул. – Заполняешь требование. Опускаешь его в трубу, по трубе оно уходит вниз, там им занимаются бледные как смерть клерки, сосланные в архив. – Он засмеялся. – Вы рыдаете из-за того, что прогулялись до запертого кабинета, так вот – здесь еще земля обетованная. Мы – бюрократы добра и света, внизу – бюрократы преисподней. Сколько нужно времени, чтобы найти досье там – никто не знает. Ну а если все-таки его найдут, там есть маленький лифт, как для людей, только совсем крохотный, для досье. И бумаги везут наверх, как каких-нибудь ВИПов. С людьми мы в Министерстве, может, и обходимся кое-как, но с досье – никогда. Их мы не возим с отбросами общества. Им не приходится мотаться по лестницам. У них есть собственный лифт, где они в целости и сохранности.

– И когда же… – начала Лилиан.

– Если требование отправить до одиннадцати утра, досье обычно поднимают к одиннадцати на следующий день. Но если требование уйдет после обеда, оно вообще может потеряться.

– То есть завтра нам надо… – сказала Лилиан.

– Завтра вам ничего делать не надо. Это уже моя работа. Я же вам объясняю. Вы оставляете мне habeas corpus…

– У нас его нет, – прервала его Лилиан.

– Нет? Вас послали сюда без habeas corpus? Сюда без него никто приходить не должен, даже тех, кто при habeas corpus, второй раз сюда не пускают.

– Будь у нас habeas corpus, – вставил Кадиш, – зачем нам к вам приходить?

Лилиан взглянула на мужа. Он говорил дело. И впрямь, зачем?

– Видимо, получилось вот как: оба досье – оригинал и копия – существуют, полиция свой отчет написала, habeas corpus получен, но задержанного отправили не туда. Это уже не ко мне, хотя, бывает, посылают людей и сюда.

– И что нам делать? – спросила Лилиан.

– Что вам делать? Вы получаете нужные документы – или не получаете нужные документы нужным образом – и заводите досье. Каких результатов можно ждать, если вы пришли с пустыми руками? Пришли ни с чем, да еще в обед. – Тут он поправился: – В перекус. – Он открыл нижний ящик стола и извлек оттуда бутылку кока-колы. – Так или иначе, путаница произошла не из-за меня, из-за другого сотрудника. В следующий раз уточните – туда ли вас посылают?

– Гореть вам всем до одного в аду, – сказала Лилиан. Сказала не агрессивно, а как бы констатируя факт, и чиновник, похоже, так ее слова и воспринял.

– Страна воюет, – сказал он. – И мы делаем все, чтобы победить. Все, что для этого нужно. – Он приложил бутылку крышечкой к краю стола, стукнул по ней кулаком. Крышечка отлетела, из бутылки донеслось шипение. – Когда в стране наведут порядок, победители сами выберут себе судьбу. Не думаю, что кто-то из нас в награду выберет ад. Найдем что-нибудь получше. Посимпатичнее.

– Что бы вы там ни затеяли, при власти вы не останетесь. В нашей стране всему быстро приходит конец, – сказала Лилиан. – Кончится и это. И вам придется держать ответ.

Он откусил еще кусок сэндвича, сделал еще глоток и, обдумывая слова Лилиан, сдвинул шляпу на затылок.

– Насчет того, что в нашей стране всему быстро приходит конец, вы правы. Но вам наверняка известно, что в Аргентине расплачиваться не приходится. Здесь никто ни за что не платит.

Глава тридцатая

Кадиш пулей выскочил из булочной, гирлянда колокольчиков зазвенела ему вслед. Зацепился за бордюр тротуара на другой стороне улицы, стараясь сохранить равновесие, чуть не оторвал подметку, вскинул кулак – и пакет в нарядной упаковке выскользнул у него из рук. В полете пакет перевернулся, от удара о тротуар печенье рассыпалось.

Кадиш помчался к дому, взлетел по лестнице, ворвался в квартиру.

– Пато! – выпалил он. Пусть не Пато, так хотя бы новости о нем. Но Лилиан и этому была рада. Она натянула брюки, схватила блузку. Кадиш тем временем рассказывал, что узнал.

Он пошел в булочную. Минуя его на выходе, покупательница в вельветовом пиджаке, окутав его облаком духов, досказала какую-то шутку булочнице – та, стоя на лестнице, расставляла товары пирамидой на полке.

– Flaco[39], – обратилась хозяйка к Кадишу. – Где ты пропадал? – И не проронила больше ни слова, пока он не достал кошелек, ни слова, пока не вернулась за прилавок и не закрыла кассовый аппарат. И только передавая ему покупку, сказала: – Сегодня деньги у тебя не возьму. Сегодня все бесплатно.

Кадиш взял пакет и, уже уходя, оглянулся: вдруг булочница передумает? И тут она сказала:

– Приведи жену.

Кадиш ответил, что Лилиан не придет – нет, нет. Булочница снова забралась на лестницу. Кадиш сунул пакет под мышку.

– Скажи ей, – велела булочница, укладывая товар, – что я была у себя в конторе, когда забирали вашего сына.

– А ведь могла и ничего не сказать твоему мужу, – объясняла булочница Лилиан. – Увидела его и думаю: говорить или нет? Теперь ведь и не за такое убивают. Твой сын – не единственный из покупателей, кто пропал. Бог ты мой, ведь могла и не сказать, – винилась она. И обратилась к Кадишу: – Дала бы тебе уйти, и все шито-крыто.

– Ничего страшного, – успокоил ее Кадиш.

– Как так «ничего страшного»? – возразила булочница. – Не сказать нельзя и сказать нельзя. Так что я покойница. Вляпалась – теперь можно на тот свет собираться.

Она стянула фартук и высморкалась в него.

Кадиш вытряхнул из пачки сигарету, предложил ей. Булочница взяла две.

– У меня тоже дети, – сказала она. – Как не скажешь, я сама мать. А я ведь сирот оставлю. И зачем только я язык развязала? Это я так думаю, когда я чуть поспокойнее. – Она снова высморкалась, потом наклонилась к протянутой Кадишем зажигалке. – По ночам, когда тоска накатит, так и вижу себя мертвой, а сама думаю: а кто печенье из печки вытащит, когда оно подрумянится?

Она фыркнула и закурила.

Вошел покупатель, булочница махнула на него скомканным передником.

– Закрыто, – объявила она. – Приходите через час.

Покупатель оглядел троицу и вышел.

Булочница перевернула табличку ОТКРЫТО в витрине, заперла дверь, и все трое зашли за самый высокий прилавок, там Лилиан присела на скамеечку для ног, прислонилась головой к боку Кадиша. Он положил руку ей на голову, а сам так и стоял, лишь изредка закуривал и зажигал сигарету для булочницы.

В тот вечер, когда похитили Пато, булочница была наверху, у себя в конторе, приводила в порядок счета. Обычно она так долго не засиживалась.

– Булочники встают рано, – пояснила она. – Гляжу, в машине парочка милуется. Понятное дело, дома у обоих родители, на telo [40]денег нет, так что заднее сиденье – самое подходящее место. Они там возятся, а я улыбаюсь. Мне сверху машина эта вся как на ладони. Только я собралась к своим счетам вернуться, нечего, думаю, подглядывать, и тут парень от девицы оторвался, поднял руку – и бац ей по лицу – раз, другой, третий! Так, по-деловому, не то чтобы от злости. – Она остановилась, чтобы показать, как это было. – А я вижу, что это не парень, а мужчина, лет на десять старше, чем мне сперва показалось. Уселся поудобнее и давай ее лупцевать, этак размеренно, без спешки, и при этом что-то девице втолковывает.

– Девице? – переспросила Лилиан упавшим голосом.

– Это я так говорю, девице, – пояснила булочница. – Пока он ее молотил, я думала, что это девушка, ведь они вроде как до этого миловались. Но оказалось, что это тоже парень, просто косматый.

– Пато? – спросила Лилиан в смятении: она и хотела, и не хотела, чтобы это был ее сын.

– Разглядеть было трудно, но когда у тебя магазин, тут штука особая. Хоть покупателей много, а все равно разные подробности подмечаешь: у кого какие волосы, кто как ходит. Какая у кого форма головы.

– Или носа, – вставил Кадиш.

– Сколько раз Пато заходил сюда невыспавшийся? Конечно, в машине было темно, да еще тот, другой мужчина, его загораживал, но я узнала Пато. Не один час я себя уговаривала – нет, это не он. Не один день пыталась себя уговорить. Простите меня.

– Боже правый, – сказала Лилиан.

– Когда это было? – спросил Кадиш.

Булочница показала им корешки счетов, которые выписывала в ту ночь.

– Я тогда до утра на коленях простояла. Все молилась, чтобы ваш сын вошел в булочную.

– В машине был всего один мужчина? – спросил Кадиш. – Наверняка не один.

– Не один, – согласилась она. – Тот, что бил, потом вышел из машины и что-то сказал другому, в шляпе. Не знаю, спорили они или нет, но тот, что в шляпе, все махал руками, будто разволновался, потом взял и положил шляпу прямо на машину. И тут подошли еще трое.

– Их было четверо? – спросил Кадиш.

– Пятеро, – уточнила она. – Пятеро, да еще Пато, избитый, в машине. Тот, что бил, снова сел в машину, а трое, что подошли позже, влезли с другой стороны.

– А шляпа, – спросила Лилиан, вспомнив чиновника с птичьими перьями, – была с перьями?

Кадиш понял, что вопрос Лилиан булочницу озадачил.

– Так где же был Пато? – спросил он.

– Надо думать, на полу, – сказала булочница удрученно, будто ничего хуже и быть не может. – Надо думать, на полу, у них под ногами. Тогда я сообразила: раз я их вижу, значит, и они меня могут видеть? И тут-то я пригляделась к машине, а это «фалькон», зеленый «фалькон», – и нырк под окно. А когда заработал двигатель, я нос и высунула. Вижу, тот, пятый, берет свою шляпу. И не снял с машины, просто взял, а машина из-под шляпы выехала, и рука со шляпой повисла в воздухе.

– А потом? – спросила Лилиан.

– Потом – ничего. Он надел шляпу и пошел в другую сторону, к вашему дому. Просто пошел по улице, как любой другой.

– А вы? – спросила Лилиан.

– Я работала при настольной лампе, ну и выдернула вилку из розетки, встала в темноте на колени и – я уже говорила – так до утра и простояла: все молила Бога, чтобы в булочную вошел ваш сын.

Глава тридцать первая

Кадиш снова побежал домой – собрать бумаги, прихватить сумку Лилиан, позвонить адвокату Телло – может, что-то подскажет? Лилиан с ним не пошла: ей не хотелось расставаться с булочницей.

Булочница пошла за новым фартуком, принесла два, и они открыли магазин вместе. Лилиан пришлась по душе придумка булочницы, и всякий раз, когда открывалась дверь и звякали колокольчики, Лилиан казалось, что сейчас развинченной походкой войдет Пато. В ожидании Кадиша Лилиан принимала заказы, заворачивала товар в бумагу. И когда она, скрепив сверток скотчем, передала очередному покупателю его завтрак, ее вдруг осенило: она поняла, в чем их проблемы, по крайней мере, отчасти. В этой проклятой стране все упаковывают, как рождественский подарок, хоть ватные тампоны, хоть кусок мыла, хоть рогалики, вроде тех, которыми она только что снабдила покупателя.

– Край красивой упаковки, – сказала Лилиан. – Что ни возьмешь, сулит надежду, а развернешь – пустышка.

Булочница только кивнула и открыла кассу – дать сдачу.

В Министерстве юстиции кишмя кишели деловитые, недружелюбные чиновники, они четко отвечали на вопросы. Впечатление складывалось такое: то, с чем люди сюда обращаются, заслуживает внимания и подлежит рассмотрению. Конечно, это тоже государственное учреждение, но оно явно работало эффективнее. Куда ни глянь, везде кипела работа. Какая-то чиновница, с виду старая дева, отвечая на вопрос Лилиан, даже улыбнулась. Настроение в очереди было едва ли веселее, чем в Министерстве по особым делам, но очереди люди ждали иначе. Здесь на лицах не было такой безнадежности, как там – мол, хлопочи не хлопочи, дело гиблое.

Перед тем как повернуть табличку в витрине магазина, булочница собрала кожаную сумку – налила в термосы мате, собрала пакеты с выпечкой, которой хватило бы и на десять человек.

– Думаешь, мы так проголодаемся? – спросила Лилиан.

– Там не только вы будете ждать. Пусть и другие подкрепятся.

С той минуты, как они вошли в Министерство юстиции, булочница не сказала ни слова. Не предлагала незнакомым выпечку. Стояла как истукан, прижав к груди сумку. В булочной она вела себя раскрепощенно: видимо, признание придало ей сил – она освободилась от мучившей ее тайны, поступила как дόлжно. А в Министерстве юстиции она просто окаменела.

Лилиан хотелось сказать булочнице: не паникуй. Похоже, одним визитом не отделаешься. Прежде чем она сможет дать показания, ей придется посидеть тут с ними.

И когда сурового вида мужчина в костюме гробовщика подошел к ним и молча увел булочницу с собой, Лилиан удивилась.

– Спасибо, – Лилиан едва успела протянуть руку, чтобы погладить булочницу по спине.

Пока булочница отсутствовала, у Лилиан тряслись руки: ведь сейчас говорят о Пато, наверное, заводят дело – вдруг Пато, как объяснил человек с птичьими перьями, вернут из тьмы на свет? Она сидела и дрожала. Кадиш не отходил от нее, в кулаке он зажал пустую пачку сигарет.

Кадиш хотел было вытянуть ноги, но тут увидел булочницу – та быстро шла по залу, явно намереваясь обойти их стороной. Даже издалека Кадиш заметил, что лицо ее посерело, со лба стекал пот. Он толкнул Лилиан, она обернулась. Нашла глазами булочницу, и та не удержалась, зыркнула в их сторону, встретилась взглядом с Лилиан, зажала рот рукой и чуть не бегом рванула из комнаты.

Лилиан не держала на нее зла. Ведь булочница вполне могла от них отвернуться, как остальные. Могла бы сказать, что никакого Пато знать не знает, а она его помнила.

Кадиш открыл крышку сумки с мате, оставленную булочницей, сумка эта была как подарок. Лилиан еще не успела прикинуть, что им делать дальше, а человек в черном костюме уже вернулся, неся планшет с зажимом для бумаги.

– Нам с вами надо кое-что уточнить, – сказал он бесстрастно. – И вам следует заполнить бланк заявления и подписать.

– Вы завели дело? – спросила Лилиан. – Мы получим habeas corpus?

Мужчина опустил планшет, виновато посмотрел на Лилиан.

– По вашему заявлению будет проведено расследование. Если ваше заявление признают обоснованным, вам выдадут habeas corpus.

– Вот прямо так? – спросила Лилиан.

Мужчина повернул к ней планшет.

– Заполните, – сказал он, – и подпишите.

Густаво казалось, что они только и делают, что обнимаются. Стоит Лилиан явиться в контору, как они с Фридой заключают друг друга в объятья. Густаво только что вернулся с делового обеда, на ногах держался не слишком твердо. А тут – на тебе – эти двое стоят, прижавшись друг к другу, и Фрида воркует:

– Это хороший знак. Все кончится хорошо.

– Он вернулся? – спросил Густаво.

Женщины опустили руки. Своим вопросом Густаво озадачил Лилиан. Разве ответ не очевиден? Да Фрида подскочила бы на постели от радости, если б во сне увидела, что Пато вернулся. Фрида села за свой стол, Лилиан пошла к своему.

– Столько дел накопилось, – вот и все, что она сказала.

Густаво почесал за ухом.

– Лилиан, – позвал он. Лилиан подняла голову.

– Это же надо, чтобы человек так изменился! Всего-навсего нос, но ты день ото дня выглядишь все красивее. – Густаво пнул батарею. – Поговорим у меня в кабинете?

– О чем?

– Это личное дело, – ответил он.

– Я же все расскажу Фриде. Сам знаешь, у нас друг от друга секретов нет.

Густаво еще раз пнул батарею, потер шею, всем своим видом показывая, как ему тяжело.

– Тогда встань, – попросил он. – По крайней мере, встань и подойди ко мне.

Лилиан подошла.

– В чем дело, Густаво?

– Сейчас не самое подходящее время заваривать кашу. – Густаво помолчал, ожидая, что Лилиан его прервет. – У нас есть влиятельные клиенты.

– Есть, – подтвердила Лилиан. – У тебя солидная репутация. Разрулил много деликатных дел. На высшем уровне.

– Ты не только свою жизнь ставишь на карту, – заметил Густаво. – Из-за тебя всем нам не поздоровится.

– Из-за меня? – переспросила Лилиан. – Ты правда так считаешь?

– Мне звонил генерал. Ты украла его карточку. У меня.

– А они украли младенца. И кто-то украл моего сына.

Густаво покачал головой.

– Ты же знала, что генерал этого так не оставит.

Лилиан смотрела на него не мигая.

– Знала же, – повторил Густаво.

Они стояли, сверля друг друга взглядами.

– Тебе придется это сделать самому, – сказала Лилиан. – Тут такой случай, когда сделать это за тебя я не могу.

– Я ему обещал, – сказал Густаво.

– Работа мне нужна, Густаво. Без нее моей семье не прожить. Нас выбросят на улицу.

Густаво посмотрел на Фриду. Она выдержала его взгляд, и он снова повернулся к Лилиан.

– Я тебя не пойму, – сказала Лилиан. – Так не поступают. Не увольняй меня.

Густаво сжал губы.

– Ты уволена, – сказал он.

Фрида вскрикнула – пронзительно, дико. Густаво ушел в кабинет за чеком на выходное пособие – чек он выписал заранее, – достаточно щедрый, а на его взгляд, щедрее некуда. Лилиан не была потрясена. Ей даже вроде полегчало. Теперь можно не отвлекаться на работу.

Ведь все время ей нужно для Пато, нужно вернуть его, а когда он вернется, быть рядом. Если из-за работы она упустит возможность найти его, что толку в этих деньгах? А когда сын будет с ней, ничего другого ей не надо. Просто смотреть на Пато – и она уже не умрет с голоду. И это будет питать ее до конца жизни. Густаво вернулся и отдал Лилиан конверт. Первое, что пришло Лилиан в голову в эту минуту: прямо с утра надо съездить в Министерство юстиции и удалить с бланков ее рабочий номер.

Глава тридцать вторая

От затхлого запаха, исходившего от стоявших по обе стороны его стула полицейских, деваться было некуда. Они, хотя Кадиш и не думал вставать, положили руки ему на плечи – придавливали к стулу. Это с какой такой стати? Он же не преступник (даже если какие-то законы он и нарушал, сейчас он в полиции не из-за этого). Если он в чем и виноват, то лишь в одном: поднял тут бучу.

Допустим, он ехал в участок с превышением скорости, в участке слишком громко заявлял о своих претензиях, а когда дежурный откликнулся на его просьбу без особого рвения, Кадиш, не долго думая, ворвался в кабинет subcomissario[41], потому что уже знал туда дорогу.

Лилиан заразила его своим оптимизмом. В Министерстве юстиции она воспряла духом, поверила: раз булочница дала показания, что видела полицейских, полиции придется это признать. Сам Кадиш не то чтобы воспрял духом, но решил: почему бы не предпринять еще одну попытку. И вызвался съездить в полицейский участок, куда Пато доставили в первый раз.

– Что за манера врываться в участок и скандалить? – сказал офицер, сидевший за столом. – Тут вы не имеете права ничего требовать, и прежде всего, чтобы я вас принял. Я вас помню, – добавил он. – И знаю, кто вы.

– И на том спасибо, – сказал Кадиш. Полицейский слева ткнул его в бок.

– Зачем, – спросил офицер, – вы явились сюда снова?

На тычок и грубость Кадиш даже не обратил внимания – ему, как никогда, требовалось узнать, жив ли сын, поэтому миндальничать он не стал.

– За каким еще хреном человек приходит в полицию? Ясно, что за помощью! За каким еще хреном вы тут сидите?

– Иногда сюда приходят с повинной, – сказал офицер. – Последнее время у людей часто просыпается совесть. Может, и вас совесть мучит? Хотите в чем-то признаться?

– Я пришел спросить, не хотите ли вы облегчить душу, – сказал Кадиш. – Если у вас есть что мне сказать, сейчас самый подходящий случай.

Лицо офицера поскучнело. Он снял очки, положил их рядом с документами Кадиша.

– Едва ли разумно вести разговор в таком тоне. Хотите совершить самоубийство – идите домой и пальните себе в голову.

– А если я умру на этом стуле, меня все равно отгрузят домой и скажут, что я застрелился?

– До отгрузки дело может и не дойти.

Кадиш рванулся было вперед, но полицейские держали его крепко.

– Я знаю, что вы делаете, – сказал Кадиш. – И знаю как.

Офицер взял удостоверение Кадиша.

– Господин Познань, – сказал он, заглянув в удостоверение. – Что вы можете знать?

– Вообще-то я пришел, чтобы вы помогли мне выяснить, где находится мой сын, – сказал Кадиш. – Теперь у меня есть свидетель. Вас видели. Если вы готовы это признать, тогда я замолкаю, как вы и рекомендуете.

– Увы, слишком поздно, – ответил офицер. – Возможность расцеловаться и помириться вы уже упустили.

– Вы арестовали моего сына, – сказал Кадиш. – Потом освободили, отдали его мне, в этом самом участке. Потом пришли ко мне домой и снова его забрали.

– Мы снова его забрали?

– Это неважно, – сказал Кадиш. – Если ваша сотрудница согласится дать показания или если мне дадут страницу из вашего журнала приводов, дело сдвинется, и есть надежда получить habeas corpus. Так что, если вы скажете, как было дело, это нам поможет.

– Вы говорите, что сына отдали вам?

– Да.

– Так какой habeas corpus вам еще нужен? Такой, в котором сказано, что сын у вас? Такой можете выдать себе сами. Если хотите, выпишем его под вашу диктовку.

– Потом вы забрали его снова. Так у вас заведено. Сначала человека отпустить – и тут же зацапать снова. Один из ваших трюков.

– Моих трюков? – удивился офицер. – Но поскольку повторно мы вашего сына не арестовывали, да и в первый раз…

– Арестовывали, – прервал его Кадиш. – Вот что хуже всего. Вы не можете отрицать того, что мне доподлинно известно, факт есть факт.

– А я отрицаю.

– Я даже знаю, как у вас все устроено. Знаю про телефонные книжки, знаю, что вы делаете.

– Что же, интересно, мы делаем?

– Вы используете телефонные книжки и списки студенческих групп – все, что помогает установить связь между людьми. Вы забираете ребят ни за что, вот почему вы их ни в чем не обвиняете, вот почему все держите в тайне. Правительство сошло с ума – оно воюет против связей между людьми. Вы выдумали национальную угрозу. Я в это не верил, но теперь верю. Забираете одного, а потом и остальных, безо всяких оснований.

– С помощью телефонных книжек?

– Да, – сказал Кадиш.

– Оставим теорию, – сказал офицер. – Но я вижу серьезный изъян в вашей логике. Вы считаете, что ваш сын здесь, а не боитесь, что ваш визит может ему дорого стоить?

Прежде чем ответить, Кадиш подумал.

– Не боюсь. И даже не хочу думать, почему не боюсь. И беспокоиться о том, почему я не беспокоюсь, не стану.

– Ваша жалоба имеет отношение к реальности только в одной своей части, и даже это вы поставили с ног на голову. – Офицер встал. Расстегнул мундир, снял его, аккуратно повесил на спинку стула. Достал из ящика картотеки, взяв ее обеими руками, толстую затрепанную телефонную книгу абонентов Буэнос-Айреса. Встал перед Кадишем, и полицейские еще сильнее надавили ему на плечи и отвели его руки за спину.

– Телефонная книга полезна не тем, что в ней написано. – И он высоко поднял книгу, все так же держа ее в обеих руках. – А тем, какие сведения она помогает добыть. – И с этими словами он саданул Кадиша книгой по голове.

В первый миг Кадиш подумал, не сломана ли у него шея, так что он даже обрадовался, что чувствует боль, когда полицейские вцепились ему в руки. Однако за первым ударом последовал второй, еще более болезненный и такой сильный, что Кадиш испугался: уж не лопнули ли у него барабанные перепонки. Кадиш хотел было сказать: хватит, и открыл рот, но получил третий удар и прокусил язык.

Тут офицер сам решил взять паузу.

Кадиш распорядился ею с пользой. Он провел распухшим языком по зубам, приготовился к следующей серии ударов, и они не заставили себя ждать.

– Не сметь… меня… беспокоить. – Каждое слово сопровождал удар. Из глаз Кадиша сыпались искры, в ушах стоял грохот.

После третьего круга офицер сказал:

– Вот так-то. – И тут же двинул Кадиша с такой силой, что тому показалось, будто что-то хрустнуло. Он судорожно сглотнул кровь.

– Хотите знать наши секреты, господин Познань. Вот один из них: я могу забить вас телефонной книгой до смерти, а следов не останется. Вижу, вы прокусили язык, – сказал он, вглядываясь в лицо Кадиша. – А больше никаких следов нет. Понятно? Вам теперь ясно, почему телефонная книга так помогает в расследовании?

Офицер похлопал по книге и подождал: не поддакнет ли ему Кадиш.

– Мой сын у вас? – спросил Кадиш.

Офицер снова принялся дубасить Кадиша, да так свирепо, что Кадиш решил: он не остановится, пока не вгонит голову ему в грудь, как гвоздь.

Наконец он остановился – проверить, будет ли Кадиш умничать и дальше. Кадиш молчал, и офицер протянул ему свой носовой платок.

– Вытрите рот, – сказал он. – У вас на лице кровь.

Полицейские отпустили Кадиша. Слух и зрение ему не отказали, но как переварить все, что он видел и слышал, он не знал. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, отчего так болит плечо, и поднес платок ко рту.

– Всего три короткие минуты, – сказал офицер. – Чуть больше, чуть меньше. Сколько трех минут в одном дне? Примерно пятьсот? Подумайте об этом, Познань. И всегда помните об этом. Подумайте, что могло бы произойти, если бы я с вами не церемонился, если бы решил подпортить ваш замечательный фасад. – Он надел мундир и начал застегивать пуговицы. – Вашего сына здесь нет. Но могу обещать – с этой минуты я начинаю свое расследование. И буду рад провести с вашим сыном некоторое время с глазу на глаз. Хочу, чтобы вы поняли, господин Познань: вы и ваша жена никому не поможете. И только навредите сыну. А ни один родитель не станет вредить своему ребенку.

Кадишу хотелось только одного – забыться сном. Превозмогая боль, он, еле передвигая ноги, поднялся по лестнице – череп раскалывался, накатывала тошнота – и толкнул вечно открытую дверь их квартиры.

Прямо перед ним со стаканом в руке стояла Лилиан. Кадишу показалось, что они возобновляют давно начатый разговор. Она отхлебнула виски. Он вытер губы рукавом. Вот уж не думал, что увидит жену со стаканом виски в руке.

Кадишу хотелось рассказать жене, как его избили в полицейском участке, как офицер пригрозил разобраться с их сыном. Хотелось, хоть шея и не гнулась, положить голову Лилиан на плечо. Но тогда он не удержится, все ей расскажет – и Лилиан, пожалуй, не дотянет до утра. Не выживет. Даже трех раз по три минуты мыслей о том, что ждет их сына, ей не выдержать.

И он так и не открыл рот, а постарался поговорить с ней без слов, глядя в глаза.

– Меня уволили, – сказала Лилиан. Она снова отхлебнула виски. – Густаво попросил меня уйти.

У Кадиша подкосились ноги. Но он не сказал ни слова.

– Других новостей нет? – спросила Лилиан.

Получалось, что нет. Кадиш прошел мимо жены по коридору, рот его был полон крови.

Глава тридцать третья

Впервые после того вечера, когда Пато похитили, Кадиш подошел к полке и стал внимательно изучать его книги. Сначала он пытался вспомнить, какие три книги исчезли в шахте лифта вместе с сыном. Потом решил продолжить поиски по-новому. Он не искал чего-то запрещенного. Ему нужно было что-то, связывавшее Пато с кем-то из его друзей. Он нашел юмористический журнал, на обложке которого было написано имя сокурсника. Он отыскал фотографию их группы и вместе с журналом положил в сумку с инструментами. Поднимая сумку, он застонал – побои давали о себе знать – и отнес ее в комнату Пато. В состоянии ли он махать молотком? А перелезть через кладбищенскую стену? Кадишу удалось получить новый заказ.

До полуночи было далеко, ничего, к этому времени он оклемается. Кадиш как следует приложился к бокалу с аперитивом «лилле», который оставил возле кровати Пато. Если как следует выпить – а у него в запасе еще несколько часов – сил, надо думать, прибавится.

На стереосистеме он обнаружил телефонную книжку, потом тщательно обшарил всю комнату. В ящике с носками отыскался черный блокнотик с именами и телефонными номерами. Среди пластинок Пато обнаружился пустой конверт, пластинки в нем не было. Зато было что-то другое. Кадиш сунул руку внутрь и извлек пакетик с марихуаной, половину косяка и трубку. Косяк он положил в карман, остальное убрал обратно. Решил: раз это курево, почему бы не покурить, и если ему станет легче – уже хорошо. В коробке из-под обуви лежали фотографии Пато и его друзей. С тяжелым сердцем он добавил их в общую стопку. На стене около кровати была приклеена скотчем фотография Пато и Рафы, они раскачивались на перекладине футбольных ворот. Эту Кадиш решил не трогать.

Он выудил из кармана косяк, закурил. Все болело, но боль потихоньку отступала. Его беды никуда не делись, но мир, в котором они на него навалились, уже не казался таким жестоким и безжалостным. Он устал. А что, если он заснет и проснется только утром? Нет, этого он не допустит. Он постарался устроиться поудобнее на кровати Пато. Левая сторона тела болела не меньше правой. Как голову ни поверни, язык кровоточит. В конце концов он поставил ноги на пол, лег, прижав плечи к матрасу: в таком положении, если кровь и будет течь, он не захлебнется. Потом встал, поставил пластинку. И не один час слушал в наушниках музыку Пато, пытался вникнуть, что там к чему, понять хотя бы, о чем там речь.

Кадиш – он старался и сумку нести так, чтобы инструмент не позвякивал, и ступать как можно тише – почти дошел до входной двери, но тут его напугала Лилиан. Он-то думал, что она давно спит, а она сидела в кресле в гостиной, в полной темноте.

– Будь осторожен, – сказала Лилиан, снова удивив его.

Раньше, когда он уходил на кладбище, она никогда не выказывала бепокойства. И про его новый заказ она ничего не спросила.

– Всё не спишь? – спросил Кадиш.

– Ты не представляешь, как наша улица мало-помалу меняется, даже когда никакого движения нет.

Кадиш опустил сумку на пол и на всякий случай загородил ее. Лилиан незачем видеть, что он туда напихал.

– Ты не сказал, что у тебя новый клиент.

– Эта тетка поклялась, что заплатит наличными, – сказал он. – Завтра в карманах будут звенеть денежки. И еще надо решить, что делать с тем золотом.

Лилиан переменила позу. Она не сказала мужу про выходное пособие. Ее жестяная коробка снова была полна – сразу от Густаво она отправилась в банк. Морозильник безнадежно замерз, поэтому Лилиан обернула коробку тряпицей и поставила под раковину. В квартире были и другие тайники. Держать деньги в одном месте нельзя.

– Крах нам не грозит, – сказал Кадиш. – Мой бизнес оживет, вот увидишь.

– Даже когда Пато вернется, сомневаюсь, что сыновья шлюх, эти нежные создания, которым есть что терять, станут к тебе в очередь. Ведь за что они тебе платят? Не за то, чтобы попасть в переплет, а за то, чтобы не привлекать к себе внимания, жить спокойно.

– Да, спокойствие – это всё, – сказал Кадиш. – И я не о Пато сейчас говорю, а о нашей улице: чего только тут не творится, и все шито-крыто.

– Иди, Кадиш, долби своим долотом. Только имей в виду – про Пато уже все знают. У евреев новости не залеживаются.

– Все наладится, – заверил жену Кадиш. – Я о нас позабочусь.

