Ирина Градова

Экзотический симптом

Пролог

Потасовка продолжалась вот уже добрых четверть часа. Здоровенный полицейский, стоя в проеме двери, блокировал выход из квартиры, а невысокая, но крепко сбитая женщина пыталась поймать за руку мальчика, который только что вырвался от нее и с громким ревом прятался за подол старшей сестры. Свободной рукой женщина крепко держала за локоть другого, как две капли воды похожего на первого и одетого в такую же пеструю пижамку с собачками, и точно так же голосившего во всю силу своих маленьких легких.

Полицейский стоял с отсутствующим видом. Было совершенно ясно, что он не желает принимать участия в сваре, но Оля не сомневалась в его готовности пресечь любую попытку помешать тетке из опеки делать свое дело.

– Пусти, зараза! – кричал двенадцатилетний Витя, пока Оля, повиснув на руке женщины и одновременно придерживая рукой четырехлетнего братишку, прячущегося за ней, пыталась освободить второго близнеца. – Не тронь, а не то…

– А не то что? – Голос тетки звучал издевательски, как будто она получала удовольствие от того, чем занималась.

Будь Витька покрупнее, он сумел бы справиться с этой бабой, однако он пошел не в громилу-отца и, в то время как большинство одноклассников за лето вымахали на пять-шесть сантиметров, оставался маленьким и щуплым.

– Вы не имеете права! – в отчаянии закричала Оля.

– Отпусти, дура! – вторил брат.

Полицейский наконец решил вмешаться и схватил пацана за шкирку одной рукой, а другой сгреб в охапку хрупкую фигурку девочки-подростка.

Мальчишки-близнецы оглушительно взревели, видя, как старших сестру и брата сворачивают в узел.

– Заткнись, поганец! – прошипела тетка. – Я тебе не подружка, чтобы хамить мне!

– А я у себя дома! – резонно возразил раскрасневшийся паренек. – Это вы ко мне пришли, а не я к вам!

– Ну, так и будешь глаза пучить или все-таки поможешь? – раздраженно обратилась к полицейскому дама из опеки. – У нас, между прочим, не так много времени, а дел еще воз и маленькая тележка!

Служитель закона отпустил Олю и Витю, схватил одного близнеца под мышку, а второго, как котенка, поднял в воздух и хорошенько встряхнул. От встряски и неожиданности малыш замолчал.

Оля, недолго думая, обхватила толстую ляжку полицейского руками и повисла на ней, как обезьяна на дереве. Крики и вой, раздающиеся из квартиры, могли поднять даже мертвого. В двух соседних квартирах проживали пенсионеры, почти безвылазно сидящие дома, а напротив – молодая мамаша, находящаяся в декретном отпуске. Она частенько прибегала и возмущалась, что в соседской квартире слишком шумно – это случалось, когда пьяный отец приходил и колошматил в дверь что есть мочи.

«Как минимум три человека могли слышать, что происходит, – думала Оля. – Кто-нибудь обязательно придет на помощь…»

Ни одна дверь не открылась.

* * *

– Придется сменить стиль одежды и отказаться от яркой помады, – говорила Марина, окидывая критическим взглядом алое платье клиентки с большим вырезом, из которого чуть ли не вываливались идеально вылепленные пластическим хирургом груди четвертого размера. – По крайней мере, на время суда.

Кроваво-красные губы раздвинулись в хищной усмешке, обнажив белые, мелкие и острые, как у хорька, зубы.

– Я что, должна выглядеть как монашка? – поинтересовалась клиентка.

– Нет, – покачала головой Марина, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения: она терпеть не могла тупых девиц, которым приходится объяснять очевидные вещи. – Ты должна выглядеть как учительница младших классов – это вызовет сочувствие у судьи. А также у репортеров, которые, можешь не сомневаться, будут присутствовать на процессе!

– Мне что, одеться во все белое? Надо быть похожей на ангела?

Марина подумала, что даже божественное прикосновение не сделает эту бабу хоть сколько-нибудь похожей на небесное создание.

– Белое может показаться чересчур вызывающим, – произнесла она вслух. – Лучше что-нибудь бежевое или коричневое. Но не скучное – они ни в коем случае не должны решить, что ты намеренно приоделась. Косметика тоже пусть будет неяркой, в пастельных тонах…

– Господи, неужели это так важно?! – возмутилась клиентка. – Какая разница, что на мне надето – разве пусик не «занес» всем, кому надо, чтобы меня оправдали?

Да уж, «пусик» – отдельный разговор: если бы не он, Марина ни за что не взялась бы защищать эту пустоголовую куклу. Но такова уж адвокатская планида – нельзя быть слишком разборчивой, а то пришлось бы всю жизнь трубить в общественных защитниках или заниматься корпоративным правом.

Последнее, кстати, едва ли лучше защиты отъявленных уголовников, ведь приходится иметь дело с бандитами из высоких кругов, облеченных властью и деньгами, против обычных граждан, у которых априори нет средств, чтобы им противодействовать!

«Пусика» звали Михаилом Тарановым. Знаменитого эстрадного продюсера и композитора-песенника с Мариной связывали приятельские отношения, зародившиеся лет двадцать назад, когда он, уже тогда знаменитость, обратился за помощью к ней, никому еще не известному молодому адвокату.

С тех пор Таранов несколько раз пользовался услугами Марины, но никогда раньше помощь ему не казалась ей столь непосильным бременем.

Дело было стопроцентно проигрышным, а она проигрывать не любила. Любовница Михаила сбила на машине старика-инвалида. Он, слава богу, выжил, однако в данный момент находился в больнице и, что вдвойне неприятно, отказывался принимать материальную помощь, предложенную стороной ответчика.

Непонятно откуда взявшиеся адвокаты истца (как подозревала Марина, нанятые конкурентами и недоброжелателями Таранова) пытались представить ситуацию как уголовное дело: якобы Мария Мамыкина, певичка из последнего проекта Михаила, намеренно переехала инвалида.

Марина склонна была согласиться с этим мнением: несмотря на очевидную тупость, девица отличалась вздорным нравом и полагала, что ей позволено больше, чем остальным членам общества. Марина строила защиту на том, что случившееся было досадной случайностью, а задний ход Мария дала не потому, что желала «уделать» старичка, посмевшего с ней связаться, а лишь по женской глупости и под влиянием стресса. Типа, она не понимала, что делает, хотела нажать на тормоз, а дала задний ход на полном газу.

Марина понимала, что доказательная база хромает, ведь у противной стороны имеются свидетели происшествия, жаждущие дать показания: Мамыкину ненавидит весь подъезд, в котором она проживает, и подавляющее большинство жителей других подъездов, хотя и видели ее от силы пару раз.

Создавалось впечатление, что претензий к певице не имеют только те граждане, которые вовсе не подозревают о ее существовании – к счастью, таких подавляющее большинство, но, к сожалению, они никак не способны помочь выиграть дело! Марине требовалось добыть хоть какие-нибудь свидетельства того, что Мария является добропорядочной гражданкой, и для этого понадобятся все ее умения и незаурядная изобретательность.

Выпроводив наконец неприятную клиентку, Марина прикрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь восстановить душевное равновесие.

В такие минуты ей начинало казаться, что пора уходить из профессии: в конце концов на пенсию она себе заработала, а мысль о необходимости встречаться с кадрами, подобными Мамыкиной, казалась невыносимой.

Сняв трубку, Марина набрала номер ближайшего японского ресторана:

– Два набора «Терияки», четыре порции «Кавасаки» в темпуре и… и еще, пожалуй, две «Филадельфии», – на одном дыхании произнесла она.

– В подарок желаете колу или…

– Холодный чай, – не дослушав, сделала выбор Марина: являясь постоянной клиенткой заведения, она наизусть знала меню и бонусы, предлагаемые в случае большого заказа.

Заручившись обещанием, что заказ доставят в течение получаса, Марина откинулась на спинку вертящегося кресла и, подняв руки над головой, с наслаждением потянулась.

Сиденье жалобно скрипнуло при этой ее манипуляции: Марина весила добрых полтора центнера, и, хотя абсолютно не переживала на этот счет, дорогое итальянское кресло, обтянутое натуральной телячьей кожей кофейного цвета, обладай оно даром речи, определенно предпочло бы, чтобы она больше волновалась.

Курьер прибыл минут через десять: ресторан располагался за углом.

Жизнерадостный пацанчик лет девятнадцати (очевидно, студент), сияя улыбкой, вручил Марине огромный пакет.

– У вас, наверное, банкет? – поинтересовался он, пытаясь заглянуть за широкую спину адвокатессы в надежде увидеть остальных участников будущего пиршества. – Что празднуете?

– Поминки, – буркнула Марина, протягивая мальчишке деньги и со злорадным удовлетворением наблюдая, как улыбка сползает с его лица.

– Примите мои… – начал он, но Марина захлопнула дверь прямо перед его носом. Ну, почему всем и каждому так необходимо замечать, что ей требуется больше еды, чем простым смертным? Она же платит, черт подери, так какое им дело?!

Однако от пакета исходил умопомрачительный запах, и плохое настроение Марины понемногу улетучивалось, уступая место предвкушению гурманского наслаждения. Она уже открывала верхний контейнер, как вдруг раздался тихий глухой стук.

– Ну, кто там еще? – раздраженно спросила Марина, оглядываясь.

Дверь открылась, и она увидела высокую, очень худую женщину в платке.

Господи, ну, как можно добровольно так себя уродовать?!

На вид визитерше было чуть за сорок, однако в этом наряде она выглядела гораздо старше и совершенно не привлекательно.

– Извините, вы… вы Марина Павловна Бондаренко? Адвокат? У меня к вам дело, очень серьезное…

– А вы, простите, кто будете? – изогнула изящно выщипанную бровь Марина.

– Ольга я… Ольга Сергевна. Иночкина… – Женщина говорила сбивчиво, то и дело запинаясь.

Марина знала, что такое бывает обычно в двух случаях – когда люди эмоционально неуравновешенны или когда мысли человека намного опережают его речь и он, пытаясь их обуздать, вынужден постоянно останавливаться, чтобы «догнать».

– А как вы, собственно, сюда прошли? – полюбопытствовала она, оглядывая более чем скромный наряд посетительницы: она приняла бы ее за уборщицу, если бы та сама не сказала, что пришла по делу.

– Охранник… отошел по нужде, – с запинкой пояснила женщина. – Он не виноват, правда, – я просто дождалась, пока он, ну… уйдет.

Марина с тоской покосилась на пакет с японскими блюдами: какой черт дернул эту бабу припереться аккурат в тот момент, когда она решила заморить червячка?! С другой стороны, уж больно она несчастная на вид – может, и впрямь что серьезное стряслось?

Марина подавила тяжелый вздох и спросила:

– Вы обедали?

– Ч-что? – переспросила удивленная клиентка.

– Ну, обедали вы сегодня или нет?

– Я не… нет еще. А что?

– Как вы относитесь к японской кухне?

* * *

Мономах закрыл файл и выключил компьютер: похоже, на сегодня все.

Взглянув на часы, он увидел, что они показывают половину восьмого – это никуда не годится!

Сархат, конечно, уже выгулял Жука, но пес любит, чтобы хозяин приходил домой в строго определенное время, да и начальство не стоит баловать, показывая, что ему нечем заняться, кроме работы…

Ах да, начальства-то нету! С тех пор как Муратова отстранили от должности (читай: сняли), исполняющего его обязанности пока так и не назначили. Временно сложные проблемы решали начмеды, и такая ситуация Мономаха вполне устраивала. Правда, долго так продолжаться не могло: рано или поздно, в больнице появится «новая метла», и нет никаких гарантий, что она не окажется еще почище бывшего главного!

Порой Мономаху казалось, что начальники – особая порода людей, которых выращивают в своего рода инкубаторах, откуда они выходят с набором специфических качеств – хамоватостью, непоколебимой самоуверенностью и пренебрежением к чувствам и нуждам окружающих.

Мономах заведовал отделением крупной многопрофильной больницы, но себя он к этой категории, разумеется, не относил. А вот Муратов в полной мере соответствовал его представлениям о «начальственной» персоне!

Надев пальто, он в последний раз окинул взглядом кабинет, проверяя, не забыл ли чего, и вышел в коридор. Он как раз возился с замком, когда на него налетела Алина, хорошенькая медсестричка, с некоторых пор являвшаяся еще и богатой наследницей[1].

Честно говоря, Мономах ожидал, что она уволится и станет жить на дивиденды, однако ничего подобного не произошло: Алина как работала в его отделении, так и продолжала трудиться, ничуть не кичась тем, что могла бы этого не делать и жить припеваючи. Только вот некоторые медсестры, и даже врачи, недолюбливали девушку, завидуя ее неожиданной удаче и считая, что она ничем этого не заслужила. А вот Мономах полагал, что хороший человек заслуживает счастья просто за то, что у него легкий характер и доброе сердце!

– Алина, что случилось? – поинтересовался он, глядя на взволнованное лицо медсестры. – У нас пожар?

– Ой, Владимир Всеволодович, вы Севана Багратовича не видели?

– А он что, здесь еще?

– У него дежурство…

– Ах да, верно! Нет, не видел. А что произошло-то?

– Там пациентка его буянит, порывается уйти!

– Так пусть уходит – мы никого не держим!

– Но ей только утром сделали операцию, она не может ходить, понимаете?!

– Погодите, это, как ее… Карпенко, что ли?

– Точно, Карпенко!

– И куда же она намылилась?

– Говорит, домой ей надо, у нее дети…

– Ладно, пошли! В какой она палате?

– В четырнадцатой.

Размашистым шагом он двинулся по коридору. Алина семенила следом, едва за ним поспевая.

Когда они подошли к палате, она забежала вперед и распахнула дверь перед Мономахом. Каждая палата была разделена надвое, и из левой доносились возбужденные голоса:

– Ну, куда ты собралась, дурочка! – увещевал кого-то густой, низкий женский голос. – Ты же на ногах не держишься!

– Да пусть идет! – возразил надтреснутый, старческий. – Меньше народу, больше кислороду!

Во втором голосе Мономах безошибочно узнал противную старушенцию Игнаткину, которой он самолично делал плановую операцию по замене сустава. Бабка скандалила по любому поводу, и медсестры старались пореже заходить в палату, из-за чего страдали и другие пациентки, которым не посчастливилось лежать в ее неприятной компании.

– Так, что тут за сыр-бор? – вопросил он, толкнув дверь, отделяющую предбанник с умывальником и дверьми в туалет и душевую.

Его изумленному взору предстала следующая картина. Пациентка лет сорока, сидя поверх шерстяного одеяла, закидывала в полиэтиленовый пакет вещи из тумбочки. Одна ее нога находилась в ортопедическом чулке, и ей было весьма неудобно заниматься своим делом, так как ее правая рука висела на перевязи, загипсованная.

– Владимир Всеволодович, она уходить собралась! – пожаловалась пожилая пациентка, лежащая у окна – похоже, это она пыталась урезонить сумасшедшую мамашу.

– Вы что, ополоумели, Карпенко? – не совсем вежливо обратился он к женщине, затравленно глядящей на него снизу вверх. – У вас сложные переломы плеча и голеностопа, как вы намереваетесь до дома добираться?

– Можно вызвать такси, – проскрежетала Игнаткина, буравя Мономаха черными глазами-бусинками из-под морщинистых век.

Интересно, есть ли на свете хоть один человек, питающий к этой гарпии добрые чувства?

– Точно, – кивнул он, – можно даже связаться с МЧС и вызвать вертолет для вашего удобства, Карпенко, но мне кажется, что вам все же стоит подумать о том, чтобы остаться в больнице и вылечиться.

– Я не могу! – пробормотала больная. – У меня дети…

– За ними некому присмотреть?

– Вы не понимаете…

– Если есть необходимость, можно позвонить в службу опеки и попросить…

– Нет! – пронзительно взвизгнула Карпенко. – Не надо никуда звонить, пожалуйста!

– Да это же временная мера…

– Нет, не надо, не надо!

Мономах и Алина встревоженно переглянулись: пациентка определенно вела себя неадекватно. Она попыталась встать и растянулась бы на полу, не подхвати ее Мономах и не верни на место.

Держа ее, он ощутил, что тело женщины бьет крупная дрожь. Мономах сделал Алине едва заметный знак— к счастью, девушка обладала способностью понимать врачей с полувзгляда.

– Вы не понимаете, я не могу остаться! – бормотала Карпенко, пытаясь высвободиться из мертвой хватки Мономаха. – Они забрали детей, и я даже не знаю… ну, почему вы меня не слушаете?!

Вернувшаяся в палату Алина, пользуясь тем, что он крепко удерживает женщину на койке, стараясь не повредить ее оперированную руку, привычным движением воткнула в здоровое плечо пациентки шприц с реланиумом.

– В психушке таким место! – авторитетно заявила «гарпия», откидываясь на подушку с разочарованным выражением на физиономии: «концерт» окончен, и дальнейших развлечений не предвидится.

Некоторое время Карпенко брыкалась, но потом лекарство возымело действие, и она притихла. Реланиум не вызывает снотворного эффекта, поэтому она оставалась в полном сознании.

– Пожалуйста, послушайте меня! – простонала она. – Мне нужно… срочно нужно домой!

– Что случилось? – спросил Мономах, усаживаясь на краешек койки. – Ваши дети что, одни, без присмотра?

– За ними… Оля смотрит.

– Кто такая Оля?

– Дочка моя… старшая.

– Ну и в чем же тогда проблема?

– Они забрали моих младших! – всхлипнула женщина. – Мне нужно домой…

– Кто забрал? – перебил Мономах. – Кто это «они»?

– Органы опеки! Они пришли и забрали их, я забегала по инстанциям, а тут эта авария так некстати… Оля всего лишь ребенок, она не может сама со всем разобраться… Да не станут они с ней разговаривать, понимаете?! А еще Витя…

– Вы сейчас тоже вряд ли сумеете что-то исправить, – возразил Мономах. – Во-первых, просто не дойдете, а во-вторых, сейчас уже девятый час, и все государственные структуры закрыты… У вас есть какая-нибудь соседка, которой можно доверять?

Карпенко задумалась на несколько секунд, потом нерешительно кивнула.

– Позвоните ей, попросите приглядеть за детьми. Завтра с утра мы попробуем вам помочь. Договорились?

Он сурово посмотрел в полные слез глаза пациентки.

Та, помешкав, снова кивнула.

– Вот и ладненько!

– Ну вот, а я сразу говорила – неблагополучная семья! – злорадно проворчала «гарпия».

– С чего вы взяли? – возмутилась больная, пытавшаяся с самого начала вразумить Карпенко.

– Да с того, что у благополучных детей-то не забирают! Голодрань всякая народит детишек, а потом – давай, государство родимое, заботься о них, расти-корми!

– Да вы-то какое к государству отношение имеете?! – кинулась на защиту многодетных семей сердобольная пациентка.

– А самое прямое: я, между прочим, на это самое государство пятьдесят лет с гаком вкалывала и налоги платила, а значит, кормила всех этих «крольчих» с их «крольчатами»!

Дальше слушать перепалку Мономах не пожелал. Он рывком поднялся на ноги и, взяв Алину за локоть, вывел в коридор.

– Проверяй ее время от времени, – сказал он медсестре. – Если попытается выйти…

– Если она попытается выйти, поднимется такой грохот, что не услышать будет невозможно! – усмехнулась девушка.

– Ну, ты все поняла… Ладно, я пошел, а ты, давай, командуй тут!

По пути к лестнице Мономах набрал номер Ларисы Ковальчук.

Социальный работник попала в больницу в результате очередного эксперимента Комитета по здравоохранению: там вдруг решили, что такой специалист непременно должен присутствовать в каждом медучреждении.

Мономах смутно представлял себе круг обязанностей Ковальчук – вроде бы ей следовало заниматься выбиванием квот для пациентов, находящихся в стационаре, а также заниматься проблемами социально незащищенных слоев населения, однако этим его представления и ограничивались.

Мономаху ни разу не приходило в голову обратиться к Ковальчук, и он понятия не имел, обращались ли к ней его коллеги – как-то не было необходимости интересоваться.

Ну вот, кажется, пришло время!

Длинная, долговязая тень легла на пол прямо перед Мономахом.

Подняв глаза, он увидел того, кого и ожидал – своего ближайшего друга и коллегу Ивана Гурнова, зава патологоанатомическим отделением.

– Так и знал, что ты в больничке торчишь! – удовлетворенно кивнул большой и гривастой, как у льва, головой Гурнов.

– Я-то ладно, а вот ты почему еще здесь? Вопрос и впрямь имел под собой основания: как и Алина, патолог мог вовсе не работать, живя на наследство, оставленное ему одним из пяти бывших тестей.

Иван помогал ему во время тяжелой болезни, доставая дефицитные обезболивающие в неограниченных количествах, и тем заслужил то, что своей непутевой дочери миллионер оставил сущие крохи, обогатив зятя. Тем не менее Гурнов остался на работе и, насколько знал Мономах, никуда уходить не собирается.

– Да я, понимаешь, сплетни собираю, – ответил на вопрос патолог. – Похоже на то, что с завтрашнего дня лафа заканчивается: к нам едет и.о.!

– Главного?

– Ага. С завтрашнего дня, если верить слухам, приступает.

– А кто, неизвестно?

– Тайна, покрытая мраком! И я подумал, что по такому поводу грех не выпить, как полагаешь?

– По-моему, праздновать нечего, – пробормотал Мономах, чувствуя в желудке неприятную пустоту. – Как бы завтра не возникло повода упиться вусмерть!

* * *

Алла жадным взглядом проводила очередной гигантский кусок шоколадного торта, отправившийся в рот Марины.

Было в этом что-то сексуальное до пошлости – Алла просто не могла отвести глаз от выкрашенных в ярко-розовый цвет губ подруги-адвокатессы и ее языка, с вожделением слизывающего с них ванильный крем.

Кажется, Марина это заметила, потому что хохотнула и сказала:

– Послушай, закажи себе что-нибудь калорийное наконец, а то на тебя смотреть жалко!

Алла невольно посмотрела на свою тарелку с порцией фруктового салата без сахара и без заправки – стараниями диетолога с несоответствующей жесткому характеру фамилией Добрая, и он казался ей верхом пищевой распущенности.

– Нельзя, – вздохнула Алла, подцепляя вилкой кусочек ананаса. – Недавно только удалось преодолеть очередной рубеж в…

– Ой, нет, даже слушать не хочу! – замахала полными, ухоженными руками Марина. Каждый ее палец украшали золотые кольца. – Одна мысль о твоей диете нагоняет на меня смертную тоску!

Несмотря на внушительный вес и гренадерский рост, Марина Бондаренко нисколько не стеснялась своей нестандартной внешности. Она знает секретные места, где приобретает потрясающей красоты наряды «королевских» размеров, ее ногти и волосы всегда в полном порядке, и никому в голову не приходит, что с ее весом что-то не так! У Марины толпы поклонников, но, будучи на десять лет старше Аллы, она не стремится к замужеству, предпочитая «свободные» отношения.

– По-моему, – продолжала Марина, – ты и без этой дурацкой диеты была хороша – во всяком случае, гораздо менее дерганая! Но, если тебе так нравится…

– В том-то и дело, что нравится! – улыбнулась Алла, прожевав ананас и вылавливая из тарелки зеленое яблоко. – Ты не представляешь, какая легкость появилась во всем теле! Раньше я каждый раз умирала, пытаясь успеть на автобус, такая была одышка!

– Почему бы тебе не приобрести машину? – пожала плечами Марина. – Купи, и проблема решена!

– Ты действительно не понимаешь или делаешь вид?

– И то, и другое, – рассмеялась подруга. – Знаешь, я в юности тоже парилась по поводу своей полноты, но потом это прошло. Я научилась подстраиваться и, что самое главное, научила других: если я вам не нравлюсь, это ваши проблемы, не мои! В любом случае, Аллусь, у меня все равно нет силы воли, чтобы, как ты, смотреть на обжирающихся окружающих, не мечтая вырвать кусок у них изо рта.