– Я не жалуюсь. Пато вернется – начнем с нуля. Небось не впервой. Откроем новую страницу, все вместе. Жду не дождусь, когда наступит утро: о работе думать не надо, впереди – только Министерство юстиции. Пока буду ждать добрых вестей, прочитаю все книги Пато. Начитанная мама – вот уж он подивится, когда вернется.

Кадиш взял сумку.

– Я понимаю, почему для тебя ночь – лучшее время, – сказала Лилиан. – А на меня ночь всегда действовала гнетуще. Но она и обнадеживает, хотя бы потому, что наша плоть бунтует против природы, сопротивляется забытью.

– Пока город спит, можно много чего упустить.

– Вот я и не буду спать, буду бдеть, – сказала Лилиан. – Кто знает, может, в Министерстве юстиции колесики уже закрутились. Вдруг эти трусы выпустят его уже сегодня?

В закутке управляющего рядом с вестибюлем обнаружилась бутылка скипидара. Кадиш сложил вещи Пато горкой на решетке в центре вентиляционной шахты, облил их скипидаром, обернул в сегодняшнюю газету, поджег ее с краев. И расположился на своей мавританской скамье.

Лилиан права – терять им нечего. Если они не могут защитить Пато, зачем Кадишу скрываться и жечь книги в ванной комнате? И даже если, готовя на кухне, он подожжет себя и запоет гимн, соседи побоятся высунуть нос. Прибежит к нему на помощь только Лилиан.

Кадиш знал: она не поймет, что на него нашло, почему он делает то, что делает. Он жег костер не ради Пато, Лилиан или себя, а ради других. Если Лилиан думает, что у него нет сердца, пусть живет по своим понятиям. Зачем ей, в конце концов, эти дорогие как память вещи, если Пато скоро вернется? Сиди в своем кресле, скажет он ей. Смотри на улицу. А то Пато ночью вернется, а ты и не заметишь.

Прежде чем отправиться на кладбище, Кадиш еще постоял, уже с сумкой в руке, – любовался костерком. Дым поднимался с дворика идеальным столбом и, не отклоняясь, не изгибаясь, уносился в небо. Он проверил сломанный ноготь на большом пальце, отгрыз его с края. Поглядел напоследок на свой балкон. Пусть Лилиан выйдет, подумал Кадиш. Пусть увидит, на какие жертвы он пошел.

Глава тридцать четвертая

Почему в эту минуту Кадиша нет рядом? Лилиан нужно было с кем-то разделить обрушившуюся на нее радость. Два дня в Министерстве юстиции – и человек с планшетом вернулся! Он подошел к ней и коротко кивнул – так в нормальном мире приветствуют друг друга люди, у которых есть дела.

– Госпожа Познань, – сказал он, – ваши бумаги пришли.

– Я их получу? – спросила она. – Это же не просто «в списке задержанных не числится»?

Молодой человек, весь наглухо застегнутый, с непроницаемым, ничего не выражающим лицом, поставил сумку Лилиан на пол и сел рядом.

– Вам выписали habeas corpus, – сказал он, – в связи с арестом, засвидетельствованным… – Он замолчал, стал листать бумаги – искал фамилию булочницы. Потом, как и в прошлый раз, попросил подписать здесь, здесь и здесь.

– Что мне делать дальше? – спросила Лилиан. Спросила для порядка, спокойно.

– В общем-то, ничего.

– Но каким должен быть следующий шаг?

– Заявителю не следует ничего предпринимать. Теперь очередь за правительством, оно должно либо дать ответ, либо предъявить человека.

– А оно это сделает? – спросила Лилиан. Ее пробрала дрожь. – Вы это сделаете?

– Я? – Чиновник искренне изумился. – Я такие вещи не решаю. – Он посмотрел на Лилиан – ее уже заметно трясло. Он надул щеки и медленно выпустил воздух. Перевел взгляд на женщину, сидевшую напротив Лилиан. До этого та делала вид, что ничего не слышит и не видит, но тут поднялась и ушла. – Обычно мне никакие подробности не известны.

– Но в моем случае – известны? В моем случае были нарушены какие-то правила?

– Была небольшая заминка, легкое осложнение. По правде говоря, пару звонков мне пришлось сделать самому.

– И что? – спросила Лилиан. Теперь в ее голосе слышалось отчаяние, казалось, она вот-вот перестанет владеть собой. Надо сказать чиновнику что-то важное. Но что? Тут ее осенило. – Вы мне ничего не говорили, – сказала она. – Клянусь жизнью, – добавила она. Нет, этого мало. – Клянусь… клянусь жизнью сына.

– Полицейский участок номер сорок шесть.

– У железнодорожной больницы? – Лилиан уже знала все участки наизусть.

– Да. Объяснений они не представили. Девушку вам отдадут там.

– Девушку? – спросила Лилиан. – Какую девушку?

– Арестованную. – Он показал Лилиан страницу, на которой была неровно впечатана фамилия. – Моника Альварес.

– Кто это? – воскликнула Лилиан. – Что за чушь?

– Тут все написано. Можете проверить. Прочтите.

Он передал планшет Лилиан. Она стала читать.

Дата была указана верно, время тоже. Похищение Пато было описано правильно, стоял их адрес. Все было верно – кроме имени.

– Это ложь, – сказала она.

– Что ложь? – спросил он. Говорить с человеком, который вроде бы проявил понимание, Лилиан было еще тяжелее. – Вы же не хотите сказать, что ареста, о котором вы сообщили, на самом деле не было?

– Не хочу, – сказала Лилиан.

– Конечно, ведь человека нашли. Вам выписали habeas corpus, все сделали на удивление быстро. Скажу без преувеличения, – добавил он, – habeas corpus получает далеко не каждый.

– Там должно быть написано «Пабло Познань», – сказала Лилиан. – Я что, должна поверить, что эту девушку арестовали в моем доме, в моей квартире? Должна поверить, что я сошла с ума?

– Об этом судить не мне, – отрезал он, забирая планшет.

– Вы сказали: «заминка», «по правде говоря». Следовательно, вы знаете, что вышла какая-то ошибка. Поэтому и звонили. Поэтому нашли эту девушку и сейчас предлагаете мне ее забрать.

Чиновник разделил копии, передал один экземпляр Лилиан.

– Благодаря вашему упорству эту девушку, мисс Альварес, удалось найти, она ждет, чтобы ее освободили. Она ждет вас.

– Но мне нужен мой сын.

– Вам, госпожа Познань, придется обратиться в Министерство по особым делам. Такие апелляции – по их части.

Нет, туда она больше не пойдет. Закончить день вот так – нет, этого не будет!

– Если кто что и перепутал, так это вы, – сказала Лилиан. – В этом полицейском участке меня будет ждать Пато, а в другом участке, тоже с ошибочным бланком, другая мать, госпожа Альварес, найдет свою дочь.

– Как угодно, госпожа Познань, такой ошибке я буду только рад. Если хотите, вот конверт.

Он подул в конверт, улыбнулся и сунул внутрь ее экземпляр.

Сержант – вот кто обратился к Лилиан, когда она встала на пороге.

– Подойдите ближе, иначе нам не видно. – Он указал на конверт, которым размахивала Лилиан. – По крайней мере, откройте, мы глянем одним глазком.

Сержант над ней подшучивал. В таком большом участке она еще не была, тут стояло с десяток полицейских, все они наблюдали, как она закатывает скандал.

– Там не на что глядеть, – сказала Лилиан. – Это habeas corpus на имя Пато Познаня, мне его только что выдали в Министерстве юстиции.

Сержант поднес руки ко рту рупором, будто Лилиан, далеко и его не услышит, хотя она стояла в нескольких метрах от него.

– Мы должны кое-кого отпустить, – крикнул он. – Но не того, кто у нас сидит.

– Приведите сюда моего сына! – крикнула в ответ Лилиан, да так, что чуть не сорвала голос.

Полицейские посмотрели на нее как на сумасшедшую. Лилиан вытащила из конверта habeas corpus.

– Вот, тут написано «Пабло Познань», – и она указала на имя.

– Покажите-ка, – попросил сержант.

Полицейские смотрели на Лилиан, она – на них. Потом она подошла к стойке, но почти все сразу же вернулись к своим делам. Что тут особенного? До конца смены они и не такое увидят.

Лилиан припечатала листок к стойке, прижала его ладонью. Сержант осторожно отодвинул ее пальцы, чтобы прочитать текст. Жестоким человеком он не был.

– Вы вписали другую фамилию, – сказал он. Лицо его посерьезнело. Он взял конверт, проглядел остальные бумаги. – На всех документах, – заключил он, словно не веря своим глазам.

– Тут написано «Пабло», – настаивала Лилиан. – Его я и должна забрать. – И она указала на имя, которое вписала сама.

– У нас есть свои экземпляры, – сказал сержант. – Вы Лилиан Познань, а у нас есть Моника Альварес, шестнадцати лет, и мы должны отдать ее вам.

– Она мне не нужна. Мне нужен мой сын.

Сержант поднес один из документов к свету.

– Вот, тут даже видно, что было написано «Моника».

– Где мой Пато? – спросила Лилиан.

– Не здесь, – ответил сержант.

Лилиан открыла было рот, чтобы закричать, но сержант остановил ее взглядом. Всему есть предел!

– Так берете вы девушку или нет? – спросил он. – Хотите – берите, хотите – нет. Только решайте быстро, а то мы вычеркнем ее из наших экземпляров тоже.

Грудь Лилиан вздымалась. С такой яростью, что от нее могла застыть кровь в жилах, она сказала:

– Этого ребенка я вам не оставлю.

Сержант обозрел комнату, привлек внимание одного из полицейских и распорядился:

– Приведи девушку.

Полицейский ушел, а Лилиан ярилась все сильнее. Когда полицейский вернулся, Лилиан уже не пыхтела, а чуть ли не рычала. И этой женщине, Лилиан Познань, на вид вполне безумной, полицейские передали съежившуюся от страха девушку.

Лилиан схватила девушку за локоть, встряхнула ее.

– Скажи им, – велела она. – Скажи им, что тебя арестовали не в моем доме, не в моей квартире. Скажи им, что это ложь, что мы видим друг друга впервые в жизни.

– Меня арестовали в вашем доме, – сказала девушка. Лилиан отпрянула: ее испугало и признание, и то, что от девушки явственно несло мочой. – На верхнем этаже, – продолжала девушка, – вашего дома. Там рядом – булочная. Около булочной меня избили в машине.

Лилиан решила, что девушка верит в то, что говорит: околдовали ее, что ли? И оттолкнула девушку.

Уж не кошмарный ли это сон? Лилиан сложила руки на груди, ущипнула себя – но нет, и попыталась обратить девушку в Пато. Если это сон, пусть хоть в нем она увидит сына.

Но в Пато девушка не обратилась, и Лилиан поняла: день принес еще одно разочарование. Она получает эту девочку – лицо бледное, губы потрескались, в глазах – пустота, ставшая еще страшнее, когда Лилиан всмотрелась в ее глаза, – и только. В бедняжке все выжжено. У Лилиан опустились руки. Девушка не солгала. Есть такие вещи, которые в такие времена всегда оказываются правдой.

И Лилиан поняла, что им нужно уходить.

– Включите музыку погромче, – попросила Лилиан. – Пусть играет, слушайте.

Водитель покорно прибавил звук.

Лилиан обняла девушку, – они были на заднем сиденье. Прижала к себе, и та не отодвинулась.

– Не в моем доме, – зашептала Лилиан. – Скажи мне, что ты там не была. Не была у моей булочной. Не была в моем квартале. – Девушка отстранилась. – Ладно, – сказала Лилиан. – Ш-шшш. – И снова с силой притянула девушку к себе. Погладила ее по голове, по свалявшимся, склеившимся волосам. – Ш-шшш. Прости. Больше спрашивать не буду.

Девушка жила в Бельграно, в хорошем районе. В полицейском участке она не захотела сказать, где именно, и полицейскому пришлось записать для Лилиан адрес.

Лилиан смотрела, как мимо проплывает город.

– У меня есть сын, – сказала она, – такой же, как ты. Его тоже где-то держат. – Она покачала девушку, заворковала: – Ты Пато не встречала? Парень по имени Пато тебе не попадался? Худющий, с копной волос. – Лилиан улыбнулась. – И с носом. Здоровенным носом. – Лилиан выгнула шею – так, что стало больно. Ей не хотелось отпускать девушку, отнимать ухо от ее рта: вдруг та что-то прошепчет под грохот музыки?

– Ты же свободна, милая, – увещевала Лилиан. – Худышка, скажи, не бойся.

И еше несколько минут Лилиан крепко держала девушку, прижимая ухо к ее теплым губам.

– Они в тебя такое суют, вы даже не представляете, – вдруг сказала девушка. – Много всякого, и их так много.

– Что такое ты говоришь? – поразилась Лилиан. В этот день столько всего произошло, что ее мозг отказывал.

– Электричество, – пояснила девушка. – Его втыкают в тебя. – Девушка обхватила голову Лилиан руками. Прижала нос к носу, лоб ко лбу, глаза к глазам Лилиан и, часто мигая, сказала резко и внятно: – Я беременна от электричества.

Лилиан ничего не понимала. Что означают эти слова, почему из этого теплого рта идет такой холод? Этому ребенку отшибли что-то очень важное. И хотя от девушки веяло холодом, в Лилиан проснулась любовь к ней. Она привлекла ее к себе, стала растирать обеими руками, пытаясь как-то отогреть.

– Доченька, – прошептала Лилиан. – Откинься назад, девочка моя.

Девушка откинулась на сиденье, обмякла, и Лилиан еще крепче прижала ее к себе.

– Ш-шшш, – бормотала она. – Доченька моя. Скоро приедем, скоро будем дома.

Часть третья

Глава тридцать пятая

Удачный вечер, удачный день. Кадиш справился с работой, получил деньги и выложил перед Лилиан симпатичную пачку банкнот – пусть полюбуется! Но Лилиан бросила на нее бланки из Министерства юстиции.

– Посмотри, что с нами делают, – сказала Лилиан.

Кадиш взял листок и, как и полицейский, увидел, что из-под одного имени проглядывает другое.

– Это возмездие, – продолжала Лилиан. – Все эти трупы с кладбища Благоволения, зарытые в безымянных могилах. А у нас наоборот – кроме имени ничего не осталось. Будь она проклята, эта твоя работа, – добавила она. – Из-за нее наш дом проклят.

Раньше Лилиан в такой безысходности Кадиш не помнил. Она и в мыслях ничего подобного себе не позволяла.

– Подумаешь, отлетел кусок камня, – сказал он. – Тоже мне, ущерб.

– Он едва начал говорить, как вы стали ругаться. Не думала, что на ненависть ты ответишь ему ненавистью. Думала, это у тебя так, показуха. Наезжаешь на него с горя. Но теперь, Кадиш, я все поняла. Это твоих рук дело. Ты навлек на наш дом проклятие, а потом еще и дверь открыл. Ты этого хотел, и твое желание исполнилось.

Она не могла знать, что из всего ее мира проклятий и предрассудков, где нельзя рассыпать соль и переступать через чьи-то ноги (во что он ничуть не верил), в одно он все же верил. В ту последнюю ночь он сказал сыну: лучше бы ты не родился.

– Заткнись, – велел Кадиш.

И для верности накрыл ее рот рукой и зажал. А сам попробовал успокоить ее – и себя – разговором.

– Есть новый план, – объявил он, и голос его истерически взлетел. – Поверь мне, Лилиан. Все поправимо.

Лилиан сбросила руку Кадиша.

– Что мы можем сделать? – спросила она. – Снова пойти в Министерство по особым делам? Я скорее умру.

– Девушка, Лилиан. Вот реальное доказательство, и оно куда весомее, чем слова булочницы или фотография с большим носом. Увидишь. Она скажет правду и спасет нас. – Тут до Кадиша дошло. – Надо было привезти ее сюда. А ты ее отпустила.

– Девочка у себя дома, в родных стенах. Иди и забери ее, если такой умный. Она совершенно раздавлена. Ее просто нет.

– Ты тоже за кое-что в ответе. Сегодняшний кошмар, эта мука – тут и твоя вина.

Но Лилиан ни в чем каяться не собиралась.

– Я совершила всего одну ошибку – оставила тебя и Пато без присмотра.

– Не одну, – возразил Кадиш. – И вот результат – это страшное разочарование. Из-за кого мы поверили, что все кончится хорошо, как не из-за тебя. И с самого начала все делали по-твоему. Так что давай, скажи мне, что делать дальше.

– Идти к евреям.

У Лилиан редко такое получалось. Это Пато был мастер пнуть Кадиша в самое больное место. Теперь это удалось Лилиан, и, как в случае с Пато, он, не подумав, яростно выкрикнул:

– Да пошла ты!

– Если кто и поможет нам найти сына, так только они. Еврей в безопасности только среди своих. – И с неподдельной грустью в голосе сказала: – Я бы никогда не отошла от них, если бы не ты.

– Они сами от нас отошли. И ты хочешь идти к ним на поклон?

– Думаешь, они будут злорадствовать? За кого ты их принимаешь? Мы остались одни, Кадиш. Кто еще протянет нам руку?

– Тебе кажется, это единственный ответ, а я тебе говорю: этот ответ неправильный. Пожалеют – еще не значит, что примут. А кроме жалости ты от евреев ничего не дождешься.

– Они нам помогут.

– Они сделают вид, что сочувствуют, а сами подумают: небось парень попал в беду не случайно. Не иначе как получил по заслугам. Они будут спасать только тех, кто, по их мнению, ведет себя как подобает.

– Не смей говорить так, будто Пато нет. Не смей говорить так, будто у нас нет сына.

– Его нет, – сказал Кадиш.

Лилиан вскочила, влепила Кадишу пощечину.

– Признать факт еще не грех, – сказал Кадиш. – Пока мы не найдем Пато, его нет.

– Послушай, – прошипела Лилиан. – Он есть, заруби себе это на носу! И он скоро вернется!

Кадиш хотел было возразить.

– Я не закончила! – орала Лилиан. – Мы евреи, Кадиш. Ты можешь не считать себя евреем, но для них ты – еврей. И для правительства, и для тех, кто держит нашего сына.

– Я всегда считал себя евреем. Это община меня отвергла, это для нее я чужой.

– Нет, свой, – сказала Лилиан. – Пусть ты для них пария, но это – особая роль. Ты пойдешь к ним на поклон. Бухнешься в ноги. Они смогут помочь, Кадиш, я знаю. То, что говорят о нас наши враги, – правда. У евреев есть связи, свои уловки. Они примут нас в лоно. Будем играть по их правилам – пока не вернем Пато.

– Ничего не выйдет, Лилиан. Безоговорочной преданности – вот чего они потребуют, ничто другое их не устроит. Да и нам нужна не благотворительность, а нечто большее.

– Ну кто с тобой будет разговаривать? Тебя сломали.

– А кто меня сломал, как не они? По крайней мере, я всю жизнь так считал. – Кадиш постучал себя в грудь, показывая, какой он бравый. – Только я еще повоюю, Лилиан. Я не сломался, вот уж нет.

– Ты столько раз ломался за эти годы, что переломы тебя вроде как украшают. Как и твой нос. Стоит ли удивляться, что твои лучшие друзья – могильные плиты.

– Валяй, беги к ним, – предложил Кадиш. Он взял habeas corpus, страничку с адресом девушки, несколько купюр. – Только от них нам преданности не дождаться. Преданность должна быть безусловной. Аргентина должна быть предана всем аргентинцам. А евреи – всем евреям. Только так не бывает, вот в чем загвоздка. – Кадиш поднялся. – Тебе всегда ставят условие. И никуда от этого не деться.

Кадиш сидел на скамейке во дворике, стараясь устроиться так, чтобы лунный свет, свет с балконов и из окошек туалетов, позволил ему прочитать habeus corpus, который им дали. Это – Лилиан права – было проклятие.

Кадиш проверил адрес девушки. Глянул на часы. Сложил бумаги, внутрь сунул деньги. Не надо трогать девушку до утра. Пусть отоспится.

Кадиш курил сигарету за сигаретой, пытаясь сосредоточиться. Он не хотел связывать habeus corpus с другими известными ему страшными фактами. Не мог он представить себя и в здании Объединения еврейских общин – он стоит в кабинете президента и просит Фейгенблюма о помощи? Представить, что Лилиан пойдет к евреям просить о помощи от его имени – и это уже через край. Всю его жизнь они держали Кадиша по другую сторону стены – так тому и быть. Он останется на той стороне навсегда. Там и ляжет в землю.

Раньше Кадиш старался выполнить наказ Лилиан. Заставлял себя думать, что Пато жив и невредим. Но в эту ночь, на скамейке под открытым небом, он видел сына только мертвым и никак иначе. Кадиш лизнул кончик пальца и ткнул в огонек зашипевшей сигареты.

Он вернулся в дом и вышел с противоположной стороны. Прошел мимо Розового дома, министерских зданий. Вот синагога Освободителя, где молились лицемеры и верноподданные. Вот окно, из которого выбросили полковника. Он ходил по улицам города несколько часов. Наконец остановился у запертых ворот кладбища Благоволения и долго смотрел внутрь, прижавшись лбом к решетке.

А когда накатила усталость и стало клонить в сон, Кадиш пошел к старой кладбищенской синагоге. Оказавшись возле ковчега, он сорвал занавес, который в свое время оставил висеть. Рывок – и работа для Зукманов была завершена. Кадиш лег на первую скамью, накрылся занавесом. Собрал зачитанные и оттого мягкие молитвенники, подложил их под голову. И заснул.

Казалось, она этого не выдержит – еще одно разочарование, еще одна рухнувшая надежда, еще один тупик. Лилиан ушла в спальню и, не раздеваясь, легла поверх покрывала. Молнию юбки расстегнула наполовину, сапог – тоже. В жизни она не чувствовала такой усталости, даже в день, когда Пато появился на свет. Она лежала, уставившись на светильник под потолком. От усталости даже не могла закрыть глаза.

И все-таки сон ее одолевал, глаза закрывались. В мозгу метались какие-то разноцветные вспышки света, и, засыпая, Лилиан представляла себе две картины, которые ее хоть немного успокаивали: как под звон колокольчиков в булочную входит Пато, и как она прижимает к себе эту девушку. Иногда девушка, Моника, превращалась в Пато в булочной, иногда к Лилиан на заднем сиденье машины прислонялся Пато. Эти картины сплетались и расплетались. Лилиан было хорошо, она так глубоко погрузилась и в сон, и в свои фантазии, что ей даже стало страшно. Ощущения были до того приятными, а сон – до того крепким, что она забеспокоилась: а вдруг она не проснется, не захочет проснуться? Она обнимала девушку, потом сына, слышала звяканье колокольчиков – в булочную входил Пато, а ей ничего другого и не требовалось: это была самая сокровенная ее мечта.

Труднее, чем выбраться из кошмарного сна, было перейти в кошмар наяву. Усилием воли Лилиан заставила себя проститься с Пато и девушкой. Велела себе проснуться. А когда проснулась, на нее тут же нахлынули мысли о пропавшем сыне, и она почувствовала себя такой вымотанной, что не могла шевельнуться. И все-таки Лилиан поднялась с постели. Под собственные всхлипы, шаркая ногами, она поплелась по коридору и уселась в кресло, из которого открывался вид на угол дома.

Как она могла позволить себе уснуть? Нет, больше она не заснет до тех пор, пока под крышей ее дома не появится Пато.

Лилиан потянулась выключить торшер – не хотела видеть свое отражение в окне. Взялась за цепочку под абажуром. И вдруг заколебалась. Тыльная сторона ладони выглядела хорошо знакомой и в то же время чужой. Какая-то обветренная. Всю жизнь кремы и лосьоны, а за несколько дней вот что. Вены потемнели, вздулись. Раньше она их вообще не замечала. Тускло-синяя дряблая вена. Лилиан вдруг поняла, где она видела эти руки. Это же руки ее матери! Вот почему они ей знакомы! Да, это тебе не чтение по ладони. Тыльная сторона – тут никакого будущего. Все в прошлом.

Консьерж был выше Кадиша и шире в плечах, но из-за набриолиненных волос и костюма «мы бедные, но гордые» как-то терял в размере. Вот почему Кадиш, когда заехал консъержу в челюсть, рассчитывал сбить его с ног. Но консьерж чуть уклонился от удара, а Кадиш чуть отступил, и тут шею его пронзила острая боль. Притом что удар Кадиша пришелся по касательной, губу консьержу он все же раскровил. Но тот, похоже, травмы не заметил, а кинулся помогать Кадишу, который растянулся на полу вестибюля.

– Зовите полицию, если хотите, – пробурчал Кадиш. – Встреча с ними нам обоим будет в кайф, не сомневаюсь.

– Может, лучше «скорую помощь»?

Кадиш было оперся на локти, поморщился и снова упал. Консьерж снял куртку и подложил Кадишу под голову.

– Вы очень любезны, – сказал Кадиш.

– Спасибо, – поблагодарил консьерж. – Быть любезным – моя работа. Но если снова полезете, вышибу из вас мозги.

– Буду иметь в виду, – сказал Кадиш.

– Насчет «скорой» я серьезно.

– Сейчас приду в себя, – сказал Кадиш. – Просто старая футбольная травма.

– Наверх я вас все равно не пущу, – предупредил консьерж. – Меня с работы выгонят.

– А я все равно поднимусь, – заявил Кадиш.

– Эта семья специально попросила меня, чтобы их не беспокоили.

Кадиш видел потолок с замысловатой лепниной, верхушки растущих в горшках деревьев. Здесь живут богачи. Как он может подкупить этого человека? Сколько ему ни дай, тот получает больше всякий раз, когда подгоняет такси.

С помощью консьержа Кадишу удалось сесть.

– Извините, что руки распустил, – сказал Кадиш.

Консьерж помог Кадишу подняться и, поддерживая его за плечи, направил к двери.

– Вы больше себе навредили, чем мне, – сказал он. – Будем считать, мы квиты. – И подтолкнул Кадиша к выходу, придав ему поступательное движение.

– Мне надо с ними поговорить, – настаивал Кадиш. – С Моникой.

– Ничего не выйдет, – сказал консьерж. – Если помните, мы это уже проходили. Тут вы шваркнули мне по челюсти.

– Помню, – сказал Кадиш.

– Вам нужна вторая попытка?

Без пиджака консьерж выглядел еще мощнее, руки так и распирали рубашку. И на вторую попытку сил у Кадиша – даже если бы он был не слабее консьержа – не осталось, и оба это понимали.

– Забрали моего сына, – объяснил Кадиш. – Вот я и хочу задать ей пару вопросов.

Консьерж провел языком по разбитой губе. Крови почти не было.

– Мне жаль, – сказал консьерж, – но она ни с кем говорить не хочет.

– Неужели не пустите?

Консьерж покачал головой.

– Мне надо туда подняться, – не сдавался Кадиш. – Раз так, буду ждать здесь. Уйти отсюда ни с чем я не могу.

Консьерж указал на два длинных дивана.

– Располагайтесь, – предложил он.

Кадиш метнул взгляд в сторону лифта. Даже если побежать, все равно ничего не выйдет.

– Если бы не моя жена, – сказал Кадиш, – эта девушка до сих пор числилась бы пропавшей. Моя жена вытащила ее из полиции. – Кадиш полез в карман за бумагами. – Это она привезла девушку домой.

– Ваша жена? – удивился консьерж. – Госпожа Познань?

– Да, – подтвердил Кадиш.

Консьерж провел Кадиша к лифту. Получилось так, как говорил доктор Мазурски: Кадиш рассказал все задом наперед. И тогда, и сейчас. Когда лифтер открыл решетку, консьерж сказал: – Шестой. – А когда лифт поднялся, обратился к лифтеру: – Сделай одолжение, Палпо. Присмотри за вестибюлем, пока я не спущусь. – Лифтер в знак согласия свистнул.

К удивлению Кадиша, консьерж достал связку ключей и вошел в квартиру. За дверью сразу открывалась просторная гостиная. Квартира очень современная и на генеральскую ничуть не походила, хотя было ясно, что деньги у хозяев водятся. Но бардак порядочный, подумал Кадиш. Чтобы у богачей и такой бардак? Квартира просторная, но выглядит захламленной. На спинку дивана брошено платье, под ногами у Кадиша валяется пояс. Кадиш перешагнул через него, посмотрел в глубь квартиры – на серванте вверх дном лежит серебряная сахарница, сахар высыпался на пол. Кадиш хотел спросить, где прячутся жильцы, но уже понял – дома никого нет. И тут его осенило: здесь побывала либо полиция, либо армия, и у него перехватило дыхание. Они поступили с девушкой ровно так, как с Пато: сначала отпустили, чтобы заявить, мол, у нас ее нет, или вообще ничего не заявлять, а потом зацапать снова. И похоже, вместе с ней зацапали всю семью.

Но через несколько секунд Кадиш сообразил: нет, что-то здесь не так. Обыска в квартире не было, здесь царил разгром. Кадиш огляделся. Дорогие вещи стояли на своих местах, все, что могло бы разбиться, стояло в целости и сохранности. Квартира пострадала лишь от спешки. Кадиш было направился по следу из разбросанной одежды к спальням – и все понял. Он посмотрел на консьержа и ощутил себя букашкой под его полным жалости взглядом.

Они уехали. Альваресы заполучили дочку и сбежали.

Глава тридцать шестая

Прежде чем сам Фейгенблюм даст понять, кто он такой, его кабинет свидетельствовал: здесь трудится важная еврейская шишка. На приставных столиках, на полках, на подставках и подоконниках, на стенах и на столе – везде перед посетителем представали всевозможные награды, аттестаты, статуэтки и символы иудаизма, которые добывают и покупают те, кто при власти, и, как правило, награждают ими друг друга.

Вот коллекция старинных ханукиот, с лунками в виде ноготков, в римском стиле. На первом плане большая медная менора, с семью ветвями, как в Храме. А если посетитель еще не проникся величием этого места, то на подставке справа от него – бронзовая модель самого Третьего храма, словно ниспосланного с небес. Рядом, подобно мечу самурая, на раздвоенной подпорке – шофар.

А ближе всего к столу Фейгенблюма – чтобы посетитель понимал, куда пришел, и не забывался – в шкафчике из красного дерева на бархатной подложке желтая звезда Давида. По другую сторону барельеф – Стена Плача, чтобы и сам Фейгенблюм не забывал, что к чему.

Одна из стен от порога и до стола была сплошь увешана фотографиями Фейгенблюма в обществе власть имущих – доказательство его связей с внешним миром. Рты до ушей, рукопожатия, несколько снимков при беглом осмотре показались Лилиан сомнительными, похоже, Фейгенблюм втерся в группу в последнюю секунду. Тут же висел большой портрет президента Фейгенблюма с его отцом, первым президентом Фейгенблюмом – это он в свое время помог создать Объединение еврейских общин Аргентины, это при нем кладбище было разделено.

Фейгенблюм сидел за столом и правил письмо. На самом деле ничегошеньки он не делал. Но он так старательно и до смешного недостоверно изображал занятость, что у Лилиан, надо признаться, изрядно нервничавшей перед встречей с ним, отлегло от сердца. Фейгенблюм водил кончиком пера по бумаге, а Лилиан хотелось ему сказать: я перед начальством уже сидела, господин Фейгенблюм, в министерствах уже побывала. До чего же неумело он важничает! До чего недостоверно прикидывается, будто не видит ее, потому что погружен в глубокие мысли. Ведет себя не только грубо, но и нелепо. Лилиан издала звук, трактовать который можно было только как смешок. Фейгенблюм стал строчить еще быстрее, так и не предложив ей сесть.

Наконец он промокнул письмо и прижал его пресс-папье в виде голубя мира. Это произведение искусства он поместил над именем предполагаемого адресата.

– Госпожа Познань, – сказал он.

Лилиан села. Фейгенблюм поднял голову, изготовился слушать. Руки сложил на столе, одну поверх другой, жест соответствовал приветливому – давайте, начинаем с нуля – выражению лица. Плохой знак, подумала она. Вежливость как оружие.

Лилиан подождала: пусть он заговорит первым, тогда ему – хочешь не хочешь – придется вести себя любезно, хоть от его любезности с души воротит. Она ему еще все припомнит.

– Меня удивил ваш визит, – начал Фейгенблюм. – Впрочем, хочу сказать: в моем кабинете все равны. О любых наших размолвках с вашим мужем – в прошлом или в настоящем – сегодня мы забываем.

– Согласиться забыть – едва ли осмотрительно, – сказала Лилиан. – Особенно теперь, когда этого от нас требует хунта. Особенно матери пропавшего сына.

У Фейгенблюма перехватило дух, в воздухе внезапно повеяло сочувствием, хозяин кабинета выскочил из-за стола, стал утешать Лилиан, подал ей руку, подвел к дивану, усадил и сел рядом прямо под фотографиями, с которых на нее внимательно смотрели глаза власть имущих – и это было не во сне. В спешке Фейгенблюм даже опрокинул своего голубка.

Лилиан так давно этого ждала, ждала, чтобы хоть кто-нибудь, как Фейгенблюм, бросился, буквально бросился ей на помощь.

– Вы не знали? – спросила Лилиан.

– Ходят слухи, – сказал Фейгенблюм. – Мы тут все связаны. Все слухи просачиваются.

– Значит, слышали?

– Я слышу то, что сейчас говорите мне вы. И клянусь, даже не обещаю, госпожа Познань, а даю клятву еврея, даю слово чести – я сделаю все, чтобы его вернуть. И вместе с ним – всех пропавших детей.

Вот оно. Все эти дни она ждала такого обещания. И она вдруг утешилась, утешилась по-настоящему.

– Мне с самого начала не стоило слушать мужа, – сказала она. – Как только Пато забрали, мне надо было бегом бежать в Объединение еврейских общин, к вам, президент Фейгенблюм. Потому что речь идет не о гордыне Кадиша. А о вещах более важных – о семье. Хочу, чтобы вы знали: я уже дошла до самого верха. Я говорила с генералами. – Тут Фейгенблюм кивнул. – Но нигде я не сталкивалась с такой отвагой. Никто не сказал это прямо, как вы. Мы должны вернуть наших детей, – сказала она. – Пато и всех остальных.

– Я стремлюсь именно к этому.

– Но прежде надо признать, что они пропали.

– Разумеется, – согласился Фейгенблюм. – Это первый шаг в нашей битве.

– То есть вы поможете? – спросила Лилиан.

– Не остановлюсь, пока все еврейские юноши и девушки не вернутся домой.

Вот это хорошо, подумала Лилиан. Вот что значит семья. Если за то, что родился евреем, всю жизнь приходится платить, так пусть за это в трудную минуту тебе окажут помощь.

– Все дети равны, – сказала Лилиан. – И вы будете биться за каждого из них, правда? Даже за сына Кадиша Познаня, hijo de puta, ведь он тоже еврей.

– Не будем ворошить прошлое, – сказал Фейгенблюм. – Зачем вспоминать стародавние сплетни? Моя бабушка говорила: еврейских блудниц не бывает. Давайте на этом и остановимся. Дети есть дети. Все они равны. – Голова у Лилиан и так шла кругом, но Фейгенблюм не удержался. – Раз уж вы вспомнили об этом, скажу, что мой конфликт с Кадишем не связан с его претензиями. А вот его поступки – дело другое. Ваш муж – вандал. Он берет деньги за то, что оскверняет усопших. Я не хочу никого ни с кем сравнивать. И не хочу говорить, какого рода люди крушат могильные плиты евреев.

На шее Лилиан забилась жилка, кровь прилила к вискам, ударила в голову. Ее охватила ярость, и это не укрылось от Фейгенблюма. Она перевела взгляд на свои руки с вздувшимися венами.

– Вы сделали моего мужа изгоем и в то же время отрицаете это – я вас просто не понимаю. Мы попали в немилость задолго до того, как начали исчезать имена. Наш народ считает своим долгом ничего не забывать – так почему моего мужа наказывают за то, что он помнит прошлое?

Фейгенблюм распрямился, насколько позволял диван.

– Никто ничего не отрицает. На нашем кладбище, где похоронены евреи, стоит стена. Такое разделение у евреев есть во всем мире. У отколовшихся есть свои синагоги, свои школы. То, что один считает кошерным, для другого – треф. Это нам свойственно. Везде есть две синагоги и два кладбища. И это кладбище – кладбище синагоги Благоволения, синагоги отступников.

– Не синагоги, – возразила Лилиан, – а Общины Лапсердаков. Сутенеров и шлюх, почему не назвать вещи своими именами? Вы говорите, что пойдете против правительства, а сами применяете их тактику! Как я могу вам верить?

– Ни о какой тактике нет и речи, госпожа Познань. Но я отказываюсь поступать с этими людьми так, как я, по вашим словам, поступаю с вашим мужем. Стена существует, что да, то да. Но это одно и то же кладбище. К чему выискивать различия? Эти люди сами поместили себя по другую сторону стены, как и ваш муж. Печально, ничего не кажешь, но они сделали свой выбор. – Фейгенблюм участливо улыбнулся Лилиан. – Для меня все евреи одинаковы. И я считаю себя ответственным за каждого из них.

– Этого мало, – сказала Лилиан. – Если речь идет о сыне Кадиша Познаня.

– Что я могу добавить? Заявить, что за еврея с рогами буду биться так же, как за еврея без рогов? Не надо вытаскивать на свет божий предрассудки. Оставьте их там, где они есть, госпожа Познань. – Фейгенблюм положил руки ей на плечи, повернул к себе. – Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал он. – Все, что сделал бы для собственного сына.

Эти слова, если она хоть в чем-то верила Фейгенблюму, подорвали ее веру. Сына Фейгенблюма она знала – паренек моложе Пато. И сейчас, глядя на Фейгенблюма, не президента, а отца, она поняла: может, он и на многое пойдет ради общины, может, и считает, что готов защитить их детей, но на самом деле втайне он хранит возможность сделать только один звонок, попросить только об одном одолжении. Он знает, что могут забрать и его ребенка, вот тогда и только тогда Фейгенблюм действительно сделает все возможное.

– Список, – сказала Лилиан, поднимаясь и увлекая Фейгенблюма за собой.

Она подвела его к доске объявлений в коридоре рядом с его кабинетом. Сюда помещали информацию о культурных событиях, праздничных службах, встречах международной женской сионистской организации, о выступлении фольклорного танцевального ансамбля из Израиля, о встречах всех других групп, которые уже боялись собираться. Доска была под стеклом, в металлической витрине землистого цвета, и походила на картотечные шкафчики и больничное оборудование – функциональные вещи длительного пользования. Этой доске было столько лет, сколько стене, на которой она висела, стеклянные дверцы – Лилиан подергала их – были заперты.

С недавних пор этой витрине нашли новое применение. В ней поместили список. В одну колонку, через два интервала, он растянулся уже на две с половиной страницы. Список пропавших евреев в алфавитном порядке давал информацию и позволял держать людей, подобных Лилиан, именно там, где она и находилась – за дверьми кабинета Фейгенблюма.

Лилиан сильно дернула металлическую витрину. Она не поддалась. Тогда Лилиан поднесла свой прекрасный новый нос прямо к стеклу. Стала водить по списку пальцем и нашла место, где полагалось быть Пато, между Нестором Левиным и Марией Рабин.

– Вот, – показала Лилиан. – Здесь должно быть имя моего сына. – Она постучала ногтем по стеклу. – Давайте откроем витрину и впишем его имя прямо сейчас. – От ее дыхания стекло запотело, а глаза ее так горели, будто по ту сторону стекла находились сами эти дети.

– Скоро впишем, – пообещал Фейгенблюм и отвел глаза от Лилиан, молча приветствуя проходившего коллегу. – Как только Пато попадет в список, мы сразу внесем его имя. И не карандашом. Мы впечатаем его, как положено.

– Что значит «как только попадет в список»? Надо просто добавить строчку, разве нужно что-то еще?

– Не так-то все просто в наши дни.

– Это я слышала не меньше миллиона раз, – сказала Лилиан. – Не меньше, чем в миллионе других мест. И только один раз, только здесь я услышала: «Я сделаю все, что смогу». Это сказали вы, Фейгенблюм. Только вы сказали: «Я верну домой всех еврейских детей».

– Это мой священный долг.

– Тогда за чем дело стало? Куда проще? Небольшая уступка, чтобы порадовать материнское сердце.

– Внести фамилию в список – не фокус, – согласился Фейгенблюм. – Для этого ничего не требуется.

– Правда? – спросила Лилиан. – И?

– Вписать мы можем хоть всех детей в мире, только это ничему не поможет. Этот список заверен правительством. Есть определенный порядок. Они должны одобрить каждое имя, даже если у них есть возражения или те же имена значатся у них. Но они знают: этот список у нас в открытом доступе, его может прочитать любой. Это протест. Этот список – вызов, он призывает правительство к ответу, и я этим горжусь. Наши сотрудники ведут свое расследование, действуют с правительством в тандеме, но независимо. Мы используем его ресурсы и боремся с ним, создаем свой официальный перечень.

– Значит, это их список, – сказала Лилиан. – Ну и фарс.

– Это наш список. Добиться большего пока не удалось никому. Мы обсуждаем имена, бьемся за каждого. Правительство продолжает отрицать, что держит этих людей в тюрьмах. И только благодаря тому, что мы настаиваем, жмем на них, используем обходные пути и тайные каналы – мы добились такого результата. Они вынуждены признать: мы обвиняем их в том, что эти люди сидят у них в застенках.

– Что именно они признают? Что вы их обвиняете?

– Да.

– И чего стоит это признание?

– Очень многого, – сказал Фейгенблюм. – Потому что оно – официальное.

– И это все? Все, на что способны главы еврейской общины?

– Думаете, если мы прикуем себя цепями к дверям Министерства по особым делам, нам удастся добиться большего? Агрессивная тактика, грубость, жесткий наезд – возможно, я буду доволен собой в конце рабочего дня, но что в итоге? – Фейгенблюм широко развел руки, охватывая и Лилиан, и Объединение общин, а возможно, и всех евреев, живущих в Онсе и вообще в Аргентине. Он поднял брови и внимательно посмотрел на Лилиан. – Стоит ли отрезать нос, госпожа Познань, чтоб досадить своему же лицу?

– Кадиш был прав – никакого толку, – сказала Лилиан.

– Как вас понимать? Вашего сына не нужно вносить в список?

– На одобрение? – Лилиан засмеялась. – Вы работаете с ними, Фейгенблюм. Вы следуете великой традиции еврейской дипломатии: признавать, что катастрофа надвигается, только когда уже ничего поделать нельзя.

– Ваше обвинение смехотворно.

– Зато потом вы воздвигнете высоченный мемориал. Потом призовете великую еврейскую армию умельцев махать после драки кулаками и начнете яростную битву за то, как эту трагедию увековечить.

– У вас разгулялась фантазия.

– Вы будете иметь дело с теми же самыми чиновниками, – сказала Лилиан. – Будете храбро сражаться с ними за то, чтобы внести в список убитых евреев на памятнике еще несколько фамилий. – Лилиан стиснула зубы. – Мне нужно совсем немного, Фейгенблюм, – чтобы мой сын, Пато, вернулся домой живым. А не попал в Музей пропавших евреев.

– Как вы смеете! – возопил он. – Ходатайствуя за пропавших, я рискую жизнью, подставляю под удар семью.

Лилиан покачала головой.

– Я по вашим глазам вижу, как вы будете скорбеть.

– Вы не в своем уме.

– А вы – еще хуже их. – Ей хотелось уязвить Фейгенблюма побольнее, ведь он – предатель из предателей!

– Вы эгоистка! – Фейгенблюм, забыв о вежливости, схватил Лилиан за руку. – Знаете, сколько матерей приходят сюда, и все они ведут себя так, словно их ребенок – единственный? – Фейгенблюм вздохнул и взял себя в руки. Разгладил лацканы ладно скроенного костюма, поправил воротник, узел галстука. Подтянул манжеты – при этом сверкнули запонки, – осторожно провел руками по волосам, стараясь не повредить идеальный пробор. – На нас наслали чуму, – сказал он. – И нашей общине досталось больше, чем другим.

– Вы что, думаете меня этим удивить? У меня пропал сын. И я знаю: когда в воздухе пахнет смертью, евреи чувствуют опасность раньше, потому что им она грозит сильнее.

– В моем – высоком – положении я могу посмотреть на все несколько иначе. Мне многое известно. И я уверен – будь вы ответственны не только за одного сына, вы бы так со мной не разговаривали.

– Если бы пропал ваш сын, вы бы и впрямь постарались его освободить, в это я верю. Своего сына вы вернули бы в тот же день, разве нет, Фейгенблюм? Есть то, что положено всем. А есть нечто, что вы приберегаете для него.

– Сказать по правде, не знаю, пока, не дай бог, конечно, такое не случится… Но сейчас все ресурсы – поровну.

– Переступите через себя, Фейгенблюм. Хлопочите так, как если бы Пато был вашим сыном.

– Я добьюсь, чтобы его имя попало в список. Несмотря на ваш сегодняшний визит.

– Вы слабак, – сказала Лилиан. – Вы хотите руководить евреями, а враги тем временем забирают наших детей, и все, на что вы способны, – составить неполный список. Вы говорили о чуме, Фейгенблюм? В Египте они забрали еврейских детей – помните, чем это для них обернулось?

– Это были чудеса, – сказал он. – Господня воля.

– Нет, это мы теперь так говорим. Уж кто-кто, а вы должны знать, что эту историю изрядно приукрасили. Думаете, там правда были жабы, Фейгенблюм? Верите, что с неба спустился ангел и забрал у наших врагов всех первенцев? Нет, у евреев был настоящий вождь, Фейгенблюм. Его звали Моисей, а за ним стояли евреи, они восстали, и убивали они.

– В вас говорит отчаяние, да поможет вам Бог. Вам надо молить о спасении, таком же благодетельном, как в Египте. Только воды больше не расступаются. Скажу вам безо всяких уподоблений, слухов или вранья – страшные вещи творятся, творятся преступления, каких Западное полушарие еще не знало. Откройте глаза, госпожа Познань, посмотрите на небеса. И тогда вы не будете ни на кого рассчитывать. В небе вы не увидите ангелов. С неба дождем падают мертвые тела.

– Вид у вас так себе, – заметил доктор Мазурски.

– Всегда видите человека насквозь, – сказал Кадиш. – Трогательно, до чего ж вы тонкая натура.

– Не про запах же говорить. – Мазурски похлопал Кадиша по спине. – Насчет сына новости есть?

– Какая забота – особенно для человека, который меня к себе не подпускает.

– Когда же я вам отказывал? – спросил доктор.

Кадиш показал головой на колонну, за которой прятался. Он проторчал там больше часа, ожидая, когда доктор закончит работу и пройдет метра два-три до машины. Доктор оглянулся и посмотрел на колонну. Потом пожал плечами.

– При том, что наша сделка была тайной, – сказал Кадиш, – ваши люди знают меня в лицо. Ваша горничная – одно дело. А тут меня не допустили даже до вестибюля.

– Вы преувеличиваете, – возразил доктор. – Так или иначе, дело не в вас. Охрану усиливают повсеместно – вот в чем дело. Времена нынче беспокойные.

Тут подъехала машина доктора, и водитель, завидев Кадиша, в панике выскочил наружу.

Доктор вскинул руку, и водитель застыл как вкопанный.

– Не выключай двигатель, – распорядился Мазурски. – Две минуты. – Доктор взглянул на Кадиша, тот кивнул. – Прогуляемся?

– Давайте.

Водитель вернулся в машину. Вместо того чтобы подождать, как было велено, он включил вторую передачу и, держась на корпус машины сзади, медленно поехал за ними.

– Если дело не во мне, почему вы не отвечаете на звонки? Я только сегодня звонил раз десять. Я ведь, кроме всего прочего, еще и ваш пациент. Заявлюсь на новое обследование – что будете делать?

– Ко мне тут важные птицы пожаловали, откуда им такую птаху, как вы, знать в лицо? – Мазурски жестом пригласил Кадиша направиться к Ботаническому саду. – Поверьте – ничего личного. И лучшее тому доказательство – наша с вами прогулка. Снаружи ваше общество для меня еще опасней, чем внутри. – Доктор поднял глаза на солнце, опускавшееся за город. – Сегодня прекрасная погода. Надо чаще вырываться на свежий воздух.

– На ипподроме свежего воздуха мало?

– В избытке. Но дышать там приходится исключительно лошадиным навозом, а по мне, так пахнут деньги. – Мазурски шагнул на мостовую, его едва не задело такси, и он отступил на тротуар. Водитель такси посигналил.

Кадиш сунул сигарету в рот и пересек улицу вслед за доктором. Он судорожно затягивался, ноги его не слушались.

– У меня к вам дело, – объявил он.

Доктор прикрыл глаза рукой.

– У нас остались какие-то дела?

– Не дело, так вопрос, – уточнил Кадиш. – Вы сказали, если будет что-то конкретное, не исключено, что вы, возможно, сумеете помочь.

Мазурски втянул воздух.

– Если я сказал, «не исключено» и «возможно» – это меня ни к чему не обязывает. На такие обещания сильно рассчитывать нельзя.

– Вы ничего и не обещали. Просто предложили помочь по доброте сердечной. Но никакого «возможно» не было. Вы сказали вполне определенно. Помогу.

– Что ж, – сказал доктор, еще раз пожав плечами. – Вы знаете, я – человек слова.

Кадиш бросил окурок на землю.

– Я хочу знать, – обратился он к доктору, затаптывая окурок и глядя на носок своего ботинка. – Хочу знать, жив мой сын Пато Познань или нет.

Глава тридцать седьмая

У Кадиша вошло в привычку спать не на передней скамье, а под ней. Для человека его габаритов она слишком узкая, убедил он себя. На самом деле это синагога оказалась слишком широкой. Просто удивительно, как мало нужно для уюта человеку, брошенному на произвол судьбы. Вот только пространство, где этот уют можно обустроить, все больше сжималось.

Перед скамьей он поставил несколько стопок молитвенников, под каждую, чтобы она не касалась пола, положил по паре кирпичей. Оградив себя со всех сторон, Кадиш оставил место для головы. Если он помирится с Лилиан, если судьба подарит ему достойную смерть и заранее предупредит, что конец близок, Кадиш попросит, чтобы гроб сколотили впритык. А черви пусть еще поищут, где им спать.

Кадиш проснулся, словно от толчка: с тех пор как он обратился к доктору, прошло два дня. Рассвет, судя по тому, что было еще темно, только занимался. Он поморгал, разгоняя сон, и, хоть и был испуган, поостерегся – голову не ушиб. Прямо перед собой, в оставшемся свободным в его конструкции месте, он увидел две ноги. Как он ни перепугался, его разбирало любопытство: что это значит, неужели его уютное прибежище обернулось ловушкой?

Видимо, над ним на скамье сидел человек. Кадиш изо всех сил старался не издать ни звука, но для заядлого курильщика это задача не из легких. Обычно день он встречал приступом оглушительного кашля. Кадиш изучил отличные шелковые носки на ногах мужчины – а не цапнуть ли его зубами за ахиллово сухожилие, а потом позорно бежать?

Пятка левой туфли поднялась и тут же с пристуком опустилась, выстрелив облачком пыли прямо в лицо Кадишу.

– Я знаю, Познань, вы не спите. Актер из вас никудышный. – Это был Мазурски. Сердце Кадиша заколотилось: как он сразу не догадался? – Либо вы проснулись, Познань, либо померли. Храпеть и пердеть перестали, а значит, как-то дышите.

Кадиш подавил кашель, хранил молчание.

– Надо снова проверить ваши чертовы пазухи. Пыхтите, как паровоз. Другим отверстием я заниматься не буду. Поищите доктора смелее, который не побоится сунуть туда нос.

Кадиш не знал, что сказать.

– Вы меня выпустите? – наконец выдавил он.

Ноги сначала сдвинулись, потом раздвинулись. Кадиш оттолкнул стопку молитвенников и выполз, прихватив с собой занавес, который служил ему одеялом. Он встал, отряхнулся, придерживая парохет на груди за два конца. Красный бархат задрапировал его, придав этой не слишком возвышенной сцене нечто царственное.

Кадиш сел рядом с доктором. Занавесом прикрыл ноги – все-таки холодно – и полез в карман за сигаретой.

– Как вы меня нашли? – спросил он.

– Пропали не вы, а ваш сын, – сказал доктор. – И вы страдаете по совсем другой причине. Вас, Познань, никто не ищет.

– Все-таки искать меня здесь – это несколько странно.

– Это не первое место, куда я отправился. Хотя, скажу честно, искал я вас недолго. Вас потому и избегают, что в конечном счете вы можете оказаться здесь. Я вполне мог пройти мимо, если бы не ваш храп.

Кадиш прекрасно помнил, о чем просил доктора, но он и хотел, и боялся услышать, что тот узнал.

– Вы рисковали, придя сюда, – ценю.

– Это же синагога, а не кладбище. Если бы речь шла о спасении жизни вашего сына, я вряд ли пришел бы искать вас туда.

– Так речь идет о спасении жизни моего сына?

– Не знаю, – ответил доктор. – Я говорил с одним человеком, а он говорил с еще одним человеком, и тот готов встретиться с вами. Но сейчас хочу сказать о другом: имя «Беззубый» на той стене не значится. – Доктор оперся локтем о спинку скамьи, огляделся. – На этом дереве для моего отца не нашлось даже листочка.

Кадиш воспользовался паузой – решил наконец откашляться. Доктор смотрел, как глаза Кадиша вылезают из орбит, слушал, как оглушительно тот кашляет.

– Пора идти, – сказал доктор, едва Кадиша перестал сотрясать кашель.

– Это все? – удивился Кадиш.

– Все. Договориться о встрече было не так просто.

– С кем?

– Это человек еще более жалкий, чем вы, второго такого нет. Но вам надо поторопиться: его редко удается поймать, а в состоянии общаться он бывает еще реже.

– Судя по всему, тот еще подарок.

– Будьте снисходительны. Если знаешь ответы на вопросы, какие вы задаете, жить нелегко.

– Этот тип где-то поблизости?

– Господи. Вы ушли от жены без машины?

– Без ничего, – ответил Кадиш. – Иначе стал бы я спать под лавкой?

– Я все же не понимаю, почему вы ушли. – Доктор достал бумажник. – Жизнь у вас и так тяжелая. Какого черта делать ее тяжелее? Уж спали бы на скамье. – Доктор передал Кадишу три купюры по десять долларов. – Я подброшу вас до гольф-клуба.

– Вы хотите, чтобы я сыграл с ним в гольф? – спросил Кадиш.

– Нет, ваш будущий собеседник в клубе рыбаков. В гольф-клуб направляюсь я. Раз я так рано поднялся, отчего не поиграть.

– Но до пирса оттуда – километра три.

– Познань, вы и сами – тот еще подарок. И появляться в обществе такой парочки мне ни к чему. Вид у вас, будто вы при смерти. Прогуляетесь мимо электростанции, пройдете парком вдоль реки – вам сразу полегчает.

– К чему такая спешка?

– Терять время на завтрак не советую, – сказал доктор. И подумав, дал Кадишу еще десять долларов. – Угостите его чем-нибудь.

Лилиан стояла в очереди в Министерство по особым делам – очередь растянулась на весь квартал, змеей заворачивала за угол. Ей предстояло стоять и стоять. Она бы поклялась, что еще одного похода в это здание не выдержит. Но когда habeas corpus не дал ровным счетом ничего, она вмиг вернулась сюда. Она еще раз наведается к Фейгенблюму, еще раз обойдет полицейские участки и приемные покои больниц, прочешет парки и трущобы, проверит городские морги – не в поисках Пато, ведь он жив, – а чтобы лично посчитать погибших, увидеть каждого своими глазами и убедиться: среди перешедших в мир иной portenos [42]ее сына нет. В свой список она добавила иностранные группы амнистии и посольство Израиля. Раз они выследили и похитили Эйхмана – неужто отыскать Пато труднее? Пусть эти коммандос тоже закатают ее сына в ковер и куда-нибудь вывезут.

Наконец она добралась до вестибюля – такой толкотни она еще не видела. Люди заполонили все переходы, сидели на полу. Горе лилось через край, и чему тут удивляться, если люди пропадают, а на то, чтобы вернуть домой одного парня, надо положить столько сил?

Лилиан заметила пожилую пару, которая неплохо устроилась – коленями друг к другу, спиной – ко всем остальным. Они поставили сумку между собой и по одной с каждой стороны, так что на скамье мог бы поместиться еще один человек, а то и двое. Женщина со стоном сняла туфлю, и соседи, увидев ее распухшую ногу, отодвинулись как можно дальше.

Лилиан протолкалась к ним, указала на сумку, положила на нее руку.

– Поставьте на пол, – сказала она. – Или подвиньте, и я сяду.

Пожилая дама убрала руку Лилиан со своей сумки.

– Дайте мне сесть как следует, – сказала она. – Что тут много народу, я и сама вижу.

Женщина не спеша сняла другую туфлю, тяжелую, с массивным каблуком, будто вырезанным из дерева. Муж нырнул в сумку между ними, извлек оттуда шлепанцы и, не обращая внимания ни на Лилиан, ни на жену, ушел в себя.

– Плохое кровообращение, – пояснила женщина. И, наконец устроившись, подвинулась, освободив место для Лилиан.

Лилиан достала из кармана смятую бумажку – проверить свой номер, и соседка обратилась к ней:

– Еще долго?

– Боюсь, дольше некуда.

Лилиан убрала бумажку, накрыла карман клапаном, давая понять, что разговор окончен.

– Муж? – спросила женщина. Она смотрела на обручальное кольцо на руке Лилиан. Лилиан тоже на него посмотрела. Она давно перестала воспринимать его как символ ее связи с Кадишем.

– Нет, – ответила Лилиан. – Сын.

– Похитили? – спросила женщина. В ее голосе звучало искреннее сочувствие.

Лилиан ответила. Рассказала им, как все случилось, и с удивлением обнаружила: она рада говорить с ними, рада, что ее слушают, что в ее рассказ – рассказ о Пато – эти незнакомые люди верят. Когда она закончила, муж сказал:

– У всех одно и то же.

И только Лилиан подумала, почему бы всем здесь не поделиться невзгодами, как поняла: рассказав свою историю, ты должен выслушать собеседников. Женщина представилась и представила мужа: Росита и Лейб. И начала рассказывать про их сына, он тоже пропал. Странно, подумала Лилиан, как она не предвидела, что так и будет? И еще более странно, почему ей кажется, что это несправедливо?

– Мы просто убиты, – жаловалась Росита. – Хуже всего приходится Лейбу.

– Я лежал в больнице, – и муж показал на сердце.

Лилиан не испытывала ни сочувствия, ни сострадания. А вот отвращение – острое, нутряное – испытывала. Амортизация чувств тут неизбежна. Для молчания, одиночества есть причины. В Министерстве по особым делам ни к чему смесь безнадежности и надежды в придачу к прочим пыткам.

– Раньше он всегда был здоров, а тут все время жалуется на сердце. И это не приступы, – пояснила женщина. – Что-то другое. У сердца запас прочности на исходе. Мы решили – надо собирать вещи. Поедем в Иерусалим, пока Лейб жив. Хотя такие волнения могут убить и там.

Лилиан посмотрела на них с ужасом.

– Если свершится чудо, мы сразу вернемся, – заверил ее Лейб. – Сыну лучше не станет, если мы умрем, пока будем его ждать. Так что надо ехать.

– Да, – согласилась Росита. – Они и так, и этак говорят нам: отступитесь. Сколько можно ждать?

– Надо и о себе подумать.

– Такой хороший парень, – сказала Росита.

– Ученый, – сообщил Лейб. – Его защищают ученые из Британии, из Соединенных Штатов, они прислали письма. Одно пришло даже из Техниона, из Хайфы. У нашего сына имя. Его ищем не только мы. Пытались найти и другие люди.

Пусть они и старые, и немощные, Лилиан их осудила. Ей пришлось сдерживаться, чтобы не дать волю языку: если ожидание вас убивает, значит, так тому и быть. Это закон природы. Значит, пришло время умереть.

– Мы бились долго, – продолжала Росита. – Сначала в Сальте, где мы живем. Потом переехали в столицу, поближе к правительству, к месту, где жил Дэниел, к месту преступления.

– Мы сейчас живем в его квартире, – пояснил Лейб. – Родители спят в постели убитого сына.

– Мы так давно уехали из дома, – сказала Росита. – Какой смысл возвращаться? В нашем возрасте, если ты вырван из почвы, если налаженная жизнь рухнула, какая разница, куда ехать? Можно и в Иерусалим. Нам что десять километров, что десять тысяч – разницы никакой.

– И сердце у меня никуда, – сказал Лейб.

Если они готовы оставить сына, что мешает ей оставить их? Лилиан наклонилась, чтобы отодвинуть свою сумку, забрать ее и уйти.

– Мы не хотели вас обременять, – сказала Росита. – Идите. Дай вам Бог.

– Я вас не осуждаю. – Лилиан смутилась. – Просто я пойду. Вам тоже дай Бог. Удачи.

– Вы здесь новенькая, – сказала Росита. – Я понимаю, я все помню. Лучше вам этого не знать, – добавила она, – но двух лет на этой скамье хватило с лихвой.

Лилиан уже попятилась, но эти слова – «лучше вам этого не знать» – ее остановили. Что еще она может узнать? Разве мало страданий выпало на ее долю?

– Два года? – переспросила Лилиан, сердясь на них, их не жалея. – Мы в этом кошмаре живем всего два месяца. По мне, так хуже не бывает.

– У нее энергии – на десятерых, – сказала Росита, повернувшись к мужу. – На первых порах без такого напора не обойтись.

– Улетайте, если вам так лучше, – сказала Лилиан. – Но страдаю я не меньше вашего.

– Может, больше, может, меньше. Как бы то ни было, мы уже два года тут. Вы не можете себе представить – что бы вы ни говорили, – чего стоят эти два года. Нашего Дэниела забрали в семьдесят четвертом.

– Напасти начались раньше, – вспомнил Лейб. – Еще до хунты, до Исабелиты, еще при Пероне.

– Неправда, – возразила Лилиан. – Вы говорите о чем-то другом. Тогда люди не пропадали.

Росита ласково улыбнулась ей, потом и мужу.

– Даже сейчас, – сказал Лейб, – нам трудно себе представить, что до нашего Дэниела кто-то тоже пропал.

– Мы вас понимаем, – добавила Росита. – Все мы такие. Пока напасти не коснутся тебя лично – это не напасти.

Лилиан и впрямь убежала от них. Выскочила в вестибюль, опрометью спустилась по лестнице. Сидеть там, пока она не станет под тиканье часов такой, как та женщина, – этому не бывать. Она прекрасно понимала: попорченный habeas corpus с вычеркнутым именем, во-первых, выписан не на ее сына и, во-вторых, не доказывает, что на ее запрос не ответили. Но если верить чиновнику в коридоре, эти вопросы – в компетенции другой части Министерства по особым делам. Впрочем, сейчас у нее нет и этого документа. Его, уходя, забрал с собой Кадиш. Но она все равно отыщет человека с перышками на шляпе, заставит помочь ей. Лилиан направилась к лестнице справа.

Дверь оказалась заперта, Лилиан попробовала повернуть дверную ручку. Потом стала барабанить по двери кулаками. В вестибюле не было никого, кроме Лилиан и охранника. Он тут же подошел и спросил, что она вытворяет.

– Мне надо наверх, – ответила она.

– Это я и так сообразил. Только без специального пропуска туда нельзя, а если бы он у вас был, мне бы сообщили. Велели бы вас проводить.

– Вы неправильно выдаете номерки, – сказала Лилиан. – Нехорошо так. Выстроили бы людей в шеренгу и раздавали, от первого до пятидесятого, пришел – становись в очередь.

– По-моему, у нас с вами не об этом разговор.

– У нас разговор о садизме. То, как вы раздаете номерки, – садизм в чистом виде. Вот и вы, вместо того чтобы открыть дверь, мучаете меня – и это тоже садизм.

– Чтобы попасть наверх, нужно разрешение, тогда я вас сопровожу.