– Еще как мечтаю, Марин! – улыбнулась Алла. – Но я поставила себе цель, а ты меня знаешь: если я что задумала…

– Да-да, знаю, – закивала адвокатесса, беря двумя пальцами лежащий на блюде пышнобокий эклер с заварным кремом. – Как там твой сыщик поживает?

– Ты удивишься, но… у нас все отлично.

– Почему это я должна удивляться? Ты классная, красивая, да еще и умная, так с чего бы нормальному, здоровому мужику не захотелось тебя заполучить?

– Честно говоря, я думала, что мы переспим, и все закончится, – задумчиво проговорила Алла, помешивая вилкой остатки салата. – Видишь ли, Митя…

– О, он уже «Митя»!

– Да ну тебя!

– Прости, так о чем ты там думала-то?

– Ну, Митя не производит впечатления постоянного мужчины.

– А где ты их видела-то, постоянных мужиков? Все кобели как один – это я как специалист утверждаю! Однако и без них никак, поэтому приходится мириться с маленькими недостатками во имя… ну, во имя жизни на земле, к примеру. И во имя секса: за хороший секс, подруга, можно многое простить. А Митя твой как по этой части?

Алла лишь загадочно улыбнулась. Она любила Марину, но не была готова обсуждать с ней интимные подробности своей личной жизни.

– Вижу, что все путем, – ухмыльнулась Марина краешком рта. – Я за тебя рада, а то ты совсем зачахла после Михаила!

Михаил считался гражданским мужем Аллы в течение семи лет, после чего бросил ее и женился на дочери высокопоставленного чиновника из МВД. Брак помог Михаилу с продвижением по службе, а Алла не могла предложить любимому ничего подобного. Два года она пребывала в депрессии и набрала больше сорока килограммов, махнув рукой на собственную внешность. Но теперь все изменилось… правда, благодарить за это следовало вовсе не Дмитрия Негойду, а другого человека, который дал Алле понять, что ее пренебрежение собственным здоровьем чревато опасными последствиями. Возможно, его предупреждение прошло бы незамеченным, не покажись доктор Князев Алле таким привлекательным. За два года он стал первым мужчиной, ради которого ей захотелось хорошо выглядеть. Она занялась собой, отправилась к диетологу и… нашла себе любовника, частного сыщика Дмитрия Негойду.

К облегчению Аллы, Марина не стала продолжать разговор на тему секса – она и сама еще не до конца понимала, насколько важны для нее отношения с Негойдой. Им хорошо вместе, и пока этого достаточно.

– Ну а у тебя как делишки? – поинтересовалась она у подруги. – Ты все еще со своим дирижером?

– Ну да, все еще, – кивнула Марина, жуя эклер. – Он потрясающе печет, представляешь?

– Печет?

– Ну, пироги там всякие, торты, печенье, пряники… короче, все, как я люблю! Хобби у него такое, видишь ли.

– Ну и славно. А на работе как?

– Да как обычно, – отмахнулась Марина.

Она занималась делами богатых и известных людей, улаживая их проблемы с законом. Как правило, правонарушения были мелкие, но случались и серьезные, и тогда Марина демонстрировала потрясающую изворотливость, граничащую с гениальностью, и доскональное знание гражданского и уголовного кодексов. У адвокатессы невероятная память – она до сих пор помнила имена, отчества и фамилии всех, кто проходил по ее делам десять-пятнадцать лет назад, род их занятий и детали личной жизни.

– Хотя, пожалуй, есть одно странное дело, – добавила Марина через минуту.

– Опять какая-нибудь звезда шоубиза набедокурила?

– Да нет, не звезда. Совсем наоборот.

– То есть?

– Пришлось заняться одной теткой, у которой детишек опека отобрала.

– Погоди, какие детишки? – удивилась Алла. – Ты же никогда…

– Это дело pro bono, – не позволила ей договорить Марина. – Трудовая повинность, ты ж понимаешь!

Дела «ради общественного блага» не обязательны для адвокатов, а, скорее, являются проявлением их социальной ответственности. Многие вообще не берутся за такие случаи, а если и берутся, то предпочитают те, которые могут вызвать наибольший общественный резонанс. Это помогает карьере и улучшает репутацию, но дело об опеке вряд ли обещало стать достаточно громким. Поэтому Алла спросила:

– Ты же с детьми не связываешься, что случилось?

– Да я и не собиралась… Понимаешь, она «срисовала» мой адрес с визитки бывшего клиента, в офисе которого убирается – уборщицей она работает. Пришла, наскочила на меня с порога… В общем, я не смогла отбрехаться!

Алла подозревала, что ситуация была несколько иной. Скорее всего, Марина пожалела женщину, у которой никогда не нашлось бы денег на полноценную защиту такой «акулы» юриспруденции, как адвокат Бондаренко. У подруги доброе сердце, но она почему-то стесняется это показывать.

– А почему ты говоришь, что дело странное? – задала она вопрос.

– Да, понимаешь, все как-то через… короче, через одно место сделано: явилась тетка из опеки в сопровождении полиционера, причем притащились они в отсутствие мамаши, не предупредив о визите заранее. В принципе, бывает, что они не предупреждают, но ведь заявились-то в рабочее время!

– Получается, предполагали, что никого из взрослых дома не окажется?

– То-то и оно.

– И что, сразу изъяли детей?

– Да. Моя клиентка – многодетная мать-одиночка, не пьет – во всяком случае, насколько можно сделать вывод по внешнему виду и стилю общения, дети ходят в детский сад и в школу…

– Тогда на каком основании детей забрали? – недоумевала Алла. – Они пришли с постановлением суда?

– Постановления никто не предъявлял – только акт об изъятии… С другой стороны, мать ведь отсутствовала, но старшая дочь утверждает, что никаких других бумаг ей не показывали.

– Возможно, решили, что с девочкой не обязательно церемониться, ведь она все равно в таких вещах не разбирается?

– Может, и так. Только вот я понять не могу, что это за странная практика такая – являться в дом в отсутствие взрослых и отбирать детей? Как воры, честное слово!

– Я слышала, что в Скандинавских странах так часто происходит, – заметила Алла.

– Да-да, их Барневарн[2] – пугало для каждого родителя! Если уж попадешь в их жернова – пиши пропало…

– Ну, это за бугром, а у нас-то вроде все не так радикально?

– Так самое интересное, детей теперь не выцарапать, моей клиентке даже свидания не разрешают!

– Почему?

– Кто ж их разберет?

– Постой, Мариш, ты сказала, что старшая девочка рассказала, что произошло – сколько же ей лет?

– Пятнадцать.

– То есть ее опека проигнорировала?

– И не только ее: старшего сына тоже оставили. Ему двенадцать.

– Интересно… Детей изымают, когда они находятся в заведомой опасности. Получается, в опасности находились только малыши, а старшие что, пусть пропадают?

– Ты логики в их действиях не ищи, – вздохнула Марина. – Ох, чувствую я, мне это дельце попортит крови!

Звук пришедшего сообщения прервал разговор подруг.

Алла прочла эсэмэс и отложила телефон.

– С работы? – сочувственно поинтересовалась Марина.

– Нет, это Митя. Спрашивает, когда меня забирать.

– Он в курсе, что у нас встреча?

Алла кивнула.

– Ну, девка… Погоди, что-то у тебя физиономия не слишком счастливая: да ты же прыгать и скакать должна от радости, что мужик за тебя переживает, интересуется твоей жизнью, а ты, похоже, недовольна?

Пока Алла соображала, как ответить на заковыристый вопрос, Марина вдруг воскликнула:

– Ой, а не в докторе ли твоем дело?! Слу-у-ушай, так у тебя все серьезно с ним?

– У меня – может, и да, а вот у него…

– Аллусь, ну почему тебе всегда все нужно усложнять? – всплеснула руками адвокатесса, позабыв об аппетитном пирожном буше, сиротливо лежавшем на блюде в полном одиночестве, усилиями Марины лишенном общества сладких собратьев.

– В смысле?

– Почему бы тебе не получить удовольствие от синицы в руках, а? Этот Дмитрий, он ведь тебе нравится?

– Нравится, но…

– Давай без «но», ладно? – перебила Марина. – Мы, бабы, дуры: когда нас любят, мы вечно чем-то недовольны, а когда влюбляемся сами, страдаем, мучаемся, переживаем… Как в анекдоте: мыши кололись, плакали, но продолжали есть кактус!

– Точно, – вздохнула Алла. – Знаешь, Мариш, пожалуй, я все-таки закажу себе кусочек шоколадного торта: от одного-то меня не разнесет, верно?

– Тебе сейчас просто необходимы «гормоны счастья»! – горячо поддержала подругу Марина и, не дожидаясь, пока она передумает, подозвала официантку.

* * *

– Итак, Севан, что вы можете рассказать мне о вашей пациентке Карпенко?

Доктор Мейроян сидел напротив Мономаха в его кабинете, являя собой картину безупречного здоровья и неземной красоты.

Если бы Мономах был женщиной, то непременно оценил бы потрясающие внешние данные молодого хирурга, его густые черные волосы, пышные усы, гладкую смуглую кожу и белые, ровные зубы – ну, ни дать ни взять, картинка с рекламы здорового образа жизни! Но Мономах был мужчиной, причем самой что ни на есть традиционной ориентации, и Мейрояна он к себе вызвал вовсе не за тем, чтобы полюбоваться на него, а чтобы задать кое-какие вопросы. По выражению лица молодого врача он заметил, что тот слегка занервничал.

– А почему вы спрашиваете, Владимир Всеволодович? – поинтересовался он осторожно.

– Потому что вчера вечером Карпенко чуть не ускакала из больницы на одной ноге, вот почему! Вы ее уже видели?

– Нет, Татьяна поймала меня на входе в отделение…

– Ясно. Я правильно понимаю, что для вас ее неадекватное состояние – не секрет?

– Правильно.

– Так в чем дело?

– Видите ли, Владимир Всеволодович, Карпенко поступила по «Скорой», ведь мы позавчера дежурили по городу…

– Я в курсе. Почему не к Тактарову?

– Он отказался принимать, сказал, что коек нет свободных. Только это вранье: после Карпенко он принял двух иногородних пациентов!

– То есть платных, – кивнул Мономах. – Понятно.

– Вот скажите, Владимир Всеволодович, разве завотделением может выбирать, кого класть, а кого нет? – возмущенно продолжал Мейроян. – Тактаров пользуется отсутствием главврача и тем, что начмеду не до разборок!

– Бог ему судья, Севан, – отмахнулся Мономах. – Итак, Карпенко поступила к нам по «Скорой»?

– Ее велосипедист сбил. По городу поставили на тротуарах разметку для велосипедистов, но народ не привык оглядываться… Да и, честно говоря, кто ж ожидает, что люди будут ездить по снегу да слякоти? Вот и Карпенко не ожидала!

– Значит, она неудачно упала?

– Да, но…

– Продолжайте!

– Когда сделали рентген, я заметил на нем несколько сросшихся переломов.

– Несколько?

– Если точно, семь.

– Сколько?!

– Карпенко – не спортсменка, работает в круглосуточном магазине кассиром. Откуда, спрашивается, такие повреждения?

– Хороший вопрос, вы ей его задавали?

– А как же!

– И что она говорит?

– Что она неуклюжая, часто падает – стандартная отговорка избиваемых жен.

– Карпенко замужем?

– Я ее мужа не видел, он ни разу не пришел за два дня.

– А о детях вы разговаривали?

– О детях?

– Ну, о ее детях, которые дома остались?

– Нет, по правде сказать, я…

– Понятно. Я сказал девчонкам присматривать за Карпенко, чтобы она, не ровен час, не попыталась снова рвануть домой, но и вы, Севан, не расслабляйтесь, ладно? Я уже «стукнул» Ковальчук…

– Кому, простите?

– Ну, соцработнице нашей. Чтобы она, значит, занялась Карпенко: может, разберется, что с детьми делать?

В этот момент зазвонил телефон.

– Да? – сдернув трубку, гаркнул Мономах.

– Владимир Всеволодович, если вы сейчас не заняты, зайдите, пожалуйста, к главврачу, – услышал он незнакомый вежливый голос, который, совершенно определенно, не принадлежал тощей, высохшей, как вобла, секретарше Муратова.

– К… главврачу? – переспросил он, внезапно вспомнив о вчерашнем разговоре с Гурновым.

– Точнее, к и.о., да, – подтвердил голос. – Так вы зайдете сейчас?

– Через пять минут.

– Спасибо.

– Что случилось? – задал вопрос Мейроян, как только Мономах повесил трубку.

– Похоже, у нас новый главный, – пробормотал тот.

– Кто?

– Понятия не имею, но он хочет меня видеть.

– Ну, я тогда пойду… Владимир Всеволодович, как думаете, нам стоит волноваться?

– Вы о чем?

– О планах Муратова расформировать отделение. Как считаете, новый главный продолжит его дело?

– Поживем – увидим, – хмыкнул Мономах, провожая коллегу до дверей.

Он подходил к кабинету Муратова… пардон, к бывшему кабинету Муратова, со смешанным чувством. С одной стороны, теперь за этими дверьми сидит человек, который может оказаться лучше, чем бывший главврач. С другой – ощущения, которые он каждый раз испытывал, подходя к этому кабинету последние пару лет, приятными не назовешь, а потому нельзя сказать, что Мономах был преисполнен оптимизма.

Секретарша, как он и предполагал, оказалась незнакомой: вместо тощей, как ручка от швабры, помощницы Муратова, за столом в преддверии кабинета сидела немолодая дама приятной полноты в строгом коричневом костюме, который, впрочем, освежала белоснежная блуза с большим бантом.

– Здравствуйте, Владимир Всеволодович, – по-деловому улыбнувшись, поприветствовала она Мономаха, ни на секунду не усомнившись в том, кто он такой. – Меня зовут Ольга Павловна Чабрец – так, на будущее. Прошу, вас ожидают, – и она услужливо распахнула перед ним дверь.

Едва переступив порог, Мономах услышал радостное:

– Доброе утро!

– Ты?! – выпалил он, никак не ожидая увидеть на месте главврача Анну Нелидову, одну из главных членов проверочной комиссии, недавно завершившей работу в больнице. В результате этой самой работы Муратова отстранили от должности, ну а Нелидова стала любовницей Мономаха. По окончании расследования, разумеется, но она и словом не обмолвилась о том, что ее назначили и.о. главного!

– Прежде чем возмущаться… – начала она, но Мономах, ощущая, как из глубины желудка поднимается волна гнева, перебил:

– Возмущаться? Да я в бешенстве! Какого черта ты ничего мне не сказала?!

– Ну, во-первых, я сама только недавно узнала о своем назначении…

– Брось, такие вещи неожиданно не происходят! Думаешь, сюрприз меня порадовал?

– А почему нет? – пожала плечами Нелидова. – Твое отделение в безопасности, никто больше не собирается его расформировывать. Неужели тебе не хочется заполучить союзника в моем лице?

– Ты не подумала, что станут говорить в больнице?

– А что станут говорить?

– Не прикидывайся, Анна! – раздраженно фыркнул Мономах. – Поползут слухи, что и.о. главного – моя любовница, а это удар по моей, да и по твоей, репутации. Кроме того, найдется немало тех, кто скажет, что мы совместно состряпали дело против Муратова с целью его устранить и освободить место для тебя!

– Чушь! Мы начали встречаться уже после того, как…

– Да кто ж поверит?! Разве ты не видишь, как все это выглядит?

– По-моему, ты напрасно нагнетаешь, – покачала головой Нелидова. – Никто ничего не скажет, а если и подумает, какая разница? О начальстве редко хорошо отзываются, и я согласна принять удар на себя!

– Я вовсе не о том, чтобы переложить на тебя ответственность…

– Вот не думала, что ты такой щепетильный, Володя. Мы же не собираемся ходить по коридорам, держась за ручку, и обжиматься по углам!

– То есть ты предлагаешь скрываться?

– Да почему скрываться – просто не афишировать отношения, вот и все!

– Мне это не нравится. Мы взрослые люди, а такое поведение скорее свойственно подросткам!

– Погоди, тебе еще понравится, – промурлыкала Нелидова и стала медленно приближаться к нему с вполне очевидными намерениями. Однако Мономах не был готов к такому развитию событий – во всяком случае, не сейчас, когда чувствовал себя круглым идиотом, чуть ли не последним узнав о высоком назначении любовницы.

– Не надо! – сказал он, отступая. – Я должен свыкнуться с этой мыслью и решить, что делать дальше.

– Мое мнение при этом учитываться не будет?

– Ты позвала меня, чтобы удивить, или…

– Нет, – вздохнула Нелидова, – конечно же, не за этим. Присаживайся, надо поговорить.

– О чем?

– Каково твое мнение о Тактарове, завтравматологией?

– Я в курсе, кто такой Тактаров, – буркнул Мономах. – И мое мнение тебе отлично известно!

Илья Тактаров являлся ближайшим другом отстраненного Муратова и, как подозревал Мономах, до сих пор продолжал держать его в курсе происходящего в больнице. Так что вот и еще одна причина злиться на Нелидову. Она самым натуральным образом «подставилась» и «подставила» его, ведь понятно же, что Тактаров станет шпионить за каждым их шагом и обязательно выяснит, в каких отношениях они состоят!

– Известно, – подтвердила Нелидова. – Как думаешь, есть смысл держать Тактарова в больнице или лучше от него избавиться раз и навсегда?

Мономах едва не лишился дара речи.

– К-как ты намереваешься это сделать? – проговорил он с недоверием в голосе. Если уж начистоту, то Мономах и мечтать не смел о таком счастье – одним махом убрать из больницы и Муратова и Тактарова, своих злейших врагов, однако то, о чем говорила Нелидова, звучало слишком хорошо, чтобы поверить.

– Есть способ, – усмехнулась она. – В отделение Тактарова попала пациентка с ВИЧ.

– И что?

– Ты не понял: пациентка понятия не имела, что у нее ВИЧ, так как Тактаров поспешил поскорее положить себе «платницу» в обход очередников.

Мономах промолчал: не секрет, что это обычная практика, выгодная не только заведующим отделениями, но и всей больнице.

– Понимаешь, – продолжала между тем Нелидова, – больная принесла анализы из платной поликлиники и, похоже, они «липовые».

– Так в чем вина Тактарова-то, не пойму? Мы доверяем поликлиникам!

– Пациентка иногородняя, и в таких случаях рекомендовано проводить экспресс-анализ в больнице непосредственно перед операцией – во всяком случае, хотя бы на ВИЧ!

– Рекомендуется – не значит требуется!

– Это если «пронесло» – тогда мы смотрим сквозь пальцы. В нашем случае все иначе.

– Думаешь, Тактаров сам себе враг? Разве он стал бы проводить операцию, если бы подозревал нечто подобное? Это означало бы подвергать опасности себя и других врачей и медсестер!

– Жадность фраера сгубила, как говорится, – скривилась Нелидова. – Конечно, Тактаров ничего такого не планировал, но спрос – с него, как с главы отделения.

– А откуда стало известно о том, что у больной ВИЧ? – поинтересовался все еще не убежденный Мономах. – По какой причине сделали новый анализ?

– Еще не сделали… вернее, сделали, но результатов нет: экспресс-анализ, как тебе известно, занимает пару суток.

– Тогда откуда…

– Практически сразу после перевода из реанимации в палату пациентка почувствовала себя плохо. У нее начался озноб, поднялась температура, а потом она начала кашлять кровью. Как тебе?

– Ее перевели в инфекционное?

– Да, но я сейчас не об этом…

– Я все равно не понимаю, в чем ты обвиняешь Тактарова, – прервал собеседницу Мономах. – Раз результатов нет, еще неизвестно, действительно ли у нее ВИЧ!

– Инфекционист говорит, что картина очень похожа.

– А что говорит сама больная?

– Все отрицает, возмущается. Она громко протестовала по поводу переезда в другое отделение и грозилась жаловаться в Комитет по здравоохранению.

– В любом случае, даже если анализ покажет наличие ВИЧ, Тактаров ни при чем: он же не сам его делал и «подмахнул» фальшивые результаты! И не факт, что анализы поддельные: ты же понимаешь, что вирус может не проявиться при одном анализе, но быть выявлен позднее – здесь время решает все!

– Разумеется, за это я Тактарова уволить не могу, – согласилась Нелидова, – но это – еще одна гирька на весах против него! Он халатно отнесся к своим обязанностям, принял больную пациентку на операцию и поместил ее в одну палату с другими людьми, подвергнув опасности и их, и персонал отделения, ведь они понятия не имели о наличии у нее такого серьезного заболевания, и, следовательно – возможности принять соответствующие меры предосторожности. Операцию проводил не Тактаров, а Демин – это так, к сведению. Но зав, как ты понимаешь, получил свою «долю» от «платницы».

– Ты полагаешь, он намеренно поставил жизни и здоровье своих подчиненных под удар?

– В это так трудно поверить?

– Знаешь, Анна, вряд ли у Тактарова есть менее лояльный коллега, чем я, и все же я уверен, что он не стал бы делать того, в чем ты пытаешься его обвинить!

– Он не мог не видеть, что укладывает больную женщину!

– Если это и в самом деле ВИЧ, то симптомы могли проявиться в одночасье… Кстати, почему ты не рассматриваешь альтернативы?

– Например?

– Ну, ты же врач, подумай! Туберкулез, например?

– Анализ показал бы это. Если не показал, значит, он «липовый»!

– Хорошо, рак или абсцесс легкого, сердечная недостаточность или, наконец, банальный бронхит!

– Судя по кардиограмме (если, конечно, и она не фальшивка), сердечная недостаточность исключена. Кроме того, девица молодая, так что насчет рака…

– Ой, не говори: ведь и дети болеют! – отмахнулся Мономах.

– Ну хорошо, вот тебе последний аргумент, – поджав губы, сказала Нелидова. – Пациентка работает в службе эскорта.

– А это-то ты как выяснила? – удивился он. – Сомневаюсь, что она указала место работы в анкете!

– Узнала вот, как видишь. Поначалу у меня не было такой необходимости, но в свете текущих событий, пришлось. Заполняя документы, она указала другой род занятий – модель. Ну, ты же понимаешь!

– То есть ты предполагаешь ВИЧ на основании того, что подозреваешь пациентку в проституции?

– Считаешь, это маловероятно?

– Я с ней не знаком, и все же… Как она вообще попала на операцию к Тактарову?

– Насколько я поняла из истории болезни, у нее был перелом голени. Девушка приехала из Кировска, там ей и первую операцию по остеосинтезу сделали, поставили металлоконструкцию. В отделении Тактарова ее удалили.

– Это было необходимо?

– А что, ты бы оставил?

– Ну, варианты есть – я же не знаю ситуации. Наличие металлоконструкции может конфликтовать с суставными структурами и ограничивать движения. Кроме того, интенсивный рубцовый процесс, вызванный первичной травмой, может формировать контрактуру сустава, и тогда необходимо удалять и проводить мобилизацию мышц и сухожилий. Еще возможна миграция импланта… Короче, нужно знать причину извлечения – можно у Тактарова поинтересоваться.

– Обязательно поинтересуюсь. Только это дела не меняет: как только получу результаты анализов, устрою Тактарову Варфоломеевскую ночь! Я хотела удостовериться, что ты меня поддержишь.

– Каким образом?

– Как специалист в той же области, что и Тактаров.

– Но речь ведь не идет о врачебной ошибке, и происшедшее не связано с качеством работы медперсонала!

– Верно, речь о халатном отношении заведующего отделением к своим обязанностям.

– Аня, ты сейчас занимаешься примерно тем же, чем занимался Муратов в отношении меня! Он постоянно пытался уличить меня хоть в чем-то, даже если я никоим образом не мог предотвратить случившееся. Когда в моем отделении умерли, один за другим, два пациента, Муратов даже ставил вопрос о моем увольнении. А потом выяснилось, что…

– Да-да, я в курсе истории! – закивала Нелидова. – Выяснилось, что в больнице орудовал «ангел смерти»[3].

К счастью, продолжать она не стала, потому что вспоминать о том, как его собственная любовница оказалась преступницей, пусть и психически нездоровой, Мономаху было неприятно.