– Я там уже была, – сообщила Лилиан. – Мы с мужем ходили туда вместе. Я вернулась, потому что мне надо кое-что доделать в той части Министерства.

– Возьмите свои слова обратно, – сказал охранник.

– Что? – не поняла Лилиан. Она в испуге заморгала, настолько по-детски прозвучала его просьба.

– Если вы говорите правду, у меня будут неприятности, серьезные неприятности.

– Я говорю правду.

– Все равно возьмите свои слова обратно, – повторил охранник на полном серьезе. – Если вы там были, у меня в журнале должна быть запись и справка в папке, она потом идет в архив, в ней список всех граждан, которые побывали наверху на прошлой неделе. Но папку я никуда не отправлял и ничего в журнал не записывал, потому что никто наверх не ходит.

– Я говорила с вашим чиновником в коридоре. Он обедал. – Лилиан знала, что надо замолчать. Если придется ходить в Министерство каждое утро, счастливые номерки ей все равно не достанутся. – Пропустите меня сейчас, – попросила Лилиан. – И все свои слова я возьму обратно, и про первое посещение, и про второе.

– У вас две секунды на то, чтобы взять ваши слова обратно, иначе я буду вынужден пресечь вашу попытку попасть в охраняемую зону.

Неужели он готов применить силу? Нет, такое трудно представить. Вот почему она сказала:

– Только правду. От меня все услышат только правду.

Этот первый удар она пропустила. Он предназначался не ей, но раздался треск, и в пустом вестибюле он прозвучал так громко, что Лилиан вскрикнула и подскочила. Несколько секунд ее колотило от страха. Это охранник вытащил дубинку и что было силы ударил по двери. Вскинул дубинку снова, и на этот раз занес ее над Лилиан.

– Вы туда не поднимались, – сказал он. – Возьмите свои слова обратно.

Но Лилиан не могла взять свои слова обратно, ведь она же там была. Казалось, надо быть не в своем уме, чтобы упрямиться, – он одним ударом может переломать ей кости.

– Я там была, – сказала она. – А вы были здесь, как всегда, и вы меня не остановили.

Говоря это, она сжалась, сгорбилась, опустила голову – приготовилась к удару. Но охранник всего-навсего сунул дубинку в петлю. Неужели она победила его силой своего упорства? Она распрямилась и тут поняла: они были не одни.

Лилиан почувствовала, что за ее спиной стоит мужчина. Потом кто-то по-дружески сжал ей плечо, и мужской голос – вот уж неожиданно – сказал:

– Конфетку хочешь?

– Нет, спасибо, – отказался охранник. – Не сегодня.

Одну руку он держал на дубинке, а другую поднял, отказываясь от конфеты.

– Ладно тебе, – настаивал мужчина. – Кроме тебя тут нет такого второго сладкоежки, как я.

– Я на работе, – последовал ответ.

– Судя по тому, что я слышу, тебе надо передохнуть.

Охранник побагровел и, не обращая внимания на мужчину, снова заорал:

– Возьмите свои слова обратно!

– Угощайся, – раздался голос. Длиннющая рука протянулась из-за спины Лилиан и пересекла расстояние между ней и охранником. Шоколадная монетка в золотой фольге опустилась в руку стража порядка.

– Она врет, – сказал охранник. – Никуда она не ходила. – Он напустил на себя строгость, но одна сторона его рта улыбалась.

– Дать этой женщине по голове – оно, наверное, и неплохо, но, может, в порядке личного мне одолжения, ты готов решить этот вопрос как-то иначе?

Охранник кивнул.

– А вы? – обратился мужчина к Лилиан. Она уже поняла, по длине его руки и высоты, с которой шел голос, что, обернувшись, надо посмотреть вверх. И тем не менее почувствовала себя коротышкой. Сначала она увидела мундир, потом шею, воротник стойкой. Это был военный священник. Поднять глаза выше она побоялась.

– Готова, – ответила Лилиан.

– Вот и хорошо. – И священник обратился к охраннику: – Чтобы несильно нарушать стандартную процедуру, что, если я дам тебе вторую конфетку, и будем считать это взяткой? – И снова длинная рука с монеткой, на этот раз в серебряной фольге, потянулась к охраннику. – Моя версия событий такая: эта женщина, хоть она и утверждает обратное, наверх не ходила. – Он сжал плечо Лилиан, не дав ей возразить. – Ее здесь вообще не было, а я не дал тебе вторую шоколадку, дал только одну, из вежливости. Раз тайное не становится явным, вам нечего делить, стало быть, незачем подходить к незнакомой даме и спрашивать, была ли она там, где ей быть не положено: ведь она, упрямица, обязательно скажет, что была, и все начнется сначала, а в результате – разбитая голова. Но этот результат нас не устраивает. Значит, проблема решена.

– Да, святой отец… сэр, – сказал охранник.

– Да, – повторила Лилиан.

– Замечательно, – сказал священник. – Ешь свою шоколадку, – обратился он к охраннику. – А мы с вами прогуляемся, – сказал он Лилиан. – И когда вернемся, нас всех ждет проверка – посмотрим, умеем ли мы держать слово.

– Надо быть осмотрительнее, – сказал священник. – Право, стоит ли из-за этого умирать?

– Едва ли он решился бы убить меня прямо в вестибюле.

– Не поручусь за него. Я видел, как в этом вестибюле людей забивали до смерти.

Священник умел слушать, и Лилиан подумала: наверное, чтобы быть исповедником, требуется особый талант. Она открылась ему, как не открывалась никому, кроме Фриды, и даже рассказала про свой сон – что-то вроде похищения Эйхмана, о чем никогда не говорила.

– Похитить Эйхмана было куда сложнее, чем вам кажется. Скажем так: кое-кто отвел глаза, иначе ни такого успеха, ни такого шума на весь мир не было бы.

– Мне бы таких людей в помощь, – сказала Лилиан.

– Они услуги не оказывают, – сказал священник. – И печеньками их не купить.

– Но вообще-то купить можно? – спросила Лилиан и протянула пачку документов. Священник отступил, однако Лилиан руки не опустила. Священнику ее не остановить, если понадобится, она и через весь город протянет руку.

Священник взял бумаги, стал хлопать себя по карманам. Понимая, что он ищет очки, Лилиан протянула свои. Проверив очки, священник подвигал их взад-вперед по переносице своего идеального – треугольником – носа.

– Более или менее, – сказал священник. Скосил глаза, взял цепочку, что уздечкой висела у него под подбородком, и снял ее через голову. Прищелкнув языком, достал еще одну шоколадку. Развернул обертку, разломил конфету и предложил половинку Лилиан.

Лилиан приняла дар.

– Это ваше лекарство от всех невзгод?

– В данном случае я вряд ли смогу помочь как-то еще. – Он облизнул большой палец. – Я капеллан в католической армии. Я верой и правдой служу и Господу, и нашей стране. Даже если считать, что Бог – на первом месте, боюсь, на вашего Бога мои полномочия не распространяются.

– Какая разница, если речь идет о спасении сына?

– На этом свете – да. Но я по большей части занимаюсь спасением людей для жизни на том свете.

– Сын нужен мне сейчас, здесь. Спасите моего сына на этом свете, и его душа – ваша.

– Хотел бы я вам помочь, – вздохнул он. – Но увы!

Лилиан ему не поверила.

– Тогда с какой стати вы вообще со мной заговорили? Я за эти недели поняла: добрые самаритяне из воздуха не берутся. Священник вы или нет – для вас тут должна быть какая-то выгода.

– Это очень циничный взгляд на нашу систему. На вас бы форму надеть. В армии вы будете на месте.

– Мне нужно только одно, – сказала она. – Не знаю, что вами движет: вина, Господь, грязные деньги – но все это я унесу с собой в могилу, если вы вытащите из могилы моего сына.

– Я и правда не могу вам помочь, – сказал он. И, передавая Лилиан ее очки, добавил: – Да и не должен.

Кадиш шел через парк к реке. Не будучи большим любителем природы, Кадиш, глядя на деревья, тем не менее вспомнил, что в этом мире есть и деревья, и, проходя по дороге к авеню Костанера по набережной, полюбовался могучей рекой, и не мог не признать, что она – несмотря на пролетавшие мимо машины – великолепна. Кадиш потер руки. Было еще довольно холодно.

Шагая вдоль реки, Кадиш отметил, что ему она кажется океаном. Эту мысль в далеком детстве заронил в него Талмуд Гарри. Гарри говорил: «Возьми все библейские реки и озера, вылей всю их воду в нашу Рио-де-ла-Плата – и знаешь, что будет? Для нее это – что капля в море. Вот и скажи мне, малыш Познань, если сам Господь не боится, что Его легендарные моря на поверку выглядят лужами, почему Аргентина должна называть настоящее море рекой?» Ответа у Кадиша, разумеется, не было. «Спесь, – заявлял Талмуд Гарри. – Гордыня и спесь – отсюда и обман». И теперь, почти полвека спустя, Кадиш частенько вспоминал эти слова. Кому нужен самый маленький на планете океан, когда есть река, которая вгоняет человека в трепет?

На дороге стали попадаться рыбаки, из аэропорта по соседству взлетали в небо самолеты, оставляя за собой конденсационный след. Кадиша удивляло, что рыбаки даже не поднимали глаз, когда над ними с грохотом пролетали реактивные самолеты. Просто поразительно, как человек привыкает ко всему.

К Кадишу подрулила женщина с коляской, из которой торчали одеяла, и объяснила, хотя ее никто не спрашивал: «Иначе не спит, хоть плачь». – Кадиш понимающе кивнул и пошел дальше, пока не показался клуб рыбака – клуб словно парил над водой на подушке из тумана. Солнце еще не взошло, пирс скрывался где-то внизу, и казалось, что входишь в сказку. Казалось, это из тех мест, куда можно попасть, если спрашивать у незнакомцев путь в незнаемое.

Когда Кадиш подошел поближе, туман уже рассеялся, ветер стих и показался пирс – он простирался в глубь реки, примерно на полкилометра. Клуб сидел на пирсе будто пригвожденный. Он был шире пирса и выступал за него с обеих сторон. Клуб был построен поверх пирса, метрах в пятидесяти от берега – солидное деревянное сооружение с высокими куполами и множеством декоративных деталей. На фоне сугубо функционального пирса с его балками и сваями клуб, словно оседлавший пирс, выглядел еще красивее.

Рыбу перед клубом никто не удил. Но позади него там-сям виднелись удочки. Проходя через клуб, Кадиш старался выглядеть деловито, но это оказалось непросто: ни удочки, ни прочего рыбацкого снаряжения у него не было. И на рыбака Кадиш, хотя после ночи под скамьей в синагоге Благоволения вид у него был помятый, никак не походил: рыбаки поутру выглядят иначе. Один мужчина, а потом и другой спросили, кого он ищет. Он никого не назвал, пробурчал «сейчас вернусь» и указал на выход, куда и направился. Мужчины посторонились.

Доктор сказал Кадишу, что этот человек будет его ждать и узнает по описанию. Того человека доктор обрисовал так: потолще вас, но не такой коротышка, а лицом – вылитый бульдог. Наверняка, подумал Кадиш, доктор и его обрисовал ничуть не более лестно. Кадиш стал искать глазами крепыша-бульдога, но тут такими были почти все, включая самого Кадиша.

Впрочем, как ни странно, его это не встревожило. Кадиш верил, что опознает этого человека с первого взгляда. Список его ошибок в делах был бесконечен, тем не менее Кадиш верил в свое чутье.

Пирс кончался небольшим навесом, там и стоял тот, кто был нужен Кадишу: вот он, в зимней куртке с капюшоном, нога на перилах. Усы, неухоженный, то ли давно не брился, то ли решил отпустить бороденку. Да, Кадиш узнал его сразу.

Справа и слева две удочки, в мясистой руке – чашка кофе. Его выдавало выражение лица, хорошо знакомое Кадишу, – такое же, как у него самого. Вид сломленного жизнью человека – подойди к нему Кадиш, схвати за лодыжки и кинь через перила в воду, тот и не подумает сопротивляться, легко смирится: ведь с концом жизни конец и его бедам.

Они кивнули друг другу, мужчина снял ногу с перил, достал термос и налил кофе. Из чашки повалил пар, и Кадиш подумал: не от этой ли чашки поднималась дымка, которую он видел на пути сюда? Мужчина предложил чашку Кадишу. Это была крохотная жестяная чашечка, покрытая потрескавшейся белой эмалью, явно предмет особой любви хозяина.

Кадиш ничего не сказал, лишь напряженно всматривался в налитые кровью глаза мужчины. Отдающие желтизной и очень большие, хотя и утопали в обвисших щеках. Мужчины оценивающе смотрели друг на друга, потом Кадиш – гнетущее молчание на него не подействовало – повернулся к перилам и вместе с рыбаком стал смотреть на воду.

Вода под пирсом загустела от нефти, бензина и прочих отходов производства, стеклянно поблескивала. При каждом всплеске и каждой волне вода то багровела, то краснела, то в ней проступали прожилки цвета растекшегося желтка.

А ведь красиво! Хотя едва ли, подумал Кадиш, стоит есть то, что выудишь из такой воды. Проплывавший мимо буксир, таща на невидимой привязи баржу, дал гудок.

Кадиш вернул чашку и закурил.

Сделав несколько затяжек, он не без опаски кинул сигарету в воду: вдруг река загорится и вся эта химия сожжет Буэнос-Айрес?

Мужчина покачал головой, словно хотел сказать: не загорится, пробовали уже. Впрочем, кто знает, что он там думает.

Вводную часть можно было считать законченной, и Кадиш протянул мужчине руку. Рукопожатие оказалось крепким. Не отпуская руку, мужчина спросил:

– Как, еще раз, ваша фамилия?

– Я думал, мне не следует… – сказал Кадиш. – Что вы бы ни хотели…

– Виктор Волленски, – представился тот.

– Кадиш Познань. Я решил, что не должен знать ваше имя.

– Почему же? – возразил тот. – Человеку с нечистой совестью в этом городе бояться нечего. Это невинным людям надо быть начеку.

– В самом деле?

– Я – живое тому доказательство. Ведь мне давно пора быть на том свете.

– Вы спаслись? – Кадиш оглянулся – посмотрел на клуб. Если хочешь видеть, кто к тебе идет, нет ничего лучше края пирса.

– Спасся? – мужчина поднял бровь.

– Вырвались из лап хунты.

– Из лап хунты? – Мужчина засмеялся. – Вот наивняк. Разве по мне не видно?

Кадиш оглядел собеседника. Зубы у него вдруг застучали – у воды было холодно, не помогал и горячий кофе. Волленски снял куртку, передал Кадишу, Кадиш ее надел.

Волленски – он остался в толстом шерстяном свитере – закатал рукава и обнажил затейливую, слегка выцветшую татуировку.

– Спасаться надо от меня. И вот в чем штука: всю жизнь за чем-то гонишься, а когда хочешь сбежать, оказывается – не тут-то было. Даже если ты из тех, кто гонится, от себя не убежишь. Я пробовал. Спрятал все концы в воду. И что? – Он закрыл огромные глаза, потом резко их распахнул, сначала один, потом другой. – Оказалось, только глянь – и вот он я.

Кадиш внимательно слушал, кивнул, не отводя глаз от татуировки.

– Вы моряк? – спросил Кадиш.

– Флот, – уточнил Волленски. – В этой стране все вверх ногами – вот и флотский теперь летает на самолетах.

– Пилот?

Волленски прищурил глаз.

– Ojo[43], – сказал он. – Глаза у меня большие, им бы подавать сигналы большой тревоги, вот только видят они так себе. – Он высвободил одну из удочек. – Нормально для штурмана. Нормально, чтобы видеть больше, чем надо. Лучше бы мне быть слепым.

– Бог знает что вы говорите, – сказал Кадиш.

– Доведись вам увидеть то, что мне, вы бы так не сказали.

Леску удочки чуть колыхало подводное течение, тем не менее Волленски начал ее сматывать. А когда показался крючок с наживкой, снова забросил его в воду.

– Что же там такого ужасного? – спросил Кадиш. Он положил руку на вторую удочку, и Волленски кивнул. Кадиш вытащил ее.

– Я знаю, что делают с детьми, – сказал Волленски.

Кадиш подошел к нему вплотную.

– Как так получилось, что это знаете именно вы?

– Потому что это моих рук дело, – ответил Волленски. – Я – то чудовище, которое сбрасывает их в море.

Снова закинув удочки, мужчины постояли у перил, посмотрели на воду. Кадиш сунул руку в карман. Вытащил фотографию Пато и по перилам подвинул ее к штурману.

– Пато Познань, – сказал Кадиш. – Мой сын, он пропал.

Штурман не стал смотреть на фото. Отвернулся.

– Прошу вас, – настаивал Кадиш. – Вдруг вы его узнаете. Если не знаете имени, пусть хоть лицо узнаете.

– Это не имеет значения, – ответил штурман.

– Для меня имеет, – взмолился Кадиш.

Штурман взял фотографию, изучил и отодвинул к Кадишу.

– Они все выглядят одинаково, все выглядят так. Как говорится, все в одной лодке. Да вот беда – лодки у них нет. И все они – на дне реки.

– А доказательство? – спросил Кадиш. – Я же отец, как я могу этому верить?

– Хотите, чтобы кто-то поклялся? Кто-то со стороны? – Штурман умолк, словно и впрямь ждал, что Кадиш ему ответит. – Похоже, вы и без меня знаете правду.

– Что знаю? – спросил Кадиш.

– Что если они пропали – это все. Домой ни один не вернется.

– Не может такого быть, – пробормотал Кадиш. Он не мог поверить тому, что услышал.

– Я убил многих. Возможно, и вашего сына.

– Вы никогда бы не признались мне в этом. Не сказали бы вслух.

– Я вам сразу сказал: наказывать меня никто не хочет. Я пытался рассказать об этом миру, но вы чуть ли не единственный, кто захотел меня выслушать.

– Будь это так, вы бы тоже оказались в числе пропавших.

– Похоже, все наоборот. Меня оставили городским глашатаем. Я толстяк, мерзкий пьянчуга – чистое позорище. Правда всегда выходит наружу, но, когда уже не разобрать, где правда, а где ложь, такие, как я, приносят пользу.

– И в чем польза? – спросил Кадиш, он никак не мог собраться с мыслями.

– В том, что я сейчас делаю, – вот в чем! История просто несусветная и немыслимая, и кто ее рассказал? Гнусный тип, от него разит, – тут он улыбнулся, показав распухшие десны, – он спит на улице, торгует рыбой, которая кормится утопленными детьми, и ест себя поедом. – Он яростно почесал за ухом, будто его кто-то укусил. – Я для правительства – находка. Я выдаю их тайны, но, когда они исходят от меня, все думают, что это бредни.

Это Кадиш вполне понял.

– Раз так, расскажите, как это происходит.

– Я не единственный штурман. И самолет не один, и тюрьма в городе не одна, и сын не один. Что творится в их темницах, понятия не имею, что делают под землей кроме пыток – не знаю. Я сижу в самолете на взлетной полосе и жду. Ночью подъезжает автобус, оттуда выходят ребята, почти всегда молодые, всегда голые, всегда одурманенные так, что ничего не соображают.

Кадиш не торопил штурмана. Не качал недоверчиво головой, не присвистывал, не стискивал губы. Пусть штурман выговорится.

Штурман вытянул руку. Занес ее над перилами и воздел к небу.

– Мы поднимаемся в воздух, – продолжал он. – Летим над рекой. Пилот ведет самолет. Штурману – это я – делать особенно нечего, ведь маршрута нет, так что я иду в тюремный отсек, там всякий раз новый охранник – один, но всякий раз новый, чем больше людей, у кого руки в крови, тем лучше. Все заодно, все кругом виноваты. Раз сам повязан, осуждать не сможешь.

Тут Кадиш нарушил молчание.

– Верно, – согласился он. – А что дальше?

– Дальше мы выбрасываем их в реку.

– Всех? – спросил Кадиш.

– До единого. Ночью. С самолета в реку. Двигатели ревут, ничего не видно и не слышно, они спят беспробудным сном. Иногда мне мерещится, что я слышу их крики. И всегда кажется, будто я слышу, как тело разбивается о воду. Если человек падает из самолета, он погибает не от того, что тонет, а от удара о воду с такой высоты да на огромной скорости. Падают они на воду, а удар как о каменную стену.

– Но вы этого не видели?

– Мне и видеть не надо, я знаю, как и вы, что они погибли.

– А если кто-то проснется? – спросил Кадиш.

– Ну, проснется, а дальше что? – сказал штурман и засмеялся, хотя ничего смешного тут не было.

– А если кто-то от удара о воду придет в себя? Если холодная вода его оживит и он уплывет?

– Ожить и улететь – только это могло бы их спасти. До воды далеко, да и падают они слишком быстро. Умей кто-то из них летать, не исключаю, что он остался бы в живых. Но я таких летунов не видел, и проснулся на моей памяти всего один. Одна. Крепкая попалась девчонка, на что я ее обрек, на то и она меня обрекла. Если во мне и теплилась какая-то жизнь, она положила ей конец.

– Обрекла-то обрекла, да не совсем на то же, – возразил Кадиш. – Она сейчас не стоит на пирсе с чьим-то отцом, не рассказывает эту историю.

Он достал сигарету. Штурман тоже полез за сигаретой, но его куртка была на Кадише. Ну и черт с тобой, подумал Кадиш и вытряхнул из пачки еще одну сигарету. Кормить его завтраком он не будет, но и одалживаться у этого типа не намерен. Рассказ о смерти сына обойдется Кадишу в одну сигарету. Он чиркнул спичкой и поднес ее к сложенным чашечкой рукам штурмана.

Тот затянулся, потом сказал:

– Выталкивать их из самолета – ужасно, но это все-таки не убийство. Скорее, исполнение приказа. – Он помолчал, подвигал подбородком. Кадиш молчал. – Но эта девушка, то ли она была сильнее других, то ли ей вкололи поменьше того, чем их там пичкают, то ли у нее сопротивляемость организма выше. Моя догадка сугубо ненаучная: она почуяла смерть. Хотя в таком случае все они должны были бы проснуться у люка. Когда я ее выталкивал, у нее глаза раскрылись, будто от испуга. Ноги уже, считай, там, тело наполовину там – и вдруг эти глаза, больше моих, взяли и раскрылись. Уже почти в воздухе, она вцепилась мне в руку, я завопил от ужаса – она ведь наполовину меня вытащила, того и гляди увлечет за собой. Охранник схватил меня за ноги, а она тянет за руку, словом, для нас обоих вопрос жизни и смерти. – Штурмана не требовалось расспрашивать. Он помолчал, покачал головой. – Я отодрал от себя ее пальцы, наверное, сломал их, и тут она р-раз – и улетела. И на миг – девушка тогда висела в воздухе – наши глаза встретились. А потом она пропала из виду. Я лежал на полу самолета, рука повисла, точно ее выдернули, плечо горит, и я все понял.

Кадиш вопросительно посмотрел на штурмана. Помогать ему он не будет.

– Этот ее взгляд, ее глаза. Понятно, я знал – как-никак штурман, – какая скорость полета, скорость падения, скорость ветра, видимость, так что я не мог увидеть, что она меня проклинает, а вот увидел же, ей-ей увидел. – Штурман положил руку себе на плечо, показал, что оно практически обездвижено. – Я понял, что рука, как и голова, никогда не придет в норму. Я смогу разве что рыбачить. Эту девушку я убил. А что мне оставалось? Ждать, чтобы она убила меня? После этого мне пришлось туго, очень туго, я все пытался выдать правду за ложь, ложь за правду и с тех пор не знаю, зачем живу. Но тогда одно я знал точно: выпасть из люка я не хочу. И потом – каждый новый вылет – знал.

– Вы убийца, – сказал Кадиш.

– Да, – согласился штурман. – Убийца и чудовище, и это не дает мне жить.

– Мне надо вас убить, тогда все встанет на свои места.

– Я только спасибо скажу. Вот я убийца, а убить себя духа не хватает, и от этого вина моя еще страшнее. Правда, сейчас я хоть как-то осмелел. Признаться в таких преступлениях нелегко.

– Могу себе представить, – сказал Кадиш.

– Неужели? – усомнился штурман. – На самом деле страшно только в первые минуты.

– В первые минуты чего? – спросил Кадиш.

– В первые минуты, когда слышишь, как тела ударяются о воду, – ответил Волленски. – В первые минуты, когда в голове этот страшный звук.

Кадиш мчал по пирсу, устремив глаза ввысь, словно то, что он узнал, пришло с какой-то планеты – в таком противоречии это было с раскинувшимся перед ним, безграничным, как река, Буэнос-Айресом с его рвущимися к облакам высокими зданиями. И поэтому, чтобы закрепить страшную весть в сознании, ничего не забыть, Кадиш то и дело оборачивался туда, где на фоне пустоты, бесконечного пространства воды и неба остался Волленски. Оттолкнув кого-то с дороги, Кадиш, еще прибавив скорость, ворвался в клуб рыбаков. Уже на выходе его попытались задержать, но он выскочил в парадную дверь – и оказался в городе.

На миг Кадиш остановился перевести дыхание. Взялся за деревянные перила, посмотрел на отороченный серебром ковер из серых облаков, что отражались в воде. Облака плыли в одну сторону, течение, заметно быстрее, – в другую, оно скрывалось под пирсом, там небо исчезало.

Костлявый старик в плаще уронил ведро под ноги Кадишу и воткнул удочку в щель между досками. В одной руке он держал крючок, в другой – крошечную mojarrita[44]. При виде плаща Кадиш спохватился, вытянул вперед руки кверху ладонями. Куртка – он же не вернул ее штурману. Кадиш посмотрел на клуб, потом оторопело – на старика. Тот дружелюбно кивнул Кадишу, продел крюк сквозь рыбьи глаза.

– Не кусаются? – спросил Кадиш, сам удивляясь, что пытается завязать разговор.

– Пока не знаю, – ответил старик. – Какая разница? Кусаются не кусаются, рыбак все равно будет рыбачить.

– Похоже на то, – сказал Кадиш.

Старик взял удочку и с присвистом закинул ее в воду. А Кадиш все думал: о крючке, о штурмане, о девушке, что внезапно проснулась. Он перегнулся через перила – хотел увидеть свое отражение в воде, но до реки было далеко. Он снова окинул взглядом город, что вздымался за его спиной. Сегодня ты как рыба в воде, а завтра все, что осталось, – лишь насаженный на крючок глаз.

Глава тридцать восьмая

Лучший пиджак Кадиша уже не застегивался, но сидел пока неплохо. Кадиш принял душ, побрился, протер туфли рубашкой, которую проносил несколько дней, и, прежде чем завесить зеркало в ванной простыней, глянул на свое отражение и поправил галстук.

В кухне он взял нож и отковырнул из морозилки кусок льда – охладить выпивку. Чокнулся с воздухом, опустошил стакан и снова его наполнил. Еще раз взял нож и нацелил его – хотя наносить удар не собирался – себе в сердце. Подхватив лацкан пиджака, Кадиш слегка его надрезал. Отложил нож и дернул лацкан, чуть его не оторвав.

Да, именно так, так делали всегда – в знак траура. Он закурил сигарету, стал ждать Лилиан. Смутно вспомнил один из уроков Талмуда Гарри и, хоть и чувствовал себя глупо, посыпал голову сигаретным пеплом.

Сумка хлопнулась на пол – Лилиан таскала ее целый день, отчего сумка казалась еще тяжелее. Она со стоном повесила пальто на вешалку. Квартира никак не отозвалась ни на стук, ни на отчаянный стон и казалась пустой, хотя Кадиш был дома.

Увидев, что муж сидит за кухонным столом, Лилиан даже не удивилась. Она заметила, что он причесан, выбрит, в костюме, от него пахнет мылом.

– Ты принес себя в подарочной упаковке, чтобы я взяла тебя назад?

Кадиш, уронив голову, смотрел в стол.

– У нас что, праздник? – спросила Лилиан. – Мне тоже приодеться в честь твоего возвращения?

Кадиш поднял брови, задрал подбородок, так что голова откинулась назад.

Лилиан посмотрела на мужа сверху вниз. Кожа на его лице чуть обвисла, отчего старания выглядеть ухоженно оказались напрасны, в налитых кровью глазах читалась грусть. На широкой груди повис надорванный лацкан пиджака.

– Нет, – сказала она.

– Он умер, – произнес Кадиш. – Один человек мне все рассказал.

Лилиан распрямила спину, вскинула голову.

– Я хочу видеть, – сказала она. – Вставай, отведи меня туда.

Она схватилась за столик, оттащила его в сторону. Стакан – больше на столике ничего не стояло – полетел на пол. Рука Лилиан метнулась ко рту. Как горестно выглядел Кадиш на этом низком стульчике! Такого она не помнит со дня их свадьбы – Кадиш в костюме, а у их ног – разбитый стакан.

– Видеть там нечего, – сказал он. – Этот человек сказал мне, что Пато пропал – и все. Наши дети пропадают навсегда.

– Кто сказал? – спросила Лилиан. – Что за человек?

– Штурман, – пояснил Кадиш. – Человек, который выбрасывает их из самолета.

Лилиан заставила себя улыбнуться.

– Теперь понятно, почему ты надел костюм. Понятно, что празднуем. Муж, который вечно попадает впросак, человек, который не может сдержать ни одного обещания, чьи слова ничего не стоят, и если он в чем-то уверяет, значит, либо дело обстоит совсем не так, либо он просто врет. Теперь все понятно, – сказала Лилиан. – Ты празднуешь. Но даже если ты и правда считаешь, что с нашим сыном произошло самое худшее, это, мой Кадиш, означает лишь одно: Пато наверняка жив.

– Он умер, – возразил Кадиш. – И я в это верю.

Лилиан приблизила лицо к лицу Кадиша.

– Только не под этой крышей, мой муж. Под этой крышей Пато жив. В этом доме живут мать и сын, который скоро вернется. А вот по вопросу, живет ли здесь его отец, ясности нет.

– Что нужно, чтобы ясность появилась? – спросил Кадиш.

– Я должна видеть, что он ждет сына вместе с матерью. А если не ждет, пусть не ждет в другом месте.

Ну, подумал Кадиш, это слишком. Не может она требовать от него такого.

– У меня траур, – сказал он.

– Нет, – возразила Лилиан и помахала пальцем. – Траура у нас нет. У меня траура нет. А ты решай сам. Под этой крышей ждут – и только. Ждут, надеются и помогают сыну вернуться домой.

– Нельзя ждать невозможного, – сказал Кадиш. Он поднялся, встал перед женой.

– Можно. Я жду. Я всю жизнь позволяла тебе проваливать одно дело за другим. И всю жизнь прождала, когда же наконец у тебя что-то получится. Так что я имею право ждать и сейчас.

Кадиш задышал быстро-быстро, он чувствовал, что вот-вот заплачет.

– Не смей, – строго сказала Лилиан. – Запрещено. Ты уже сказал, во что поверил. Так знай – мысли твои зловредные. В них яд. И они действенны. Из-за них ложь может стать правдой.

– Я разговаривал с этим человеком, – повторил Кадиш. – Со штурманом.

– Это все пустая болтовня.

Кадиш так отчаянно тосковал по сыну, будто раньше вообще не испытывал отцовских чувств. Но что делать с ультиматумом Лилиан, он не знал. Знал только, что провести еще одну ночь до рассвета под скамьей, завернувшись в занавес – на это его просто не хватит. Похоже, в ряду сомнительных шансов и отдаленных возможностей, на которые он делал ставку, в ряду выгодных предприятий, обернувшихся провалом, эта сделка займет свое место. Еще одна сделка, заключенная при отсутствии выбора. И Кадиш наклонился к жене, поцеловал ее в щеку и прошептал на ухо:

– Твоя крыша, твои правила.

– И не меньше, – заявила Лилиан, возвращая поцелуй. – Мы знаем, что он жив, Кадиш. И тогда он вернется.

Сможет ли он верить, что мертвый сын жив, – этого Кадиш не знал, зато он знал: без Лилиан ему не продержаться. В стране, где каждый вынужден жить в одной лжи, так ли уж страшно – ради Лилиан, ради него самого – попробовать жить в другой?

Кадиш прошел к кровати, лег, не раздеваясь. Наверное, оно того стоит. Он справится – Лилиан заснет, и он сможет лежать рядом, обнимать ее и думать о правде. Так он сказал себе, не зная, что спать Лилиан не собирается, что, пока не вернется сын, она никогда не ляжет.

Лилиан подошла к раковине в ванной, сполоснуть рот. Простыня на зеркале ее испугала. Лилиан сгребла ее в кулак, хотела сдернуть, но глядя на ее белизну, остановилась, решила: пусть висит. Лицо Пато, лицо Лилиан это зеркало больше не отражает. Но тогда что она в нем увидит? Пусть остаются воспоминания.

Глава тридцать девятая

Лилиан сунула деньги в руку Кадиша, сомкнула вокруг нее пальцы.

– Постоянно жить в тревоге мы не можем. Гостя надо покормить. Придет Фрида. Как насчет бифштексов? – Кадиш кивнул, и она добавила: – Проследи, чтобы хоть один был приличный.

Они уже задолжали за квартиру. Оба не работали. На следующий день после того, как Кадиш сообщил о смерти Пато, Лилиан взяла деньги, которые он оставил на столе, чтобы потратить их на гостью.

– Бутылка вина, – распорядилась Лилиан, когда лифт пошел вниз. Кадиш смотрел прямо перед собой. Команда свыше.

Кадиш зашел к мяснику – тот отсутствовал. Дочь – она иногда помогала отцу за кассой – щеголяла в его переднике. Она могла бы обернуть передник вокруг себя два раза.

Кадиш покупал здесь мясо с незапамятных времен и не помнил случая, чтобы его не встретил сам мясник. Хулиан, шаркая изувеченными плоскостопием ножищами, выходил навстречу Кадишу из-за прилавка.

Что сказать в эти дни, когда сказать нечего, когда думать, что человек нездоров или уехал в отпуск, не приходится, когда напрашивается только один вывод. Кадиш не представлял, в какие неприятности мог вляпаться мясник. Да в те же самые, что и его сын.

Кадиш всмотрелся в лицо девушки, окинул взглядом опустевшую лавку: похоже, его вывод верен. Мясник пропал, а вместе с ним – и все его покупатели. Многие ли из них, как и Кадиш, поняв, что произошло, все равно пойдут к прилавку так, будто ничего не случилось?

Кадиш прислушался – звуки были непривычные – и понял, что это девушка яростно рубит кости секачом. Губы ее были плотно сжаты. Ясно, что у нее на уме. Раз – и генеральская голова, никак не меньше, летит с плеч.

Он глянул на плохо, неумело нарубленные куски мяса. Похоже, эти бифштексы развалятся, не успеет она завернуть их в бумагу. Студент доктора Мазурски номер два. Обрабатывает свой первый нос.

Кадиш кивнул дочери мясника и заказал три бифштекса.

Он было направился к выходу, но остановился. Наверное, надо что-то сказать, поддержать ее, как-то выразить сочувствие? Тем не менее Кадиш просто стоял и молчал. И не в том дело, что все мысли улетучились. Просто после встречи со штурманом Кадиш мог сказать только одно: ваш отец умер. Домой он не вернется. Но это не его миссия. Он же не старуха с косой. Сообщать о смерти раз в день – более чем достаточно.

У какой-то машины на улице урчал двигатель. Кадиш крепко сжал сдачу, будто его руку все еще обхватывала рука Лилиан. Он толкнул дверь бедром, едва не разбив о нее бутылку вина.

Всю дорогу домой его раздирала ненависть к Фриде. Прийти поесть к людям, которые отчаялись, – это кем надо быть? Что это за подруга, если она допускает, чтобы мать пропавшего сына – без денег и перспективы их заработать – угощала тебя бифштексами под бутылку вина?

На Кадише была куртка штурмана, под ней – пиджак. Оторванный лацкан уже не свисал. Лилиан заставила Кадиша пришить его. Она оставила лишь простыню на зеркале, но для человека, которому стыдно смотреть себе в глаза, это даже хорошо.

Дома выяснилось, что Кадиш напрасно думал о Фриде плохо.

– Ты наша гостья, – сказала Лилиан. – А это в нынешние нерадостные времена большая радость.

Фрида, качая головой, доставала из сумки еду. Ее запах дошел до Кадиша, в желудке у него заурчало.

– Бифштексы, – объявил он, но по ошибке поднял руку, в которой держал бутылку вина.

– Бифштексы прибереги для другого случая, – сказала Фрида. – Поужинаете ими в другой раз. А может, и Пато к вам присоединится.

– Дай-то Бог, – сказала Лилиан и добавила: – Аминь, – будто в заключение молитвы.

Фрида принесла еду, а ведь по обычаю ее приносят, когда приходят в дом, где траур. И Кадишу стало чуть ли не физически больно от того, что это было не так. Он шагнул вперед и поцеловал Фриду в обе щеки. Они всегда симпатизировали друг другу. И теперь тепло обнялись.

Лилиан залезла в одну из сумок Фриды, вытащила оттуда миску – курица с рисом. Поставила ее на стол, взяла зеленый горошек и отправила несколько штук в рот.

– Кто это приходит на ужин со своим ужином? – спросила Лилиан.

– Тот, кто лучше готовит.

Фрида достала бутылку молока, на две трети пустую и еще холодную.

– Это мне для чая, – пояснила она.

Комментариев не последовало, и она принялась и дальше вынимать еду из сумки. Бататы, маринованные огурцы, чуть помятая груша, а с самого дна – поднос с эмпанадой[45], один пирожок надкушен.

– У меня слюнки текли, пока паковала, – призналась Фрида. И погладила себя по животу. – Когда собственная готовка нравится – это опасно. За это приходится расплачиваться.

Лилиан взяла надкусанный пирожок, осмотрела его и вонзила зубы ровно в оставшуюся после Фриды впадинку – укус поверх укуса.

Кадиш придвинулся вплотную к столу – перед ним бокал вина, милая Фрида раскладывает по тарелкам булочки с маслом, – но думал он об одном: лишь бы не сорваться. Плечи его дернулись раз-два. Не хватало только расплакаться.

Лилиан держалась молодцом, говорила громче и быстрее обычного, Фрида не сводила с нее глаз. Кадиш шмыгнул, вытер нос. Хорошо, что он может не принимать участия в разговоре, все равно думает он лишь о том, как заканчивается первый день без Пато. Кадиш пригубил вина. Он думал о сыне, наверняка уже мертвом, видел штурмана, который знал, что сын мертв, смотрел на Лилиан, не желавшую ему верить, ненавидел правительство, которое не хотело признавать, что Пато вообще жил на этом свете, и понял, что этот первый день заканчивается так только для него.

Вилка царапнула Лилиан по зубам. Фрида уничтожала эмпанаду, ловя крошки в ладонь под подбородком. Сильно ли этот ужин отличается от ужина у генерала? Лучше ли сидеть здесь и говорить, что Пато в тюрьме, чем глотать генеральские устрицы и слушать, что Пато нежится где-то на пляже? Кадиша – его переполняли ярость и чувство вины – так и подмывало опрокинуть стол.

Но он держал себя в руках, понимал, что Лилиан, хоть сердце у нее и разрывается, бодрится, и жалел только, что не перерезал генералу глотку, когда была такая возможность. Что бы ему схватить нож, которым порезалась та дамочка, и рассечь ее надвое, выставить напоказ черную жемчужину, что у нее вместо сердца.

– Фейгенблюму я поджарю пятки, – говорила Лилиан Фриде. – Евреи внесут Пато в свой список. А еще есть газеты. Все они нам помогут. Протрубят с первых страниц: Пато пропал. А потом заголовок на всю полосу – он вернулся.

При мысли о том, что Познаню придется кланяться в ножки этим евреям, Кадиша в придачу к скорби охватил еще и стыд. Наконец и он нашел что сказать.

– Если бы не зачах другой еврейский совет, – сказал он, – если бы верх взяла Община Благоволения, а не Фейгенблюм со своей шайкой – а так вполне могло случиться, – они бы с этим справились в мгновение ока.

– Другой еврейский совет? – удивилась Лилиан. – Я тебя умоляю, правление сплошь из альфонсов и сутенеров – такую влиятельную структуру еще надо поискать.

– Будь жив Талмуд Гарри или Шломо Булавка, будь сейчас с нами Берл Чугунные Яйца или кто-то из лапсердаков, что стояли у руля Благоволения, – знаешь, сколько колен переломали бы отсюда до Ушуаи? Грязного белья вывесили бы столько, что хунте пришлось бы уносить ноги! Пато был бы дома в первый же вечер! – заявил Кадиш. – Выиграй тогда они, я бы все уладил в два счета. Одним звонком. Только и надо было, что поднять трубку.

Фрида улыбнулась, опустила глаза в тарелку.

– Но они не выиграли, – уточнила Лилиан, – а проиграли. И я подниму на ноги всех – кроме доктора. А этого ни на что не годного человека со связями оставляю тебе.

Ужин в собственном доме обернулся для Кадиша сплошным унижением. А если Фрида узнает: чтобы сохранить жену, сохранить крышу над головой, он вынужден предать сына, – хуже ли это? Интересно, что ей известно? Что еще рассказала ей Лилиан о жизни hijo de puta, мастера сбивать имена с надгробий?

– Ты знаешь? – спросил Фриду Кадиш.

– Что?

Фрида ждала объяснения, Кадиш тем временем буравил ее взглядом, ожидая, что Лилиан подаст знак. А когда обернулся к Лилиан, оказалось, что та стиснула челюсти: она ярилась не хуже, чем сам Кадиш.

– Не могу, – выдавил из себя он.

– Прекрасно, – бросила Лилиан, не успел Кадиш закрыть рот.

Он перевел взгляд на Фриду. Так хотелось поделиться с ней. Пусть услышит, что ему рассказали о Пато, пусть решит, кому из них верить. Но с Лилиан они прожили долго, ох как долго. И Лилиан знала его, как никто.

– Не говори, – сказала она. – Не смей. – И схватила его за руку. – Есть слова, которые нельзя взять обратно.

Кадиш кивнул и пошел в спальню за инструментами. Под пиджак надел свитер, сверху – куртку штурмана. Пиджак и так едва на нем сходился. А в свитере да еще куртке он и вовсе с трудом опускал руки.

Увидев на комоде сумку Лилиан, Кадиш не удержался. Быстро обшарил ее, выудил несколько банкнот по сто песо. В конце концов, это справедливо. Да, он позаимствовал у нее деньги, но он оставляет ей квартиру (по крайней мере, пока их не вышвырнут на улицу), деньги за свою последнюю работу, вдобавок у Лилиан наверняка есть заначка. По дороге к выходу Кадиш остановился у стола. Лилиан даже не прервала разговор, не повернулась в его сторону. Второй шанс объявить о смерти Пато она ему не даст. Впрочем, сделать вид, что Кадиша здесь нет, – не бог весть какое достижение. В Аргентине такое под силу любому.

– Готова спорить – Густаво сна не лишился, – говорила Лилиан Фриде.

– Вот-вот, – подтвердила Фрида. – Спит себе, как сурок, – она нервно засмеялась и искоса глянула на Кадиша.

Кадиш встал между ними. Взял со стола бутылку вина. Лилиан не отреагировала и на это. И с сумкой, в которой позвякивали инструменты, прошел к их вечно открытой двери.

По пути к машине Кадиш остановился у киоска. Поставил бутылку на прилавок и стал рыться в поисках мелочи. Вечер был ветреный, и слезы на его глазах – оплакивал ли он Пато, Лилиан, свой уход – можно было списать на погоду. Кадиш поднял четыре пальца, большим прижимал купюры к ладони. Киоскер кивнул, и Кадиш передвинул сумку с инструментами поближе к себе.

Киоскер отодвинул бутылку вина и выложил перед Кадишем четыре пачки сигарет. Две и две.

Спросил:

– Que tal, Flaco? Как дела, Слабак?

И Кадиш, как обычно, ответил:

– Bien. Все в порядке.

Глава сороковая

Да, его назвали лжецом, да, он ощущал себя неудачником, да, под скамью в синагогу Благоволения его привели жуткие обстоятельства, и все-таки – ничего плохого он никогда не желал, намерения у него всегда были благие, пусть цели он не всегда выбирал верно, да и не везло ему. Впрочем, приходится признать, логика у него хромала. Но ведь так сказал бы и штурман. И у того намерения всякий раз были – лучше не надо, всякий раз, когда он скармливал тело морю.

Но Кадиша беспокоило не это. А то, что он обманывал себя. Хотя чего и ожидать, если тебе предстоит сделать что-то, против чего протестует все твое естество? То, что он должен был сделать, страшило Кадиша. Он испытывал стыд, еще более гнетущий оттого, что вынужден предать принципы, которые служили ему защитой, разорвать со всем, что составляло его суть. И искать – куда денешься – утешение в том, что всегда отторгал.

Кадиш Познань слез со скамьи и бухнулся на колени. Прижал лоб к полу синагоги Благоволения, молотя кулаками, поднимая пыль, испустил отчаянный вопль.

И стал молиться.

Глава сорок первая

А вот о чем Кадиш не молил. Он не молил, чтобы ему было ниспослано соизволение или наставление, не молил о прощении или помощи, не просил подать знак или утешить, не молил Бога кому-то помочь. Но хоть Кадиш и воззвал к Тому, Кто на небесах, на небеса он вовсе не хотел. Потому что мужчина несколько стыдится фантазий, которым предается в минуты слабости: ему представляется, будто на него бесконечно устремлены пристальные взгляды, будто от них не cкрыться, будто и на небесах ты также не обретешь ни понимания, ни прибежища, ни просветления, будто за каждым поступком каждого земного существа вечно наблюдают его умершая мать и умерший сын.

Вот почему только отчаявшийся человек может преодолеть себя, вот почему Кадиш, пришедший в этот мир, похоже, с одной целью – быть изгоем, никогда не смел обратиться к Богу, а сейчас обратился. Обратился потому, что не хотел, чтобы сюда пришел доктор и принялся над ним подтрунивать, чтобы пришел раввин и стал предъявлять на него права, чтобы все покойники всех времен, чьи имена он сбил и чьи не сбил, услышали его мольбы и решили бы: ага, Кадиш Познань исстрадался так, что узрел свет. Потому что небеса – это место, где тебя загоняют в угол, где на тебя давят, где вокруг летают праведники, – соглядатаи с крылышками – и осуждают тебя.

Вообще-то и говорить особо не о чем, простоял он так недолго, и по тому, что творилось у него в голове, что делало с ним горе и что делал Кадиш, – это и молитвой не назовешь.

Опустившись на колени, уперев голову в пол, прижав кулаки к бокам, он, обращаясь к Богу, коротко сказал – если что и сказал, – но слышно было только:

– Пато, мой Пато, мой сын.

Охраннику не следовало показывать, что он знаком с Лилиан, но, когда на следующее утро она попыталась просочиться в Министерство, он остановил ее в дверях.

– Вы не должны… – сказала она, сомкнув челюсти так, что они щелкнули. Охранник приставил ладонь к груди Лилиан, толкнул ее, развернул и показал на кафе напротив.

– Он велел ждать его там.

Лилиан потерла грудь, а когда обернулась, охранник уже смешался с толпой.

Лилиан и священник шли по авеню в сторону Пласа де Майо. Ей вспомнилось, как она по утрам ходила здесь до того, как появились танки и на углах расставили солдатиков с пристегнутыми к автоматам магазинами. Какое-то время они шли молча, и Лилиан поначалу даже не могла понять, кто за кем идет. Вскоре Лилиан свернула в улицу, которая вела все к тому же Министерству, и поняла – они повернули назад.

– Позвольте узнать, – спросила Лилиан, – мы идем куда-то конкретно?

– Я – священник, – сказал он. – И что до выбора пути, у меня наготове запас поучений. – Покусывая губу, он двинулся к центру площади.

– Когда-то мне нравилось это место, – сказала Лилиан. – Обожала ходить через эту площадь.

– А сейчас эти дома кажутся вам зловещими?

– Я будто в римском Колизее, – сказала Лилиан. – Но все места на трибунах заняты правительством. А на арене – вся страна, брошенная львам.

– Я тоже часть правительства, – напомнил священник. – Если продолжать вашу аналогию, я, в лучшем случае, лев.

– Пусть хоть один лев будет на моей стороне, – Лилиан попыталась заглянуть священнику в глаза. – Вы ведь на моей стороне? Иначе зачем вы здесь? Разве что решили съесть меня живьем.

– Когда имеешь дело с хищниками, надо быть начеку. Тут самое главное – доверие.

– Я вам верю, – сказала Лилиан без колебаний. – И готова сделать все. Абсолютно все.

– Прежде чем давать такие обещания, надо знать, о чем вас могут попросить.

– Ради сына я готова на все. Что бы вы ни попросили.

– Идите домой, – сказал священник.

– И только?

– Напишите имя сына, ваш адрес, идите домой и ждите меня там.

Священник рассматривал фотографии на стенах квартиры Лилиан. Он снова нацепил на нос ее очки. Лилиан понравилось, что он указал на ее сходство с Пато, что-то бормотал про себя, вертя головой туда-сюда.

– Чудесная квартира, теплый семейный очаг.

– Ну, сейчас не такой уж теплый.

– Тепло не исчезает: ведь ваш сын скоро вернется, вот оно и сохраняется. – Священник улыбнулся. – Он вырос здесь? Вы купили эту квартиру давно?

– Надо было купить. Но мы арендуем ее вот уже двадцать лет.

– Арендуете? – удивился священник и снова повернулся к снимкам, указал на один. Пато, широко расставив ноги и растопырив руки, уперся в стены узкого коридора, где сейчас стоял священник. Пато только что не карабкался по стенам.

– Пошалить – это он любит, – сказала Лилиан и подвела священника к своему креслу. Подала ему чай, на тарелочку положила несколько кусочков колбасы и остатки Фридиных пирожков. Другой еды у нее не было, и Лилиан постаралась все разложить как можно красивее. Священник поерзал в кресле. Взял чашку, но пить чай не стал. Лилиан решила, что это хороший знак: если человеку не по себе, значит, он тебе сочувствует.

Священник выглянул в окно.

– Живи вы на пару этажей выше, вы бы видели Розовый дом.

– Самый центр города, – сказала Лилиан.

– Можно вопрос по еврейской части? Мне всегда это было интересно.

– Едва ли я крупный специалист, но попробовать можно.

– Почему вы живете здесь?

Интересно, что он имеет в виду – Аргентину? И обидевшись, она спросила:

– Где «здесь»? Не совсем вас поняла.

– В центре города, – уточнил он. – Я тоже не специалист по еврейскому вопросу, но вашу историю худо-бедно знаю. Мы живем в огромной стране, которая простирается до края земли, но чуть не все евреи живут в этом районе, прямо под боком у власти, у самого устья реки, в которую втекает вся страна.

– А почему бы и нет?

– Вот вы мне и объясните. Раз евреи не хотят ассимилироваться, раз они хотят избежать порока и соблазна, раз ваш народ выковался, бродя сорок лет по пустыне, почему бы вам не уйти немного подальше? Почему евреи Буэнос-Айреса сгрузили свои пожитки там, где высадились с корабля на берег, и там и обосновались? Почему не присоединились к вашим родственникам гаучо на севере? Там строится замечательный Иерусалим, бесподобный и безопасный Иерусалим в Аргентине, евреи вполне могли бы там процветать. Какой смысл оставаться здесь, если вы и так притягиваете к себе все беды?

– Вы же так не думаете? – спросила Лилиан.

– Именно так и думаю. Сколько раз вы были на грани уничтожения, казалось бы, поищи место, где не будешь привлекать внимания, но вы всегда поступаете ровно наоборот.

– Вы считаете, что из-за нашего здесь присутствия обитателям Розового дома нечем дышать? Что генералы багровеют от натуги, хватая воздух, потому что весь воздух втягивает в себя наш гигантский еврейский нос?

– Я спросил, потому что мне это интересно. Вы активны и в политике, и в газетах. В центре города, в центре событий – вы тут как тут. Человеку со стороны непонятна эта еврейская страсть – почему вы, следуя за компасом, точно голуби, устремляетесь в самый центр событий?

– Разве муха виновата в том, что лягушка ее проглотила?

– Вас так и тянет в центр событий, и никто, кроме вас, в этом не виноват.

– Если кому-то охота играть с огнем, это его дело. Верните мне сына, и я завтра уеду в горы. Отвезу его прямиком в Жужуй.

– Ладно, – сказал священник. – Поговорим о Пато. Хочу предупредить: возможно, все мои попытки ни к чему не приведут. Среди тех, кто способен вам помочь, хорошие люди есть, но их не так много. Кто-то жаждет денег не меньше, чем вы жаждете вернуть сына. Представляете, на что они могут пойти?

– И с ними придется иметь дело?

– Придется, за деньги. Все до последнего песо пойдет на взятки. С этого момента начинаются грязные делишки.

– Понимаю.

– И еще. Мы сделаем все, чтобы помочь вам, но мне и самому есть о чем беспокоиться. Если мы за это беремся, нас не должны видеть вместе. Значит, никаких контактов со мной, и Министерство, где я работаю, вы обходите стороной.

– Разве я не могу зайти в Министерство по особым делам?

– Вы первая, кого такая перспектива не радует. Тем не менее это так. Если хотите, чтобы я вам помог, держитесь от Министерства подальше, так будет лучше для всех. На этом этапе, даже если я что-то и узнаю, информации будет немного. Если деньги попадут туда, куда нужно, возможно, удастся узнать, где ваш сын, как его содержат, – но не более того.

Лилиан открыла рот. Она едва сдержалась, чтобы не закричать. Подошла к священнику, обхватила его лицо руками и сжала так, как сжимала лицо Кадиша в ночь, когда забрали Пато. Наклонилась и так же пылко – но теперь ее переполняли счастье и радость – поцеловала священника в обе щеки.

– Сколько? – спросила Лилиан, отстранившись.

– Всегда много, и так будет на каждом этапе.

– Сколько угодно, я заплачу любую цену.

– А вот так говорить не надо, – сказал священник. – Они сами назовут сумму. И переговоры могут оказаться долгими. – Он сделал паузу. – И надо не тешить себя надеждами, а выяснить, где Пато находится, жив ли он вообще.

– На каждом этапе, – повторила Лилиан. – Сколько их будет? На каждом – снова надеяться?

– Давайте решим первую задачу, – сказал священник, помахивая руками – он старался ее успокоить.

Лилиан знала, сколько денег в доме, до последнего песо, и понимала: этого, скорее всего, не хватит. Она взялась за сбор средств. В спальне хранился чулок с купюрами, в кухне – жестянка под раковиной. В гостиной она вытащила одну из книг Пато, встряхнула ее – и банкноты, вложенные между страниц, полетели на пол. Наконец она подошла к резной полочке, забрала оттуда золото Кадиша. Золото священник сразу положил в свою куртку. Потом они сели рядом на диван и пересчитали деньги.

– Не хватит? – спросила Лилиан.

– Боюсь, что нет.

– Это все, что у меня есть, – сказала Лилиан. Потом что-то вспомнила, хлопнула себя по лбу и высыпала содержимое своего кошелька. – Я могу позвонить подруге Фриде хоть сию секунду. Она добудет деньги.

– Не хотелось бы так говорить, но, скорее всего, вообще не стоит это затевать. Я полагал, что у еврея есть собственное жилье, при надобности его можно было бы заложить. Извините за бестактность, но если вы уже опорожнили кошелек, что мы будем делать, когда дойдем до следующего этапа? Если, к примеру, надо будет купить свободу, где вы возьмете деньги? Тогда суммы будут посерьезнее.

– То есть, возможно, нам удастся его выкупить?

– Возможно.

– Я достану сколько нужно. Правда. – Лилиан знала, что ей устраивают проверку, значит, надо врать. – Мой босс – человек влиятельный. Даже не представляете, какой у него крупный бизнес. Средства у него есть. Я смогу взять у него любую сумму – мы, можно сказать, одна семья. Пато для него как сын родной.

Лиц священника выразило недоверие, и Лилиан начала перечислять их новых клиентов: владельцы заводов, дипломаты, генерал, судья.

– Но на первое время, – спросила Лилиан, – для первого этапа этого хватит? – Она указала на деньги.

Священник прервал ее взмахом руки.

– Я уговорю их это взять. Все им объясню.

– Спасибо, – сказала она. – Это и правда все. Прошу вас, так им и скажите.

Лилиан аккуратно сложила деньги. И передала толстую пачку священнику. Он поднялся, взял деньги, убрал их в левый карман. И тут же извлек из правого свой бумажник.

– Позвольте оставить вам немного денег, чтобы вы могли продержаться.

– Ничего не нужно.

– Я настаиваю. Когда-нибудь вернете, не сомневаюсь. Я приду, – голос его звучал горделиво, – и, если что, заберу их у Пато.

– Вы так великодушны, – сказала Лилиан, – так добры.

– Небольшой вклад. – И он передал ей две хрустящие зеленые американские двадцатки. – Эту ношу надо нести вместе.

Глава сорок вторая

Кадиш подъехал к зданию Объединения еврейских общин, намереваясь как следует врезать Фейгенблюму по морде – своего рода сигнал Лилиан, хотя объяснить, какой именно сигнал, он едва ли смог бы. Однако, пока Кадиш околачивался поблизости, Фейгенблюм, на его счастье, так и не вышел. Оттуда Кадиш поехал к матери Рафы в надежде, что она ответит на мучившие его вопросы. А когда та отказалась его впустить, Кадиш уперся головой в дверной косяк, дыхание у него не сперло, и он не то чтобы заплакал, а как-то неловко всхлипнул и заскулил. Сигареты кончились, купить их было не на что, а курить страсть как хотелось, что еще больше усугубляло его отчаяние. В общем, Кадиш ясно ощущал – возможно, только это и было ему ясно, – что он сходит с ума.

Кадиш вернулся к машине. Повернул ключ, нажал на педали, но машина не завелась. Бензина нет, денег нет. Кадиш бросил машину, пошел домой пешком, а там стал ходить по улице, поглядывая на окно, у которого всегда сидела Лилиан. Пусть посмотрит на него и порадуется – хоть один из ее мальчиков пришел домой. Пусть увидит, что он теперь не своевольничает. Он надеялся: сейчас она позовет его, но ни на что не рассчитывал и ни во что не верил – кроме того, что уже ничего не исправить.

Кадиш выругался вслед машине, которая заставила его отскочить с мостовой. Постоял с обиженным видом на тротуаре, потом подошел к углу и украдкой оглянулся: вдруг Лилиан, решив, что он ушел, займет свой пост? Так оно и вышло. Кадиш сразу ее увидел. Вернее, понял, что она там. Свет в гостиной погас, а минуту назад горел. Хотя, если вдуматься, он не помнил, горел там свет или не горел. Так или иначе, Лилиан должна быть там. Но если он не может вспомнить простую вещь, значит, он точно сходит с ума. Ему сразу стало легче. Ну а то, что он видел разом две взаимоисключающие вещи, больше его не смущало. Это же хорошо: ты разом видел и как свет погас, и на сто процентов убежден, что он не горел. Договориться с собой Кадиш всегда умел.

Сунув руки в карманы, Кадиш покачивался с пяток на носки. Посвистывая и стараясь выглядеть беззаботно, он снова вышел на мостовую. Лилиан наверняка наблюдает за ним из кресла, наблюдает, но не подает вида, да еще клянет его. Скоро ходить взад-вперед стало невмоготу, и он тоже проклял Лилиан, а заодно и Фриду – она вполне могла еще быть там. Кадиш принялся бросать в окно камешки. Ни разу не попал, зато привлек внимание соседей. В окнах раздвинулись занавески, но никто ему не помахал рукой. Вот козлы!

– Козлы! – закричал он. – Козлы вонючие, ублюдки!

Как ни странно, эта ругань была вовсе не безумством – в чем же тут безумство, если эти незрячие, немые и самодовольные козлы его не видят и не слышат? Точно так же они не видели его сына. Но ему сейчас не до них. У него вопрос к Лилиан, который он хотел задать и матери Рафы, и Фейгенблюму (после того, как врежет ему), и доктору, и даже штурману. Задать этот вопрос было крайне важно, и хорошо бы хоть кто-то из них на него ответил. Но спрашивать того, кто мог ответить точно, Кадиш решительно не хотел.

Сосед – этот трус даже не осмелился высунуться из окна – прокричал Кадишу сверху:

– Познань, либо входи, либо уматывай.

Грубо, но резонно. Кадиш знал, что Лилиан нет дома, что она не наблюдает за ним, не дразнит его, не сидит в кресле у окна и не обращает на него внимания. И при этом знал: она дома и ни за что его не позовет.

Чтобы две противоречащие друг другу реальности сосуществовали, нужно сойти с ума. При этом Лилиан и Кадишу следует остаться в здравом уме, иначе в Аргентине жить нельзя. Пусть в этом и есть противоречие. Так же, как в случае с сыном, который одновременно и жив, и мертв.

Лилиан отогнула скобки вдоль плинтуса, отвинтила розетку и, высвободив кабель, поставила телефон на стол, за которым они с Фридой собрались кутить. Фрида возражала, когда Лилиан, ползая на четвереньках, отверткой отгибала скобки, но та не желала ничего слушать – гулять так гулять, пусть и скромно. Она попросила Фриду принести сэндвичи и пиво. Ей хотелось именно этого – душа требовала. Ей так давно ничего не хотелось для себя.

Кроме телефона и бутылки пива, Лилиан выложила на стол свои украшения – их было немного. Рядом поставила небольшую бронзовую статуэтку из Индии, ее подарил Густаво, Лилиан считала, что она представляет какую-то ценность, в чем Фрида сомневалась.

– Все это надо продать, – сказала Лилиан. Добавила к кучке обручальное кольцо, сверху положила ключи от машины. – Где машина, не знаю, на ней уехал Кадиш. Держи ключи, как узнаю, где она, сразу сообщу тебе – ее тоже продай.

– План ясен, – подытожила Фрида и при этом подумала: ну что это за план? Она два раза собиралась было поделиться своими сомнениями, но оба раза закрывала рот, так ничего и не сказав. Лилиан вернулась к своему рассказу.

Она вкратце описала визит священника, в духе «у стен есть уши», говорила «мой друг» и «твой друг», старательно избегала упоминать деньги, центры предварительного заключения или свои контакты. Оба раза Лилиан заканчивала отчет неоспоримым утверждением «он жив». Каждый раз Фрида при этом едва не падала в обморок, а Лилиан повторяла свой рассказ раз за разом, и голова от него шла кругом. Эта часть рассказа приводила Фриду в восторг. Но как реагировать на остальное, она не знала. Священник велел Лилиан не отходить от телефона, и та согласилась. И что теперь: она свернет свои отважные поиски и так и будет сидеть с телефоном на коленях, не высовывая носа на улицу? Фрида в этом сильно сомневалась. Именно это она и хотела сказать, но понимала: Лилиан не хочет этого слышать.

А Лилиан видела себя глазами Фриды. И время от времени скармливала подруге обоснованные и здравые мысли. И каждый раз в конце своего повествования выказывала недоверие либо озабоченность.

– Знаю, пока он в опасности, – говорила она. Или: – Это темные люди. Я даже не знаю, где его держат.

В число «темных людей» священник, как поняла Фрида, не входил.

Когда настало время прощаться, Фрида отдала Лилиан все, что было у нее в кошельке. Лилиан приняла деньги не колеблясь: как-никак, они подруги. И Фрида без возражений забрала и украшения, и статуэтку, и ключи. Кольцо оставила напоследок.

– Уверена? – спросила она. Ответ не заставил себя ждать – уверена. Фрида надела кольцо на палец, поверх своего обручального.

И так и не сказав Лилиан всего, что считала нужным, лишь спросила:

– И что дальше?

– Пато вернется, – ответила Лилиан.

– Так сказал священник?

– Нет, так говорю я. Священник сказал, что постарается сделать все, что в его силах.

Фрида недоумевала: как Лилиан, сто раз пересказывая все, что случилось, об этом умолчала.

– Зачем тогда сидеть и ждать? – спросила Фрида.

– Не нужно ни о чем беспокоиться. Так он сказал. Он ничего не обещает, ничего не гарантирует. Даже если нет никаких новостей, надо сидеть у телефона: потому что отсутствие новостей – наша единственная надежда.