Интересно, Нелидова узнала обо всем непосредственно у отца Алсу, Кайсарова, большой «шишки» в Комитете по здравоохранению? Если так, то она в курсе подробностей. А если она в курсе, получается, Кайсаров приложил руку к назначению Нелидовой. Что, в свою очередь, говорит об их близких отношениях.

Еще до того, как с ней познакомился, Мономах узнал от своего приятеля Гурнова, зав. патологоанатомическим отделением, что ходят слухи о желании кого-то из Комитета посадить на место Муратова свою любовницу…

– Я обязательно во всем разберусь, – сказала Нелидова. – Не волнуйся, я не стану уподобляться Муратову! Тактаров вообще должен радоваться, что все еще занимает свою должность, ведь ему была дорога туда же, куда и его приятелю!

– Насколько я понимаю, против Муратова пока что существуют только обвинения административного плана, а значит, и к Тактарову претензий быть не может.

– Это со стороны правоохранительных органов, а с моей стороны, как главвра… то есть и.о. главврача, очень даже может: я не намерена терпеть в больнице вора! Разве ты забыл, что они вдвоем с Муратовым «распиливали» госбюджетные и спонсорские деньги?

– Не забыл, но Муратова еще не уволили, а временно отстранили – до окончания расследования, чего уж о Тактарове говорить? Уверен, он, в случае чего, сдаст кореша со всеми потрохами и выторгует себе льготные условия. И ни я, ни ты ничего не сможем с этим поделать! Если ты действительно хочешь избавиться от Тактарова, придется нарыть на него что-то посерьезнее, нежели пациентка с неподтвержденным диагнозом.

– Ладно, оставим это, – сдалась Нелидова. – Тебя сегодня ждать?

– Нет.

– Ты обиделся? Это как-то по-детски, не находишь?

– Мне надо подумать.

– О чем?

– О том, что делать дальше, – Мономах демонстративно взглянул на циферблат часов. – Извини, у меня операция через пятнадцать минут!

* * *

Алла стояла в прозекторской и смотрела на лежащее на металлическом столе тело молодой женщины. Оно находилось не в лучшем состоянии, поэтому зрелище, и так-то безрадостное, было тяжелым.

– Дать «звездочку»? – сочувственно поинтересовалась патолог, с которой Алле не раз приходилось сталкиваться по работе.

Она бесконечно уважала Анну Яковлевну Сурдину за профессионализм и оптимистическое отношение к жизни. Казалось, откуда взяться оптимизму у человека, ежедневно вскрывающего тела людей, умерших самыми разнообразными способами, и все же Сурдиной это удавалось.

Маленькая, сухонькая женщина, здорово смахивающая на крошечную обезьянку-игрунку, которую Алла как-то видела в передаче о животных, отличалась не только высокими профессиональными качествами, но и человеколюбием, что редко свойственно представителям ее рода деятельности.

– Не надо, перебьюсь, – покачала головой Алла. – Все равно не помогает!

– Не скажите, Аллочка, – все лучше, чем без нее! Я-то уж лет двадцать пять как принюхалась, а вот вы… Да что и говорить, тело-то уж давно похоронить следовало! Не понимаю, почему этого не произошло, а главное, что вы здесь делаете?

– Дед… то есть Кириенко попросил. Лично. Андрон Петрович Кириенко, генерал-майор юстиции, являлся руководителем следственного управления СК и непосредственным начальником Аллы. Их теплые отношения позволяли ему иногда просить об услуге.

– Не люблю идти по следам коллег, – поморщилась Сурдина. – Повторное вскрытие – не самое приятное дело, согласитесь!

– Даже не стану пытаться спорить! Кириенко считает, что речь может идти об убийстве. Что скажете, Анна Яковлевна?

– Самоубийство возможно, но есть кое-какие интересности.

– Поделитесь?

Когда Аллу вызвал к себе Кириенко, она не ожидала ничего хорошего: обычно он ограничивался звонком или случайными встречами в хитросплетениях коридоров СК, чтобы задать интересующий его вопрос. Алла отправлялась к нему на доклад, когда попадалось особенно сложное дело или когда расследование было успешно закончено.

Вызов к начальству означал, что разговор не телефонный. Так и вышло.

Кириенко поведал ей о самоубийстве некой Лидии Ямщиковой.

Когда Алла выразила удивление по поводу того, отчего его заинтересовал банальный суицид, тот ответил, что есть основания подозревать убийство.

Алла не смогла добиться сколько-нибудь внятного ответа на вопрос, откуда взялись эти основания: Кириенко лишь сказал, что родственники не верят, что молодая и здоровая женщина могла свести счеты с жизнью.

– Проверь все как следует, – напутствовал Аллу начальник. – Выясни, есть ли хоть малейшая причина подозревать что-то другое. Если нет, просто скажи мне. Считай это личной просьбой, лады?

– Андрон Петрович, вы знали эту девушку? – напрямик спросила Алла.

– Нет, но я знаю кое-кого, кто очень заинтересован в установлении истины. Вскрытие было проведено спустя рукава, и никто не пытался копать глубоко. К счастью, тело не успели похоронить. Не завидую патологу, который будет проводить повторную аутопсию, но ничего не поделаешь!

– Видите ли, Алла Гурьевна, на первый взгляд все говорит о суициде, – продолжала между тем Сурдина. – Явных предсмертных повреждений я не обнаружила, но вот, взгляните, к примеру, на ее руки, – и патологоанатом приподняла кисть жертвы, чтобы Алле было удобнее смотреть. – Видите, два ногтя сломаны?

Алла кивнула.

– И на другой руке, вот, смотрите… Маникюр салонный, определенно сделанный не более чем за сутки до гибели – ногтевые пластины не успели отрасти.

– Девушка делает дорогой маникюр, а на следующий день кидается с балкона? – пробормотала себе под нос Алла. – Как-то не похоже на действия человека, задумавшего покончить с собой!

– Ну, если только она не хотела выглядеть в гробу красивой, – хмыкнула Сурдина. – С другой стороны, если бы она преследовала такую цель, то вряд ли выбрала бы столь грязный способ: мозги наружу, кости черепа вдребезги. Можно, к примеру, вскрыть вены в ванне или, на худой конец, наесться таблеток— самый «красивый» и, как правило, безболезненный вариант… Если, конечно, препараты подобраны правильно.

– Следы чужеродного эпителия есть?

– В том-то и дело, что нет, и это странно: жертва сломала ногти и можно предположить, что она боролась… Но, на мой взгляд, все выглядело несколько иначе.

– Как именно?

– Специалист, проводивший первую аутопсию, не удосужился сделать анализ содержимого желудка, однозначно предполагая суицид, однако я решила, что, раз ногти сломаны не во время борьбы, возможно, она какое-то время цеплялась за обрешетку балкона, пытаясь удержаться, а убийца…

– Убийца?

– Дайте мне закончить, ладно? Так вот, убийца, возможно, разжимал пальцы жертвы и по ходу сломал несколько ногтей, пока ему не удалось отцепить ее и она не сорвалась.

– Почему же девушка не кричала? – задала резонный вопрос Алла.

– Помните, я упомянула об анализе содержимого желудка? В нем обнаружились следы феназепама.

– Это ведь транквилизатор, верно?

– Да, и довольно сильный. Но это еще не все: помимо феназепама в желудке покойной оказался этанол.

– То есть она запивала лекарство алкоголем?

– Судя по всему, так. Делать этого ни в коем случае нельзя. Раньше феназепам назначали пациентам для снятия алкогольной абстиненции, но делалось это лишь после того, как из организма полностью выведен спирт. В противном случае последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до летального исхода. Часто в результате наступает так называемый феназепамный сон… Думаю, такова могла быть цель убийцы.

– То есть жертва уснула или впала в ступор, после чего преступник вывел или вынес ее на балкон и попытался сбросить вниз…

– А она, вероятно, пришла в себя и попыталась уцепиться за обрешетку, в результате чего сорвала ногти, но убийца разжал ее пальцы, и бедолага оказалась внизу. Только вот упала она не на асфальт, а на козырек магазина, расположенного на первом этаже. Благодаря этому факту тело обнаружили только утром, когда кто-то выглянул в окно, а там… Неприятно плохо отзываться о коллегах, но сдается мне, патолог, проводивший первым вскрытие, недоглядел: не всегда самая очевидная версия является правильной! Однако я все же предлагаю вам проверить, не принимала ли жертва феназепам в медицинских целях: может, она просто-напросто нарушила инструкцию, что и повлекло за собой смерть.

– Она могла сама дойти до балкона и решить, что это, к примеру, дверь в лучший мир? – недоверчиво нахмурилась Алла.

– И такое нельзя исключить, – кивнула Сурдина. – А потом что-то случилось, и она оказалась висящей на обрешетке. Попыталась удержаться, но безуспешно… Как я уже сказала, следов эпителия под ногтями не обнаружено, значит, все вполне могло произойти без посторонней помощи. Хотя, на мой взгляд, маловероятно! Да, и еще кое-что: у девочки сломаны мизинец и безымянный палец на левой руке.

– Вы же сказали, что следов борьбы нет?

– Сказала.

– Значит, жертва сломала их при падении?

– Чтобы возникли переломы такого типа, она должна была приземлиться аккурат на пальцы.

* * *

Мономах намеревался уходить, как вдруг дверь без стука распахнулась, и в кабинет влетела Алина.

– Ой, Владимир Всеволодович, идемте со мной, пожалуйста, там жуть что творится!

У девушки было такое лицо, что он немедленно последовал за ней, на ходу интересуясь, что же все-таки случилось.

– Ой, там Татьяна с Лешей пытаются остановить этого мужика, но он такой здоровый лось, что они не справ…

– Какого мужика-то?

– Да мужа этой беспокойной пациентки, Карпенко!

– Так у нее, оказывается, муж есть – чего же она тогда бучу подняла, о детях волновалась?

– Ох, Владимир Всеволодович, вы просто еще его не видели – тот еще отморозок! Я бы ему не то что детей – кошку бы не доверила воспитывать!

В этот момент они как раз вырулили в коридор, где располагались палаты, и до Мономаха донесся шум борьбы.

Алина, забежав вперед, распахнула перед ним дверь.

Картина, представшая его взору, была достойна боевика. Здоровенный дядька, ростом под метр девяносто и весом за сто двадцать кило, пытался прорвать «заслон» из четырех человек, загораживающий от него съежившуюся на койке пациентку Карпенко.

Этими четырьмя были: длинная и тощая медсестра Татьяна Лагутина, мелкий, но все-таки не слабый медбрат Алексей Жданов и двое детей – девочка-подросток и мальчик лет десяти-двенадцати.

Видимо, Карпенко приходилась последним матерью: наступил час посещений, и они пришли навестить ее в больнице.

Лагутина с выражением непримиримой ярости на лице, с силой, какую в ней трудно было подозревать, удерживала гиганта за руки, в то время как Леха повис на его спине, пытаясь оттащить назад, а дети, обхватив «налетчика» за ноги, не давали ему ступить и шагу вперед.

Батальная сцена сопровождалась громкой руганью вредной пациентки Игнаткиной, возмущавшейся происходящим и призывающей на головы всех участников кары небесные.

Мономах, пожалуй, впервые за время знакомства с Татьяной, испытал к ней нечто вроде уважения: он и не предполагал, что она способна так рьяно защищать пациентку и палату от зарвавшегося «варяга». Медсестру в отделении недолюбливали, так как она весьма вольно трактовала свои обязанности, считая, что оказывает всем, включая начальство, услугу, а не отрабатывает пусть и маленькую, но все-таки зарплату. И все же в этот момент Мономах почувствовал, что может простить ей прошлые прегрешения лишь за одно это «стояние» супротив разбушевавшегося мужчины, в несколько раз тяжелее ее!

Визитер был трезв, однако исходивший от него резкий запах застарелого перегара говорил о том, что состояние трезвости для него скорее исключение, нежели правило.

– И что тут происходит, позвольте поинтересоваться! – зычно крикнул Мономах, перекрывая вопли Игнаткиной, крики детей и пыхтение медперсонала.

– Охрану вызывайте! – сквозь зубы процедила Лагутина, ни на миллиметр не сдвинувшаяся с места, хотя ее противник и оказывал сильнейшее сопротивление, пытаясь вывернуть руку девушки. – Иначе этот утырок палату разнесет!

– Имею право! – заорал «утырок». – Я, между прочим, муж и отец вот этих вот самых… спиногрызов!

– Бывший муж! – пискнула Карпенко, пытаясь оттащить мальчишку от великана. – И никакой ты не отец, тебя давным-давно родительских прав лишили!

– А-а, значит, лишила прав и расслабилась? – прорычал гигант, отбиваясь от детских рук. – Только вот я-то согласия своего не давал, получается, незаконно все, так?

– Нет, не так, – рявкнул Мономах и, оттеснив девочку-подростка, схватил мужчину за локоть, ловко заворачивая его за спину. По ходу он поймал взгляд Лагутиной. Он редко выражал что-то, кроме презрения ко всему миру, но в нем промелькнуло нечто, похожее на уважение. Или показалось? – Если вы не забыли, это больница, а не ваша квартира!

– Так вот пусть она и отдаст мне ключи от квартиры, потому что я попасть туда не могу!

– Нечего тебе делать в нашей квартире! – снова крикнула Карпенко: голос ее слегка окреп при виде завотделением. – Она моей матери принадлежала, а ты там сроду прописан не был!

– Стерва!

– Давайте-ка выйдем? – предложил Мономах тоном, не допускающим возражений.

– Никуда я не пойду! – взревел «налетчик».

– А вот и пойдете! – возразил Мономах, делая ему подсечку ногой под колени и выталкивая из палаты при помощи Лагутиной и Жданова. Дети к тому времени отцепились от отца, сообразив, что взрослым лучше не мешать, и теперь стояли возле материной койки. Подоспел охранник, вызванный кем-то из пациентов или персонала, не участвующего в потасовке. Он и помог Мономаху вывести продолжавшего бушевать посетителя из отделения.

– Я на вас в суд подам! – вопил он, тщетно пытаясь вырваться. – Вы не имеете права меня выпихивать, вы об этом пожалеете!

Когда Мономах вернулся в палату, пациентки бурно обсуждали случившееся. Карпенко бросилась благодарить его за избавление от бывшего, но Мономах остановил ее взмахом руки.

– Скажите, Галина Петровна, этот человек – отец ваших детей?

– Да, – виновато подтвердила она. – Мы долго терпели пьянки и издевательства Бориса, но потом он сел в тюрьму за драку с нанесением тяжких телесных, и я вздохнула с облегчением. Вы не представляете, как счастливо мы зажили!

– А потом Борис вернулся, и все началось сначала?

Женщина кивнула:

– Только по-прежнему уже не будет: пока он сидел, я подала на развод. Квартира оформлена на меня и детей, так что он не имеет на нее никаких прав… Но я боюсь, что пока меня нет, он каким-то образом туда проникнет! А еще… мне кажется, что это из-за Бориса у меня отобрали близнецов!

– Вы думаете, он позвонил в опеку?

– Нет, но соседи могли. Борис несколько раз приходил, барабанил в дверь, и соседям даже приходилось вызывать полицию. Они приезжали, я объясняла ситуацию, и Бориса уводили. Задерживать его надолго не могли, поэтому отпускали после «беседы». Только все бесполезно – он возвращается снова и снова, и я просто не знаю, что делать!

– Да, это могло послужить причиной того, что опека заинтересовалась вашей семьей, однако… Я, конечно, не эксперт в таких делах, но мне все же кажется, что они не могли вот так просто отобрать у вас детей – без решения суда, без предварительных визитов… И почему только младших?

– Господи, я понятия не имею! – всхлипнула пациентка, и Мономах испугался, что она может разрыдаться, а успокаивать женщин он, как и большинство мужчин, не умел и страшно боялся женских истерик.

– Вы беседовали с нашим социальным работником? – поспешил он задать вопрос в попытке отвлечь Карпенко и предотвратить катастрофу.

– Да, она сказала, что постарается что-нибудь разузнать…

– Вот и отлично! Вы сейчас все равно бесполезны, как рабочая единица, и должны поправляться и поменьше нервничать. Ваши дети в безопасности: уж лучше в детприемнике, чем под угрозой того, что до них доберется их папаша, верно? А теперь ложитесь-ка в постель и отдохните как следует. А вы, – обратился он к детям, молча слушавшим их беседу, – проследите, чтобы мама вела себя примерно, ладно? Если что, сразу бегите ко мне или к постовой медсестре. Сможете это сделать?

Оба кивнули почти одновременно.

– Ну вот и отлично! – пробормотал Мономах и вышел из палаты.

Татьяна и Леха оживленно разговаривали в коридоре.

– А вы молодец, – словно бы с некоторым недоверием заметила Лагутина. – Как вы его ловко вытолкали!

– Вы тоже молодцы, оба, – вернул комплимент Мономах. – Надеюсь, больше не придется выполнять функции ОМОНа – все-таки здесь больница, а не поле боя!

– А что, мы могем! – сияя улыбкой, открывающей белые, но щербатые зубы, ответил медбрат. – У нас неплохая команда сложилась!

Радуясь тому, что на сегодня бои закончены, Мономах двинул к лифту: часы показывали начало восьмого, и на выезде из города он непременно «впилится» в большую пробку, которой теперь уж точно не избежать.

* * *

Квартира Галины и Лидии Ямщиковых располагалась в районе станции метро «Парнас» – скажем прямо, далеко не элитная недвижимость на задворках Санкт-Петербурга, со всех сторон окруженная промзоной.

Бетонный завод, склады стройматериалов, ангары – вот в каком окружении приходится жить аборигенам. Но это не самое неприятное. Самое – это понатыканные повсюду линии электропередачи. Такое впечатление, что район опутан проводами, словно паутиной.

Нет, ни за какие коврижки Алла не согласилась бы жить в таком месте!

Но у многих просто нет другого выхода, и жилье даже в таком месте кажется отличным вариантом, если вторая альтернатива – съемная хата и постоянная угроза того, что хозяева вдруг решат тебя выселить, потому что жилплощадь срочно понадобилась их детям, внукам, брату, свату и так далее.

Она ожидала застать мать погибшей девушки в слезах, ведь трагедия произошла шесть суток назад, однако ошиблась: Лариса Дмитриевна Ямщикова выглядела хоть и измученной, но вполне адекватной и собранной.

– Знаете, я рада, что дело моей дочери ведет женщина, – сказала она, ставя на стол две чашки и разливая заварку.

– Почему? – поинтересовалась Алла.

– Потому что можно ожидать какой-никакой, а все же объективности. До вас приходил дознаватель, и он счел, что ситуация не требует дополнительного расследования – типа, все же очевидно!

– Самоубийство?

– Не могла Лидочка такого над собой совершить, это я вам говорю, как ее мать, самый близкий человек, с которым она всем делилась!

Алла промолчала, по опыту зная, что родители частенько принимают желаемое за действительное. Им кажется, что дети искренни с ними, но они, как правило, сильно преувеличивают степень их доверия к себе. И все же мнение матери, у которой были хорошие отношения с дочерью, следовало учитывать.

– Лида была девочкой домашней, не бегала, как другие, по клубам, с парнями не встречалась… – продолжала Ямщикова, но тут Алла решила ее перебить:

– Вы уверены насчет парней? Ваша дочка – молодая, симпатичная девушка…

– Совершенно уверена! Дело не в том, что за Лидочкой никто не пытался ухаживать, просто она не встретила своего мужчину, понимаете? У нее на этот счет имелись определенные принципы, и она не видела причин бесцельно болтаться с кем-то, у кого нет серьезных намерений на устройство личной жизни. Да и с этой работой у Лидочки не было лишнего времени, она все силы, всю душу ей отдавала!

– А кем, простите, работала ваша дочь? – спросила Алла.

– В опеке.

– Кем?

– Специалистом. Ну, должность такая, понимаете? Есть специалист, есть старший специалист и, кажется, ведущий специалист… Странно, да? У них там все должности такие – кроме, разве что, юристов. Адская работа, скажу я вам! С утра до вечера в бегах, по всем этим неблагополучным семьям, а ведь им даже проезд на транспорте не оплачивают – все за свой счет!

– Несправедливо! – согласилась Алла.

– И не говорите! Там вообще многое делается на добровольных началах – просто благотворительная организация! Говорила я Лидочке, давай к нам, в школу, завучем по внеклассной работе…

– Вы в школе работаете?

– Двадцать шесть лет уже, одиннадцать из которых директорствую. Лидочка пошла по моим стопам, поступила в педагогический университет на факультет дефектологии и психологии, окончила с красным дипломом. Перед ней открывались разнообразные перспективы, но дочка выбрала какой-то чересчур уж тяжелый путь! Она говорила, что хочет набраться опыта, работая с неблагополучными семьями, чтобы потом применить его в дальнейшей карьере. Ну и еще она хотела написать диссертацию на эту тему.

– Так Лида что, училась в аспирантуре?

– Да. Господи, у нее же все еще было впереди! Ямщикова словно только сейчас вспомнила, что дочери больше нет и что никакие планы и перспективы ее не волнуют. Она тяжело опустилась на стул и, взяв ложку, машинально принялась помешивать успевший подостыть чай.

Алла позволила несчастной матери взять паузу, так как понимала ее состояние. Но все же не стоило давать ей чересчур много времени, ведь тогда женщина могла погрузиться в свое горе и перестать представлять интерес как ценный свидетель.

– Скажите, Лариса Дмитриевна, – начала Алла, – Лида не жаловалась вам на кого-то из знакомых или коллег?

– Жаловалась?

– Мы исходим из того, что ваша дочь не сама спрыгнула с балкона. Значит, ее кто-то столкнул…

– Я же говорила, что патологоанатом ошибся!

– Это пока не точно. Видите ли, на теле Лиды отсутствуют следы насилия, зато в ее желудке обнаружили следы феназепама.

– Чего?

– Это такой психотропный препарат. Кстати, Лида, случайно, не наблюдалась у психиатра?

– Вы шутите?

– Может, вы не знали?

– О таком, поверьте, я бы знала! Лида – совершенно нормальная девочка, кем вы пытаетесь ее тут представить?! Мне сказали, что пришлют непредвзятого человека, который хочет разобраться в смерти моей дочери, а вы…

– Лариса Дмитриевна, я-то как раз и хочу разобраться! Такие медикаменты не принимают просто так, более того, они не отпускаются без рецепта. Если Лида не посещала психиатра, наличие препарата в ее крови может означать две вещи. Первое: она каким-то образом добыла феназепам, который ей никто не прописывал, перебрала с дозой, в результате чего произошел несчастный случай. Второе: кто-то другой достал препарат, опоил вашу дочь и столкнул с балкона, пользуясь ее беспомощным состоянием. Если верен последний вывод, Лида, скорее всего, сама впустила этого человека в квартиру, так как доверяла ему и не ожидала подвоха. Это мог быть друг или коллега.

– Или сосед… – медленно произнесла Ямщикова.

– Почему сосед? – удивилась Алла. – Вы кого-то подозреваете?

– Даже не знаю… Есть один парень, Павел Токменев, живет ниже этажом…

– И что с ним?

– У него были с Лидочкой стычки.

– На почве чего?

– Бездельник он, постоянно домой водит всяких отморозков. Его бабушка, милейшая женщина была, только и могла, что соседям жаловаться – а что еще сделаешь-то?

– Полицию вызвать, например?

– Как же, внучок, родная кровь! А как померла бабушка, так Пашка и вовсе с катушек слетел, вот Лидочка и ругалась с ним, до всех ей было дело – как будто на работе проблем не хватало!

– Что ж, мы обязательно проверим этого Павла. А вы сами, Лариса Дмитриевна, где были в тот злополучный вечер?

– Вы и меня подозреваете?!

– Нет, что вы, просто пытаюсь понять, как вышло, что вы живете вдвоем, а в день гибели Лида оказалась в квартире одна.

– Я была на даче у подруги… Как чувствовала, не надо было ехать! У подруги юбилей был, пятьдесят пять лет, и она сказала, что я обязательно должна съездить, развеяться, а то ничего, кроме своей школы, не вижу!

Впервые за время разговора в глазах Ямщиковой блеснули слезы. Она чувствовала себя виноватой, что не осталась, не была рядом с дочерью, думая, что ее присутствие могло все изменить и девушка осталась бы жива. Если имело место самоубийство или несчастный случай, возможно, и так, в противном же случае убийца все равно нашел бы возможность подобраться к Лиде в тот момент, когда ее некому защитить.