Красивая девушка в юбке до пола провела Кадиша по квартире, похожей на ту, где жил он. Внучка, подумал Кадиш, если не правнучка, почему бы и нет – сколько лет прошло. Но как она пустила его в дом в таком виде? Девушка, шелестя юбкой, тем не менее искоса следила за ним.

Она сунула голову в дверь – видимо, кабинета. Остановилась на пороге, кивнула, что-то ответила на идише. С самого детства Кадиш не слышал, чтобы молодая красавица говорила на идише так хорошо.

У входа в кабинет появился раввин, от огорчения он даже запыхался.

– Вандал! – возопил он. – Как ты попал в мой дом?

Слова его тяжело повисли в воздухе. Раввин уставился на посетителя, принюхался, сделал шаг назад и, оценив вид Кадиша, изумился еще больше.

– У меня просьба, – ответил Кадиш.

– Ты хочешь, чтобы я тебя нанял? Отправил в Европу разрушать могилы моих родителей? Не беспокойся, их уже разрушили. Задаром.

Девушка явно опешила. Раввин подал ей знак, и она покорно ушла.

– Второе одолжение, – сказал Кадиш. – Я прошу о втором одолжении.

– О втором одолжении? Меня? Я и про первое ничего не знаю.

– Первое вы оказали моей маме. Вы пришли к Талмуду Гарри. Вы дали мне имя.

– Это одолжение я оказал ей, а не тебе. Даже если… Чем ты заслужил второе?

– Заслужил? – переспросил Кадиш. – Вы же раввин, а не царь. К вам со всем почтением приходит еврей…

– Не любой еврей, – перебил его раввин.

– Не любой. Я еврей, которого вы наказали за то, что он родился на свет в грехе, и отлучили за то, что он не захотел забыть свои корни. Сейчас мы можем восстановить равновесие. Мне нужен ваш совет, – сказал Кадиш. – Это и будет ваше одолжение. Я не знаю, что делать, когда нет главного.

– Чего нет? – спросил раввин, терпение у него явно было на пределе.

– Тела, – сказал Кадиш. Именно этот вопрос он хотел задать весь день – и жене, и матери Рафы, и Фейгенблюму, и штурману, – каждому из них по-разному, с учетом их роли в снедавшей его проблеме. Он хотел знать: как похоронить сына, когда сына нет.

Раввин присмотрелся к Кадишу – встрепанный, грязный, из-под замусоленной куртки выглядывает замусоленный костюм. Он увидел оторванный во второй раз лацкан и посмотрел Кадишу в глаза.

Раввин шагнул в сторону и жестом пригласил Кадиша пройти в кабинет. Кадиш проследовал за ним. Комната напоминала комнату Пато: узкий пенал, только на месте кровати стол, а в глубине, закрывая половину окна, заставленная книгами полка. А вот чего Кадиш никак не ожидал, так это что раввин окажется любителем классической музыки. В углу стоял проигрыватель, звучала оперная ария. Второго стула в комнате не было, и раввин предложил Кадишу свой. Кадиш сел и озадаченно уставился на проигрыватель, словно надеялся рассмотреть звуки.

– Правильно, этим надо восхищаться. – Раввин заметил, что Кадиш удивлен. – Увертюра к «Мейстерзингерам»[46]. Настоящий дар Господень, – раввин воздел палец вверх, – дар Господень, посланный через человека. Музыку не стоит отождествлять с конкретным человеком, в этом я глубоко убежден. Но об этом поговорим в другой раз.

Кадиш кивнул, то ли соглашаясь с тем, что они поговорят в другой раз, то ли признавая, что музыка и впрямь прекрасна, то ли чисто рефлекторно.

– Я в трауре, – сказал Кадиш, – по сыну.

Раввин наскоро произнес борух дайан а-эмес[47]. Что еще, кроме смерти, могло привести этого человека в его дом?

– Сочувствую, – сказал он. – Я не знал.

– Разве это что-то меняет?

– Меняет, – возразил раввин, в голосе его звучала скорбь. – Знай я, что ты сидишь шиву, я бы позвонил.

– Мне негде сидеть, – заметил Кадиш. – Свое горе я ношу с собой.

И без того сбитый с толку, раввин решил, что Кадиш выражается фигурально. Его больше интересовало другое: где могила? Из похоронного общества ему ничего не сообщали – неужели сына Кадиша похоронили как еврея?

– Где он похоронен? – спросил раввин.

– Это хунта, – сказал Кадиш. – Они убивают наших детей. Страна катится в тартарары.

Раввин выпрямился, снял иглу с пластинки и прошептал:

– В такое время слушать музыку запрещено. – Он покрутил кончик бороды. Отпустил, но она раскрутилась не сразу. – Твоя жена, – сказал он. – Твоя Лилиан. Я могу ее навестить, если шиву сидит она.

– Навещать ее незачем, – отказался Кадиш. – Ей это ни к чему.

– Жаль, что наши отношения не сложились, – сказал раввин.

– Дело не в этом. Просто она считает, что наш сын, наш Пато, жив.

– Жив? – Раввин изумился, а что ему оставалось? Разговор повернулся так, что до здравого смысла не доберешься. И раввин поставил вопрос по-другому: – Как мать может не признавать смерть сына?

– Это очень горько, – согласился Кадиш. – Я тоже поражен.

– Но на похоронах, – сказал раввин, он все пытался понять, где похоронили парня, – она должна была как-то смириться с потерей.

– Я из-за похорон и пришел. Похорон еще не было. И я не знаю, – признался Кадиш, – как похоронить сына. Вот почему я и пришел к вам, переступил через себя.

– Как так не было похорон? А где тело?

– Пропало, – объяснил Кадиш. – Они выбрасывают тела, – и тут Кадиш – вид у него был безумный – прикусил ноготь большого пальца. – Не тела, – уточнил он. – А их, еще живых, выбрасывают из самолета в реку. Так что тела не найти. Но право на похороны у него есть?

– Не понимаю, – сказал раввин, голос его звучал бесстрастно. – Если нет тела, откуда ты знаешь, что он умер? Откуда знаешь, – он тщательно подбирал слова, – что твоя жена ошибается, а ты прав?

– Откуда я знаю? – переспросил Кадиш. Такого вопроса он не ожидал. – Мне сказал штурман, рыбак. Я говорил с человеком, который в этом участвовал, он и выбрасывает наших детей из самолетов.

– Твоего Пато выбросил из самолета рыбак?

– Вполне возможно, – сказал Кадиш. – Среди тех, кого он убил, мог быть и мой сын.

– То есть доказательств нет? – спросил раввин. Он повысил голос, но говорил по-прежнему бесстрастно: просто пытался дойти до сути.

– Так оно делается у нас, в Аргентине. – Тут Кадиш оживился, широко открыл глаза. – Все чисто, аккуратно и, самое главное, чинно и благопристойно. Вся страна отворачивается: можно подумать, люди не хотят видеть, как правительство ковыряет в зубах. Даже говорить о том, что у тебя кто-то умер, теперь неприлично. Надеюсь, вы не подумаете, что я веду себя невежливо, если говорю, что моего сына убили?

Раввин забормотал борух шем квод[48]. Это не была вторая браха[49] – так полагалось отменить ошибочное благословение. Раввину не следует читать молитву на смерть ребенка, если не исключено, что тот жив.

К какому еще выводу мог прийти раввин, слушая этот бред, говоря с этим сумасшедшим, сыном шлюхи – от него всегда одни неприятности, он на них обречен с рождения, и вот он стоит перед ним, грязный, вонючий, со всем своим безобразием напоказ, как царица Астинь?[50]

Кому верить – Кадишу или его несчастной жене? Ответ напрашивался сам собой.

– Она его ждет? – спросил раввин. – Лилиан считает, что ты ошибаешься?

– Не ждет. Она ищет, все ищет его. Это было бы замечательно, – сказал Кадиш, – будь Пато жив. Если бы было кого искать.

– Ты не можешь понять ее? – спросил раввин. – Понять: она поступает как мать и это хорошо?

– Она права в одном – она хочет увидеть тело. Но тело не найти, и в этом она не права.

– А что, – сказал раввин, – если не прав ты, раз не хочешь ждать?

– Я? Я такой, как всегда. Не правый, не виноватый, я просто недоделанный, – сказал Кадиш. – Я вечно попадаю впросак. Но сейчас особый случай: я отец мертвого сына, но его нет, и я не могу его оплакать. Так не положено, так несправедливо.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил раввин. – Достать его из рукава я не могу.

– Я не дурак и не прошу о чуде. Мне нужен только совет. Как приготовить место упокоения для сына, если нет тела? Вы скажете, не выходи из дома первую неделю траура, а я отвечу: без могилы этот траур будет длиться вечно.

– Забудь о трауре, – велел раввин. – Возвращайся к жене. Она женщина здравая, Познань. Похоже, она поступает правильно.

Кадиш едва сдержал крик.

– Почему вы всегда против меня, рабби? Я пришел сюда один, рассказал, как обстоит дело. Рассказал все как есть, а вы говорите мне, что она права, будто иначе и быть не может.

– Возможно, ты говоришь мне одно, а в мыслях у тебя другое.

– Мне нужна могила, – сказал Кадиш. – И похороны.

– Ты намерен на этом настаивать? Мертвым не давал покоя, теперь взялся за живых. Когда ты уже повзрослеешь, Познань? Ты сам только что сказал: без сына похорон быть не может. Будь благодарен. Будь благодарен: если нет тела, значит, есть надежда.

– Раз я пришел к вам, – заметил Кадиш, – значит, уже повзрослел.

– Повзрослел или спятил? Скажу честно, мне грустно на тебя смотреть.

– Разве это не доказательство? Разве человек, на которого обрушилась такая беда, может выглядеть иначе? Смилостивитесь, рабби. Я не прошу, чтобы вы со мной согласились, – просто скажите, как провести похороны без сына?

Раввин поднял руку, сдвинул черную ермолку на лоб. Но ответа, который мог бы примирить мужа с женой, не нашел и опустил руку. Так и не водрузив ермолку на место, раввин смерил Кадиша взглядом, и во взгляде его сквозило презрение.

– Ты не можешь выкопать могилу, – сказал раввин, – если тебе нечего туда положить. И дело не только в еврейском законе, а в элементарной логике. В могиле должно что-то лежать, иначе это не могила, а просто яма.

– Подумайте, рабби. Должен же быть выход.

– Тебе понадобится… – начал раввин и осекся. Он ведь, упаси Боже, не имеет в виду конкретно Пато, вполне возможно, что парень жив. – Чтобы провести похороны, – сказал раввин, – чтобы вырыть могилу, нужно в нее что-то положить. Необязательно все тело. Достаточно пальца.

Кадиш поднял бровь, подался вперед, словно надеялся, что так лучше уловит смысл. Он посмотрел туда-сюда и закрыл глаза. Раввин забеспокоился, уж не приступ ли это, и прижал руку к сердцу. Потом позвал Кадиша, да так громко и испуганно, что на крик прибежала внучка.

Увидев, что дедушка стоит рядом с Кадишем и нежно гладит его по голове, она изумилась.

– Ш-ш-ш, – шептал раввин.

Но Кадиш его не слушал. Он напряженно думал. И вспомнил, что у него было кое-что от Пато – кончик пальца, но он его не сберег! И сейчас казалось, вот он этот кончик, вот он торчит из песка. Единственный раз в жизни Господь оказался к нему милостив, а Кадиш – слепой! – этого не узрел. Сохрани Кадиш кончик пальца сына, это было бы чудо, и у Пато была бы могила. Опять он все сделал не так.

Раввин, продолжая что-то нашептывать, мимоходом глянул на внучку и сказал:

– Все будет хорошо. – Девушка пошла к двери, но глаз с них не спускала, и раввин обратился к Кадишу: – А ты иди домой.

– Не могу. – Кадиш потряс головой, будто отмахиваясь от раввина.

Даже захоти Кадиш пойти домой, подумал раввин, кому он такой нужен? Никому, даже Лилиан.

– Когда ты последний раз ел? – спросил раввин.

– Сигареты, – сказал в ответ Кадиш. Раввин повернул голову, встретился взглядом с замешкавшейся внучкой.

– Сходи за сигаретами, – распорядился он.

Девушка непонимающе посмотрела на деда.

– «Жокей», – пояснил Кадиш. – Есть в любом киоске. Везде продается.

На его слова девушка вообще не отреагировала.

– Иди, – велел раввин. – Сделай, как он просит.

Напряжение спало, но раввин, сам не зная почему, решил, что этого мало. Следует сделать что-то еще.

– Тебе надо поесть, – сказал он. Повернулся и снова опустил иглу на пластинку. Кадиш не стал вникать, что бы это могло значить, он просто прикрыл глаза и слушал музыку. – Утро вечера мудренее, – добавил раввин. – Одеяло и подушку положим здесь, прямо на пол. Выспишься, а завтра пойдешь домой.

Кадиш качнулся на стуле взад-вперед. Крепко сомкнул веки, стиснул зубы, чтобы сдержать слезы – первый раз в жизни его не прогнали прочь.

Утром Кадиш стоял перед раввином, сытый, отмывшийся, отдохнувший. И даже в поношенном костюме и одних носках он чувствовал себя гораздо лучше.

Раввин убрал в сумку талес и предложил Кадишу тфилин. Кадиш покачал головой – спасибо, не надо.

– Поел досыта? – спросил раввин.

Кадиш кивнул.

Раввин указал на носки Кадиша.

– В этом доме обувь снимать не принято, – сказал он. Но, поймав взглядом вторично оторванный лацкан пиджака, – Кадиш был без куртки, – раввин понял, в чем дело.

– Позволь дать тебе другую одежду.

– Не надо, – сказал Кадиш, но раввин тут же призвал внучку, указал, что принести. Она перевела взгляд с живота деда на торс Кадиша.

– Ему вряд ли будет впору, – сообщила она и с этими словами ушла.

Раввин посуровел.

– Евреи своих пропавших не бросают, – сказал он. – Тебе лучше вернуться к Лилиан. Нам не дано знать, кто вернется с войны.

– Так это война?

– Вполне возможно, – ответил раввин. – Но тебе надо думать о сыне.

– Делать вид, что Пато жив, я не смогу. Я и так во многом виноват перед ним, мне нужно, чтобы он меня простил.

Раввин убрал тфилин в сумку для талеса, застегнул молнию.

– Первым делом постарайся, чтобы тебя простила Лилиан.

– Каким надо быть мужем, я знаю, – сказал Кадиш. – Мне необходимо помириться с сыном.

– Ты пришел ко мне с вопросами, но, похоже, тебя устраивает лишь один ответ. Если хочешь, чтобы Пато тебя простил, иди к Лилиан и молитесь вместе за его возвращение. Просить прощения надо лично либо, упаси Боже, у могилы, но в обоих случаях…

– Нужно тело, – сказал Кадиш. – Живое или мертвое.

– Верно, – подтвердил раввин.

Появилась внучка – она принесла черный пиджак и белую рубашку. Кадиш поблагодарил девушку, взял вещи и вышел переодеться.

Он вернулся в пиджаке, но рубашку не переменил (рубашка раввина оказалась ему тесновата). Поверх надел куртку штурмана, теперь можно двигаться дальше.

– За еду, за одежду, за доброту – спасибо, – сказал Кадиш. – Но ваш совет, как и всегда, делает меня изгоем.

– Таков закон, – ответствовал раввин. – Изменить его ради тебя я не могу.

– Уверен, можете, – возразил Кадиш. – Очень даже можете истолковать его так, чтобы он мне подошел, а не подгонять меня под этот закон.

– Это твое мнение, – сказал раввин. – Мое ты знаешь. И мой совет: поступай так, как положено по закону.

Кадиш покачал головой.

– Этого мало, – сказал он. – Это бесчувственно.

Раввин тоже покачал головой, он тоже был разочарован. Что еще он может дать этому человеку? Вся жизнь Познаня – сплошные ошибки, утешить его можно лишь сказав ему, что он прав. Раввин и так сделал все, что мог. Пустил этого вандала в дом, этого – да простит его Господь – сына шлюхи, – и все мало. Тем не менее – момент этого требовал – раввин добавил:

– Если парень умер, – сказал он, – если его тело найдут, я почту за честь принять участие в похоронах. Проведу прекрасное отпевание. Твой сын будет первым Познанем, похороненным по нашу, правильную, сторону стены.

– Правильная сторона только одна, – сказал Кадиш. – Я сам помогу вам перелезть через стену. Иначе какой смысл благодетельствовать: дать одежду, еду и крышу над головой еврею, который пришел к вам всего лишь за мудрым советом? Это все равно что предложить хлеб человеку, умирающему от жажды.

– Я тебе ответил, – сказал раввин. – Но дал не тот ответ, который ты хотел услышать. И в этом ты винишь меня. Причем после того, как я приютил тебя.

– Похороны, – не отступался Кадиш. – Могила. Мне нужно только, чтобы вы научили меня, как похоронить сына. – Тут Кадиш понизил голос, и раввину послышалась в нем угроза. – Вы не представляете, как мне мучительно даже обращаться к вам. Вы всю жизнь меня унижали, а я все равно хочу поступить как положено.

– Что положено, Познань? – спросил раввин. – Забудь про похороны. Ты пока вообще не имеешь права оплакивать сына.

Глава сорок третья

Какой ужас, какой кошмар – до чего противно бояться соседей! Квартиры одна над другой – до чего это противоестественно. Разве так должны жить люди? Вот с какими мыслями Качо влетел в кабину лифта, нажал кнопку первого этажа, закрыл двери. И что хуже всего, никогда не поймешь, дома они или нет – дверь всегда открыта.

И вот – на тебе – его окликнула Лилиан:

– Подержи лифт, подержи!

Качо поморщился. Сделать вид, что не услышал? Нет, так нельзя. Качо мучила совесть. Вроде он ни в чем не виноват, а вместе с тем и виноват. Двери того и гляди сомкнутся, но Качо их раздвинул, вцепился в ручку двери и не сводил с нее глаз. Лилиан вошла в лифт, и он почувствовал: она, скрестив на груди руки, смотрит на него. Вот тебе и поездка в лифте, один этаж – один год жизни долой.

Лифт тронулся, Качо искоса глянул на Лилиан и кивнул. Настоящая пытка, но они же соседи.

Как ни странно, никакой неприязни он не почувствовал. Наоборот, Лилиан вела себя дружелюбно. Качо расправил плечи, приосанился, поднял глаза на Лилиан.

– Есть новости, – спросил он, – о Пато?

Только бы не бухнуться в обморок, подумал Качо. Лилиан скривилась – или это она так улыбнулась?

– Все хорошо, – сказала Лилиан. – Где он, уже известно. Его нашли. Так что теперь недолго. Скоро будет дома.

Внесем ясность сразу – это девушка. Если мы нашли длинное, худощавое (и еще живое) тело, не надо думать, что это Пато. Сделать такую ошибку проще простого. Парней нынче не отличишь от девушек – длинноволосые, сутулые. Впрочем, в данном случае осанка роли не играет. Девушка лежит, на нее давят стены, дышать нечем. Вот она шевельнула ногой, перевернулась на бок. Камера – узкий пенал с низким потолком, лежишь, как на столе в морге. Может, ты и правда уже умер?

Заключенная, девушка лежит на койке, где спал мужчина. Она это чувствует, в воздухе витает запах ее предшественника. Впрочем, здесь пахнет не только Пато. До него на этой койке лежал кто-то другой, а до того тоже кто-то лежал, и следы их пребывания здесь смешались, переплавились через их дыхание, их дыхание сгустилось, затвердело, нагрело воздух, создало свою атмосферу, связало прошлое с настоящим. Если считать, что одно вытекает из другого, если это время бесконечных пыток и убийств рассматривать как цепь событий, тогда можно сказать, что Пато где-то здесь – даже до того, как она нашла то, что он оставил.

Девушка еще не знает, где она, что ее ждет. Прошлого нет, жизнь раскололась на «до» и «после», упростилась до «выше» и «ниже». То есть она уже не связывает себя со своим именем, с прошлым, в котором была учеба, друзья, семья, собака, последняя прочитанная книга. Девушка и представить не могла, что, оказавшись среди пропавших, она захочет пропасть сама, стать соучастницей своего перехода к небытию. Быть такой, как прежде, – невозможно. Это все равно как стать совсем-совсем старой, когда из всего, что у тебя было, осталось только тело, и сосредоточиться не на чем, кроме как на «мне холодно» или «мне жарко», «хочу есть» или «сыта» и – главное – «больно» или «не больно».

Когда девушка говорит вслух: «Я хочу умереть» или «Дайте мне умереть» или «Убейте меня сразу», – эти слова ничего не значат. Это рефлекс, своего рода тик. Бывает, ее тянет сказать так, когда ее пристегнут к пыточному столу в одной из шлакоблочных комнат, и ей верится, что именно этот палач поставит точку, стоит ей попросить его внятно и громко или сказать, что он зря старается, тогда палач повернет пару ручек, сделает ток сильнее – и все кончится.

Место, где ее держали раньше, скорее напоминало дом, чем темницу. Там можно было пообщаться, поболтать, иногда их кормили вместе, хоть и под наблюдением. Она спала на койке в крохотной комнатушке с окном, а как-то раз ей разрешили выйти наружу и целый час постоять под солнцем. Все там были осведомлены лучше, чем она, и, когда могли, делились с ней тайком полезными сведениями, но они пропадали, то и дело менялись. Сведения эти почти всегда были противоречивыми, одно исключало другое, они распространялись по всем камерам. Одна девушка, с удивленными глазами и впалым животом, сказала, что, когда ее арестовали, она была на девятом месяце, а другая – у нее живот был как раз такой, будто она на девятом месяце, – клялась, что попала сюда девственницей, девственница и сейчас. Ходили слухи – и девушка им верила, – что отсюда никто не выходит, но потом появился парень, которого два раза освободили и два раза арестовали. Это у него она набралась местных словечек, и когда ее перевели сюда, она уже знала – пыточный стол будет из нержавеющей стали, а ее камеру называют «трубой». Неизменным было одно – все утверждали, что ни в чем не виноваты. Так думала и она, и в голове у нее не укладывалось, что эти люди, все вместе и каждый в отдельности, жили в том же кошмаре, что и она. Жизнь в трубе словно отняла у нее память, и это помогало, пока она не нашла записки. Тот парень, из последнего их места заключения, рассказал ей, что такие записки называют «карамельками», потому что, когда тебя куда-то переводят, их надо проглотить. А она подумала: может быть, карамельки они потому, что, если ты совсем одна и вдруг находишь такое сокровище, – нет ничего слаще. Но вот как понять, когда их следует проглотить, ведь она никогда не знала: переводят ее из трубы в другое место, отпускают на свободу или ведут на смерть – и надо ли в таком случае уничтожить записки? Но мертвые никогда не возвращались, поэтому, как поступить, она не представляла.

За бесконечные часы взаперти ее пальцы обрели свой способ борьбы со скукой, свою энергию, между частями ее тела тем временем терялась связь, они зажили своей отдельной жизнью. А пальцы вели поиски. Они нашли дыру в подстилке из пенопласта, на которой она спала, полезли внутрь и на что-то наткнулись. Ее мозг и голова – они работали порознь – ухватились за мысль о карамельках и подсказали, что делать. Упорные пальцы вытаскивали из тайника карамельку за карамелькой, завернутые в полиэтилен бумажные шарики, и не один час прошел, прежде чем она поняла, какое карамельки имеют отношение к ней, но развернула она их и стала читать, лишь когда нашла в себе силы собраться, собрала все свои разрозненные части воедино.

Над головой у нее была небольшая отдушина. Воздух проникал в камеру не только через нее, иначе она бы давно задохнулась, потому что прикрыла ее влажной майкой. Через отдушину проникал свет, а иногда и шум – к ней она и поднесла записки. На каждой страничке сверху печатными буквами было написано имя: ПАТО ПОЗНАНЬ. От радости у нее чуть не закружилась голова.

Имя ПАТО ПОЗНАНЬ связывалось у нее с парнем. Уже за это она испытывала к нему благодарность, а к ней примешивались и томление, и восхищение, и любовь. Какой он молодец, что написал свое имя! Поступок человека ответственного, настоящий поступок! Почему бы и ей, подумала она, не написать про свою историю?

Она вообразила Пато – но вообразила его совсем не таким. Ей представился кареглазый блондин с веснушками на носу. Парень, походивший на ее брата и на отца, она связала их вместе и присоединила к ним и свое последнее – в той еще жизни – увлечение.

Когда она мечтала, что окажется на свободе – она теперь мечтала об этом благодаря запискам Пато, – она обязательно найдет семью Пато. Она воображала вовсе не тот квартал, не еврейский, не тот дом. Не увидела она и квартиру, где мать – ни дать ни взять горгулья – застыла у окна, смотрит на улицу и ждет. Девушка представляла, как она подходит к воротам, там ее встречает отец (он похож на сына, только виски седые, и, кстати, чем-то похож на ее отца), берет у нее записки и, еще не читая, обнимает ее.

В камере стойко держался и другой запах, отличный от запаха всех побывавших здесь тел, он бил в нос с такой силой, что девушка не понимала – как это она не обращала на него внимания раньше? Это был запах страха. Он и помог ей понять, что случилось худшее: Пато больше нет, Пато умер, а она несет его послание миру, его последнюю и единственную связь с миром, делает для него доброе дело, и вот по чистой случайности – если ее смерть можно назвать случайностью – его имя исчезнет из памяти.

А того не знала девушка (касательно и карамелек, и нас), что живет она не только ради Пато, что теперь она связана и с Лилиан, и с Кадишем. В этой точке они, все трое, сошлись, срослись и в этой же точке расстались.

И хотя правительство поступало так, как все правительства – властвовало над настоящим и строило планы на будущее, оно пошло и дальше: решило посягнуть на прошлое, изменить то, что есть, и отрицать то, что было. Хунта здорово в этом преуспела, она поняла: если хочешь контролировать все, нужно двигаться назад так же бестрепетно, как и вперед (бесконечность простирается в обе стороны). Принимая это во внимание, очень важно, что насчет случившегося в прошлом, случившегося с Пато, девушка, Лилиан и Кадиш были согласны. Пато похитили, Пато попал в тюрьму, Пато оказался в камере.

А вот насчет настоящего единодушия не было. Лилиан верила, что Пато жив-здоров и его держат где-то, но где – неизвестно, Кадиш не сомневался, что Пато на дне реки. А что же девушка?

Она приняла и сумела как-то соединить противоречащие друг другу точки зрения Лилиан и Кадиша. Она понимала, что каждый из них прав, страстно верила, что позиция каждого истинна. И так как она попала в камеру, где когда-то сидел, а теперь уже не сидит Пато, он был для нее одновременно и жив, и мертв. Раз так, ей предстояло принять решение: как быть с карамельками, а это зависело от того, что будет с ней: ведь шансов выжить у нее ровно столько, сколько и умереть.

Она много об этом думала и, вдохновленная записками, решила: она будет жить, выйдет на свободу. Текст каждой записки – их было всего шесть – она выучила наизусть, на случай, если она уцелеет, а они – нет.

Она снова скатала карамельки и задумалась: куда их спрятать? Засунуть в себя? Но ее мучители вечно залезают туда, вечно эти места проверяют, значит, оставалось только положить их в рот? Но она может невзначай их проглотить – и тогда пропали карамельки.

Все-таки она засунула их в рот, одну за другой, во-первых, есть надежда, что там их не найдут, а во-вторых – из-за их названия. Куда еще сунуть карамельку, как не в рот?

Явное упущение. Нам же хочется знать, а что, собственно, было в этих записках. Да, девушка их прочитала, заучила наизусть и проглотила. Но верно ли будет рассказывать, о чем думал Пато, если об этом не услышат ни Кадиш, ни Лилиан, если ни один из них об этих записках даже не узнает?

Когда Кадиш надевал пиджак раввина, а Лилиан спускалась в лифте вместе с Качо, девушка уже несколько дней покоилась под слоем ила, под триллионом литров вод Рио-де-ла Плата. Записки все еще были укрыты в ее желудке, их все еще можно было прочитать под толщами вод, они таились в теле девушки, которую и саму проглотила кромешная тьма. Тело вполне мог найти рыбак – вытащить сетью или подцепить удочкой. Так в еврейских сказках вспарывают рыбье брюхо, а там – бриллиант, и никакого чуда в этом не было бы, и тогда записки могли бы достаться ну хотя бы штурману и попали бы к Кадишу или к прикованной к креслу Лилиан.

А так помнит о них только девушка, и только в ее памяти они и останутся. Но в эти страшные времена, когда аргентинская хунта плетет правду из лжи, Лилиан была бы счастлива, и Кадиш был бы счастлив, если б узнали, что не только они, но и прекрасная девушка – целый день, прекрасный день – верила в Пато Познаня – и живого, и мертвого.

Одурманенная, голая, все больше уходившая в себя, девушка думала о Пато, о его истории в записках, которые хранила в себе. Она гадала: его везли этой же дорогой? А может, и сейчас везут, но другой? И желала ему лучшего исхода. Было все это до того, как самолет набрал высоту, до того, как она потеряла сознание, до того, как открыли люк, и девушку – в Аргентине ее и так давно вычеркнули из числа живых – бросили, а она и сопротивляться не могла, в реку.

Глава сорок четвертая

Течение изменило направление, пузырек воздуха всплыл на поверхность, записку смыло, и ее поглотило море, а Лилиан Познань вошла в Министерство по особым делам. Она искала священника. Она и подумать не могла, что записки ее сына – еще целые, хоть и намокшие, готовые, прежде чем истлеть, раскрыться, точно листья из почек, – хранятся в желудке чьей-то дочери, чьи родители точно так же ждут и тревожатся. Или не ждут. Или, как у Кадиша и Лилиан, их мнения разделились.

После ухода Кадиша Лилиан четыре дня кряду просидела у телефона. Она сидела и ждала, когда он зазвонит. Когда ожидание стало невыносимым, когда одолели мысли, такие жуткие, что Лилиан старалась их отгонять, она поднялась с кресла, пересекла лестничную клетку, вернулась с Качо, посадила его в свое кресло. И пошла туда, куда поклялась не ходить.

Лилиан и священник увидели друг друга одновременно – редкая удача! Он стоял прямо посреди вестибюля. Лилиан обрадовалась, но не успела ни кивнуть ему, ни улыбнуться, как радость улетучилась. Она не сказала ни «куда вы пропали», ни «а вот и вы», даже упереть руки в бока и то не успела.

Священник нахмурился, охранник наискосок от него повернулся к ней и вскинул брови, а мужчина между ними, видно чей-то отец, которого Лилиан вроде бы видела раньше, вытаращился на нее. Охватив всю картину целиком – трое мужчин уставились на Лилиан, она уставилась на них, – Лилиан уяснила: ей дают понять, что ее присутствие здесь неуместно.

Мужчина, судя по всему, был в таком же положении, в каком недавно была и она, но что именно натолкнуло ее на эту мысль, Лилиан не могла бы определить: то ли в руке охранника блеснула серебряная фольга, то ли она вспомнила, как священник заступился за нее, когда она попыталась проникнуть в святая святых Министерства. Но тут охранник поднял руку с дубинкой, и священник бросился к ней. И не просто бросился. А кинулся ей навстречу, охранник (позади него) взмахнул рукой, и отец – она даже не увидела, как он падает, – уже лежал, свернувшись калачиком, на полу. Лилиан вспомнила, как оглушительно охранник треснул дубинкой по двери, когда на том месте, где сейчас лежит отец, стояла она. И вот сейчас, когда охранник свалил с ног человека – в огромном вестибюле, где, кроме них, никого не было, – удар прозвучал так же громко. Под шум священник схватил ее за руку, вытащил на улицу, и Лилиан уже не понимала, то ли до нее доносятся все новые удары, то ли это эхо последнего удара. К звукам ударов примешивались нечеловеческие, жуткие вопли. Но как ни напугал ее стремительный круговорот событий, у нее из головы не выходили глаза этого отца. В них был страх, и такой же страх испытывала и она, и он был такой же родитель, и это было непостижимо.