Ничего этого, само собой, Алла не стала говорить матери, потерявшей ребенка.

– Вы ни в чем не виноваты, – сказала она, мягко кладя руку на плечо Ямщиковой. – Что бы то ни было, случайность или убийство, вы не смогли бы это предотвратить!

– Вы можете пообещать, что разберетесь в том, что произошло с Лидочкой?

– Непременно разберусь, дайте только немного времени, ладно?

Алла ненавидела давать обещания. Во-первых, никогда не знаешь, сможешь ли их выполнить: существуют обстоятельства, которые от тебя не зависят, а человек, которому ты что-то пообещал, в случае провала будет винить именно тебя. Во-вторых, давая обещание, ты ведь не знаешь, куда это тебя заведет: вдруг то, что ты выяснишь в процессе его выполнения, не понравится «заказчику», а то и вовсе окажется неприятным, даже страшным открытием, за которое он тебя не только не поблагодарит, но и возненавидит? И все же родственники жертв постоянно хотят заверений в том, что их родные не останутся лишь именами на бумаге в деле, положенном под сукно. Хотя, в сущности, какая разница: мертвых не вернешь, сколько бы сил и времени ты ни вложил в поиск истины.

Вот Алла, в который уже раз, и дала обещание матери, совершенно не уверенная, что сможет его сдержать.

– Нам понадобится компьютер Лиды, – сказала она. – И ее телефон.

* * *

Мономах, громко крякнув, вытянул ноги и откинулся на диванную подушку: состояние блаженства, которое он испытывал в этот момент, трудно было бы описать словами. На несколько часов можно выкинуть из головы все проблемы как рабочие, так и личные, и превратиться в овощ на грядке – нирвана!

– Дядя Вова, к вам гости! – раздался голос у него в голове.

Ощущение такое, словно кто-то вдруг решил помешать ложкой «смузи», в который уже успели превратиться его усталые мозги: внезапно в спокойной взвеси поднялась буря, заставившая разлепить отяжелевшие веки и недовольно взглянуть на нарушителя тишины.

Сархат жил у Мономаха уже полгода. Он и сам еще не до конца определился с тем, в качестве кого – работника, бесплатного жильца или приемного сына. Их отношения начались, когда домработница Мономаха пригласила гастарбайтеров из бригады, работающей на соседнем участке, отремонтировать протечку в кровле.

Сархат и его коллеги отлично справились с работой, после чего коллеги ушли, а парень остался. Он продолжал работать в разных строительных бригадах, когда случались заказы, но также успевал помогать Мономаху по хозяйству, проживая в сараюшке, который они с хозяином на скорую руку переоборудовали во вполне комфортабельное жилое помещение.

И вот теперь Мономах спрашивал себя, правильно ли поступил, впустив в свою жизнь паренька, который считал своим долгом исполнять еще роль личного секретаря и портье.

– Какие еще гости? – недовольно буркнул он. – Одиннадцатый час!

– Он говорит, что это важно, – спокойно ответил Сархат (спокойствие являлось неотъемлемой частью его натуры). – И срочно.

– Слушай, хватит в ступе воду толочь! – раздался из прихожей другой голос, знакомый и резкий.

Неприятный – не из-за тембра, а лишь потому, что принадлежал персонажу, с которым Мономаху меньше всего хотелось бы общаться в этот вечерний час. Точнее сказать, никакое время суток не сделало бы это общение более или менее приятным. Голос Ильи Тактарова.

– Он сам вошел, я его не впускал! – заметил Сархат все тем же невозмутимым тоном.

Позади заведующего травматологическим отделением приплясывал, переминаясь с ноги на ногу, Жук, огромный ирландский волкодав. Привезенный когда-то сыном Мономаха Артемом маленький щеночек вымахал до невероятных размеров, однако, несмотря на пугающий вид, нрав он имел ласковый и дружелюбный, словно какая-нибудь болонка. И никакой от него пользы: впускает в дом, кого ни попадя, приветствует, как дорогого гостя, и провожает прямиком к хозяину с таким видом, будто исполняет его же поручение!

– Твой «дворецкий» не хуже цепного пса, ей-богу! – процедил Тактаров, кидая недовольный взгляд в сторону Сархата. – Кучеряво живете, господин Князев!

– Ладно, Сархат, иди к себе, – вздохнул Мономах, стряхивая с себя остатки дремы и начиная слегка закипать от наглости Тактарова, посмевшего вломиться на его частную территорию в неурочный час.

– Уверены? – изогнул четко очерченную бровь парень, с сомнением разглядывая незваного гостя.

– Абсолютно. Иди же!

Сархат удалился, но, прежде чем дошел до выхода, успел несколько раз оглянуться, как будто бы ожидал, что «варяг» накинется на хозяина дома, и тогда придется его защищать. Правда, при наличии Жука в помещении, опасаться такого поворота событий, пожалуй, не приходилось.

– Послушай, Илья, – сказал Мономах, – если ты не намерен заняться боксом прямо у меня в гостиной, то, может, присядешь и расскажешь, зачем приперся?

– Не стану я садиться, и не надейся! – прорычал Тактаров. – Думаешь, я не в курсе, чем ты занимаешься?

– Ну, может, тогда и меня просветишь? Так, для порядку?

Мономах понятия не имел, что имеет в виду незваный гость, но он видел, что тот не только рассержен, но и, как ни странно, напуган. Что, черт подери, происходит?

– Ты сговорился со своей любовницей Нелидовой убрать меня из больницы! – выпалил Тактаров, все же плюхаясь в кресло напротив.

Оно жалобно скрипнуло под его весом: завтравмой был не столько толстым, сколько очень коренастым, а потому достаточно тяжеловесным.

Упс-с! Откуда ему известно об их с Анной отношениях? Интересно, кто еще знает?

– И каким же образом мы планируем, гм… осуществить сей заговор? – спросил Мономах, хотя отлично знал ответ – она сама ему рассказала.

– Ой, только не надо ля-ля! – отмахнулся Тактаров. – Зачем вы раскручиваете случай с ВИЧ-инфицированной пациенткой, разве это моя вина?

– Никто ничего не раскручивает… – попытался возразить Мономах, но был прерван.

– Да ладно, брось! Почему из болезни Протасенко делают такую проблему? Ну, не обнаружили в ее анализах ВИЧ – разве мы не понимаем природы вируса, который имеет инкубационный период? В конце концов, в лаборатории могли напутать… или Протасенко и в самом деле добыла «липовые» анализы, какая разница? Неужели ты считаешь, я стал бы рисковать здоровьем своих врачей, если бы знал о вирусе?

– Нет, не считаю, – честно ответил Мономах – так же, как ответил и Нелидовой во время их беседы. – Я думаю, здесь либо какая-то ошибка, либо умысел, но не твой.

Сказать, что Тактаров выглядел удивленным, означало сильно преуменьшить его реакцию.

– То есть ты… ты не считаешь меня виноватым? – пробормотал он растерянно.

– Разумеется, нет – с чего ты взял? Я даже не понимаю, что мы обсуждаем, ведь анализ еще не готов, верно?

– А-а, так ты все-таки говорил об этом с Нелидовой!

– Не стану отрицать.

– И она не предложила тебе использовать этот факт для выдавливания меня из больницы?

– Я не собираюсь это с тобой обсуждать, как и свою личную жизнь – она тебя не касается. Если хочешь знать, я выразил свое мнение достаточно четко: я не считаю, что в случившемся есть твоя вина. Это – случайность, с которой может столкнуться любой из нас. Возможно ли, что Протасенко намеренно пыталась скрыть наличие заболевания из опасения, что в твоем отделении откажутся ее оперировать?

– Не думаю, – покачал головой Тактаров. – Девица – модель, она вела себя так, словно впереди у нее успешная карьера! Если бы она знала о ВИЧ, разве была бы столь беспечна?

– А я слышал, она оказывала эскорт-услуги, – вскользь заметил Мономах.

– Впервые слышу!

– Ты можешь объяснить, зачем вообще понадобилась операция? Можно было ее не делать?

– Думаешь, я до такой степени жаден? Операция девице была показана. В родном городе ей установили металлоконструкцию весьма низкого качества, пластина и винты были сделаны из сплавов, имеющих разный химический состав. Они содержали хром, кобальт и высокую концентрацию никеля, что привело к металлозу. Разумеется, это выяснилось лишь тогда, когда металлоконструкцию извлекли, так как пациентка не смогла предъявить ни справку из больницы, где ее устанавливали, ни паспорт импланта, который обычно выдают при выписке. Рано или поздно, металлов привел бы к обширному воспалению – просто до этого не дошло!

Мономах понимал, что это означает: металлоз, если по-простому, представляет собой коррозию металлических фиксаторов. В результате в окружающих тканях возрастает концентрация железа, хрома, никеля или титана. Сочетание различных марок стали в конструкции усиливает металлоз, так что, Тактаров, как ни печально это признавать, прав.

– На самом деле, – продолжал визитер, – девицу больше всего волновал неприглядный келлоидный рубец. Она хотела, чтобы мы сделали косметическую коррекцию, а заодно уж и извлекли металлоконструкцию. Ее беспокоила не только косметика: в силу профессии она вынуждена носить модельную обувь на шпильке, что вызывало постоянную травматизацию и причиняло сильный дискомфорт. Так что железяку удалили и сделали эстетическую коррекцию рубца – убили, так сказать, двух зайцев. И, между прочим, предотвратили дальнейшее развитие металлоза!

– Почему ты не оперировал пациентку сам? – поинтересовался Мономах.

– Все еще подозреваешь, что я намеренно рисковал своими людьми? – нахмурился Тактаров.

– Просто ответь на вопрос.

– Хорошо. Я хотел оперировать, но накануне… короче, встретился с бывшими одноклассниками.

– То есть ты был с похмелья? – уточнил Мономах.

– Да-да, ну и что?

– Я просто спросил. Почему ты все это не рассказал Нелидовой?

– А она меня не спрашивала.

– Как это?

– А вот так: она со мной не разговаривала, предпочтя действовать за моей спиной!

– Я не знал.

– Ага, как же!

– Даже пытаться не стану тебя убеждать: можешь верить, можешь нет.

Тактаров подозрительным взглядом изучал лицо Мономаха, пытаясь понять, правду тот говорит или врет. Наконец он произнес:

– Ладно, поверю… Значит, ты не приложил руку к «подрывной» деятельности Нелидовой? Тогда почему она решила вплотную заняться мной?

– Ну, это тебе лучше у нее поинтересоваться! Сдается мне, твои, гм… близкие отношения с Муратовым сыграли не последнюю роль: каждый новый главный в первую очередь пытается избавиться от тех, кто был особо приближен к его предшественнику. Видимо, Нелидова – не исключение.

– Ты мне поможешь?

– Каким, интересно, образом? Я уже сказал Нелидовой, что…

– Да дело не в разговорах: надо выяснить, что на самом деле у Протасенко, ВИЧ или… Может, это что-то еще?

– Я правильно понимаю, ты просишь меня провести расследование?

– Ты же помогал этой следователыне, как ее там… Сурковой, да? И не один раз!

– Но мы ведь не с преступлением имеем дело, Илья, это совершенно другая ситуация! Да и что тут расследовать? Придут анализы, и все станет ясно!

– Ты не понимаешь!

– Возможно, ты что-то не договариваешь?

– Мамаша девицы грозится со мной разобраться! Пришла, устроила скандал, орала на все отделение!

– Ну и что, ты же не виноват!

– Нелидовой это на руку: она с удовольствием выкинет меня вон, если разгорится скандал!

– Да на каком основании-то?

– Мать утверждает, что у дочери не было никакого ВИЧ, что они регулярно проходят медосмотры и знали бы, если бы она сумела его заполучить! Проблема в том, что оперировать должен был я, но, как ты уже знаешь, не смог. Мне кажется, Нелидова хочет представить все так, будто бы я знал о поддельных анализах, потому-то и не стал настаивать на том, чтобы провести повторные тесты в больнице…

– Ты не обязан был этого делать! – перебил Мономах. – С какой стати тебе сомневаться в ее справках?

– Да но… Понимаешь, анализы просрочены. Ненадолго, всего на десять дней.

– Если у пациентки ВИЧ, десять дней ничего не решают. Давай подождем? Могу обещать одно: я поговорю с Нелидовой и постараюсь не допустить, чтобы твоя судьба решилась раньше, чем станет ясно, что на самом деле произошло. Но ты же понимаешь, что я не могу дать тебе гарантию: если у нее в планах тебя уволить, она это сделает, хоть мытьем, хоть катаньем!

– Вряд ли получится сделать это так легко… если ты, конечно, не станешь ей помогать!

– Не стану. Ты, главное, глупостей не наделай: работай себе тихонько, не пытайся связываться ни с дочкой, ни с ее мамашей – это только навредит. Когда выяснится, чем больна пациентка, будем думать, что делать дальше!

Когда Тактаров удалился, в комнату вошел Сархат: похоже, он все это время подслушивал за дверью.

– Нехороший человек, – поморщившись, изрек он. – Зачем вы даете ему какие-то обещания?

Мономах слегка оторопел: откуда Сархату знать о том, что за человек Тактаров, ведь он не упоминал его имени в присутствии паренька и не выражал своего мнения на его счет?

– Это тебя не касается, – ответил он. – Он не мой закадычный друг, но я не могу переть против истины: как бы там ни было, а Тактаров не виноват в случившемся.

– Ну почему вам всегда во все надо вмешиваться? – не сдавался Сархат. – Сидите себе и ждите, пока все само собой решится! А теперь, получается, вы будете защищать ушлепка, который вас ненавидит и при первом удобном случае подкинет подлянку?

Прозорливости парня оставалось только дивиться. Мономах и сам не обманывался на счет Тактарова: тот пришел, полагая, что он имеет влияние на Нелидову. И еще за тем, чтобы выяснить, насколько сильно Мономах поддерживает и.о. главного.

Может, Сархат прав, и следовало сразу выставить Тактарова за дверь? А то теперь, получается, он стал его союзником!

* * *

– Значит, убийство? – уточнил Антон, теребя в руках точилку для карандашей в форме самолетика: он как сейчас помнил, что имел точно такую же в своем пенале, классе эдак в пятом.

Не в первый раз Суркова, чисто интуитивно, объявляла «очевидное» самоубийство или несчастный случай убийством – и редко ошибалась! У следачки нюх на такие вещи, и Шеин научился не сомневаться в ее удивительных способностях: если она говорит, что подозревает убийство, стоит к ней прислушаться.

– Попытаемся проверить эту версию, – кивнула Суркова. – Есть нестыковки.

– Например? – вскинулся Саня Белкин, самый младший член группы. – Я читал отчеты судмедэксперта и патологоанатома…

– Я тоже читала, Александр, – мягко прервала его Алла. – Неужели вас не удивил тот факт, что молодая девушка, не состоящая на учете у психиатра, наглоталась психотропных таблеток, запивая их алкоголем? И таблетки эти, между прочим, не так-то легко достать!

– Ну, мало ли, почему люди решают свести счеты с жизнью! – развел руками парень. – А что касается пилюль этих, так сейчас в интернете все можно купить и рецепта там никто не спрашивает!

– Да не было у нее причин для столь радикального шага! Во всяком случае, так считает ее мать.

– Алла Гурьевна, нам ли не знать, что родственники – последние люди, знающие причины, повлекшие за собой самоубийство! – впервые подал голос Ахметов.

– Верно, Дамир, но я не настаивала бы на дополнительной проверке, если бы не имела на то веских оснований. Во-первых, девушка приняла слишком большую дозу препарата. Сурдина полагает, что в таком состоянии она вряд ли смогла бы самостоятельно дойти до балкона. Кроме того, у нее сорваны несколько ногтей: скорее всего, она цеплялась за решетку балкона, пытаясь удержаться.

– Ну хорошо, а если она не собиралась кончать с собой, а, перебрав с таблетками и спиртным, каким-то образом оказалась на балконе, перегнулась через перила и упала? – предположил Антон. – Хотя, честно говоря, сомнительно, чтобы при высокой ограде такое было возможно!

– Согласна! – кивнула Алла. – Я приберегла главный аргумент напоследок: видите ли, у жертвы сломаны два пальца, и это – не результат падения.

– А результат чего? – поинтересовался Белкин.

– Сурдина считает, что такие переломы могли образоваться, если кто-то пытался силой разогнуть пальцы девушки, уцепившейся за решетку балкона.

Пальчики у нее тонкие, и кто-то достаточно сильный вполне мог это сделать.

– Но почему она не кричала? Неужели никто не видел, как все происходило?

– Ну, мы не знаем, как на нее подействовал препарат… А насчет того, кто что видел или слышал – вы, Дамир, займитесь опросом соседей. В особенности прошу вас пообщаться с неким… сейчас скажу, – Алла полезла в свой блокнот, – Павлом Токменевым.

– Чем славен сей субъект?

– Тем, что находился в контрах с покойницей. С вас также камеры видеонаблюдения – если таковые имеются поблизости. Антон, с вас опрос коллег Ямщиковой, а также подруг: ее мать дала список, он короткий. А вы, Александр, упомянули о возможности купить феназепам через интернет: проверьте это. Я привезла компьютер Лиды, там должны остаться какие-то следы. Заодно поройтесь в соцсетях— вдруг там найдутся зацепки?

Ну вот, опять его оставляют «в офисе»! Саня так любил «топтать землю», работая с людьми, со свидетелями и подозреваемыми, а его, как назло, редко допускают до настоящего дела! Однако спорить с Сурковой он не решился, ведь даже старшие коллеги такого себе обычно не позволяют.

* * *

В «царстве Аида», иными словами, в вотчине Ивана Гурнова, Мономах окунулся в белое безмолвие.

В отличие от большинства отделений, по коридорам которых снуют пациенты и медицинский персонал, здесь тихо и спокойно, ничто не нарушает священной тишины. Патолого-анатомическое отделение, вопреки общему мнению, не ограничивается стенами морга.

Отделение Гурнова по большей части имеет дело с живыми, а не с мертвыми. Основная задача патолого-анатомического отделения состоит в том, чтобы исследовать биопсийный и операционный материалы, а вовсе не во вскрытии мертвых тел. Так как больница является центральной городской, сюда свозят материал из соседних медицинских учреждений, включая онкодиспансер. Без вскрытий, само собой, не обходится, но они составляют всего треть от общего объема работы.

Несмотря на все это, львиная доля персонала других отделений полагает, что Гурнов с утра до вечера режет покойников с перерывом на обед.

Иван встретил друга в дверях – как будто учуял его приближение – и буквально втащил в свою «келью».

– Давай-давай, заходи! У меня есть чертовски качественный тяп-тяпыч – не хуже мейрояновского!

Севан Мейроян, состоящий в родстве чуть ли не с каждым армянином, проживающим в Санкт-Петербурге, и с половиной Еревана, действительно частенько снабжал Мономаха отличным армянским коньяком, производством которого занималась его зарубежная родня. Он не мелочился и привозил коньяк ящиками, поэтому Мономах делился с Гурновым, большим ценителем напитка.

Рабочий день закончился, и они с Иваном могли позволить себе расслабиться, поэтому Мономах обрадовался предложению. Придется брать такси до дома, но это не впервой.

Гурнов разлил напиток по стаканам, в то время как Мономах с уважением изучал этикетку на французском.

– Отличное пойло! – причмокнув, сказал патолог. – Ты знаешь, что я предпочитаю армянскую выделку, но это – просто нечто!

Оба воздали должное коньяку, сделав по паре глотков, после чего Гурнов спросил:

– Так ты о чем поговорить-то хотел? Опять что-то стряслось?

– А ты не в курсе?

– Никак о Протасенко речь?

– Как догадался?

– Ну как же, мне нечасто приходится иметь дело с ВИЧ-положительными пациентами!

– А она ВИЧ-положительная?

– Пока не могу сказать.

– Анализ не готов?

– Готов. – И?

– И – не могу сказать.

– Это как?

– Понимаешь, судя по симптоматике, это ВИЧ, однако анализ отрицательный.

– Выходит, нет никакого ВИЧ?

– А вот и не выходит! Понимаешь, анализ на ВИЧ может быть ложноотрицательным, если пациент принимает антидепрессанты.

– А она принимает?

– Еще как— с ее-то профессией! Так что перепроверяем сейчас. Есть вероятность, что это – не ВИЧ, а, к примеру, гонорея. Я предложил инфекционисту уже сейчас давать Протасенко ципрофлоксацин и цефтриаксон: чем раньше она начнет принимать препараты, тем больше шансов на стабилизацию состояния. Посмотрим, может, поможет… Так что, как ни жаль это признавать, Тактаров не виноват: если даже я пока не могу определить, чем больна Протасенко, то вряд ли это смогли бы сделать в поликлинике по месту ее жительства. И то, что анализ просрочен, ничего не меняет.

– Ты и это знаешь?

– А то! Только вот не пойму, ты-то с чего всполошился: неужели Нелидова решила исполнить нашу с тобой давнюю мечту и выдавить-таки Тактарова из больнички? Знаешь, трудно себе представить этакое счастье: Муратова нет, а тут еще и его миньон полетит следом!

– Дело не только в Нелидовой. Она, конечно, хочет избавиться от Тактарова, понимая, что он всегда будет находиться в стане ее противников и при первой же возможности воткнет нож между лопаток. Врач-то он неплохой, если не принимать во внимание человеческие качества…

– Вернее, отсутствие таковых, – поправил Мономаха Гурнов. – Чего нет, того нет!

– Как я уже сказал, дело не в Нелидовой. Представляешь, он ко мне приезжал!

– Тактаров?!

– Угу.

– То есть как это – приезжал… домой, что ли?

– Буквально позавчера.

– И чего ему надо – пободаться? В больнице места мало?

– Да не бодаться он приходил, а просить о помощи.

– Тактаров?!

– Ну да, прикинь!

– А ты не думаешь, что это – всего лишь уловка с целью усыпить твою бдительность?

– Для чего?

– Ну, мало ли… Знаешь, мне все время кажется, что Тактаров с Муратовым затаились в засаде и только и ждут момента, когда можно будет выскочить и побольнее ужалить. Нелидова права, что хочет вытравить Тактарова из больнички: им двоим тут не ужиться! Неужели ты намерен ему помогать?

– Нет, не помогать, но… Ты же понимаешь, что этот инцидент – не его вина? То есть Тактарову не следовало принимать просроченные анализы, и он должен был настоять на том, чтобы пациентка повторно сделала их в больнице, но ты же сам говоришь, что они могли ничего и не выявить, так?

Гурнов нехотя кивнул.

– Я еще не забыл, как Муратов пытался избавиться от меня под надуманным предлогом, – продолжал Мономах. – Так не должно быть – ни с кем, даже с Тактаровым. Видит Бог, никто не желает его удаления больше меня, но здесь дело принципа!

– И все-таки мой тебе совет: не вмешивайся! Стой в сторонке и жди, как говорится, пока мимо тебя проплывет труп Тактарова[4]. Ну, не так радикально, конечно. Хотя, с другой стороны…

* * *

Алла шла на встречу с Мариной, как обычно, в приподнятом настроении. Подруги старались не нарушать традицию и встречались пару раз в неделю. Обе работали в центре, поэтому это было несложно – если, конечно, у Марины не случалось заседания суда, или у Аллы не возникали какие-то непредвиденные обстоятельства на службе.

В зале царила полутьма, и только три столика занимали посетители кафе. Одним из них оказалась Марина. Она выбрала местечко у окна, но, к удивлению Аллы, перед адвокатессой не стояло, по обыкновению, блюдо с пирожными. Неужели подруга не в настроении?

– Привет! – бодро поздоровалась она, подходя и клюя Марину в пухлую, гладкую щеку.

От нее пахло духами Champs-Elisees – других адвокатесса не признавала.

– И тебе привет, – вяло ответила подруга.

– Что-то случилось?

– С чего ты взяла?

– Ты одета в темные цвета, хотя обычно похожа на жар-птицу— это раз. Не уписываешь эклеры, которые обожаешь, а мусолишь чашку черного кофе – это два. Ну и, наконец, у тебя самое кислое выражение лица из всех, что я могу вспомнить за годы нашего знакомства. Достаточно для подозрений?

– Что ж, ты права, – вздохнула Марина. – Настроение у меня фиговое: в кои-то веки решила сделать то, чего никогда не делала, и, похоже, зря напряглась!

– И чего же ты никогда не делала – не прыгала с парашютом, не ныряла с аквалангом или не ездила на верблюде?

– Ну, положим, на верблюде я ездила, – возразила адвокатесса. – В Тунисе… Бедный тот верблюжонок – тяжело ему пришлось! Но после поездки я дала ему фиников, так что он внакладе не остался!

– Тогда о чем речь?

– Помнишь, я взялась за дело pro bono?

– Конечно! – Алла вздохнула с облегчением: она-то уж решила, что у Марины не в порядке со здоровьем или проблемы в личной жизни. – И что, клиентка неблагодарной оказалась?

– Откуда ты знаешь? – выкатила глаза подруга. Алла растерялась: она ляпнула первое, что пришло на ум.

– Неужели угадала? – спросила она.

– Угу. Понимаешь, люди вроде нее вечно прибедняются, выдавливают из тебя слезу, и ты проникаешься к ним сочувствием, из кожи вон лезешь, пытаясь помочь, а они…

– А они принимают это как должное?

– Если бы только это!

– А есть что-то еще?

– Баба приползла ко мне вся в соплях, рыдала, что твоя египетская плакальщица, и я согласилась помочь. Ненавижу дела об опеке, не берусь за такие: никогда не знаешь, что было, а чего не было – кто там разберет, что в чужой семье происходит, за закрытыми дверьми!

– Ты расстроена и сердита, – заметила Алла. – Значит, обнаружила нечто, заставившее тебя усомниться в честности клиентки?

– Да уж, «нечто»… Я провела небольшое исследование, опросила соседей. Соседи, скажу я тебе, прямо-таки кладезь информации о своих ближних!

– Согласна, но не забывай, что они – как свекровь или теща, которые редко хорошо отзываются о зяте или невестке!

– И все-таки соседи дают весьма полезные сведения, которые не может дать никто другой, ведь они живут друг с другом бок о бок и видятся почитай что каждый день.

– Так что ты выяснила?

– Что эта Иночкина и все ее семейство – не такие уж белые и пушистые, как она себя изображала в моем кабинете.

– А именно?

– Ну, во-первых, у нее есть старший брат, наркоман. Четыре ходки за торговлю «дурью» и хранение, а также за разбой и хулиганство.

– Они что, в одной квартире живут?

– Нет, но он, по словам соседей, частенько наведывается. Квартира ранее принадлежала их родителям, и брат, само собой, не согласен с тем, что сестрица со своим выводком «приватизировала» хату. Он устраивает такие дебоши, что весь подъезд ходуном ходит! Между прочим, и сама Иночкина не чужда семейному пристрастию: на нарах она, конечно, не сидела, но в прошлые годы задерживалась за хранение. Ее дважды ограничивали в правах на старших детей, но в последние годы она вроде бы взялась за ум, устроилась на работу и восстановилась в правах. Успев при этом родить еще двоих детишек и выгнать очередного сожителя.

– Вот это новость! – пробормотала Алла.

– Сама понимаешь, мне было очень неприятно такое узнать! Но я – адвокат и обязана защищать клиента, независимо от его морального облика.

– Тем более что Иночкина исправилась!

– Кроме того, как я уже сказала, изъятие детей осуществлялось каким-то диким способом, в обход четко прописанной процедуры. Вдобавок ко всему, в, с позволения сказать, документе, оставленном службой опеки (честно сказать, он годится только в качестве туалетной бумаги), весьма туманно описаны основания для изъятия: совершенно непонятно, в чем обвиняют мамашу. Да, в холодильнике отсутствовала черная икра и даже красная, сама квартира действительно нуждается в ремонте, а детские вещи передаются от старших к младшим штопаными-перештопаными, но в большинстве многодетных семей дела обстоят подобным образом! Дети здоровы, не вшивы, не избиты и не истощены – какова цель органов опеки? И еще один вопрос, на мой взгляд, немаловажный: если все так плохо, то почему не забрали всех? Разве старшие дети не находятся в такой же «ужасной» опасности, что и младшие?

– Ты разговаривала с представителями опеки?

– Нет, решила начать с соседей, чтобы собрать побольше сведений и понять, с кем имею дело. Я пыталась связаться с Иночкиной, чтобы объясниться по поводу ее, мягко говоря, скрытности, но не сумела: телефон не отвечает, представляешь! Я написала сообщение, но ответа не получила: похоже, она передумала со мной связываться, так как ожидала, что я, как полная идиотка, накручу всю ее «лапшу» на уши и приму слова на веру, ничего не проверяя!

– Может, стоит встретиться с Иночкиной лично? – предположила Алла. – Чтобы поставить все точки над i?

– Наверное, так и придется поступить, – вздохнула Марина. – Не люблю бросать дело на полпути! Хотя, скорее всего, это ничего не даст: тетка, видимо, узнала, что я проводила опрос соседей за ее спиной, и то ли обиделась, то ли испугалась…

– Удивительные совпадения случаются в жизни! – проговорила Алла задумчиво.

– Ты о чем сейчас?

– Понимаешь, я сейчас веду дело об убийстве, и жертва – работница органов опеки!

– Да ты что? С другой стороны, если они все действуют одинаковыми методами, не удивлюсь, что кто-то решил радикально выразить свое мнение по этому поводу!

– Точно, – кивнула Алла. – Ты дала мне в руки важную ниточку! Раньше я думала сосредоточиться на окружении жертвы – ну, знаешь, друзьях, врагах и любовниках, а теперь вот считаю, что «рабочая» версия, пожалуй, более правдоподобна! Придется как следует порасспросить не только ее коллег, но и, так сказать, «клиентов». Если окажется, что убиенная участвовала в рейдах типа того, о котором рассказала ты… Между прочим, я даже пока не до конца уверена, что имею дело с убийством!

– Да ну? – приподняла тонко выщипанные брови Марина.

Адвокатесса тщательно следила за собой, и даже глубокая депрессия или сильное огорчение не могли заставить ее отказаться от маникюра, стильной прически или услуг косметолога. В отличие от Аллы: в подобных состояниях она предпочитала отсиживаться дома, заедая горе сладостями и печеностями…

Во всяком случае, так было раньше.

– Там вообще-то все не так однозначно, – подтвердила Алла. – Но я подозреваю самое худшее, и работать будем, предполагая убийство. А там – как получится.

* * *

– И еще один вопрос, Полина Демьяновна, – сказал Дамир, переворачивая листок блокнота и проверяя, все ли учел при беседе с самой пожилой соседкой Ямщиковых по этажу. – Известно ли вам что-нибудь об отношениях Лиды и Павла Токменева?

– Ох, дорогой мой, мне известно все! – всплеснула руками Полина Демьяновна Лобанова, интеллигентная дама за семьдесят, одетая в старомодное платье с кружевным воротничком, что делало ее похожей на престарелую гимназистку. Манеры ее были под стать, и Дамир, которому радушная хозяйка предложила чаю с печеньем и вареньем, все время боялся сделать что-то не то и вызвать неодобрение хозяйки. – Этот Павлик… А ведь был хорошим мальчиком, можете себе представить? Я помню его еще в школе, ходил туда-сюда, маленький такой, чистенький, с портфельчиком…

– А нельзя ли чуть поближе к дню сегодняшнему? – поторопился попросить Ахметов, опасаясь, как бы пожилая дама не решила рассказать ему всю жизнь Токменева, начиная с детского сада.

– Разумеется, разумеется, дружочек, – закивала Лобанова. – Бабушка Павлика – чудеснейшая, наимилейшая женщина, и дочка ее, Любушка, тоже была прекрасная девочка…

– Была?

– Вот я к этому и веду: с тех пор как Любушка умерла от рака – такая молодая, всего-то сорок девять ей было! – Павлик совсем от рук отбился. Бабушка, конечно же, не могла держать его в узде, отца нет, вот он и связался с дурной компанией. Что ни день – дебоши, крик-шум, шприцы на лестнице… В общем, с Павликом и до армии сладу не было, а уж после… Стоило сделать ему замечание, как он из себя выходил, мог и подраться, причем не особо разбирал, мужчина с ним говорит или женщина. Однажды даже до поножовщины дошло!

– Неужели?

– Максим Петрович с нижнего этажа поднялся к нему, позвонил в квартиру, а Павлик ему – ножик под ребра, представляете?! Просто чудо, что Максим Петрович серьезно не пострадал, а Павлик загремел в тюрьму на полтора года…

– Я все еще не понимаю, при чем тут Лида Ямщикова!

– Лидочка была единственным человеком, который имел хоть какое-то влияние на Павлика.

– Да вы что?

– Когда-то, еще в школе, он за ней ухаживал. Серьезно ухаживал, такая милая парочка была… Нет, вы не подумайте – ничего такого между ними не происходило, но смотреть на них было одно удовольствие! Тогда еще Любаша была жива, и Павлик вел себя более или менее прилично. Знаете, прямо иллюстрация к истории «Барышня и хулиган»!

– А потом что случилось? Поссорились?

– Да не то чтобы… Знаете, просто пути у них разошлись, я так думаю. Лидочка стремилась помогать людям, даже в опеку работать пошла против воли собственной матери – та считала, что такая работа слишком трудная, не для молодой девушки, во всяком случае, и что она не сможет испытывать удовлетворения, занимаясь семьями алкоголиков и наркоманов. А Павлик после смерти матери и бабушки покатился по наклонной… Лидочка честно пыталась его вернуть, но не смогла – тяга к плохому оказалась сильнее и любви, и здравого смысла.

– И что, с тех пор они не общались?

– Да что вы, конечно общались – приходилось, ведь Лидочка была единственной, к кому Павлик прислушивался!

– Ей удавалось его урезонить?

– Иногда удавалось, но чаще – нет. И наконец Лидочка сдалась. Она перестала видеться с Павлом и даже отвечать на его звонки. Я знаю, потому что общаюсь с ее мамой, Ларисой, – добавила она, словно боясь, что оперативник может усомниться в ее словах. Но Дамир и не думал этого делать, слушая соседку Ямщиковых, этот кладезь информации, с величайшим вниманием.

– Павел приходил иногда, долбился в их дверь, но Лариса и Лидочка обычно не открывали. Иногда Лидочка выходила и гнала его, а несколько раз соседи полицию вызывали. Павла забирали, но потом отпускали, ведь он до того случая с Максимом Павловичем ничего такого уж страшного не делал…

– Как думаете, мог Павел причинить Лиде вред? Пожилая дама помешкала с ответом.

– Знаете, я ведь считала, что Лидочка сама… ну, вы понимаете.

Ахметов молча кивнул.

– Но теперь, когда вы сказали, что это убийство, – продолжала соседка, – я тоже задумалась. С одной стороны, Павлик ведь любил Лидочку, и трудно предположить, что он мог настолько выйти из себя, чтобы такое сотворить!

– Но он же напал на вашего соседа, – возразил Дамир. – И даже отсидел – тюрьма не столько исправляет, сколько наказывает и делает и без того агрессивных людей еще более злыми!

– Наверное, вы правы, – вздохнула Лобанова. – И все-таки… Нет, я не верю в то, что Павлик мог убить Лидочку! Хотя…

– Что – хотя?

– Раз уж на то дело пошло, скажу: я видела, как они ругались.

– Лида с Павлом?

– Да.

– Из-за чего вышла ссора?

– Из-за того же, что и всегда, – из-за друзей Павла, из-за шума-гама, выпивки и драки. Я забыла упомянуть о потасовке, которая имела место на лестнице за пару дней до того, как Лида попыталась в очередной раз сделать Павлу внушение.

– Кто-то серьезно пострадал?

– Два парня. Их на «Скорой» увезли.

– Кого-то задержали?

– Нет, все успели разбежаться, но мы же понимаем, кто во всем виноват!

– А Лида тут при чем?

– Когда я пошла выносить мусор, то увидела Лидочку с Павлом на лестнице, возле мусоропровода. Они разговаривали негромко, но эмоционально. При моем появлении замолчали, но я так поняла, что Лидочка отказалась делать что-то, о чем ее просил Павел. Ему это очень не понравилось, и он даже обозвал ее нехорошим словом.

– А она что?

– Лидочка сказала, что ему следует взяться за ум, иначе он окончит свои дни в тюрьме.

– Она имела в виду что-то конкретное?

Соседка покачала головой.

– Может, она стала свидетелем драки или другого правонарушения? – предположил Ахметов.

– Не думаю…

– Почему?

– Да потому что Лариса обязательно мне об этом рассказала бы, ведь мы видимся почти ежедневно!

– А вдруг Лида не рассказала матери о том, что видела?

Лобанова только плечами пожала.

* * *

Полина Семенчук не значилась в списке ближайших подруг Ямщиковой, и как раз этим привлекла внимание Белкина. Он не стал спрашивать дозволения начальства на визит к девушке, решив проявить самостоятельность.

У Лидии была страничка в одной-единственной социальной сети, и он с удивлением отметил, что для молодой девушки у покойной маловато друзей и подписчиков. Почти вся информация была защищена настройками приватности, но Белкину без труда удалось ее взломать. Однако взломанные данные, как показалось ему на первый взгляд, не представляли для следствия ни малейшего интереса.

Тем не менее ему удалось найти некую Полину, числившуюся в друзьях Ямщиковой, но ни словом не упомянутую ее мамашей. И именно этот факт заставил Белкина сорваться и, пренебрегая правилами, дунуть по адресу, который он легко установил по базе СК.

Семенчук мало походила на представительниц круга, в котором вращалась Лида. Она была богата, ничем, кроме ухода за собственной персоной, не занималась и, что оказалось весьма на руку Белкину, обожала болтать.

– Да, жалко Лидку! – печально проговорила девушка, едва услышав, по какому поводу к ней заявился молодой опер. – А вы правда в Следственном комитете работаете? – тут же переключилась она, как будто кто-то невидимый нажал на кнопку внутри ее черепной коробки. – Просто вы такой молодой и симпатичный…

Польщенный Белкин подтвердил этот факт, продемонстрировав удостоверение. Он нечасто встречал девушек, подобных Семенчук: наверное, они ходили по другим улицам, сидели в других заведениях общепита и посещали магазины, в которые Сане даже в голову не пришло бы заглянуть в силу заоблачных цен и товаров, найти применение которым в собственной жизни парень определенно затруднился бы.

Полина обладала безупречной кожей, покрытой легким, явно искусственным загаром, огромными голубыми глазами и копной тщательно уложенных дорогим парикмахером волос – и это уже в середине рабочего дня! Весь ее облик прямо-таки вопил о том, что Полина – редкая экзотическая птица, охотится на которую позволено лишь очень состоятельным или как минимум знаменитым молодым людям, к каковым Белкин уж точно себя не относил. И все же ему приятно было получить от нее неожиданный комплимент.

– Вы с Лидой были школьными подругами? – задал он вопрос, стараясь вернуть беседу в нужное ему русло.

– Школьными? – удивилась девушка. – Да бог с вами, Лидка училась в общеобразовательной школе, а я – в английской гимназии!

– А как же вы тогда познакомились?

– Да у нас не было никаких шансов, если бы не мой братец.

– А-а, так… простите, ваш брат ухаживал за Лидой?

– Ну, можно и так сказать! – печально улыбнулась Полина. – Пошли, покажу!

Пройдя по невероятно длинному, как показалось Белкину, коридору, они оказались у двери. Девушка толкнула ее и вошла, опер – за ней. На стене, в которую сразу же уперся его взгляд, висел гигантский портрет молодого человека на мотоцикле.

Даже будучи мужчиной, Александр не мог не признать, что брат Полины отличался редкой привлекательностью. Общего у них с сестрой было мало – разве что светло-русые волосы. В то время как красота Полины создавала впечатление хрупкости и женственности, парень выглядел брутально, чему немало способствовал байкерский прикид.

– Отличный снимок, – пробормотал Белкин, просто чтобы что-то сказать. – А где я могу найти вашего брата?

– На кладбище.

Белкин решил, что Полина неудачно пошутила, но, взглянув на ее внезапно потемневшее лицо, сообразил, что она имела в виду именно то, что сказала.

– Простите… то есть примите мои соболезнования. Девушка молча кивнула.

– А когда это произошло?

– Полгода назад. Примерно. Ну, хоть умер он счастливым…

– В смысле?

– Разбился на своем дурацком мотоцикле!

Что ж, следовало ожидать…

Вспоминая лицо Лиды Ямщиковой, Саня задавался вопросом: что привлекло к ней такого парня, как Слава Семенчук? Умопомрачительной красоткой она вовсе не была, хотя, безусловно, Белкин находил ее привлекательной – как и практически любую юную особу. Кроме того, молодые люди вращались в абсолютно разных кругах: ну что общего могло быть у выпускницы педагогического вуза, выращенной матерью-одиночкой, и красавца-мажора, сына богатых родителей?

Это не имело отношения к делу, но Белкин все же решил задать интересующий его вопрос:

– Скажите, Полина, а как они вообще…

– Как они вообще встретились? – перебила Полина, вновь обретая оптимизм: Саня заметил, что девушке, видимо, свойственна частая смена настроения – такова уж ее натура. – Вот уж точно, ничто не предвещало! Да и где бы они могли познакомиться, верно? Дело в том, что Лидка сбила Славку на мотоцикле.

– У Лиды… был мотоцикл?

– Да не у нее, а у Славки! Ну вот, она перебегала дорогу в неположенном месте, а Славка, как обычно, гнал на своем байке на бешеной скорости… Поздно было, дороги пустые, вот он и летел как сумасшедший. Заметил Лидку и буквально «уложил» мотоцикл на асфальт. Она, к счастью, не испугалась, вызвала «Скорую», даже с ним поехала в больницу. Славка серьезно не пострадал, только вывихнул запястье да ноги сбил в кровь… Вот так все и завязалось. Что вы, такая любовь-морковь началась – просто ужас!

– Почему же ужас? По-моему, любовь – это прекрасно!

– Да потому что мамаша Лидкина была против того, чтобы они с братом встречались.

– Что ее не устраивало?

– То, что он ничем не занимается, не работает, хотя и окончил Сорбонну…

– Что, простите, окончил?

– Ну, университет в Париже, Сорбонна называется. Славку папа в Париж отправил, а меня – в Кембридж… Папка все надеялся, что брат подрастет мозгами и станет в бизнесе его правой рукой, а потом уж и вовсе займет его место. Не срослось.

– А что за бизнес?

– Ресторанно-магазинный в основном. Ну, знаете, наверное, сеть супермаркетов «Лукошко» и кафе, к примеру, «У кота Бориса»?

– О, так это все – вашего папы?!

Разумеется, Белкин знал эти заведения: «Лукошко», правда, для него слишком уж дорогой магазин, несмотря на ласковое народное название, а вот в «Кота Бориса» он порой захаживал – там подавали изумительные пироги и пирожные.

– Получается, маме Лиды не нравился образ жизни вашего брата? – уточнил Саня.

– Точно. Она все талдычила: работать, мол, надо, на жизнь зарабатывать… Только ведь Славка зарабатывал, причем столько, сколько Лидкиной матери и не снилось!

– Чем же?

– Гонками.

– Мотоциклетными гонками можно хорошо заработать?

– Нелегальными, само собой. Есть, знаете, в городе любители острых ощущений. И тех, кто хочет просто посмотреть, тоже хватает. Если удавалось выиграть, Славка мог пол-ляма домой притащить!

– Да вы что?!

– Ну да. Только он тут же его и просаживал – по клубам да по барам… Ну и Лидке что-нибудь покупал. Думаю, все золотишко, какое у нее есть, – это от него подарочки.

– Хорошо, я понимаю, чем ваш брат привлек Лиду, но чем она-то его заинтересовала? – недоумевал Белкин. – Мне кажется, у него имелся огромный выбор девушек одного с ним круга!

– Это да… Мне кажется, Лидка просто была в новинку, понимаете?

– Боюсь, не совсем…

– Ну, все прошлые девчонки Славки интересовались только шопингом, фитнесом и цацками, а Лидка… Она добрая, трудолюбивая, книжки умные читала, да еще и его любила – по-настоящему, ясно? Уж как она убивалась, когда Славка разбился – наверное, больше, чем все мы… Кроме папы, конечно: он до сих пор иногда брата в толпе ищет, со спины других парней за него принимает… Мне даже пришлось ей психоаналитика искать!

– Вы нашли Лиде психиатра? – переспросил Белкин.

– Не психиатра, а психоаналитика, – поправила Полина. – Вернее даже, клинического психолога. Я боялась, Лидка что-то с собой может сделать… нехорошее. Видит бог, я обожала Славку, но даже ради него не стоило сводить счеты с жизнью!

– И что, помог психолог Лиде? Полина пожала плечами.

– Как Славка разбился, мы почти не общались, – ответила она. – Может, и помог… Так, вы говорите, убили Лидку?

После услышанного Белкин уже не был в этом уверен, поэтому просто кивнул.

– А кто убил, за что? Знаете, по-моему, нет такого человека, которому Лидка мешала или просто успела бы навредить!

– Почему вы так считаете?

– Безобидная она… была. Ей же всего двадцать четыре года, ну кому могло понадобиться ее убивать?!

* * *

Отношения Мономаха с заведующим инфекционным отделением Олешиным можно было охарактеризовать одним словом – никакие. Не потому, что эти двое не ладили, а из-за того лишь, что им практически не приходилось общаться. Они не сталкивались по работе, не имели общих пациентов и встречались только на общебольничных «летучках», едва узнавая друг друга в лицо. Поэтому Мономах удивился, когда Олешин сразу назвал его по имени-отчеству, одновременно протягивая руку для приветствия. И это – при том, что именно Мономах пришел к нему, а не наоборот.

В отличие от Олешина, Мономаху пришлось выяснить имя-отчество визави в отделе кадров, потому что в его отделении никто понятия не имел, как зовут завинфекционным.

– Гурнов рассказал мне о проблемах Тактарова, – сразу сказал Олешин, не успел Мономах открыть рот. – Вы ведь здесь из-за этого?

– Ну, не совсем, – ответил тот. – Хотел навести справки о пациентке…

– О Валерии Протасенко? Интересно, что пришли вы, а не Тактаров: его, похоже, это дело вовсе не интересует! А зря, ведь вся больница гудит, что он то ли проморгал анализы, то ли…

– Давайте начистоту, Антон Семенович, – перебил завинфекционным Мономах. – Вам удалось поставить диагноз?

– Нет, но…

– Неужели вы всерьез думаете, что, даже будь анализы Протасенко в полном порядке – в смысле, сделаны неделю назад, – вы бы знали, что с ней?

Олешин озадаченно хмыкнул.

– Мне казалось, что Тактаров – не самый ваш близкий друг, – сказал он. – Почему вы его защищаете?

– Не защищаю, а интересуюсь: я, видите ли, очень любопытен! После беседы с Иваном мой интерес возрос.

– Что ж, сам теряюсь в догадках, – вздохнул зав-инфекционным. – Признаться, я вызвал консультантов из Боткинской больницы, но не жду от них многого: старая гвардия с опытом вымирает, а остальные, вы уж меня простите…

Он не закончил, но этого и не требовалось.

Самое сложное в медицине – диагностика. Пациента можно исцелить лишь в том случае, если точно знаешь, чем именно он болен, в противном случае все, что ты делаешь, – симптоматическое лечение, от которого мало толку, особенно в случае инфекционных заболеваний.

– Есть ли у пациентки реакция на ципрофлоксацин и цефтриаксон? – поинтересовался Мономах.

– Как мертвому припарка!

– А какие симптомы есть, помимо жара и кашля с кровью?

– Головные боли, схваткообразные рези в животе. Сегодня утром несколько раз была сильная рвота с кровью и гноем.

– Как насчет менингита?

– Вторичного, вы имеете в виду? – уточнил Олешин.

– Ну да, как вариант. Или, раз ВИЧ и гонорея не подтвердились, может, сифилис? На его фоне частенько возникает вторичный менингит.