Крепко схватив Лилиан за руку, священник дернул ее к себе, чуть не подняв над землей. Извиняться он явно не собирался.

– Как вы посмели! – вопил он. – Вы не имеете права приходить сюда и выслеживать меня!

– То же самое! Я увидела в точности то же самое! Вы дали ему шоколадку! Вот почему вы меня увели. Чтобы я не видела.

– То же самое? Вы так считаете? – взвился священник. – Я мог разрядить обстановку, и тогда этого человека не избили бы, причем не исключено, что до смерти. А это уже нечто совсем другое, верно? И если его убьют, виноваты будете вы.

– Нет, не я. Я пришла узнать, как и что, только и всего. И правильно сделала. Что за дела у вас с этим человеком? Как вы могли оставить меня погибать дома?

– Вы понимаете, что тут происходит? Родители догадываются, что у этого здания есть и другая половина, охранник свирепеет, а я стараюсь его утихомирить. Что я вам сказал? Сидите у телефона и держитесь подальше от Министерства. Какая польза от вашего прихода? Вы пробыли здесь две секунды и уже в чем только меня не обвинили, а ведь я делаю все, что могу.

– Все или не все, а обо мне вы забыли, оставили меня одну. На Пато махнули рукой, позвонить мне не соблаговолили.

– Бедняга, вечная жертва, – сказал священник. – Добавьте меня в свой список обманутых надежд и идите домой. Я же говорил: этим путем идти не стоит, надо мне было слушать себя. Вам, госпожа Познань, нельзя доверять. А я лучше постараюсь вызволить кого-то другого.

– Вы не можете так поступить. Я не позволю. Не стану молчать. – Лилиан не представляла, чем его можно запугать. Она показала на здание Министерства. – Я расскажу, что видела. – Потом, уже вовсе обезумев: – Если вы кому-то можете помочь, вы должны помочь мне, ведь вы уже начали мне помогать!

– Да рассказывайте кому угодно, благословляю. Возможно, вам поверят, – сказал священник. – Но ни за что в этом не признаются, потому что такой свидетель им не нужен. Есть вещи, о которых в этой стране категорически не желают знать.

Всем своим видом священник давал понять, что поведение Лилиан его ошеломило. Он явно работал на публику, и Лилиан даже пригляделась к окрестным зданиям – не смотрят ли на них из окон генералы?

– Я прошу прощения, – сказала Лилиан. – Мне жаль, что я пришла сюда, что стала вас обвинять. Ваша помощь – вот все, что мне нужно. Я вам верю. И больше приставать с вопросами не буду.

– Будьте благодарны за то, что уже получили. Больше ничего сделать нельзя. Иногда надо быть благодарным и за малое.

– Прошу вас, – взмолилась Лилиан. Как его упросить? Она посмотрела на тротуар, священник посмотрел туда же. Лилиан подумала: не упасть ли на колени?

– Идите домой и считайте, что Пато жив, а во всех ваших бедах виноват кристально честный военный священник. Тогда вы будете спокойно спать ночью. И сможете жить.

Лилиан не сумела удержаться. Не могла не спросить:

– Он мертв? Вы поэтому так себя ведете?

И она стиснула зубы, да так, что один, кажется, сломался.

– Мертв? – переспросил священник и, похоже, смешался. – Нет, дело не в этом. Он жив, я вам уже сказал. Только за это меня надо благодарить. А теперь идите домой.

– Его можно освободить?

– Какая разница, если вам не к кому обратиться за помощью? Я сделал, что мог, а никто другой за это не возьмется.

– Умоляю, – сказала Лилиан, – скажите правду, что бы вы от меня ни скрывали.

– Если я скажу, вы возненавидите не меня.

– А кого – моего мужа? – спросила она. – Фейгенблюма, который говорит от имени всех евреев? Это он все испортил своим списком?

Лилиан казалось, что голова ее, точно зуб, вот-вот расколется – до того резко и стремительно кидалась она от надежды к безнадежности, и что эти скачки – как из жары в холод – ее убьют, непременно убьют.

– Себя, – сказал священник. – Вот кого вы возненавидите.

Лилиан взвыла, да так, что обернулись прохожие.

– Что это значит?

– Это значит, пусть виноват буду я, а не вы. Вот и вся моя логика. Если вашему сыну не спастись, лучше вам ненавидеть меня. Я с этим уже сталкивался, – добавил священник. – Им уже не прийти в себя, не оправиться. Матерям, которые подвели своих детей, не стать прежними.

– Я не подведу, – заверила его Лилиан.

Священник вздохнул.

– Можно договориться, чтобы сына освободили из тайной тюрьмы, даже в разгар тайной войны. Аппарат далек от совершенства, и лазейку можно найти.

– Почему вы не сказали об этом сразу? Почему не дали мне выбрать?

– Потому что я знаю, – сказал священник. – Знаю, что взял все ваши деньги, чтобы получить ответ только на один вопрос. Знаю, в каком вы положении, знаю, что для матери это – невыносимая мука. Лучше считайте, что вас все бросили.

– Скажите, что нужно сделать.

– Ничего. В этом весь ужас. Нужно платить – и больше ничего. Поэтому я вам и не звонил, ничего не говорил, делиться таким – мучительно. Вы могли бы освободить сына хоть сейчас, госпожа Познань, но сделать это вы не можете. Вам остается сидеть, ждать и молиться, зная, что вы подвели его, зная, что надо заплатить сумму, которой у вас нет. Теперь все зависит от вас, госпожа Познань. И теперь эту ношу вам нести.

– Я заплачу, – сказала она. – Назовите сумму.

– Не заплатите, – отрезал священник.

– Сколько?

– Вы даже и представить не можете сколько, – сказал священник.

Глава сорок пятая

Кадиш сидел понурившись на скамье в своем дворике, курил бычок за бычком – он вытаскивал окурки, брошенные невесть кем, из урн или подбирал на улице. Рядом стоял мешок с инструментами.

Госпожа Ордоньес, перегнувшись через перила балкона, крикнула в темноту:

– Кто там?

– Кадиш, – ответил Кадиш.

– Да ты на себя не похож, – сказала она и, громко запыхтев, – попробуй передвинь такую тушу – убралась в квартиру.

Кадиш был в чужой одежде, давно небрит. Лицо зудело, и он почесался. И не так уж он изменился, чтобы госпожа Ордоньес – после стольких-то лет – его не узнала. Он обнищал – вот в чем дело, смекнул Кадиш. Женщины, завидев его, хватаются за сумочки и переходят на другую сторону улицы.

Кадиш откинул голову, посмотрел на знакомый клочок звездного неба. Он никак не ожидал, что выдержит и голод, и грязь, и даже холод. Что справится без единого песо в кармане. Но оказалось, что он не может без Лилиан.

И не любовь тут причиной.

Если бы Кадиш мог похоронить сына, если бы у Пато была могила, куда он мог бы приходить, – он, наверное, справился бы и в одиночку. Но оказаться без сына и без жены, вдобавок зная то, что кроме него никто знать не желает, – это чересчур.

Вернуть Пато – как он ни хотел, – он не мог, не мог он и заставить Лилиан поверить, что сын ушел навеки. И что ему оставалось? Только пустить в ход свою слабость. Жить так, как того хочет Лилиан. Примириться с ложью за право вернуться домой.

Кадиш вытащил новый бычок, прикурил от предыдущего. Кури он чуть больше, глядишь, на все про все ему хватило бы одной спички – чиркнул в детстве, а там прикуривай одну сигарету от другой.

Кадиш в темноте поднялся по лестнице, по привычке полез в карман за ключами. С пролета третьего этажа он увидел полоску света в двери их квартиры. Он толкнул дверь, но дверь толкнула его. В дверном проеме возникла Лилиан. Она явно не хотела его впускать.

– У тебя чутье стало таким острым? – спросил Кадиш. – По запаху меня учуяла?

– Я слышала, как ты кричал снизу.

Кадиш сделал шаг вперед, Лилиан отступила, но подперла дверь ногой.

– Ты похож… – начала она, и Кадиш договорил за нее:

– На раввина, знаю.

Борода да еще (под курткой штурмана) и пиджак раввина.

– Нет, – возразила она. – Ты похож на забулдыгу. Настоящего.

– Так я и есть забулдыга. – Лилиан, кажется, восприняла это как знак согласия, и Кадиш поспешил добавить: – Но я пришел не поэтому.

– А я уверена, что именно поэтому. Ты лучше с голоду умрешь, чем возьмешься за нормальную работу, но ты уже хлебнул лиха через край. Поэтому или не поэтому – какая разница? Я тебя не приму, Кадиш. Дальше порога ты не пройдешь.

– Я вернулся не потому, что работать не хочу. И не потому, что оголодал. А вернулся, потому что перенести все это без тебя я не могу. Твоя крыша, твои правила – я уже это говорил. Я извлек урок, – добавил Кадиш. – Я даже ходил к евреям.

– К кому? – Лилиан не поверила своим ушам.

Он показал на пиджак.

– Я был у раввина, Лилиан. Он сказал, что я не прав. Что жить, как я – это грех. Что я должен поступать, как ты, и что надо ждать.

– Это сказал старый раввин?

– Да. Я долго об этом думал. И я попробую.

Лилиан попыталась было закрыть дверь.

– Нет, не так, – спохватился Кадиш. – Я буду ждать. Буду вместе с тобой ждать, когда Пато вернется домой.

– Тебя – вот кого надо спасать. Только я на это больше не способна, так что извини.

– Мне правда без тебя не справиться.

– Очень жаль, – сказала Лилиан, – потому что принять тебя назад я не могу.

– Умоляю тебя, если на то пошло.

– «Если на то пошло»! Если бы ты мучился по-настоящему, ты бы давно молил о помощи. А у тебя мольба отложена на крайний случай. И так всегда: если вкладываться, так по малости, с минимальными ставками.

– Раз так, умоляю тебя.

– Не надо. От меня уже ничего не зависит. Пока ты ходил к раввину, я нашла священника.

– Теперь все зависит от священника? – спросил Кадиш. – Священник решает, что и как делать? Не знаю, чьему поступку больше удивляться – моему или твоему.

– Если посмотреть на оба, то удивляться нечему. У нас с тобой во всем разброд. На что ты рассчитывал, когда приплелся сюда и сказал, что готов принять мою точку зрения? Ты опоздал. Я приняла твою.

– Ты говоришь о Пато?

– Боже упаси! Я говорю о деньгах, Кадиш. Если ты и правда хочешь ждать, когда придет Пато, я приму тебя сию секунду. Но теперь это будет стоить денег – такое у меня условие. За то, чтобы войти в этот дом, надо заплатить. Жить здесь бесплатно больше не получится.

– У меня нет ни гроша, – сказал Кадиш. – И взять денег неоткуда.

– Какая жалость.

– И это все, что ты можешь сказать? – спросил Кадиш.

– Сколько лет я в тебя верила, Кадиш? Верила в твои планы, твои посулы разбогатеть в два счета? Сколько лет я выслушивала, как ты бахвалишься, твое «дай-подай» и «все будет путем»? Я тебе во всем помогала, заставляла себя верить тебе, даже когда в глубине души не верила. Теперь твой черед. Иди искать клад, Кадиш. Но денег за то, что ты собьешь имя с одного надгробия, не хватит. Тебе придется сбить имена со всех, какие ни есть, надгробий на кладбище – вот сколько нужно денег, чтобы вернуть Пато.

– Но что я могу сделать, – спросил Кадиш, разводя руками, – в таком виде?

– Если речь идет о жизни и смерти, твоей или Пато, наверняка сможешь.

– Прошу тебя, Лилиан. Это же безумие.

– Отлично, – сказала она. – А ты ходячее безумие, вот ты кто. Среди твоих бесчисленных планов – все как один беспроигрышные! – неужели не найдется еще какая-нибудь разводка! Иди к своим бандитам, поговори со своими корешами. Благословляю тебя. Разыщи всех подонков, от которых я умоляла тебя держаться подальше с первого дня нашего брака! Что ты так засмущался? – И она скрылась в недрах квартиры. А Кадиш остался стоять где стоял. Лилиан вернулась с листом бумаги. – Новым носом на сей раз не отделаться, – сказала она и сунула лист ему в руку. – Действуй, Кадиш. Все средства хороши. Но чтобы на этот раз ты добился успеха.

Кадиш взглянул на цифру. И обомлел.

– Ты же любишь делать дела именно так, – сказала Лилиан. – Написать сумму на бумаге.

За докторским забором два пса натянули поводки – им не терпелось кинуться на Кадиша. День клонился к вечеру, но было еще светло, и Кадиш разглядел доктора – он был в домашнем халате на голое тело. Туфли явно надел наспех, шнурки не завязаны, языки болтаются.

– Что вас ко мне привело – не иначе как оголодали? – спросил доктор. – Если так, укусите себя за задницу, вот и утолите голод.

– До моей задницы не так просто добраться, желающих много – придется постоять в очереди. – И Кадиш показал на псов. Те тотчас вздыбились, как лошади, стали когтить воздух передними лапами. Доктор обмотал поводки покрепче и, упершись в землю, потянул на себя.

– С каких пор вы завели сторожевых псов? – спросил Кадиш.

– Скажем так – дела сильно ухудшились.

– И у меня, – сказал Кадиш, – примерно то же.

Доктор рванул поводки, и псы, как и положено обученным псам, вмиг уселись по обе стороны от хозяина и застыли точно изваянные из камня.

– Хотел их арендовать, – объяснил доктор. – Но собак в аренду не дают. В итоге я к ним привязался. – Пес слева от доктора поднял голову – она лежала на лапах – и уставился на хозяина. Хозяин проследил за взглядом собаки и завязал пояс халата. Собака фыркнула и снова положила голову на лапы. – Преданность – великая штука, – заключил доктор. – Но махать перед ними своим хозяйством не стоит.

– Вы поэтому не зовете меня в дом?

– Думаете, боюсь, что вы откусите мой пенис?

– Думаю, вы не доверяете даже тем, кому доверяете.

– Познань, у меня от вас головная боль. Разгадывать ваши загадки я не намерен. Домой я вас не позвал, потому что мне это даже в голову не пришло. А вот спустить на вас псов или нет – над этим стоит подумать. Раньше я мог бы вызвать полицию и отделаться от вас раз и навсегда, но мне это недоступно: я больше не добропорядочный гражданин. Глядишь, они загребут нас обоих.

– Если бы вы каждый раз не норовили меня отфутболить и не вели себя со мной так грубо, я бы просто усомнился в искренности вашей любви. И я очень это ценю, доктор. Для пары отщепенцев мы с вами – просто чудесный дуэт.

– Во-первых, – возразил доктор, – это вы отщепенец. Я просто оступился. Чувствуете разницу? А разница большая. Суть в том, что в прошлом я кое-чего добился. И этого у меня не отнимешь. – Доктор воздел руки, собаки тут же вскочили, вызверились на Кадиша. – Во-вторых, Познань, у вас жуткий вид. У вас, если пользоваться медицинским жаргоном, налицо явное ухудшение. Вам охота встать со мной на одну доску? Попробуйте. Сумасшедший всегда считает, что между ним и объектом его маниакального наваждения есть глубокая связь. В этом его сумасшествие и заключается. Вы заявляетесь ко мне, подкарауливаете меня, кружите около моей работы – все это ни к чему. Я бы предпочел, чтобы вы вернули на надгробие имя Беззубого, и я был бы хирургом, сыном шлюхи, – это лучше, чем быть хирургом, который якшается с сыном шлюхи.

– Теперь у меня от вас головная боль, – заметил Кадиш. Доктор пропустил его слова мимо ушей, и Кадишу стало не по себе: о такого масштаба услуге он собрался просить. – Даже раввин меня принял, – сказал Кадиш. Он хвастливо распахнул пиджак. Блеснула подкладка. – Раввин позволил мне переночевать у него. Дал мне костюм.

– Значит, есть кто-то еще, кто вас любит, Познань. Вот к нему и идите.

– В трудный час к вам я могу обратиться в последнюю очередь, сам знаю, – сказал Кадиш.

Доктор кивнул.

– Делаю это только из-за носа. Если бы я мог пригласить нос отдельно, а вас оставить за воротами, я бы так и сделал.

Он отпер ворота, снял с собак ошейники, провел Кадиша через внутренний дворик позади дома, и они оказались в обитой деревом берлоге. Там был расставлен ломберный столик, на нем – колода испанских карт, они были сданы на четверых, и Кадиш подумал: не прервал ли он игру. В камине был разведен огонь, туда явно только что положили бревна, на кожаном диване обложкой вверх лежала книга, из подушек сбоку выглядывал транзисторный приемник.

– Не спится, – объяснил доктор. Потом, перехватив взгляд Кадиша, добавил: – Небось думали, я книг не читаю? Роман – лучшее средство вырубиться. Я читаю те же две страницы уже целый год.

Доктор кивком указал Кадишу на место за ломберным столиком. А сам отошел к камину – погреться. Пригнулся, присел на пятки. – С моим человеком в клубе рыбаков встретились?

Кадиш взял карту – это оказался туз мечей – и постучал ею по краю стола, перевертывая туда-сюда, туда-сюда. Неужели он не видел доктора с того самого утра? Кадиш вспомнил, какие носки были на докторе, когда он увидел их из-под скамьи.

– Да, встретились, – сказал Кадиш. – Спасибо вам.

– Значит, вести добрые?

– Нет, – ответил Кадиш. – Не добрые. Сын мертв.

– Жаль.

– Мне тоже. Мне его очень не хватает.

– Я думал о вас. Хотел узнать, что случилось. Надеялся, что вести будут добрыми.

Доктор поднялся, подсел к Кадишу.

– Собственно, за доброй вестью я пришел к вам, – сказал Кадиш, не поднимая глаз от карты. – Мне нужны деньги на выкуп. Заплатить за освобождение Пато.

Он поднял глаза на доктора. Тот был явно недоволен.

– Ошеломили, ничего не скажешь. Расскажите толком, в чем дело.

– Да это все Лилиан, – сказал Кадиш. – Она считает, что сын жив. Она нашла кого-то, кто уверил ее, что за взятку Пато можно вернуть.

Доктор взял у Кадиша карту, словно показывал, что игра закончена. Обдумывая слова Кадиша, тасовал колоду.

– Мне больше идти некуда. И не к кому.

– Это понятно. И все же скажите: вы уверены, что сын мертв?

– Вы про полеты слышали? Знаете, куда девают пропавших? – Доктор перестал тасовать карты. Отложил колоду. Кадиш не понял, что это значит: он знает про полеты или нет? – Их выталкивают из самолета в реку. С большой высоты. Едва ли есть шанс остаться в живых. Я думаю, Пато умер.

– Жаль, – снова сказал доктор. И, подняв глаза к потолку, добавил: – Невероятно.

– Штурман, ваш человек с пирса, сказал: они умирают от удара о воду; если человека бросить с такой высоты, вода – все равно что каменная стена. Как думаете, – спросил Кадиш, – остаться в живых можно?

– Это вопрос скорее не к доктору, а к физику.

Мазурски встал, подошел к окну. Заложив руки за спину, смотрел во двор, хотя Кадиш – за окном уже стояла кромешная тьма – видел в окне только отражение камина и свою скорбную фигуру за спиной доктора.

– Что я могу вам сказать, – сказал Мазурски. – Допустим, человек прекрасно плавает или на воде есть за что зацепиться. Допустим, человек физически очень крепкий, стойкий и вдобавок нечувствителен к холоду. Таких факторов, скорее всего, намного больше, тут роль играет и как человек падал, и скорость, и сопротивление поверхности воды, но самое главное – надо нырнуть как можно лучше. Все-таки вода – не каменная стена, она более податлива. Кажется, – знания мои несколько устарели, – молекулярная структура воды схожа со структурой стекла. – Кадиш стучал картой по столу, а доктор постучал ногтем по окну. Кадиш услышал, как к окну кинулись собаки. – Когда-нибудь видели старое оконное стекло? Заметили, как оно покороблено?

Кадиш кивнул.

– Стекло течет точь-в-точь как жидкость. Со временем.

– В этом надежда? – спросил Кадиш.

– Скорее, возможность. Технически или, может быть, теоретически, хотя может быть, это и невероятно, но, если верно выбрать время, давление, угол вхождения – не исключено, что такая возможность представится раз в вечность, – я смогу проткнуть пальцем стекло, пройти сквозь него.

– И что?

– Точно так же, если условия идеальные, можно нырнуть с большой высоты и беспрепятственно войти в воду, а потом вынырнуть и уплыть.

– Вот только в жизни ничего идеального нет, – заметил Кадиш.

– К сожалению, – согласился доктор. Потом повернулся и с улыбкой, прищурив глаз, изучающе посмотрел на Кадиша. Кадиш знал, что доктор разглядывает его нос и сейчас скажет что-то вроде «идеален только ваш нос», но доктор эту шутку не повторил.

– Тем не менее деньги мне нужны, – сказал Кадиш.

– Для чего? Чтобы ваша жена отдала выкуп зря? Вы хотите выбросить деньги на ветер?

– Да, – подтвердил Кадиш. – Сейчас черед Лилиан. Я бог знает сколько раз обещал сделать ее богатой и счастливой и ни разу обещания не выполнил.

– Очень трогательно, – сказал доктор, – но неразумно.

– Это выкуп за себя. Это цена, за которую Лилиан готова меня простить. И это только справедливо. Ей тоже надо дать шанс. Каждый имеет право на один безнадежный замысел.

– Если помните, я не заплатил вам, даже когда за мной был долг. Неужели вы ждете, что я выложу деньги сейчас? – Доктор сел за ломберный столик рядом с Кадишем. – Перспектив никаких, Познань, в сундуках пусто.

– Тогда скормите меня акулам, – сказал Кадиш. – Свяжите с вашими дружками, вы же с ними и в карты играете, и взаймы у них берете. Помогите мне влезть в такие же несусветные долги, в какие влезли сами. Только и всего. Пропадать – так с музыкой. Уйти красиво.

– Две проблемы, – сказал доктор. – Во-первых, люди, с которыми я имею дело, если вы не заплатите, убьют меня – либо после того, как убьют вас, в качестве своего рода процентной надбавки, либо сначала убьют меня как предостережение вам. В обоих вариантах меня убивают, а этого я неустанно пытаюсь избежать. Во-вторых, у вас ничего нет. Им не нужно, чтобы вы вернули им долг, им нужно, чтобы долг накапливался, нужна собственность, которую можно забрать. – Доктор обвел жестом комнату, дом. – А у вас нет ничего, Познань. Под молоток с зубилом состояние не дают.

– Будь здесь моя жена, она сказала бы: человеку, который за свою жизнь сколотил не одно состояние в самых разных областях, есть что нам посоветовать.

– Важно не сколько ты нажил, а сколько потерял, ну а мое состояние ушло за долги. – Чтобы взбодриться, доктор потер лицо, потом обратил покрасневшие глаза на Кадиша. – Вы слишком много от меня ждете. Я пластический хирург. Специалист. А вам, мне кажется, нужен сельский врач. Семейные проблемы, мозоли, зубная боль – сейчас этим занимаются разные люди.

– Согласен. Но вы – упертый hijo de puta, а такие обычно знают, как выйти из любого положения.

– Хватит сотрясать воздух, Познань. Говорите, что от меня хотите. Или я пойду спать, и книга поможет мне заснуть.

Кадиш достал лист, который ему дала Лилиан, и положил поверх карт.

– Боже правый. – Доктор присвистнул. – Жадюги совсем оборзели. Это же куча денег, а сына все равно не вернут.

– А вдруг вернут?

– Хватит, – прервал его доктор. – Надо думать. Думать, как взяться за дело. Что именно вы можете предпринять?

– Я могу достать деньги, – сказал Кадиш.

– Если бы вы могли достать деньги, вы бы ко мне не пришли, – голос у доктора был усталый. – Надо напрячь мозги, перейти от абстракций к вещам конкретным. Деньги – это пункт назначения, а не отправления. Пошевелите мозгами, Познань. На что пойдут деньги?

– На выкуп.

– Отлично, – сказал доктор. – Если надо заплатить выкуп, как лучше всего добыть деньги?

Кадиш взял листок.

– Скажите, что вы хотите от меня услышать, – пробормотал он, – и я вам все скажу. Ваши намеки до меня не доходят.

– Как вообще получилось, что у нас такое правительство? Дело не в перевороте. Кивать на переворот – это все равно что говорить про деньги, когда подразумевается выкуп. Граждане нашей любимой страны, как мы могли такое допустить?

– А это мы допустили? – спросил Кадиш.

– Если весь народ не хочет, чтобы с ним так поступали, ни одному правительству с ним не справиться.

– А террор? До того как забрали Пато, я бы сказал: уж лучше это правительство, чем насилие и террор. Не коснись беда моей семьи, не приди она в мой дом, я бы сказал: да, сейчас лучше.

– Когда повстанцы распоясались и устроили в стране хаос, где они брали деньги?

– Похищали людей, – нашелся Кадиш. – Похищали и требовали выкуп.

Доктор откинулся назад, сцепил руки за головой.

– Вы предлагаете мне кого-то похитить?

– Ничего я вам не предлагаю, – ответил доктор. – Я даже этого слова не произнес. Идея полностью ваша.

– Подобной мерзостью занимается правительство. Чтобы я кого-то похитил? – вопрошал Кадиш.

Нет, на такое он не способен.

– Не смешивайте эти вещи, – сказал доктор. – Пропажи людей – лишь эволюционный изыск, политическая отрасль промышленности, которая в Аргентине всегда была в цене. Не кто иной, как хунта уничтожила похищение людей. Они мнят себя идеалистами, но когда люди перестают брать наличные, приходит зло. Что касается капитализма, то это – общее место. Если ваших вожаков нельзя купить – берегитесь! Если бы они и впрямь хотели получить выкуп за Пато, я бы вздохнул с облегчением. Сказал бы, что всем нам есть на что надеяться.

– Слишком уж он большой, – сказал Кадиш. – Мне столько не собрать.

– Даже ради спасения сына?

– О спасении сына речь не идет, – отрезал Кадиш.

– А ваша жена в это верит.

– Я родился в доме, где людей покупали и продавали. Кстати, как и вы.

– Все можно сделать за день, – сказал доктор. – Простым обменом.

– У меня ничего не получится. Вырвать человека из семьи, даже случайного человека? И неудачное похищение может обернуться убийством.

– Убийство подразумевает намерение, – сказал доктор. – Думаете, на моей совести нет трупов? Люди приходят ко мне, чтобы переделать нос, сиськи. А уж убрать животик желающих вообще хоть отбавляй. Думаете, я не отправлял на тот свет дамочек, матерей, которые всего-навсего хотели убрать морщинки от улыбки? По-вашему, это убийство? Бросьте, Кадиш, такой риск неизбежен в любом деле. Люди убивают друг друга каждый день, просто садясь за руль машины.

– Если я и могу рисковать чьей-то жизнью, то только своей, – сказал Кадиш. – Пусть ей и грош цена, но больше мне поставить на кон нечего. Поставить на кон чужую жизнь у меня кишка тонка.

Доктор поднял руки.

– Я только спросил, ничего не навязывал. Никто не советует вам совершить преступление. Я просто анализировал обстановку в стране. Если вам нужно загрести деньги без особого труда, на мой взгляд, единственный гарантированный ресурс, единственное, чем добропорядочный аргентинец еще не поступился, – это семья. Сжечь наши леса, утонуть в озерах из коровьего дерьма, изнасиловать эту благодатную и изобильную землю, вытрясти из нее все до последнего песо – это нам раз плюнуть. Но за наших сестер, сыновей, за наших обожаемых мамочек мы заплатим любой выкуп.

Доктор повернулся к камину. Кадиш проследил за его взглядом, и оба уставились на поленья, на гаснущее пламя, на вспыхивавшие то там, то сям угли.

– На что же тогда, – спросил доктор, – способны вы с вашей щепетильностью?

Кадиш смотрел на огонь, думал.

– Кладбища, – сказал он. – Кости.

Доктор наморщил лоб – взвешивал, медленно кивал и в конце концов взбодрился. Он протянул руку через стол, ущипнул Кадиша за щеку.

– Где еще, кроме Буэнос-Айреса, такая идея может оказаться здравой?

Кадиш пожал плечами. Он вроде ничего не предложил.

– Молодец! – сказал доктор. – В этом городе мертвые дороже живых. Кости в Буэнос-Айресе – ходовой товар. – И доктор улыбнулся доброй, почти нежной улыбкой. – Здесь получить выкуп можно и за кости.

Глава сорок шестая

Как так – человек невесть сколько раз ходил по авенида дель Либертадор и ни разу не зашел на Сементерио де ла Реколета, знаменитое на весь мир кладбище, жемчужину Буэнос-Айреса!

Такой зарок Кадиш дал еще в детстве. Для него это был вопрос самоуважения. Не хотелось видеть, насколько мертвым живется лучше, чем живым. Не хотелось восхищаться роскошным городом в кладбищенских стенах. Он видел уходящие ввысь памятники и мавзолеи – этого ему с лихвой хватало. Так как чуть не всю жизнь Кадиша отделяла от остальных евреев стена, он всегда считал, что может какое-то кладбище и не признавать – имеет на это право.

Когда доктор спросил у Кадиша: «Чьи кости?» – долго искать ответ не пришлось. Первым Кадишу пришел на ум генерал, но доктора этот вариант не впечатлил, и тогда Кадиш предложил генеральшу.

– У нее огромное состояние, – сообщил доктор. – Сколько ни ищи, в светской хронике лучше кандидатуры не найти.

– Ее отец умер. Наверняка похоронен где-то в городе.

– Теперь ясно, что вы ни разу не были на Реколете. Его усыпальницу в Буэнос-Айресе знает каждый. Вы высоко замахнулись, Познань. Если вас при этом не убьют, такая идея окупится, еще как окупится.

– Думаете, это сработает?

– Если вы решитесь на такое, его могила вне конкуренции.

Кадиш выставил онемевшую ногу вперед, двинул ее против часовой стрелки. Одну руку он держал у груди, словно боялся, что сердце выскочит, другую у поясницы – та болела и могла подвести.

Хотя было темно, он стоял вплотную к стене, а когда луна прорывалась сквозь облака, укрывался в тени.

Вроде бы он был здоров (более или менее). А тут вдруг грудь, спина болят, ноги подкашиваются. Еще в синагоге Благоволения Кадиш спрятал штык лопаты на груди, кирку на пояснице и обвязался как можно туже брезентовым мешком. Стукнул себя изо всех сил в грудь, вспомнив суровые отроческие годы, проверил, хорошо ли укрыта лопата. Деревянную рукоять провел в брючину, зажал под мышкой, наподобие костыля, и застегнул рубашку.

Кадиш вышел на охоту за костями, аристократическими костями, крепкими, да и как им не быть крепкими, при таком-то харче – сливки да карамель, – так что они устоят даже в эти неустойчивые времена. Он надеялся, что кости будут блестящие, как на картинке, и будут лежать в гробу, как скелет на уроке анатомии, а когда он станет ссыпать их в свой мешок, застучат, как кастаньеты.

Кадиш миновал церковь Иглесиа дель Пилар и теперь крался меж деревьев вдоль кладбищенской ограды – искал, где бы через нее перелезть. Когда уличное освещение позволяло, когда появлялась луна либо тьму прорезал свет фар, Кадиш мельком видел верхушки памятников или мавзолеев, возвышавшихся над оградой. Тут изобиловали распахнутые в полете крылья, головы в нимбах. Воздетые руки с крестами, лавровые венки, гигантские бронзовые мечи. Кадиш остановился возле какой-то крепкой решительного вида дамы с обнаженной грудью – она вполне сгодится, когда надо будет перелезть через ограду.

Кадиш сунул руку под рубашку и вынул деревянную рукоять, из-за которой прихрамывал. Ночью у кладбища могло померещиться, что он выдирает из груди кость, на которой все держится, и сейчас рухнет, рассыплется кучей ребер и конечностей, и все это, клацая (как, в его представлении, скелет), упадет на землю.