– Сифилис отрицательный, – покачал головой врач. – После того, что мы узнали об анализах Протасенко, проверили на все распространенные венерические заболевания – ноль.

– Ладно… Туберкулез? Или чего попроще – к примеру, гайморит, ангина, отит?

– Ничего этого в истории болезни нет.

– А вы с пациенткой говорили?

– Это сейчас не представляется возможным, Владимир Всеволодович: Протасенко чаще находится в состоянии замутненного сознания. Приходится общаться с ее истеричной мамашей!

– И что говорит мать?

– Удивительно, как мало она интересуется жизнью дочери! Вы видели Протасенко-старшую?

Мономах отрицательно качнул головой.

– Они похожи как две капли воды, только с разницей в двадцать пять лет. Обе – грудастые блондинки, искусственные губы, искусственные зубы…

– Погодите, младшенькой ведь, судя по всему, не больше двадцати пяти!

– И что? Сейчас они в восемнадцать начинают – все влияние СМИ и глянцевых журналов. Раньше, слава богу, в России нельзя… Нашей двадцать семь, между прочим! И мамаша, и дочурка – жертвы пластической хирургии и солярия, и, на мой не совсем, конечно, компетентный взгляд, кандидатки в клиентки психдиспансера.

– Почему?

– Ну, обе они какие-то истеричные, несдержанные. Мамаша вопит, что это в больнице, дескать, инфекцию занесли. Я ей пытался объяснить, что это невозможно, потому что ни одна инфекция так быстро не развивается, но она ничего слушать не желает и грозится подавать в суд, и в Комитет по здравоохранению уже бумагу накатала. Во всяком случае, она мне так сказала…

– Так все-таки, что говорит мать по поводу перенесенных дочерью болезней?

– Так я же вот и объясняю – она мало что знает! Дело в том, что Валерия тут жила одна, а в родном городе бывала наездами. Мать приехала к ней недавно, в гости. Задержалась, как видно. Она даже не знает, чем промышляет ее дочь!

– И чем же?

– Эскорт-услугами.

– Откуда вам это известно, если мать не в курсе?

– Откуда? Да я, честно говоря, даже не знаю, – пробормотал инфекционист, как будто впервые задумался над этим вопросом. – Лично мне, кажется, сказал Тактаров, а уж он от кого…

– Ясно. Получается, только из-за этого слуха у девицы заподозрили и ВИЧ, и гонорею?

– Не стоит забывать и о симптоматике: как ни крути, а она подходит под эти заболевания… Во всяком случае, раньше подходила. А теперь… Я думал о менингите, но общеинфекционные признаки…

– Отсутствуют? – подсказал Мономах.

– Никакой бледности кожных покровов, синюшности «носогубного треугольника», непрекращающейся жажды… Зато есть иктеричность[5] склер, что говорит о возможном повреждении печени. Вы правы, нужно проверить печень как следует – возможно, она увеличена… Пациентка страдает одышкой, у нее учащенный пульс и существенно снижено артериальное давление.

– Все это говорит в пользу менингита, – заметил Мономах. – Вполне возможно, вас ввело в заблуждение то, что рассказал вам о девушке Тактаров?

– Выходит, так, – поморщился Олешин, чувствуя себя не в своей тарелке: ему, профессионалу в данной области, недвусмысленно указывали на ошибку. Ошибку, которую, к счастью, еще можно исправить, если Мономах не ошибся с предполагаемым диагнозом.

– А что, если я поговорю с матерью Протасенко? – предложил Мономах.

– Господи, а вам-то это зачем?! – Поднявшееся было раздражение Олешина сменилось крайним изумлением.

– Говорю же – я любопытен. Случай нетипичный, и… Вдруг это все-таки не менингит, нам же необходимо выяснить, что творится с Протасенко!

– Я бы, честно говоря, сплавил ее в Боткинскую, – пробормотал инфекционист. – Но вы же понимаете, что без четкого диагноза ее будут отфутболивать обратно… Да, возможно, вам стоит поболтать со старшей Протасенко: вы – человек нейтральный, не имевший дела с Валерией, и ей нет нужды вам угрожать и закатывать истерики. Как только она появится, я вам позвоню.

На том и порешили.

Вернувшись в отделение, Мономах сел за компьютер, намереваясь привести в порядок истории болезни: у него накопилось много бумаг за прошедшую неделю, а руки все не доходили до того, чтобы занести информацию в базу. Не успел он проработать и десяти минут, как в дверь постучали.

В проем просунулась аккуратная, словно только что из салона красоты голова Мейрояна.

– Владимир Всеволодович, вы еще здесь? – задал он риторический вопрос.

– А вы, Севан, что тут делаете, вы же не на дежурстве?

– Нет, я… Понимаете, я вас искал, искал, но не нашел…

– В чем дело?

– В Ларисе Ковальчук.

– Не припомню такую пациентку…

– Да она не пациентка, Владимир Всеволодович, это же наш соцработник!

Черт, профессия накладывает свой неизгладимый отпечаток: каждое услышанное имя Мономах подсознательно переносит на тех, кого лечит или когда-то лечил!

– Да-да, помню, – закивал он. – И что с ней?

– Она в больницу попала.

– Как – в больницу? Авария?

– Да уж, точно – авария! «Авария» – это муж Карпенко, можете себе представить?!

– Что-то я не по…

– Да что тут непонятного, Владимир Всеволодович – избил ее этот бандерлог, в кутузку его закатали!

– Избил… соцработника?

– Да-да, соцработника, Ларису Ковальчук.

– В какой она больнице? – подскочил с места Мономах. – Я позвоню…

– Никуда звонить не надо, она у нас. Вернее, у Тактарова в отделении.

– Вы ее видели? Насколько все серьезно?

– Не видел, времени не было. Мне рассказала дочка Карпенко, она стала свидетелем избиения.

– Я к ней! А вы… идите домой, Севан, нечего тут торчать до ночи… Да, как там Карпенко?

– Да что с ней станется-то? – пожал плечами молодой хирург. – Она тут отдыхает. От детей, от муженька своего, идиота… Если бы не опека, то она бы вообще домой не торопилась!

– Ладно, я пошел. А вы – марш домой, немедленно!

Он нашел Ларису Ковальчук в пятой палате, вместе с тремя другими женщинами – ну, хорошо уже то, что не в реанимации! Она лежала лицом к стенке, но, почувствовав чье-то присутствие рядом со своей койкой, повернулась. Это далось ей нелегко, и женщина несколько раз громко охнула, совершая простые движения, которые в обычной ситуации делаются автоматически.

– Вы? – удивленно проговорила Ковальчук, пока Мономах с содроганием разглядывал ее лицо, покрытое синяками, наливавшимися багрянцем.

Он пытался понять, насколько серьезны ее повреждения, но без пальпации понять это было невозможно.

Словно догадавшись о ходе его мыслей, Лариса сказала:

– Ничего серьезного: сломана пара ребер да красота подпорчена… Слава богу, зубы на месте и нос не перебит!

– Мне так жаль! – пробормотал Мономах. – Я виноват…

– Вы-то тут при чем?

– Я втянул вас в это дело!

– Это, как вы выражаетесь, «дело» – моя работа, и мне никто не обещал, что будет легко… Не берите в голову, все в порядке.

– Хорош порядок— переломанные кости!

– Все нормально, правда! Лучше послушайте, что мне удалось выяснить. Думаю, опека правильно сделала, что забрала у Карпенко детей: пока мать здесь, а отец в каталажке, им будет лучше в приюте. Я хотела позвонить, чтобы и за оставшимися присмотрели, но девочка очень просила этого не делать. Что ж, она уже почти взрослая, привыкла матери помогать – справится!

– Вас правда так Карпенко отделал?

– Я зашла к детям, принесла кое-что из продуктов и хотела поговорить со старшей девочкой. Мы только-только накрыли на стол, как раздался звонок в дверь. Оля пошла в коридор, а потом мы услышали ее громкий визг и шум борьбы. Выскочили из кухни, а там бедная Оля пытается вытолкать папашу за дверь. Ну, вы же его видели…

– Да уж, амбал еще тот!

– Естественно, у нее ничего не получилось – Карпенко ее одной рукой на месте удерживал!

– И вы вмешались?

– А вы бы не вмешались? – фыркнула Лариса и громко охнула от боли, схватившись рукой за скулу. – Мы с мальчишкой на него навалились, но Карпенко, он как великан-людоед, скрутил нас так, словно мы были тряпичными куклами. Втолкнул подростков в квартиру, а меня, наоборот, выволок на лестничную площадку и спустил с лестницы, предварительно дав несколько зуботычин… Если бы не соседи, он бы меня убил!

– Подонок! – процедил сквозь зубы Мономах. – Как думаете, долго его продержат?

– Я накатала заявление, так что, надеюсь, до суда он безопасен… Во всяком случае, если правосудие существует. Владимир Всеволодович, вас не затруднит сделать то же самое?

– Что, заявление в полицию написать?

– Ну да, это могло бы помешать выпустить Карпенко под подписку. Опишете, как все случилось в палате в тот день?

– Разумеется, я это сделаю! – кивнул Мономах. – Чем еще я могу помочь?

– Вылечите Карпенко побыстрее, – попыталась улыбнуться Лариса. Вышла не улыбка, а довольно-таки зловещая гримаса: только одна сторона ее лица была подвижна, а вторая больше смахивала на африканскую маску и цветом, и выражением. – Чем скорее она вернется к нормальной жизни, тем скорее разрешится ситуация с детьми. По крайней мере, сможет попытаться доказать свою состоятельность. В приюте близнецы в безопасности…

– Погодите, Лариса, почему вы сказали, что Карпенко «сможет попытаться» – есть препятствия?

– Знаете, как говорят: что упало, то пропало: опека, можно сказать, действует по этому принципу. Так что ей придется нелегко!

– Но разве фишка не в том, чтобы отстаивать интересы семьи, чтобы дети жили с родителями?

– Чем дольше я работаю, тем больше убеждаюсь, что дыма без огня не бывает, Владимир Всеволодович. До того, как оказаться здесь, я навела кое-какие справки: семейство Карпенко и впрямь неблагополучное. Мать выгнала муженька недавно, а до этого терпела все – и побои, и жестокость по отношению к детям, и бесконечные попойки мужа с друзьями. Соседи без конца жаловались, но что могла сделать полиция – провести беседу? Ну, проводили, а потом Карпенко вновь воцарялся в квартире и продолжал терроризировать семью и всех, кто живет по соседству.

– Но если он теперь в каталажке, то почему у матери могут возникнуть проблемы с возвращением детей?

– Хоть Борис и выпивоха, но он регулярно приносил в дом зарплату. У мамаши доход нестабильный, а теперь она еще и в больнице неизвестно сколько проваляется. Это означает, что денег не будет, а детей нужно кормить три раза в день! До того, как Борис сделал то, что сделал, был шанс, что ей не станут чинить препятствий, но теперь, когда речь идет о насилии в семье, пусть его источником и является бывший муж, опека напряжется. Они всегда напрягаются, когда проблемы становятся достоянием общественности, а до этого – хоть трава не расти!

– А как вышло, что детей Карпенко забрала опека, ведь для этого требуется, чтобы к ним поступил сигнал, верно? Ну, о том, что дети в опасности или что-то в таком роде?

Лариса ненадолго задумалась.

– Знаете, вы правы, – пробормотала она. – Мне как-то не пришло в голову это выяснить… Да я бы и не успела! Но, скорее всего, дело, опять же, в Борисе Карпенко: видать, «сигналы» соседей возымели свое действие, и работники опеки наконец соизволили оторвать задницы от стульев и своими глазами поглядеть, что творится в семье! Мой вам совет, Владимир Всеволодович, не углубляйтесь в это – пожалеете. Я раньше работала с такими, как Карпенко, и наелась по самое не балуйся!

– Вы работали в опеке?

– Не совсем. Я была психологом в соцзащите, а там, знаете ли, приходилось иметь дело с самыми разнообразными случаями. И каждый – своя собственная история бед и несчастий, можете мне поверить! Самое обидное, что я, как психолог, мало что могла сделать, ведь большинство моих клиентов не желали никакой помощи, кроме материальной, и воспринимали меня как неизбежное зло, без которого им грозило наказание…

– А в больнице что, лучше? – задал вопрос Мономах.

– Даже не знаю… Начальство, по-моему, не знает, что со мной делать! Ставку выделили, а чем заниматься соцработнику, не разъяснили. Вот и болтаюсь тут, как…

– Ну, не все так плохо! Вы пытались помочь, и от вас есть польза – по меньшей мере Карпенко не сможет больше врываться в квартиру и лупить жену и детей.

– Не уверена, что все закончится судом и справедливым приговором! Но есть хоть один плюс во всем, что случилось: дети под присмотром, сыты и без угрозы со стороны бешеного папаши.

– А это – уже немало! – согласился Мономах.

Выходя из палаты, он едва не столкнулся с идущим по коридору в сторону поста Тактаровым – странное дело, завтравмой не страдал излишним трудолюбием и редко задерживался после работы.

– Князев! – пробормотал он при виде Мономаха и нахмурился. – Какими судьбами – не по мою ли душу?

– С чего ты взял?

– С того, что меня вызывала Нелидова.

– Ну, ты же сам удивлялся, почему она с тобой не поговорила!

– Нелидова во всем винит меня, – перебил Тактаров. – Она считает, что, если бы я заставил Протасенко принести более «свежие» анализы, они показали бы…

– Что бы они показали? – перебил его Мономах. – Уже абсолютно ясно, что ни ВИЧ, ни СПИДа у твоей бывшей пациентки нет.

– Так вот и я говорю, что я ни при чем!

– Ошибаешься, коллега: за каким чертом ты распускаешь слухи о том, что Протасенко занимается проституцией?

– Я?!

– Не пытайся отрицать – мне все известно.

– Ну, так это и не слухи вовсе: Протасенко работает в элитном агентстве эскорт-услуг, и с чего я должен это скрывать, спрашивается?

– Откуда ты знаешь?

– Да так… Знаю, и все!

– Нет уж, это ведь ты ко мне пришел, не забывай, так что колись: откуда «дровишки»?

Тактаров пожевал нижнюю губу, морща лоб – видимо, он считал, что именно так должен выглядеть глубоко задумавшийся о чем-то стратегически важном человек.

– Ну, некоторое время назад я посетил одно мероприятие…

– Муратовское?

– Нет, но это он меня позвал. Праздновали юбилей какой-то «шишки» из Министерства здравоохранения, куча народу понаехала из Москвы, и почти все мужского пола.

– И им, очевидно, понадобились девочки?

– Правильно. Абы кого для таких оказий не вызывают, поэтому устроители наняли дорогое агентство эскорт-услуг. Среди приглашенных дамочек оказалась Лера… в смысле, Протасенко.

– Так вы знакомы! Вот почему она у тебя решила делать операцию?

– Я дал ей свою визитку, мы чуток пофлиртовали… ты ничего такого не подумай!

– Да мне, поверь, фиолетово, флиртовали вы или кровать сломали, только вот если бы ты не стал распространяться о ее пикантном роде деятельности, возможно, Олешин не стал бы думать в неправильном направлении и не потерял бы кучу времени!

– Так диагноз поставлен? – спросил зав травматологией, определенно не ощущая не то что вины, но даже малейшего неудобства из-за собственного поступка.

– Пока нет, но, может статься, у нее менингит.

– Менингит?

– Я же сказал, пока это не точно. Но ты не можешь не понимать, как важно вовремя поставить диагноз, ведь каждый день неправильного лечения приближает пациентку к смерти!

– Ой, брось – это не моя печаль и не твоя, Князев! – отмахнулся Тактаров. – Если просроченные или даже поддельные анализы Протасенко ни при чем, значит, и я ни при чем, так? А посему мне плевать с высокой елки, менингит у нее, артрит или полиомиелит, ясно?

С этими словами завтравмой развернулся на каблуках (которые, надо заметить, всегда были довольно высокими: так Тактаров пытался компенсировать недостаток роста, становившийся особенно заметным в тени такого гиганта, как его закадычный приятель, бывший главный Муратов) и двинулся в сторону своего кабинета.

Похоже, услышав о менингите, он расслабился и тут же выкинул из головы молодую женщину, которая была его пациенткой. Протасенко интересовала Тактарова лишь постольку, поскольку из-за нее у него возникли проблемы. Как только выяснилось, что при всем желании Нелидовой приплести его к делу не получится, завтравмой «слился», не заботясь о том, что будет с его больной дальше. В этом весь Тактаров, хотя Мономаху и так не требовалось напоминать, почему он его терпеть не может. Впрочем, чувство взаимно.

* * *

Протерев ладонью запотевшее зеркало в ванной, Алла принялась пристально изучать собственное лицо. Изменилась ли она с тех пор, как ее личная жизнь пошла на лад?

Сама она особых изменений не замечала: все та же шапка коротких, темно-каштановых волос (которые, впрочем, отросли, и пора записываться к парикмахеру), глаза цвета болотной зелени, опушенные длинными черными ресницами, не нуждающимися в туши, и большой рот с, пожалуй, недостаточно полными губами.

Все перемены, которые с ней произошли, не имели отношения к романтике и были связаны с насилием над собственной личностью.

За прошедшие месяцы ее лицо стало чуть менее круглым, а щеки не так сильно выступали по сторонам, как раньше – и это не могло не радовать Аллу: диета и физические усилия не пропали даром. Главное, диетолог Добрая довольна и ругает ее уже не так часто, как в первое время их общения. Шея похудела и казалась длиннее, спал жирок на плечах. Грудь, к счастью, этот процесс пока не затронул, и она по-прежнему оставалась полной и аппетитной. Именно грудь Аллы являлась предметом постоянного восхищения и вожделения Дмитрия Негойды, ее нынешнего любовника, которому удалось сделать невозможное – повысить самооценку Аллы от уровня плинтуса почти до уровня ватерлинии.

Она провела рукой от подбородка по шее и до груди – именно там заканчивалось полотенце, которым она обернулась после душа. То, что находилось над полотенцем, ей нравилось, а вот что под – пока нет. Плотная махровая ткань не позволяла видеть складки на спине и животе, которые сильно смущали Аллу, слишком полные бедра и колени, которые она пока что не могла позволить себе оголять, а потому носила только свободные брюки и изредка длинные юбки.

Ну почему «корма» всегда худеет медленнее?! Но Дмитрия, похоже, все устраивает.

Вернувшись в комнату, она застала его в постели. Сыщик лежал, вытянувшись всем своим длинным, стройным телом, едва прикрытый тонким одеялом, подложив руку под голову и не сводя взгляда с двери, в которую только что вошла Алла.

– Ну что, смыла с себя запах секса? – тягучим, словно сгущенное молоко, голосом поинтересовался он.

– Осталось совсем чуть-чуть, – улыбнулась она и присела на краешек кровати. – Никто и не почует!

– Все почуют, – возразил Негойда, приподнимаясь на локтях и преувеличенно громко втягивая тонкими ноздрями воздух. – Они же опера, забыла?

Его сильная рука властно легла на ее плечо и притянула к себе.

– Негойда, прекрати! – предупредительно вскрикнула Алла, одной рукой борясь за свои права, а другой поправляя волосы, только что тщательно уложенные феном в ванной.

– Мне на работу пора!

Она резко поднялась и подошла к окну, глядя вниз, на широкий Невский проспект, по которому даже в этот ранний час вовсю носились машины и общественный транспорт: еще не до конца рассвело, и ярко горящие фары, словно бритвой, разрезали утренний промозглый туман, растворяясь в брызгах падающей с заложенного тяжелыми тучами неба мороси.

Алла еще не решила, как относится к тому, что на ее частной, принадлежавшей только ей одной территории, вдруг оказался новый мужчина, ведь до этого они жили здесь с Михаилом. Жили почти семь лет – до того самого момента, когда он решил, что его карьере требуется «новый виток» и бросил Аллу, женившись на девушке с «правильным» папашей…

Ну и всего однажды здесь ночевал Мономах. Правда, Дмитрий не жил здесь – он даже вещи свои не перевез.

Алла не предлагала, так как пока не до конца разобралась в своих чувствах к частному детективу. То, что он ей нравится, не подлежало сомнению, но вот хочет ли она, чтобы он прочно вошел в ее холостяцкую жизнь и укоренился в ней на долгие годы? Или все ее сомнения – из-за отсутствия уверенности в себе после того, как уход или, вернее сказать, бегство бывшего возлюбленного серьезно потрепало ее самолюбие? А может, дело вовсе не в этом, а в том, что Алла не так уж и влюблена? Влюблена ли вообще – в него, в Дмитрия Негойду? Ведь другой образ неотступно преследовал ее долгое время, сейчас отойдя в тень на фоне развивающихся новых отношений, но так и не исчезнув вовсе.

Избавилась ли она от наваждения, или это – передышка вследствие того, что они с Мономахом в последние недели редко виделись? Раньше им удавалось каждую неделю посещать альпинистский клуб МЧС, и они старались сделать так, чтобы дни их тренировок совпадали, но вот уже три недели как Алле приходилось обходиться без помощи и поддержки доктора Князева.

В сущности, это ничего не меняло, ведь она уже достаточно навострилась для того, чтобы заниматься самостоятельно, однако его присутствие воздействовало на нее благотворно, заставляя не отлынивать, щадя собственное тело. Интересно, придет ли он завтра?

– Как там новое дело? – спросил Дмитрий, переворачиваясь на бок и наблюдая за Аллой.

Почему он всегда так пристально ее разглядывает? Ему нравится вид или он пытается приметить недостатки… которые, впрочем, видны невооруженным глазом!

– А? – переспросила она, отрываясь от размышлений о Мономахе.

– Ну, о той самоубивице?

– Вряд ли она, как ты выражаешься, самоубивица, – вздохнула Алла. – Погоди, а ты-то откуда знаешь?!

– Антон рассказал.

– Ну, разумеется… – Старший опергруппы Антон Шеин и Дмитрий были старыми друзьями еще в то время, когда Негойда не перешел на частные рельсы, и они оба трудились в одном отделе. Алла прекрасно об этом знала, но почему-то каждый раз раздражалась, понимая, что любовник в курсе ее дел.

– Может, поделишься? – предложил между тем сыщик.

– Почему ты так интересуешься этим делом?

– Да потому, дорогуша, что мне такие дела не попадаются вовсе! Неверные мужья, жены-изменщицы, нечистые на руку подчиненные – скука смертная!

Алле стало почти что жалко Дмитрия: такой талант пропадает! В день их знакомства он без утайки рассказал ей о том, почему пришлось уйти из убойного отдела. Тяжелое ранение, серьезная потеря зрения в одном глазу, увольнение, работа на бывшего уголовного авторитета в качестве начальника охраны. Новое ранение, повлекшее за собой переоценку ценностей, вследствие чего Негойда ушел от авторитета и занялся частным сыском. И все-таки, видимо, Алла недооценила степень тоски Дмитрия по былым денькам в убойном, когда каждый день приносил нечто новенькое и порой опасное, что делало существование такого адреналинщика, как Негойда, исполненным смысла. Поэтому она решила сжалиться над ним и рассказал все, о чем удалось узнать со времени его последнего общения с Шейным.

– Негусто! – крякнул сыщик, резко садясь на кровати.

Взгляд Аллы невольно скользнул по его плоскому животу и жилистым рукам и ногам – уж чего-чего, а физической привлекательности у парня не отнимешь!

На вкус и цвет, конечно, товарища нет, но Аллу привлекали именно такие мужчины, высокие и стройные.

Несмотря на то что отнюдь не являла собой идеал фитнеса, Алла терпеть не могла «пивное» брюхо, широкие бедра и дряблую, почти что женскую грудь, у представителей противоположного пола. Поэтому худое, но в то же время сильное и тренированное тело Негойды услаждало ее взор даже в те моменты, когда мозг терзали сомнения.

– Да, негусто, – согласилась она, подходя к встроенному платяному шкафу и распахивая его створки в поисках подходящего наряда.

Высмотрела аккуратно висящий на плечиках брючный костюм цвета «кофе с молоком». Алла приобрела его, можно сказать, «на вырост», надеясь, что туго сидящие на талии брюки через пару недель станут посвободнее. Прошло три недели – пора рискнуть и примерить!

Она все еще стеснялась одеваться при Дмитрии, хотя это и казалось глупым даже ей самой, ведь он видел ее совсем без одежды. Тем не менее Алла зашла за антикварную китайскую ширму, которая досталась от родственницы, оставившей ей эту самую квартиру. И даже там ей продолжало казаться, что ярко-голубые глаза Негойды, для которых ширма вовсе не являлась препятствием, не отрываются от нее ни на миг.

Телефонный звонок заставил Аллу выскочить в брюках и белой блузке навыпуск.

– Чего ты так суетишься? – удивился Дмитрий. – Если что, перезвонят!

На самом деле Алла боялась, что ему вздумается взять ее телефон, лежащий на прикроватной тумбочке, и ответить на звонок: Алла просто не могла позволить, чтобы кто-то из коллег или знакомых узнал об их отношениях.

– Алло! – крикнула она в трубку громче, чем намеревалась.

– Алла Гурьевна? – раздался неуверенный голос, показавшийся ей знакомым.

Номер тем не менее не определился.

– Это… это мама Лиды, – сказала звонившая, и тут уж Алла ее признала.

– Да-да, Лариса Дмитриевна, я вас слушаю!

– Вы просили звонить, если я что-нибудь вспомню…

– Вы что-то вспомнили?

– Нет, но… я кое-что обнаружила. – Что?

– Вы сказали, патологоанатом при вскрытии обнаружил следы феназепама, так?

– Все верно.

– Так вот, я нашла у Лиды упаковку с полупустыми блистерами.

– Неужели? Вы же говорили, что…

– Да помню я, что говорила! И сейчас говорю, что моя дочь не состояла на учете у психиатра, но после нашего разговора я решила проверить ее вещи и… И нашла эти таблетки. Я не понимаю, что это значит!

– Лариса Дмитриевна, вы можете кое-что для меня сделать? Аккуратно возьмите упаковку, положите ее в чистый полиэтиленовый пакет и привези… нет, пожалуй, я сама к вам заскочу минут через сорок, ладно?

– Новости? – поинтересовался Дмитрий, когда Алла повесила трубку.

– Возможно, – пробормотала Алла, возвращаясь за ширму и хватая жакет.

– Поделишься?

– Потом… вечером, хорошо?

– Ну, вечером так вечером.

* * *

Несмотря на то что уже стемнело, Мономах мог слышать за окном стук топора: Сархат колол дрова для камина. Заниматься этим на ночь глядя было вовсе не обязательно, но Мономах подозревал, что парень так поступает потому, что в доме находится гостья и он чувствует себя неудобно. Более того, ему казалось, что Сархат недолюбливает Нелидову и старается лишний раз не попадаться ей на глаза.

Мономах не планировал больше с ней встречаться – за исключением рабочего времени, само собой. Во всяком случае, он надеялся, что однозначно дал понять, что берет тайм-аут на обдумывание сложившейся ситуации. Но когда он после ужина с Сарахатом открыл дверь на звонок, на пороге стояла Анна Нелидова.

Жук встретил ее так же радостно, как встречал любых гостей, посещающих дом хозяина, Сархат ретировался во двор, и Мономах с и.о. главврача остались в доме одни.

– Я решила, что твои раздумья чересчур затянулись, – сказала она, входя и по пути снимая пальто. Если бы Мономах не успел подхватить легкую кашемировую одежку, она упала бы на пол, туда, где ступал грязными лапами Жук. – Вот, подумала, что нам необходимо выяснить все раз и навсегда!

И они выяснили.

Сначала – в гостиной, потом перебрались в спальню. И все это – под мерный стук топора Сархата во дворе. Теперь, лежа рядом в постели, они молчали: каждый боялся начать разговор первым, не представляя, как отреагирует другой.

Мономах размышлял над тем, почему не сумел сдержаться и не отправил Нелидову домой – она ведь даже не в его вкусе! Гурнов точно выдал бы что-то вроде: вот что с мужиками делает одиночество. Или: «жениться тебе надо, Мономах!»

Однако было в Анне что-то такое, чего он не смог бы описать словами. Может, властность, определявшаяся высокой должностью, казалась ему привлекательной? Или скорее то, что она не пыталась использовать свой авторитет в отношении него?

С Мономахом Нелидова становилась обычной женщиной, нуждающейся в надежном мужском плече и ласке, женщиной, которая варит своему мужчине кофе по утрам и застилает постель.

Что, собственно, ему о ней известно? Они мало говорили о прошлом. Знали, что у каждого есть взрослые дети, а также об оставшихся за плечами разводах— вот, пожалуй, и все. Так что, вполне вероятно, Мономаха устраивал именно этот факт: отношения без обязательств, ведь у каждого своя жизнь, к которой они возвращаются после таких вот коротких встреч. И большую часть этой жизни занимает работа.

– Выпить хочешь? – подал голос Мономах, решив, что пора нарушить молчание.

– Это секс со мной навел тебя на мысль об алкоголе? – усмехнулась Анна, повернувшись на бок и следя за каждым его движением по комнате.

– Я просто спросил. Если ты не в настроении…

– Я очень даже в настроении. Что ты предлагаешь?

– Коньяк, виски, вино?

– А какой коньяк?

– Армянский.

– Тогда коньяк!

– Наш человек! – произнес себе под нос Мономах и скрылся за дверью: вся выпивка хранилась в прохладной кладовке.

Вот и еще одна причина восхищаться Нелидовой: женщины, как правило, выбирают вино или шампанское, но она предпочла благородный «мужской» напиток.

Кстати сказать, больше ничего мужского в ней нет! Ему нравилось небольшое, сухощавое тело Анны, за которым она тщательно ухаживала, изнуряя себя в спортзале и бассейне, несмотря на серьезную должность, предполагающую почти круглосуточную занятость. Лицо свое она тоже без внимания не оставляла и, хотя не могла претендовать на звание первой красавицы, выглядела прекрасно для своего возраста. А что еще требуется мужчине? Поговорить… Им есть и о чем поговорить – в основном о работе, ведь это именно то, что их объединяет!

– Отличный коньяк, – отметила Нелидова, пригубив напиток, принесенный Мономахом в пузатом бокале и вертя в руках бутылку. Она немного подержала коньяк во рту, после чего проглотила и зажмурилась от удовольствия. – Подарок?

– Почему все считают, что врач не может сам себе купить бутылку? – спросил он.

– Да потому, что здесь все по-армянски написано, а что это означает?

– И что же?

– А то, что бутылка привозная. Значит, скорее всего, подарок.

– Ну, ты прям мисс Марпл!

– О, я еще не такое могу… Однако предпочитаю получать ответы на свои вопросы лично. Поэтому спрошу прямо: что связывает тебя с Ларисой Ковальчук? И не спрашивай, кто она такая!

– Зачем, ведь я отлично знаю, что Лариса – соцработник нашей больницы, – пожал плечами Мономах. – Я только не понимаю, почему она тебя заинтересовала?

– Послушай, Влад, я просто хочу понять, что между нами происходит, ясно? Поэтому просто ответь на вопрос: зачем ты приходил к ней в палату?

– Ты что, шпионишь за мной?

– Мне это не нужно! – фыркнула Анна. – Я же и.о. главного, забыл? В моем кабинете собирается вся информация по вверенному мне учреждению, включая слухи, сплетни и анекдоты. Так я повторяю вопрос: зачем ты приходил в палату к Ковальчук, ведь она не твоя пациентка, а Тактарова?

– А ты знаешь, как она там оказалась? – вместо ответа спросил Мономах.

– Это важно?

– Важно, потому что Лариса попала в больницу из-за меня.

– Как это – из-за тебя?

Мономах в двух словах рассказал Анне, что произошло.

– Поня-а-атно, – пробормотала она, болтая коньяк в бокале по часовой стрелке. – Только я не пойму, при чем здесь ты? Ковальчук выполняла свою работу…

– Ничего подобного! – перебил он. – Она не обязана навещать детей пациентов на дому, ее дело – заниматься теми, кто лежит в больнице!

– Вот, ты сам это сказал! – воскликнула Нелидова. – За каким чертом она потащилась в квартиру к неблагополучному семейству?

– Потому что об этом ее попросила мать, а я просил ей помогать.

– Знаешь, Влад, если каждый из нас начнет пациентов на дому навещать, то работа в больнице встанет! Ковальчук социальный работник, но социальный работник нашей больницы, понимаешь? Ее задача – позвонить куда следует или туда же направить нуждающегося больного. На этом – все! То, что она отправилась на квартиру – ее собственная инициатива. Кроме того, она сделала это в свободное время, не находясь на работе!

– А по-моему, она сделала именно то, что предполагает род ее деятельности, – возразил Мономах. – Большинство на ее месте, скорее всего, ограничились бы стенами больницы, но Лариса хороший человек, поэтому она попыталась помочь по-настоящему!

– И чем все закончилось? Я успела хорошо изучить тебя, Влад, и поняла, что ты любишь вмешиваться в дела, которые тебя не касаются. Ты не подумай, я это не в упрек говорю, но неужели ты не понимаешь, что создаешь проблемы и себе, и тем, кто тебя окружает? На что тебе сдалась эта, как ее…

– Карпенко.

– Да, Карпенко? Разве мало женщин, страдающих от домашнего насилия? А как насчет тех, кого лишают родительских прав, у кого отнимают детей? Неужели ты всерьез думаешь, что можешь исправить ситуацию в пределах отдельно взятой больницы?

Мономах открыл было рот, но Нелидова остановила его жестом.

– Вот если бы твоя… кстати, насколько я понимаю, Карпенко – пациентка Мейрояна, верно? Так вот, если бы Карпенко попала к тебе в результате избиения мужем, или бывшим мужем, не важно, тебе следовало позвонить в полицию. И все, Влад, все! Даже в таком случае ты не должен был бы решать ее проблемы, выяснять причины и тому подобное: ты – врач, твое дело – лечить людей, ставить их на ноги, и у тебя это здорово получается! Вот, ты вмешался, и что мы имеем в итоге? Покалеченного соцработника! А еще Тактаров – ну, какого лешего ты бродишь по больнице, выясняя, кто виноват в том, что у нас оказалась пациентка с неизвестным вирусом?

– И это успели доложить! – скривился Мономах.

– А как ты думал? – передернула плечами Анна. – Не каждый день врачи из твоего отделения посещают инфекционные палаты!

– В палате я, положим, не был…

– Еще не хватало – а если это заразно?!

– Пока больше никто не заболел. Если бы болезнь была заразной, пациентки в палате Протасенко тоже могли подхватить…

– Господи, ну почему ты такой любопытный, а? – вздохнула Нелидова, откидываясь на подушки.

– А почему ты не переживаешь? – парировал он. – Тебя это должно интересовать в первую очередь!

– А меня очень даже интересует, просто я предоставляю профессионалам заниматься своим делом, а не подталкивать их и не дышать в затылок! Думаешь, Олешину понравилось, что ты врываешься в отделение, сомневаешься в его квалификации и подсказываешь диагнозы?

– Олешин что, нажаловался на меня? – не поверил своим ушам Мономах.

– Да не жаловался он, просто ваш разговор слышали другие люди – они и разнесли весть по больнице. А еще приходила мать Протасенко и рассказала, что ты ее допрашивал насчет того, что принимала ее дочь. Зачем тебе это понадобилось?

– Понимаешь, картина заболевания какая-то смазанная, и я предположил, что это могло быть следствием приема препаратов, не назначенных лечащим врачом.

– Ну и что тебе удалось выяснить?

– Ты видела старшую Протасенко и должна знать, как тяжело с ней беседовать!

– И не говори – настоящая истеричка! Она на нервах из-за дочери, но все-таки надо понимать, что ты не на базаре, а в официальном учреждении… Так что она тебе сказала?

– Призналась, что дочь принимала окситоцин.

– Это же гормон…

– Ну да, тебе ли, гинекологу, не знать!

– Его еще называют «гормоном любви», – задумчиво пробормотала Нелидова, теребя острый подбородок. – Обычно его принимают для стимуляции родовой деятельности и выделения грудного молока.

– А также для снижения стресса, усиления сексуального возбуждения, снижения мочеотделения…

Но я считаю (хоть мамаша об этом и не упомянула), что Валерия делала аборт.

– Да, окситоцин принимают и в этом случае, по назначению врача, – согласилась Нелидова. – И ты прав: окситоцин действительно мог «смазать» анализы на гонорею и нивелировать действие антибиотиков, которые ей давали!

– Мне кажется, гонорея тут ни при чем: симптомы указывают на другое заболевание.

– Какое?

– Возможно, менингит. Тактаров ввел Олешина в заблуждение россказнями о роде занятий Протасенко, и тот решил, что она проститутка, а значит, гонорея или ВИЧ – самые подходящие диагнозы!

– Кстати, насчет Тактарова: зачем тебе понадобилось ему помогать? Было так легко выдавить его из больницы… ну, или, по крайней мере, с должности!

– И как же ты намеревалась это сделать?

– Смотри: он «профукал» то ли просроченные, то ли откровенно поддельные анализы, погнавшись за длинным рублем. Так спешил уложить Протасенко в койку, прости за каламбур, что не стал терять время. Но сам оперировать не стал!

– Он же объяснил, что…

– Да, объяснил, но пьянство – не оправдание, ты ведь понимаешь? Он буквально навязал свою пациентку коллегам, которые сильно рисковали, ведь анализы были просрочены – или подделаны! Рисковали своим собственным здоровьем, между прочим, а он, Тактаров, ничем не рисковал! Этого достаточно, чтобы усомниться в его профессионализме, как руководителя отделения. А ты взял да и оправдал его: если речь идет о заболевании, которое обычные анализы не выявили бы, с него взятки гладки!

– Ну, извини – видать, придется тебе еще поработать и придумать для увольнения Тактарова причину поправдоподобнее, – хмыкнул Мономах, делая глоток из своего бокала. – Погоди, Аня, ты сказала, что к тебе приходила мать Валерии Протасенко – зачем?

Нелидова еще раз тяжело вздохнула.

– Ох, не хотела тебе говорить, но ты ведь все равно узнаешь! – простонала она. – Умерла твоя Валерия Протасенко. Вернее, не твоя, а Тактарова и Олешина…

– Что, прости?

– Умерла. Совсем. Окончательно. Теперь дошло?

– И ты молчала?!

– Да это вообще не имеет к тебе отношения! Разве я обязана докладывать тебе обо всех пациентах, которые скончались в больнице, где ты работаешь?

– Ты прекрасно понимаешь…

– Понимаю, но не желаю обсуждать! Гурнов получит тело и сможет наверняка сказать, что там с ней было не в порядке. Для меня главное, чтобы в смерти пациентки не было вины больницы – и точка. А ты, Влад, держись от этих дел подальше: твой разговор с матерью девушки может подложить тебе свинью!

– Это почему же?

– Да потому, что твое участие в деле невозможно объяснить, а такая истеричка, как Протасенко, на эмоциях может тебя в чем-то обвинить!

– В чем, интересно?

– Да не знаю я, не знаю, но… Короче, Влад, ты мне небезразличен, и я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Можешь мне пообещать, что не станешь вмешиваться?

– А во что вмешиваться-то? – пожал он плечами. – Нет тела, нет дела…

– Вот теперь я слышу глас разумного человека! – с облегчением воскликнула Нелидова. – Пусть все так и остается, ладно? Ну, оторвись же ты наконец от своего стакана и иди ко мне… Слушай, а этот твой приживал приезжий не зарубит нас своим топором среди ночи?

* * *

Сразу после визита в отдел экспертизы Алла собрала «летучку».

Первым отчитывался Белкин: несмотря на свое самовольное решение, никого не ставя в известность, посетить приятельницу Ямщиковой, она не стала его порицать, ведь, в конце концов, когда-то и молодежь должна становиться самостоятельной.

Когда парень закончил, Антон уточнил:

– Так что, выходит, это все же могло быть самоубийство? Или несчастный случай?

– Знаете, я сперва тоже засомневалась, – кивнула Алла. – Особенно после того, что узнала от матери погибшей.

– А что такого вы выяснили, Алла Гурьевна? – поинтересовался Белкин.

Он ощущал небольшое разочарование, ведь интересное дело об убийстве могло оказаться обычным суицидом.

– Мать обнаружила в шкафчике для лекарств упаковку с феназепамом.

– Ну, все ясно! – подал голос Дамир. – И чего мы копья ломали, соседей опрашивали – все же очевидно: девица находилась в депрессии, доктор не помог (я, кстати, вообще не доверяю представителям этой профессии!), и она свела-таки счеты с жизнью!

– Похоже, наша девочка любила плохих мальчиков, – заметил Шеин. – Сначала Токменев этот спивающийся, после – мажор-мотоциклист…

– Интересно, что, по словам старшей Ямщиковой, Лида не состояла на учете у психиатра и не обращалась ни к кому частным образом, – задумчиво проговорила Алла. – Получается, не так уж она и доверяла матери?

– Соседи говорят, что Лида была хорошей, милой и послушной девочкой, однако ее мать, похоже, здорово ее подавляла, – вставил Дамир. – Возможно, по этой причине она и отказалась идти работать в школу, где та директорствует: боялась, что окажется у нее под пятой не только дома, но и на работе!

– Может, вы и правы, – согласилась Алла. – Иногда родительская любовь бывает удушающей… Александр, вы взяли у этой Полины телефон психоаналитика?

– Нет… а зачем?

– Затем, что, по вашим же собственным словам, он – не просто психоаналитик, а клинический психолог, а значит, имеет право прописывать психотропные препараты, – пояснила она. – Если феназепам выписал он, то, скорее всего, мы имеем дело с самоубийством или как минимум несчастным случаем.

– Так мы прекращаем работу по делу, я не понял? – спросил Антон.

– Нет, мы пока продолжаем. Александр, вам удалось что-то еще выяснить?

– Честно говоря, немного, – вздохнул парень. – Ямщикова не заказывала феназепам в интернете – она вообще ничего там не заказывала, ни разу. Но вы же понимаете, Алла Гурьевна, что она могла кого-то попросить это сделать или, на крайняк, через кого-то достать: может, в ее окружении были врачи или провизоры, чем черт не шутит? Что касается подруг, их у нее как-то маловато для молодой девушки, и, судя по датам в переписке, она редко с ними общалась. Возможно, предпочитала телефон?

– Кстати, сотовый находился при Лиде, когда она разбилась?

– Нет, – ответил за Белкина Дамир. – В описи вещей, обнаруженных при ней, ничего не говорилось о телефоне. Да при ней вообще ничего не было – она же находилась дома, в домашнем платье!

– Интересно! – пробормотала Алла, жуя кончик карандаша, словно бобр ствол дерева: в стакане для канцелярских принадлежностей почти все карандаши были изуродованы подобным образом, так как она имела привычку в минуты размышления сгрызать деревянную часть едва ли не до грифеля. – Мать Лиды сказала, что отдала экспертам компьютер дочери, но телефона не нашла. Может, она его на работе забыла – надо узнать!

– Между прочим, я нашел в ее компьютере ссылку на один сайт, – снова встрял Белкин.

– Всего на один? – поддел его Дамир, ухмыляясь. – Неужели порнушка?

– Может, и порнушка, только вот выйти на сайт я не смог – он, похоже, удален.

– А такое возможно? – удивилась Алла. – Удалить сайт бесследно? Мне всегда казалось, что попало во Всемирную сеть…

– То пропало – так обычно и бывает, – согласился молодой опер. – Не уверен, но, может, удастся что-то с этим сделать – нужно время. Если не получится, обращусь в техотдел. Только вот, судя по названию, к фармакопее этот сайт отношения не имеет.

– И как же он называется?

– Lulluby.

– И о чем это вообще?

– Я посмотрел в словаре: это «колыбельная» по-английски.

– Да уж, не похоже на продажу лекарств! – кивнула Алла. – Что ж, делайте, что можете, Александр, время есть. А теперь, Антон, почему бы вам не рассказать о «провизорах и медиках в окружении Ямщиковой»? – попросила Алла, обращаясь к Шеину и цитируя Белкина. – Вы же начали отрабатывать ее друзей и коллег?

– Да, Алла Гурьевна, но ни работников аптек, ни врачей среди них не обнаружил, – ответил Антон. – Все больше учителя, как ее мать, да воспитатели детских садов! Мне пока удалось опросить трех подруг, и все они отметили одну интересность. Раньше (это еще несколько месяцев назад) Лида была веселой, общительной девушкой, легкой на подъем. Она постоянно подбивала подружек куда-нибудь поехать, где-то погулять, сходить в кафе или в кино. Но в последнее время она совершенно пропала с их радаров.

– Причина? – задала вопрос Алла.

– Никто не знает. Она даже по телефону долго не разговаривала, все норовила поскорее распрощаться. У подруг создалось впечатление, что ее что-то беспокоило, но что – неизвестно.

– Может, я смогу ответить на этот вопрос? – подал голос Ахметов. – Вообще не понимаю, что мы тут обсуждаем, если подозреваемый сидит прямо в этом здании и ждет, пока его начнут допрашивать!

– Так что же вы молчали, Дамир?! – воскликнула Алла. – Давайте его сюда!

– Ой, боюсь, ему понадобится еще часиков пять-шесть, Алла Гурьевна!

– Для чего?

– Чтобы протрезветь – он пьяный вдупель. Вечерком, не возражаете?

– Что ж… ну, хоть расскажите в двух словах, с чего вы взяли, что он – подозреваемый!

– Я уже упоминал, что у этого парня, Павла Токменева, в школе был роман с Ямщиковой. Потом у него мать померла, после – бабушка, и он пошел по кривой дорожке. А Лида, насколько мы успели узнать, была девушкой правильной, и с таким быдлом, простите за мой французский, ей было уже не по пути. Однако встречались они чуть не каждый день – благо были соседями, и Лида даже пыталась время от времени наставить его на путь истинный.

– В смысле?

– К нему не иссякал поток дружков, которые ночами не давали соседям спать и распугивали детей, днем возвращавшихся из школы и вынужденных натыкаться на вечно пьяных и матерящихся мужиков. Соседка видела, как накануне гибели Ямщикова скандалила с бывшим бойфрендом – вот вам и мотив!

– Что-то не вижу связи! – покачала головой Алла. – Вот если бы девушку просто сбросили с балкона, я бы согласилась, что парень может быть виновен, но не стоит забывать о том, что перед падением она наглоталась таблеток. Неужели вы полагаете, Дамир, что этот ваш Токменев сначала опоил ее феназепамом, а уж потом подтащил к балкону и выбросил вниз? Кстати, я отдала найденную упаковку экспертам, пусть поработают.

– Ну а если, скажем, Ямщикова уже напилась таблеток к тому времени, как явился Токменев? – предположил Белкин.

– Тогда, судя по количеству вещества, обнаруженного в ее крови, она была уже в таком состоянии, что не смогла бы самостоятельно открыть ему дверь… Ладно, давайте подождем, пока Токменев протрезвеет и будет в состоянии изложить собственную версию событий! Если окажется, что алиби на момент гибели Ямщиковой у него отсутствует… В любом случае давайте не зацикливаться на одной-единственной версии. Как насчет коллег Лиды, Антон?

– Я пока не успел ни с кем встретиться. Только выяснил, что начальницей отдела опеки является Варвара Кубанкова.

– Тогда давайте так, Антон: вы продолжайте опрашивать подруг и знакомых, а я поболтаю с начальством Ямщиковой. Остальные знают, что делать… И – ждем ответов из лаборатории: если на пачке феназепама окажутся чьи-то пальчики, помимо отпечатков Лиды, это даст нам новую ниточку! А вечерком поболтаем с вашим задержанным.

* * *

– Итак, она умерла!

Это не был вопрос, а констатация факта. Мономах едва дождался окончания рабочего дня, поборов искушение спуститься в «царство Аида» между операциями: он понимал, что необходимо дать Гурнову время. Но теперь он надеялся получить ответы на свои вопросы.

– Угу, – прогундел патологоанатом, протирая стол чистой тряпкой. Не прозекторский стол, а пластиковый – тот, который стоял в закутке с компьютером и шкафом для бумаг. – Выпьешь?