Если бы где-то поблизости ходил охранник, афера Кадиша завершилась бы, не успев начаться. Потому что, хоть он и неплохо замаскировался, спрятал инструмент и, крадучись, проковылял вдоль ограды, тем не менее, перебираясь через нее, наделал шума. Он кряхтел и ругался, но все перекрыл стук деревянной рукояти и звяк штыка лопаты, когда он сбросил их на землю. Зубило вывалилось из кармана куртки вместе с фонарем, но он не разбился (выкапывать кости в темноте – только этого не хватало). Так или иначе, Кадиш оказался на кладбище, собрал инструмент – кроме рукояти, на нее он опирался, как на посох, – пришел в себя и успокоился: раз ему сошел с рук оплошный штурм ограды, возможно, ночь спустит ему и другие оплошности.

Первое, что его ошеломило, – это количество мертвых гоев. Это было не его кладбище. В темноте сверкнули глаза, мимо него пронеслась кошка, вдалеке раздался треск, ветер донес одинокий посвист – казалось, тут все имеет особый смысл, впрочем, иначе и быть не может, если ты залез на чужое кладбище, намереваясь ограбить могилу.

Кадиш достал фонарь, но не прикрыл его, как на кладбище Благоволения, рукой. Уж очень хотелось посмотреть – со смесью зависти и изумления – на этот великолепный город в центре его города.

О размерах кладбища Кадиш знал и тем не менее к тому, что открылось, оказался не готов. Он собирался с духом и вынашивал свой план в такой спешке, что даже представить себе не мог, каково это – оказаться на уходящей вдаль авеню с усыпальницами по бокам.

Он пошел по аллее с памятниками поменьше. Но и она выходила на магистраль, где по обе стороны тянулись мемориалы; луч фонаря выхватывал из темноты витражи, отражался от полированного камня. Попробуй найди здесь нужные кости, если знаешь только имя.

Монументы скорее походили на замки, чем на усыпальницы, статуи нередко в человеческий рост, отчего Кадиш испытывал чувство, казалось, давно им утраченное, – ужас, который обычно испытывают на кладбище. Один раз он даже вскрикнул: луч фонаря осветил мускулистую спину – прямо посреди аллеи стояла одинокая фигура. Наклонясь, припав на одно колено, она застыла у единственной относительно скромной могилы. Кадиш свернул на тихую обсаженную деревьями аллею, которую, как ему показалось, мало кто посещал.

Кадиш миновал надгробия героев революции и Парагвайской войны[51] – такую историю страны он и ожидал здесь увидеть. А вот что его поразило, так это какие воспоминания пробудило в его памяти имя президента Иригойена[52]. Он был готов поклясться, что если и ходил в детстве на похороны, то только на похороны матери. Но, увидев эту могилу, Кадиш вспомнил: вот он стоит под дождем рядом с мамой, а мимо несут гроб с телом президента. Воспоминания о матери Кадиш лелеял, их было мало – как он мог это забыть? Дождь, мамина юбка, гроб президента, военные почести. Талмуд Гарри всегда называл Иригойена «последним хорошим человеком». Как-то он сказал: «После него мы как страна не стоим и ломаного гроша». И его слова оправдались.

Среди гигантских монументов встретилось несколько выделявшихся своими масштабами настолько – как же иначе? – что их соседи казались жалкими карликами. Для Кадиша они стали маяками, путеводными звездами. Над куполообразной крышей одной усыпальницы размером с часовню вздымалось изваяние, как показалось Кадишу, редкой красоты. Эта статуя была для него самым дальним ориентиром, в темноте она виделась массивным черным силуэтом. Кадиш поначалу решил, что это обелиск, но по мере того, как тьма сгущалась, а он подходил все ближе, очертания становились все отчетливее. Лестница Иакова – вот что это! На верхней ее ступеньке присел ангел, а вокруг него порхают, буквально кружат херувимы.

Чем ближе он подходил, тем больше терялся. С какой бы аллейки он ни сворачивал, какую авеню ни выбирал, большая статуя – а он ориентировался на нее – всегда стояла к нему лицом, и он шел на юг, а думал, что на север, искал Иглесиа дель Пилар на востоке, а она оказывалась на западе. Потом Кадиш понял: у статуи были четыре стороны, у основания каждой лестницы – по спящему Иакову, а наверху четыре ангела – лицом к лицу, кончики их крыльев приварены друг к другу, отчего кажется, будто они сейчас воспарят.

Кадиш поклялся бы, что все время знал: он ищет именно эту могилу, что статуя всю ночь манила его, подавала ему знак. Но если так, почему бы ему не пойти к ней прямиком, а не таращиться, пялиться на этот город мертвых и блуждать, нарезая круги?

На передней стене мавзолея была медная табличка. Кадиш поднес к ней фонарь и, увидев имя, которое искал, впал чуть не в религиозный экстаз: он выполнит свою задачу. Но на табличке всего одно имя – быть не может, чтобы в такой громадине покоилось всего одно тело!

Кадиш натянул перчатки, провел пальцами по выпуклым буквам. Надпись рельефная, буквы все четкие, выступают на сантиметр, не меньше.

Кадиш вяло подергал двойные двери – так и есть, заперты. Просунул зубило в щель между створками, подвигал, раскачивая запор, застучал – до сих пор он старался на кладбище не шуметь – стучал и стучал, пока запор не поддался. Подождал – не встревожил ли он охрану? Но услышал лишь собачий лай вдалеке. Кадиш открыл двери, юркнул внутрь и быстро закрылся.

Осветив фонарем потолок и еще не рассмотрев все толком, он понял: мавзолей в десять раз больше, чем казался снаружи. Двери, через которые он вошел, теперь выглядели крошечными. Наклонил он голову при входе или нет? Он не помнит, что было минуту назад!

Под ногой что-то заскрежетало, нога провалилась – уж не осела ли под его весом плита? Звук подхватило эхо, оно зазвучало громче, потом затихло.

Кадиш шагнул вперед, назад, ступая на пятку, проверяя звук, успокаивая себя (хотя о чем беспокоиться?) мыслью: плиты расшатались, вот откуда и скрежет. Он посветил себе под ноги. Обошел весь мавзолей, и каждому его шагу отвечало эхо. Не иначе как ветер чудит. Только налетит – и вмиг улетит. И тут на него накатила тоска: до чего ж он одинок, но он одернул себя – сейчас не до сантиментов. Все это лишь иллюзия, как четырехликая статуя на куполе, – это мавзолей на него действует. Такие чувства одолевали Кадиша каждую ночь, когда он укладывался под скамью. Все эти святые места, все эти божественные чертоги – для чего они? Чтобы человек чувствовал себя ничтожеством, чтобы нам всегда казалось, будто мы во чреве кита. Вот какая конфигурация, и цель ее – заставить человека обратиться внутрь себя, бояться Бога, бояться смерти.

Но есть и кое-что куда существеннее: он не знал, где копать. Как бы не рухнул еще один его план. Что, если эту махину соорудили по одной причине, потому что никакого тела тут нет? Что, если этого человека постигла судьба Пато?

Кадиш вернулся к дверям, стал обшаривать стены, сантиметр за сантиметром: вдруг здесь, как в генеральском доме, есть вход для прислуги, и гроб спрятан за ним, а рядом превратившийся в мумию дворецкий – мало ли, какая помощь понадобится в загробном мире? И тут Кадиш увидел, что стены мавзолея покрыты фресками. А на них разворачивается переиначенная история Аргентины. Эта семья воздвигла для себя пирамиду, расписанную в националистическом духе. Тела, младенцы, груды людей, налезая друг на друга, тянутся к некоему тоталитарному идеалу. Тут были кормящие матери и умирающие старики, горели погребальные костры, и Кадиш всполошился: а что, если этого человека кремировали, а его прах рассеяли над его устричной отмелью? И этой ночью он опять ничего не найдет? Кадиш направил луч наверх и увидел, что серый потолок покрыт рябью: оказалось, это часть картины – он изображал затянутое дымкой небо. Кадиш повел фонарик по потолку, как раньше по полу, и серое постепенно сменялось пурпурным и даже оранжевым – красками рассвета. В эту гамму красок со стен наступали рога изобилия, перекормленные коровы и быки, из труб над сборочными конвейерами валил дым, улетали в небо ракеты, а под ними отдавали честь военные – все говорило о процветании и мощи. Кульминацией было гигантское солнце на задней стене, половина его заходила на потолок, половина оставалась на стене. У основания этого колоссального светила, посреди стены была алебастровая пластина, отделанная под розовый мрамор. Хрупкая и тонкая, в свете фонаря она казалась такой прозрачной, что мраморные прожилки впереди можно было отличить от тех, что позади. В центре пластины было выбито имя, она крепилась к стене четырьмя медными болтами, закругленными и гладкими. Как их вкрутили, но главное – как их открутить, Кадиш не представлял.

Прикидывая, что предпринять, Кадиш даже вспотел от стыда. Только сын шлюхи с кладбища Благоволения мог принести в такое место лопату. Откуда ему было знать, что богачи замуровывают себя в стены, что они не желают касаться грязи даже после смерти? Кадиш, не снимая перчаток, потянул плиту, но ему не за что было уцепиться. Сюда бы отвертку или гаечный ключ. Кадиш попытался выковырять болты зубилом. Они не поддавались. А хоть и поддадутся – гроб не пройдет. И что, если мавзолей воздвигли вокруг гроба и гроб заложили кирпичом?

Кадиш насадил головку кирки на рукоять лопаты, конструкция вышла так себе – странно, что не додумался раньше. Сунув фонарь в рот, он попытался протиснуть лезвие кирки между пластиной и стеной. Хотел, нажимая на рукоять, отжать пластину и аккуратно ее снять. Наконец ему удалось подцепить пластину киркой. Кадиш присел и начал равномерно отжимать ее.

Грохот от упавшей на пол пластины – она наконец поддалась, разлетевшись на куски, – гулко разнесся по гробнице. Казалось, Кадиш сокрушил всю гробницу, и она рухнула к его ногам. Но еще до того, как он отложил кирку, до того, как заглянул в проем – посмотреть, что там внутри, его охватил ужас. Он вспомнил, в чем его обвинял раввин. Раньше раввин обвинял его напрасно, но теперь так оно и случилось: он впервые осквернил могилу.

Проем представлял собой нишу, в ней был деревянный ящик. Что-то он слишком маленький, подумал Кадиш. В такой и останки ребенка не войдут. Он аккуратно вытащил ящик, поставил на пол. Покачал крышку двумя руками и без особого труда снял.

Он нашел, что искал. Перед ним лежал труп, расчлененный. Сверху череп, под ним руки – труп разъяли, а его части разместили, судя по всему, любовно и заботливо. Кадиш вынул череп, взвесил его на руке. Положил на дно брезентовой сумки, потом поднял ящик и, придерживая, как ему и мечталось, края сумки, высыпал в нее кости.

Еще не забрезжил рассвет, а вдоль ограды кладбища Реколета уже шел, расправив плечи и высоко подняв голову, мужчина, за спиной у него висел мешок. Он опирался на посох, постукивал им о тротуар. Если бы кто-то наблюдал за этим человеком с наступления ночи и видел, как он, с трудом передвигая ноги, ковыляет вдоль кладбищенской ограды, наблюдатель нипочем не признал бы в том жалком субъекте нашего друга Кадиша Познаня, который шел пружинистой походкой с мешком за спиной, исполненный гордости – после жизни, полной провалов и неудач, он впервые провернул дельце, которое его вмиг обогатит.

Глава сорок седьмая

Жена генерала была, что вполне понятно, в недоумении. Каждый вечер она переносила список дел на завтра из ежедневника на листок бумаги. Он легко умещался в самой маленькой из ее сумочек. Было позднее утро, скоро позвонит цветочница. Но это в одиннадцать. В доме была только прислуга, и, доев грейпфрут, генеральша поставила мисочку на листок, чтобы та не запачкала столешницу.

Не выпуская телефонной трубки, она кончиками пальцев подтолкнула мисочку, пока не открылась запись «цветочница». Так оно и есть: больше никто ей звонить не должен. Досадливо выпрямилась и придвинула к себе телефон.

– Вы похитили моего отца? – спросила она.

– Чтобы получить выкуп, – в третий раз объяснил ей Кадиш.

– Вы ничего не перепутали, вы уверены, что не ошиблись?

– Это не розыгрыш, – сказал Кадиш. Он звонил из телефона-автомата неподалеку от синагоги Благоволения. Он понизил голос, говорил грозно, но пронять генеральшу явно не удавалось.

– Я-то подумала, что вы меня разыгрываете, – сказала генеральша. – А вы знаете, что мой отец умер? Умер и похоронен много – уже и не помню сколько – лет назад.

– Кости, – объяснил Кадиш. – Я похитил его кости.

– Вы украли труп моего отца?

– Скелет, – уточнил Кадиш. – У меня его кости.

– Вы забрали их из могилы? – Голос генеральши впервые дрогнул: она явно встревожилась.

– Чтобы получить выкуп, – еще раз объяснил Кадиш. Сейчас важно ей все растолковать, а условия можно обсудить и при встрече. – Если хотите получить их назад…

– Извините, – перебила его генеральша. – Это какой-то кошмар. И по правде говоря, у меня это просто в голове не укладывается.

– Можете мне верить, – сказал Кадиш.

– Извините, но я вам не верю и не намерена верить. Потому что если человек способен так поступить или утверждает, что способен… Впрочем, это легко проверить.

– Проверить? – удивился Кадиш.

– Могилу, – пояснила она. – Вы аккуратнее с тем, что у вас есть – если есть, – а я пошлю кого-нибудь на Реколету.

– И зря.

– Я вам не верю, – сказала генеральша. – Но раз вы знаете номер нашего телефона, все проще простого. Подождите немного, а потом перезвоните.

– Перезвонить? – уже не владея собой, заорал Кадиш. Впрочем, невелика оплошность: генеральша все равно повесила трубку.

Глава сорок восьмая

Ну пусть кого-то пошлет, дворецкого или водителя, пусть кто-то из челяди смотается туда и проверит. Оно и понятно, как-никак, Кадиш и сам бизнесмен. Когда речь идет о такой сумме, кто б не захотел удостовериться.

В ожидании результатов проверки Кадиш впал в панику. Что, если он вытащил не те кости? Не так прочитал надпись на медной табличке и на прикрепленной болтами к стене красивой алебастровой пластине? Кадишу слышался грохот: вот пластина падает на пол, куски ее разлетаются, ему виделись обломки гипсовых букв. Ему мерещилось, что эти обломки при свете фонаря складываются, как на сцене, в одно за другим имя, только не то, что нужно.

Когда же наконец сложилось то имя, что нужно, Кадиш впал в панику: ему представилось, что кости пропали. Он возвращается в синагогу Благоволения, а костей нет! При этой мысли Кадиша даже прошиб пот. Он пошел, а потом побежал к синагоге. Ворвавшись в молельню, он проскочил мимо скамьи, под которой ночевал, и открыл ковчег. Негромко зазвякали кольца от сорванной Кадишем завесы, парохета. Кадиш сунул руку в ковчег, проверил сумку: кости на месте! Туго стянул горловину мешка, закрыл ковчег и – словно гора свалилась с плеч – медленно вышел из синагоги.

Давайте пожалеем Кадиша. Он не обидится. Недавно он попросил пачку сигарет взаймы в табачном киоске, а киоскер покачал головой, цыкнул, дал Кадишу целый блок и ничего никуда записывать не стал. И подарок, и до свидания, смекнул Кадиш. И отошел, повесив голову, бурча себе под нос bien, bien[53], хотя киоскер даже не спросил его, как дела.

Благодарный за щедрый дар Кадиш направился к реке, к клубу рыбаков. Держа путь через парк, невесть в который раз проверил карманы – опасался потерять телефонный жетон. Так же он пугался, когда ему представлялось, что пропали кости: ведь это означало бы лишиться того, что тебе нужно больше всего на свете! А это же страх, самый что ни на есть настоящий страх, вынужден был – удрученно – признать Кадиш.

Он уже собрался опустить жетон в прорезь телефона-автомата и тут увидел, что к нему идут два солдата. Откуда они узнали? Подойдя поближе, солдаты сбавили шаг, оглядели его с ног до головы – и продолжили путь. Кадиш услышал, что они смеются. Не иначе как над ним.

Паузы между звонками никогда не длились так долго. Кадиш смотрел на воду, ждал, наконец трубку подняла горничная.

Кадиш спросил, можно ли поговорить с супругой генерала.

– Кто ее спрашивает? – сказала горничная. Вот те на, в прошлый раз генеральша взяла трубку сама. – Алло?

– Это преступник, – сказал Кадиш, ничего другого не пришло ему в голову. – Пожалуйста, передайте, что я перезваниваю.

Трубку взяла генеральша.

– Вы загнали меня в угол, – сказала она. – Решились на нечто невообразимое, а я еще должна вас выслушивать. Ограбить могилу – что может быть хуже? До чего докатилась страна, если человек пал так низко?

– Бывает, падают и ниже, – заметил Кадиш.

– Вас это не оправдывает. Стыд и позор.

– Все поправимо. Заплатите мне – и все вернется на свои места. Могила будет приведена в порядок, ваш отец упокоится.

– Не знаю, – сказала она. – Мне надо подумать.

– У вас было время подумать.

– Я хочу обсудить все с мужем. Его не будет до вечера. Это слишком серьезное решение, принять его сама я не могу.

– Ждать до вечера я не буду, – сказал Кадиш – он начал кипятиться. – Я доведен до крайности и пойду на крайние меры. Клянусь, к вечеру все будет кончено – так или иначе.

Он снова перешел к угрозам. Генеральша молчит, значит, подумал Кадиш, вот-вот поддастся и примет его условия.

После паузы – сколько она продлилась, Кадиш не знал – генеральша сказала:

– Что ж, – и снова замолчала.

Кадиш встревожился: не помехи ли на линии? Автомат, сглотнув его жетон, как-то хрюкнул.

Наконец она сказала:

– Один раз он уже умер, значит, второй раз ему не умереть.

– Что? – едва слышно прохрипел Кадиш.

– Время не имеет значения. Во всяком случае, для меня.

– Имеет, – возразил Кадиш. – Это ваш последний шанс.

– Мой отец у вас, вы наверняка все обдумали, – сказала она. – Но – кошелек или смерть – это не тот случай. Мы обсуждаем обмен, возраст, если так можно выразиться, моей собственности.

– Сегодня, – сказал Кадиш, – или никогда. Иначе я пойду на крайние меры, – понял, что повторяется, и запнулся.

– Спешить надо, когда речь идет о живых. Так вот, если бы речь шла не об отце, а о моем сыне, вы могли бы еще надеяться, что я пойду на ваши условия. Мне случалось говорить с людьми, у которых пропали сыновья, они были на пределе отчаяния.

– Случалось говорить, – повторил Кадиш.

– В моем доме, – сказала она. – И у меня такое чувство, будто я знаю, понимаю, в каком они состоянии. С другой стороны, кости…

– Вашего отца, – напомнил Кадиш. – Я выкину их в реку. Вы их больше не увидите.

– Вот что я вам скажу, и это между нами. Помимо васильковых глаз и невероятного состояния, я, как мне не раз давали понять, унаследовала от отца холодное сердце. По природе мы не сентиментальны, это у нас семейное. И отец дал мне все, что нужно в жизни, так я думаю.

– Вы не хотите их забрать? – спросил Кадиш. Сказал и тут же спохватился: не следовало задавать этот вопрос.

– Хочу, – ответила она. – Хочу вернуть отца. А вот платить за то, что и так принадлежит мне, не хочу. И платить столько за один комплект костей, когда я легко могу получить второй, глупо.

Кадиш, не в силах удержаться, снова задал вопрос:

– Второй?

– Второй комплект костей. Посмотрите по сторонам. Весна не за горами. Воздух прогревается. – Кадиш прислушался, пригляделся: да, в воздухе пахнет весной. – Пора посадок, вот я и подумала: будет неплохо, если мой отец упокоится в усыпальнице, а ваши кости в моем саду. Небольшой сувенир, хотя, повторю, я не сентиментальна. Так или иначе, моим розам это пойдет на пользу, а то мои собаки порезвятся.

– Вы меня не запугаете, – сказал Кадиш..

– А вы – меня. Хочу предупредить: в нашей стране легче пропасть, чем спрятаться. Гораздо легче.

– Так вы не будете платить? – Кадиш уже был на грани истерики. – Быть такого не может! – заорал в трубку и заключил, уже тихо и подавленно: – Значит, не будете, оставите их у меня.

– Вот именно, – подтвердила она. – Наконец-то дошло. Вы – просто редкий молодец. Выдающийся ум.

Глава сорок девятая

До синагоги Благоволения Кадиш добрался, когда уже стемнело. Он сидел на скамье – прошлой ночью он под ней спал – и смотрел на мешок с костями в раскрытом ковчеге. Смотрел неотрывно, даже когда спустилась ночь.

О чем остается думать человеку, с рождения обреченному на провал, когда провал наступил? Кадиш всю жизнь стремился к масштабным свершениям и не позволял бесконечной и непрерывной череде промахов низводить его с высот. Знай он то, что знает сейчас, он жил бы иначе. Не боялся бы, что придет к такому финалу. Всю жизнь Кадиш опасался, что ему не миновать провала, и так оно и вышло, чему же он теперь удивляется? Особенно при том, что его уже вообще ничего не удивляет.

Просидел ли он в темноте несколько минут или часов, Кадиш не знал. Он сосредоточенно думал обо всех ошибках, которые совершил за жизнь и которые ошибками не считал. Ни один из его промахов не был, на взгляд Кадиша, серьезным, но каждый раз, не завершаясь ни успехом, ни крахом, продвигал его по пути к центральной точке. Хоть Кадиш и провел всю жизнь в погоне за удачей, ему никогда не приходило в голову, что могло быть и так: ничего особо значительного он бы не достиг, но и на дно, как сейчас, не скатился бы, а все сложилось бы просто-напросто сносно.

Как ни посмотри, ясно одно: жизнь была к нему несправедлива. Если, как считали прихожане синагоги Благоволения, Бог есть, Кадиш в число Его любимцев не попал.

Но сейчас ему выпал счастливый случай, решил Кадиш. Сколько его планов пошло насмарку, сколько проектов погорело, но на этот раз у него все получится.

То, что кости остались у него, – не случайно. И история с выкупом не случайна, как не случайны и его прежние ошибки. Но отныне он обратит все это во благо. Пусть Господь всегда взирал на него с презрением, сейчас он заставит Его улыбнуться. Улыбнуться ему, Кадишу.

Стараясь понять, что он мог бы уладить, мог бы исправить, Кадиш больше всего мучился из-за Пато. Зачем он пытался достать для Лилиан эти деньги, не надо было этого делать. Она хотела выкупить живого сына, но он-то, он твердо знал: сын мертв.

Мертв, как и тот, чьи кости перед ним.

Пато был мертв, как эти кости.

Лилиан прижала дверь ногой, но Кадиш попытался протиснуться в квартиру.

– Ты знаешь, который час?

Была середина ночи.

– Нет, – ответил Кадиш, не кривя душой. Он и впрямь потерял счет времени.

– Ты что, не мог подождать до утра? Пришел бы утром: чужим по ночам приходить не положено.

Он посмотрел на порог, твердо поставил на него ногу.

– Я вернулся, чтобы все исправить.

– Исправить можно, только если Пато вернется, если Пато будет вне опасности. Скажи, что ты этого добился, что ты и правда герой, за которого всегда себя выдавал.

Кадиш стоял и молчал. Она велела ему достать деньги – несметную сумму, – а он деньги не достал. По ее тону ему стало ясно: она этого и не ждала.

– Как ты мог явиться с пустыми руками? Вот чего я не понимаю.

– И вовсе я не с пустыми руками, – сказал Кадиш. И так оно и было. – Я кое-что принес.

Теперь и Лилиан замолчала в ожидании, гадала, что Кадиш собирается ей показать: ведь ей нужно было одно – деньги для спасения сына.

– Я принял решение, – сказал Кадиш. – За нас обоих.

Лилиан моргнула. Она свыклась с тем, что муж вечно все понимает навыворот.

– От тебя этого не требовалось, Кадиш. Решение уже принято. Требовалось, чтобы ты помог провести его в жизнь.

– Я старался. И мне это почти удалось. Ты могла бы мной гордиться. Беда в том, что убитого сына к жизни не вернуть. Как ни старайся и как бы ни старался даже лучший из людей.

Приподняв ногу, Кадиш легонько стукнул по порогу. Когда они въехали, порог был белым, но со временем камень почернел и был весь в пятнах: они вечно ходили туда-сюда, не один миллион раз пересекали этот порог три человека, живших каждый своей жизнью в этой квартире.

Кадишу ничего не оставалось, как сказать:

– Пусть не ради тебя или меня, но ради Пато – мы должны его похоронить. Время пришло, Лилиан. Мертвый сын – больше мне нечего тебе дать. Вот почему я здесь. И вот что я принес. Я принес его кости.

Лилиан прошла с ним через все испытания, всегда была ему поддержкой, знала его, как никто другой. И поглядев на него, поняла: прежнего Кадиша больше нет. Этого человека она не знает.

Лилиан отпрянула, сделала полшага назад, и Кадиш – он напирал на дверь – споткнулся и ввалился в квартиру. Как приятно войти в свой дом, пусть и на полшага.

Тяжелая дверь с маху ударилась о стену, резная полочка свалилась. Лилиан смотрела на полочку точно так, как Кадиш смотрел на порог. Хорошо, что полочка упала, это даст ей время собраться с мыслями, обрести дар речи, попробовать понять этого незнакомца.

– Кости? – ошарашенно переспросила она.

– Да, – ответил Кадиш и показал ослабевшей рукой на лестничную клетку.

– Не может такого быть. Ты не мог пойти на такое. Всему есть предел, Кадиш.

– Клянусь, – сказал он. – Сейчас покажу. – Он взглянул на часы. – Надо торопиться. Чтобы перелезть через стену Благоволения, лучше времени не найти.

Лилиан не стала колотить его по груди, не повысила голос – только встала в дверях и посмотрела поверх плеча мужа на лестничную клетку.

Кадиш, вывернув шею, посмотрел туда же. И снова сказал:

– Идем. Идем, покажу.

Лилиан не стронулась с места. И Кадиш не стал ее торопить. Тишину нарушало лишь ее прерывистое, частое-частое дыхание.

– Мать узнает, – сказала она. – Мать узнает своего сына, почувствует, когда он рядом. Не знаю, что там у тебя, Кадиш, но клянусь жизнью, это кости не Пато. И раз это кости другого человека, да поможет тебе Бог. Уноси их и делай с ними все, что тебе нужно.

Кадиш кивнул. Кадиш все понял. И, не спуская с жены глаз, пятился и пятился, пока за ним не закрылась дверь. А потом поднял лежавший возле лифта мешок и пошел по лестнице с таким чувством, что вниз спускается не один покойник, а два. Свет он зажигать не стал: и так знал каждую ступеньку.

Да, для кладбища лучше времени не найти, к тому же рядом с могилой его матери – участок Одноглазого. Могильный камень был еще хорош, а его имя Кадиш в свое время уже сбил. Что ж, зубило годится не только для того, чтобы сбить имя. Им можно выбить на камне и другое имя. Что же касается костей, места рядом с Одноглазым хватит. Старик всегда был человеком компанейским, возражать не станет.

А в квартире Лилиан прижалась спиной к двери и медленно, протяжно завыла, впервые за долгое время она позволила себе заплакать. Оплакивала она и Кадиша, и кости, и то, что ей не под силу собрать ту несметную сумму, и то, что священник никогда ей не позвонит. А выплакавшись, утерла лицо рукавом и прошла к креслу у окна. Села, устроилась поудобнее. И стала смотреть на угол дома, из-за которого выйдет Пато. Непременно выйдет, думала Лилиан, так она думала каждый вечер.

Примечания

1

Гермипп – древнегреческий поэт-комедиограф, V в. до н. э. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Алаха – совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев.

3

Имеется в виду Хосе де Сан-Мартин (1778–1850) – национальный герой Аргентины, освободил территории Аргентины, Чили и Перу от испанского господства.

4

Барьер в синагоге, разделяющий мужскую и женскую половины (иврит).

5

Шалаш на Суккот (иврит).

6

Эвита Перон – первая леди Аргентины, вторая жена президента Хуана Перона.

7

Так представители аргентинской элиты называли происходивших в основном из социальных низов сторонников Хуана Перона, президента в 1946–1955 и 1973–1974 гг.

8

Сын шлюхи (исп.).

9

Партизанские отряды (исп.) – левоперонистская городская партизанская организация. Создана в 1960-х гг. Начала вооруженную борьбу против диктаторских режимов.

10

ERP – военное подразделение Революционной партии трудящихся (исп.).

11

Хуан Карлос Онганиа – военный и политический деятель, фактически занимал пост президента Аргентины в 1966–1970 гг.

12

Район в Буэнос-Айресе, где живут евреи.

13

Автономный город рядом с Буэнос-Айресом.

14

Новая Помпея – рабочий район Буэнос-Айреса.

15

Сын сына шлюхи (исп.).

16

Тонизирующий напиток с высоким содержанием кофеина.

17

Мария Эстела Мартинес де Перон (известна как Исабель) – третья жена президента Хуана Доминго Перона (1961–1974). После его смерти президент Аргентины (1974–1976).

18

Ежедневная газета, печаталась в Буэнос-Айресе.

19

Аллюзия на книгу Иисуса Навина, 2:15–21.

20

Резник (иврит).

21

Еврейская песня на слова из Агады. В ней выражается благодарность за исход из Египта, Тору и субботу. Имеется в виду перифраз слов из Агады «Уже и этого хватило бы».

22

Засосы (исп.).

23

Уго дель Карриль (1912–1989) – аргентинский продюсер, сценарист, певец и актер.

24

Герберт Маркузе (1898–1979) – немецко-американский философ, социолог и культуролог. С 1934 г. в США. Оказал большое влияние на лево-экстремистские элементы на Западе.

25

Книги, содержащие священные имена Бога (иврит).

26

«Гаучо Мартин Фьерро» – поэма Хосе Эрнандеса (1834–1886), латиноамериканского поэта и журналиста.

27

«Наука любви» – цикл дидактических элегий Публия Овидия Назона. Наставления, как завоевать любовь женщины и сохранить ее. Написан в начале I в.

28

Книга Жан-Поля Сартра, написана в 1944 г.

29

«Невидимки» («Invisible») – рок-группа, основанная в конце 1973 г. аргентинским певцом, музыкантом, поэтом и композитором Луисом Альберто Спинеттой (1950–2012), одним из ведущих представителей аргентинского рока.

30

Карлос Гардель – аргентинский певец, композитор и актер.

31

Популярный аргентинский футбольный клуб.

32

Хорхе Рафаэль Видела (1925–2013) – военный и государственный деятель, 43-й президент Аргентины (1976–1980). Возглавил военную хунту в результате переворота 24 марта 1976 г. Привлечен к уголовной ответственности за преступления, совершенные хунтой в годы его правления.

33

Аргентинский футбольный клуб.

34

Ублюдок (иврит).

35

Судебный приказ о доставлении в суд лица для выяснения правомерности содержания его под стражей (лат.).

36

По обычаю (иврит).

37

Негодяй (исп.).

38

Торговые марки чистящих средств.

39

Слабак (исп.).

40

Гостиница (аргентинский жаргон).

41

В Аргентине – помощник полицейского инспектора (исп.).

42

Портеньо, житель Буэнос-Айреса (исп.).

43

Глаза (исп.).

44

Мохаррита-эспаньола (исп.).

45

Пирожки с мясом (исп.).

46

«Нюрнбергские мейстерзингеры» (1861–1867) – опера Рихарда Вагнера.

47

Благословен праведный судья (иврит). Традиционное благословение, произносится при известии о смерти.

48

Благословенно Имя Его (иврит).

49

Благословение, молитвенная формула, произносимая при определенных обстоятельствах (иврит).

50

Царица Астинь, как рассказывает один из мидрашей, была больна проказой.

51

Война тройственного союза Бразилии, Аргентины и Уругвая против Парагвая, закончившаяся его полным разгромом.

52

Иполито Иригойен (1852–1933), президент Аргентины (1916–1922, 1928–1930), реформатор. Иригойена прозвали «аргентинским Ганди».

53

Хорошо, хорошо (исп.).

Content

Натан Ингландер
Министерство по особым делам

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть вторая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Часть третья

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Примечания