– Сегодня нет настроения.

– Ну, тогда и я не буду… А вообще тяпнул бы!

– Что-то ты какой-то невеселый!

– А с чего мне веселиться? Я понятия не имею о причине смерти!

– То есть?

– А то и есть – ни малейшего.

– Не менингит?

– Не-а. Пошли, я тебе кое-что покажу.

Они зашли за пластиковую ширму и оказались в прозекторской.

Мономах ощутил под халатом легкий холодок, ползущий вверх от позвоночника к основанию черепа.

Покойников он не боялся – насмотрелся в свою бытность в медицинском университете, а потом в течение нескольких лет работы в НИИ Скорой помощи. Однако сама мысль о том, что недавно еще живой человек оказался в этой стерильной комнате с белыми стенами и серым бетонным полом, заставляла Мономаха содрогаться. Он редко терял пациентов с тех пор, как стал работать в этой больнице.

Строго говоря, это случилось лишь однажды – когда анестезиолог перестарался с наркозом, и больная скончалась от остановки сердца еще до того, как ее успели разрезать. Ну, конечно, если не считать тех раз, когда Алсу Кайсарова, возомнив себя «ангелом смерти», отправила на тот свет двух больных из отделения Мономаха[6].

В прозекторской в данный момент находилось всего одно тело вне холодильника, к нему Гурнов и подвел приятеля.

Он откинул простыню, и Мономах увидел ту, о которой до сих пор только слышал. Девушка выглядела старше своих лет – возможно, из-за болезни. Слишком худая для своего роста, однако грудь четвертого размера, форму которой не испортила даже смерть, просто кричала о том, что над ней поработал хороший специалист. Заметив, на чем задержался взгляд Мономаха, Гурнов крякнул:

– И ягодицы, и скулы, и нос… Короче, девочка-киборг!

– Да, рановато сейчас начинают… А что это такое? – Мономах указал на крошечные язвочки на теле покойной.

– Абсцессы. Олешин решил, что они похожи на сыпь, какая бывает при менингите, но, как я уже сказал, менингитом тут и не пахнет: хотя в общем анализе крови повышенное содержание лейкоцитов, в анализе ликвора, взятого еще при жизни пациентки, ни возбудителей бактериального, ни возбудителей вирусного менингита не обнаружено. Предположил даже туберкулезный менингит, который может не проявиться в ликворе, но – снова мимо. Я еще не успел исследовать ее череп, однако у меня на руках рентгенограмма и энцефалограмма, которые успел сделать Олешин – там тоже по нулям. Тем не менее кое-какие признаки менингита присутствуют – к примеру, легкая желтушность кожных покровов, вот эти мелкие пузырьки с гноем и кровью, – Гурнов указал пальцем на абсцессы. – При жизни больная жаловалась на схваткообразные боли в животе, рвоту и профузную диарею – тоже повод подозревать менингит… Кстати, это ведь ты подкинул Олешину идейку, а то он так и лечил бы девицу от гонореи?

– Как оказалось, я ошибся.

– Видимо, да, но ты не виноват: даже я, имея в распоряжении целое тело, которое уже не способно ни жаловаться, ни сопротивляться, теряюсь в догадках! Я сейчас занимаюсь печенью Протасенко: ее огромный размер говорит о серьезных повреждениях, на что также указывает иктеричность склер – может, это что-то прояснит… А вот легкие я исследовал полностью.

– И что в них?

– Пневмония с абсцедирующими полостями, осложненная гнойным плевритом.

– О как!

– Интересно, что все внутренние органы нашей больной чересчур полнокровны, в них куча кровоизлияний и каких-то желтых бугорков с гнойными массами. В лимфоузлах и подкожной клетчатке тоже полно абсцессов… В общем, работы непочатый край!

– Меня мучает вопрос: Протасенко делала аборт?

– И не один. Последний – совсем недавно… Это ты из-за окситоцина интересуешься?

– Да… Хорошо хоть, эта гадость не заразна!

– Точняк, а то больница уже была бы оцеплена войсками РХБ![7] Но, похоже, больше никто не заболел, и это дает нам хотя бы один плюс.

– Какой?

– Время. У нас есть время, Мономах, которого катастрофически не хватает в случае высокой контагиозности[8] заболевания. Думаю, мне придется кое-что почитать, потому что моих знаний не хватает, чтобы строить разумные предположения!

– Ну-у, если уж твоих знаний не хватает… – протянул Мономах, качая головой. – Ладно, не буду тебя больше отвлекать. Отправляйся-ка ты домой – утро вечера мудренее!

– Нет, я, пожалуй, еще поработаю: страсть как хочется выяснить, что же такое случилось с Протасенко… А ты, давай, дуй, а то у твоего сожителя наверняка п-пылов стынет!

– Не у сожителя, а у…

– У приживала, так и быть! Давай-давай, чеши с ветерком! Если что выясню, звякну.

Телефон затрезвонил, когда Мономах подходил к лифтам.

– Зайди ко мне, – сказала Нелидова. Голос ее звучал напряженно. – Срочно!

* * *

Алла предоставила вести допрос Дамиру и Александру, в то время как сама расположилась у монитора компьютера с пакетиком свекольных чипсов (диетолог Добрая скрепя сердце согласилась на эту уступку при условии, что овощные чипсы ни в коем случае не будут включать картофель) и приготовилась хорошо провести время, наблюдая за работой профессионалов.

Павел Токменев не походил на матерого уголовника, хоть и отмотал срок в тюрьме, и Алла скептически относилась к возможности записать его в подозреваемые. Для того чтобы совершить такое преступление, какое ему приписывалось, Токменев должен обладать твердым характером, недюжинным умом и, самое главное, специфическими знаниями о медицинских препаратах. Почему-то Алле, когда она впервые увидела парня, не показалось, что в его арсенале все это есть в наличии.

Он выглядел как обычный молодой мужик, потрепанный жизнью и так и не нашедший в ней своего места. Винить в этом ему следовало лишь одного себя. На лице его, простоватом, но еще не лишившемся юношеской привлекательности, проступали явные признаки того, что через пяток лет он превратится в горького пьяницу, о котором никто не скажет доброго слова. Даже его собутыльники. А еще на лице Токменева Алла читала недоумение по поводу того, зачем его притащили в допросную: вряд ли он сознавал, что находится в СК, а не в обычном районном участке.

– За что ты убил Лиду Ямщикову? – без обиняков спросил Ахметов, буравя подозреваемого тяжелым, неумолимым взглядом, который припасал для особо сложных случаев.

Задержанный посмотрел на него как на умалишенного.

– Убил? Лидку? Я?!

– Да, ты – Лидку – убил! А я только хочу знать, за что?

– Так… она же сама… вроде?..

– Сама, как же! Ты ее столкнул с балкона, предварительно напоив до бессознательного состояния!

– Ага, напоив! – тут уж возмутился Токменев. – Хотел бы я увидеть того, кто смог бы Лидку… Да не стала бы она со мной пить! Думаете, я не предлагал?

– А ты не водкой ее поил, а лекарствами, – парировал Белкин. – Феназепам – знакомое название?

– Фена… что?

– Не строй из себя идиота: ты скормил девушке горсть таблеток, а когда она потеряла связь с реальностью, вытащил на балкон и сбросил вниз!

– Неправда, я ничего такого не делал! – во весь голос заорал задержанный и попытался приподняться, однако Дамир мигом пресек его попытку, вдавив Павла обеими руками обратно в жесткое сиденье стула.

– Лидка… она не могла! Никто не мог ее убить, она… она же безвредная была, правильная!

– Вот именно, что правильная, а ты, ушлепок, злился на нее…

– Да за что?!

– За то, что жизнь твоя поганая не удалась, вот за что! За то, что она порвала с тобой, а потом пыталась наставить на путь истинный. За то, что встречалась с другим парнем, богатым и интересным. За то, что вставала на сторону соседей, когда они пытались тебя приструнить. За то…

– Да не убивал я Лидку, вы что, с дуба рухнули?! Я, может, только ее и любил на всем свете, а она…

– А она тебя – нет, так?

– Она меня жалела, хотела…

– Ну, продолжай, – поторопил Ахметов, – чего она от тебя хотела?

– Чтоб я бухать бросил, нашел нормальную работу, помочь обещала…

– А чего вы ругались у мусоропровода? И не бреши нам, что этого не было или что это был не ты, а соседка все перепутала!

– Да я и не собирался… – Парень сразу как-то сник и уставился на свои сцепленные на столе кулаки.

– Ну, давай, не тяни кота за хвост! – рявкнул Александр, подаваясь вперед. – Ругались?

– Ругались…

– И?

– Лидка нашла мне работу.

– Что?

– Работу нашла, понимаете? Она думала, что если я начну работать, то перестану общаться со своими приятелями и… ну, короче, пыталась помочь. Но мне это было не надо: бабла с гулькин нос, вставать рано и все такое. Вот она на меня и налетела с обвинениями, дескать, я человек пропащий и жизнь моя конченая.

– А ты что?

– А что – я? Я тоже орал. Что она мне проходу не дает, постоянно лезет в мою жизнь… Только она и лезла-то, ведь остальным наплевать… Ну, не мог я Лидку, слышите?! Она, единственная, хотела, чтобы я человеком стал, а я…

– Где ты был в день, когда погибла Лида? – спросил Дамир.

– Дома я был, где ж еще…

– Кто может это подтвердить? – подхватил Белкин. – Твои дружки-алкаши?

– Один я был…

– Надо же, какое интересное совпаденьице! То есть обычно они у тебя отираются, но аккурат в день убийства соседки «слились»?

– Выходит, так… Но я не убивал Лидку! Что мне сделать, чтобы вы поверили?

– Ну как минимум предоставить вменяемое алиби, – пожал плечами Белкин. – А то, что ты тут вещаешь, уж извини, на алиби не тянет!

– И что же ты делал дома, один! – поинтересовался Ахметов.

Алла потеряла к происходящему интерес.

Не выключая компьютер, она прошлась до электрического чайника и включила его и, вытащив из ящика чашку, принялась засыпать ароматный «Эрл Грей» из жестяной банки в серебряное ситечко – подарок Марины на какой-то праздник. Ее ноздри с наслаждением втягивали фруктово-цветочный аромат: это был не просто «Эрл Грей», а его очень удачная вариация, и, раз попробовав, Алла теперь покупала только этот сорт.

– Ну, что вы думаете, Алла Гурьевна? – поинтересовался молодой опер, входя в кабинет. За ним по пятам следовал Дамир.

– Думаю, что в качестве подозреваемого Токменев пока сгодится, – ответила она, глядя, как в прозрачном чайнике начинает пузыриться вода.

Ее всегда завораживал этот процесс: чайник имел ярко-голубую подсветку, и смотреть на то, как закипает вода, было сплошным удовольствием.

– То есть вы не считаете его виновным? – уточнил Белкин, плюхаясь на стул и откидываясь на спинку.

Алла едва заметно поморщилась: она была далека от мысли, чтобы учить паренька, как обращаться с казенной мебелью, но ей не нравилось, когда люди, по той или иной причине вторгающиеся в ее кабинет, неподобающе обращаются с предметами, находящимися в нем.

Да-да, Алла воспринимала всех «гостей» как варягов, гуннов или кого-то вроде того, потому что с любовью относилась к каждому месту, которое считала своим, будь то квартира или служебное помещение, и предпочитала, чтобы они принадлежали только ей одной.

Марина подсмеивалась над подругой, говоря, что это – последствия долгого сексуального воздержания и первые признаки приближающейся старости, несущей с собой всевозможные странности и причуды. Что ж, может, и так, но Алла не собиралась отказываться от своих привычек— они тоже были ей дороги. Может, в этом кроется корень того, что ее раздражает присутствие Дмитрия в квартире?

Когда они встречались на нейтральной территории, все было хорошо, но дома…

Господи, неужели Марина права, и Алле уже никогда не удастся доверять мужчине настолько, чтобы чувствовать себя комфортно в общем пространстве?

– А вы сами как считаете? – ответила вопросом на вопрос Алла, разворачиваясь лицом к операм.

– Лично я полностью с вами согласен, – со вздохом признал Дамир, прежде чем Белкин успел открыть рот. – Как ни печально!

– Его хату обыскали?

– А как же – полно пустых бутылок, остатки закусона, но ни малейших следов феназепама! Пальчики его мы откатали, но, думаю, даже если они совпадут с найденными в квартире, это мало что меняет: что удивительного в том, что соседи посещают друг друга? Тем более эти двое находились в определенных, гм… отношениях!

– Это смотря где «пальчики» обнаружатся! – резонно заметил Белкин.

– Кстати, насчет «пальчиков», – спохватилась Алла. – Пришел ответ от экспертов, насчет упаковки феназепама, найденном матерью Ямщиковой.

– И что там? – нетерпеливо заерзал молодой опер.

– На самой упаковке только Лидины отпечатки, но вот на блистерах отпечатки отсутствуют вовсе.

– Получается, она умудрилась «расчехлить» таблетки, не касаясь фольги? – пробормотал Дамир, потирая переносицу.

– Точно! Я связалась с психоаналитиком, которого посещала Ямщикова. Он заверил меня, что девушка никогда не думала о самоубийстве, несмотря на то что сильно переживала гибель своего парня. После его смерти она страдала расстройством сна и тревожностью, и психоаналитик и в самом деле прописывал ей кое-какие препараты, но феназепама среди них не было. Так что теперь мы наверняка знаем одно: Лиду Ямщикову убили, и сделал это тот, кто хорошо ее знал, кому она доверяла и кто был вхож в ее дом.

– Тогда почему бы не Токменев? – спросил Белкин.

– Мотив?

– Пьянице в алкогольном угаре мотив не нужен!

– Но способ убийства не похож на тот, каким пользуются в пьяном, как ты выразился, угаре, – заметил Дамир.

– А что, если Токменев убил Ямщикову по заказу? – не желал сдаваться юный опер. – Ну, кто-то другой, зная, что он в любой момент может зайти к своей соседке, заплатил ему, и он…

– Эта версия имеет право на существование, – кивнула Алла. Чайник, исходя паром, отключился, и она залила ситечко с заваркой кипятком. – Хотя… Мне все-таки кажется, мы пока не нащупали верный путь. Как там с камерами наблюдения, Дамир?

– А никак, Алла Гурьевна: нигде поблизости их нет. Вернее, на паре домов есть, но они не охватывают место убийства. Опрос соседей тоже не дал никакой информации, помимо того, что все в один голос подтверждают отвратительное поведение Токменева.

– Итак, что мы имеем? – спросила Алла. Вопрос был риторическим, поэтому никто не счел нужным отвечать, и она продолжила: – Лидия Ямщикова находилась в квартире одна, так как ее мать поехала в гости к подруге. Днем и вечером девушку видели соседи, кроме того, она присутствовала на работе. Получается, кто-то пришел к ней поздним вечером или даже ночью…

– Кто-то знакомый, кому она доверяла, – вставил Белкин.

– Верно, – кивнула Алла, благосклонно улыбнувшись молодому оперу. – Этот «кто-то», судя по всему, принес с собой феназепам, опоил Лиду, после чего столкнул ее, почти бесчувственную, с балкона. Она все же пришла в себя достаточно, для того чтобы пытаться удержаться, цепляясь за металлические перила, но у нее не было шансов. Затем наш злодей вернулся в комнату, уничтожил следы своего пребывания…

– Видимо, он орудовал в перчатках, – вмешался Дамир. – Иначе как объяснить тот факт, что на балконе обнаружены отпечатки Ямщиковой и даже ее ногти, а чужих отпечатков нет?

– Согласна. После убийца подкинул феназепам в ящик с лекарствами… Но предварительно он не забыл, еще при жизни Лиды, запечатлеть ее пальчики на упаковке.

– Но не продумал все до конца и забыл про блистеры – интересно почему? – задал вопрос Белкин.

– Убить человека не так-то легко, малой, – со вздохом ответил его старший коллега. – Если, конечно, ты не профессиональный убийца, которому все до фени! Даже если смерть Ямщиковой была запланирована, одно дело проворачивать преступление у себя в голове и совсем другое – реально его осуществить.

– Вы совершенно правы, Дамир, – сказала Алла. – Убийца мог растеряться и кое о чем забыть. Но у него почти получилось, ведь первоначально дознаватель квалифицировал случившееся как самоубийство, и именно по этой причине в квартире не производился обыск. Что ж, у нас есть что предъявить начальству – подозреваемого без алиби по имени Павел Токменев. Пока этого достаточно, чтобы нам не трепали нервы и не заглядывали через плечо… Кстати, а где у нас Антон?

– Он поехал встречаться с бывшей классной руководительницей Ямщиковой. По словам подруг, они близко общались, и она могла что-то знать.

– Отлично! Ну а мы продолжаем копать в направлениях, обозначенных ранее. Все свободны!

* * *

Марина принципиально не посещала клиентов, отказавшихся от ее услуг, – даже тех, которые хорошо эти самые услуги оплачивали.

В этот раз она решила сделать исключение – и окончательно убедилась в том, что поступала правильно!

Иночкина оказалась дома, но повела себя, мягко говоря, неадекватно. Поначалу она пыталась сделать вид, что не признала Марину: видит Бог, поверить в это было трудновато. Пришлось пойти на попятный.

Приоткрыв дверь, Иночкина процедила в щелку, что детей ей вернули, а посему в услугах адвоката она более не нуждается. На резонный упрек Марины, что она могла бы и позвонить, сообщив о своем решении, женщина потупилась и едва слышно сказала: «Простите».

Простите, вот как! А ничего, что Марине пришлось потратить время на изучение законов, с которыми она раньше не имела дела, а также дополнений и поправок к ним? Ничего, что она опросила соседей Иночкиной, пытаясь понять, что она за личность, чтобы впоследствии выставить ее в суде в исключительно положительном свете?

Ругаясь про себя нецензурными словами, Марина спустилась по лестнице пешком – лифта в доме не было. Иночкины жили на третьем этаже, а Марина не привыкла подниматься своими ногами больше, чем на один пролет, с ее габаритами это было сродни подвигу. Кроме того, она любила каблуки, и это причинило ей дополнительные неудобства. Нет, как говорится, не жили богато…

Не занималась она такими делами, не следовало и начинать: в конце концов в университете юристов учат, что адвокаты после смерти попадают в ад (в отличие от прокуроров, следователей и судей, у которых есть некоторые шансы заполучить местечко на небесах), так с чего она вдруг подорвалась?

Да с того, что пожалела Иночкину, мать-одиночку вынужденную сражаться за собственную жизнь и жизнь и благополучие своих детей. И что Марина получила за свою доброту? Черную неблагодарность! Ладно, бог с ней, с благодарностью, но ведь Иночкина могла предупредить, что более не нуждается в услугах адвоката, так как опека, признав ошибку, вернула детей без суда.

Нет, больше никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах Марина не пойдет на поводу у сердца, а будет руководствоваться лишь расчетом и собственной выгодой!

* * *

– Ну, наконец-то! – воскликнула Нелидова, когда Мономах переступил порог ее кабинета. – Я уже собиралась разыскивать тебя с собаками по всей больнице!

– С чего такая горячка? – удивился он. – Что-то случилось?

– Вот именно, случилось! Ко мне приходила мать Протасенко…

– Тоже мне, новость! – перебил Мономах. – Жаловалась на меня? Но я ведь ничего такого не сказал, только…

– Да при чем тут это! Протасенко приходила, чтобы поскандалить, размахивала заявлением в суд!

– В суд? И что же она намерена нам предъявить?

– Халатность и ненадлежащее лечение. Она сказала, что раз мы сами были не в состоянии поставить диагноз ее дочери, то должны были проконсультироваться со специалистами из других инфекционных больниц…

– Что и было сделано, насколько я понимаю: Олешин вызывал кого-то из Боткинской больницы…

– О чем я Протасенко и проинформировала. Но сейчас, к сожалению, наша проблема вовсе не в этом заявлении и угрозе суда.

– В чем тогда?

– В том, что у нее, похоже, то же самое, что у младшей Протасенко!

– Что-о?!

– Она грохнулась на пол в судорогах прямо здесь, у меня в кабинете! Я сразу же вызвала Олешина – и, как выяснилось, не зря: у нее полный набор тех же симптомов, что и у дочери.

– Гурнов говорит, что это не менингит… – пробормотал Мономах.

– Что, разумеется, здорово нам поможет! – раздраженно фыркнула Нелидова, мечась по кабинету, словно голодная тигрица. – У нас нет диагноза, а больная в отделении борется за жизнь: почему-то у нее болезнь протекает гораздо тяжелее. Может, дело в возрасте или в том, что у нее инкубационный период продолжался дольше?

– А что, если перевести Протасенко в Боткина? Может, там…

– Спец оттуда подтвердил диагноз менингит – чем они помогут? Да к тому же, ты ведь знаешь, каково это – переводить пациентов из больницы в больницу без подтвержденного диагноза! С другой стороны, а если мы имеем дело с эпидемией? Наша больница не предназначена для таких ситуаций!

– Погоди, не кипишись! Если бы ты была права и это была эпидемия, ты хотя бы представляешь себе, сколько народу сейчас лежало бы в нашем инфекционном отделении?

– И все-таки, пока мы не знаем, с чем имеем дело, я настаиваю, чтобы ты сдал анализы.

– Я?!

– Ты общался со старшей Протасенко, сам говорил.

– А на что сдать-то – на гонорею, СПИД или менингит?

– На все, что удастся определить. Я уже сдала.

– Может, в карантин меня посадишь?

– Пока нет оснований, но я бы на твоем месте воздержалась от посещения публичных мест.

– Больница – публичное место?

– Прекрати иронизировать! – разозлилась Нелидова, и Мономах решил попридержать коней.

Не потому что испугался, а из жалости, внезапно осознав, какая ответственность лежит на плечах его любовницы. Не успела она вступить в должность и. о. главного врача, как столкнулась со сложной ситуацией, которая могла бы показаться неразрешимой гораздо более опытному руководителю.

– Послушай, Аня, – заговорил Мономах гораздо мягче, – я понимаю, в каком положении ты находишься, но давай не будем слетать с катушек раньше времени. Ты говорила с нашим эпидемиологом?

– А как же!

– И что он говорит?

– Что пока нет причин для беспокойства: заболели всего двое, причем члены одной семьи. Причина может крыться в бытовых условиях или еще в чем-то, носящем индивидуальный характер. Короче, эпидемиолог оказал мне «неоценимую» помощь!

– А как насчет генетики?

– Что? – Вопрос, казалось, поставил Нелидову в тупик.

– Рассматривался ли вариант генетического заболевания? Что, если Протасенки несут в себе какой-то ген, ответственный за это неизвестное нам заболевание? Что-то случилось и сработало, как триггер, запустивший процесс, и вот мы имеем то, что имеем?

– Знаешь, вот об этом… об этом я как-то не подумала! – пробормотала и. о. – А какого черта Олешин мне не подсказал?! Или, скажем, твой дружок Гурнов?

– Олешин – специалист в другой области, как и Иван. С моей стороны это всего лишь догадка, но, раз мы все равно пока не получили точного диагноза, почему бы не проверить и эту версию?

– Ты прав, я скажу Олешину, пусть допросит Протасенко… пока она еще в состоянии говорить.

* * *

Антон любил посещать пожилых дам. Они питали особую слабость к симпатичному оперативнику средних лет, который был неизменно вежлив и предупредителен, соглашаясь выслушивать их длинные истории жизни, на что у более молодых и резвых не хватало терпения. А ведь из каждой длинной истории, если слушать внимательно, можно выудить крупицы полезной информации, позже способной сложиться в полновесные слитки! Ну а еще пожилые дамы хлебосольны. В их гостеприимных домах всегда есть разнообразные вкусности – соленья, варенья, компоты, пироги или плюшки, и они прямо-таки горят желанием накормить стройного, поджарого красавчика с усталыми глазами и печатью холостяка на лице.

К слову сказать, Антону никогда не удавалось проходить холостяком достаточно долго, и его многочисленные официальные и гражданские браки представляли собой длинную цепь разочарований. Тем не менее Шеин не сдавался и с оптимизмом глядел в будущее: когда-нибудь и у него появится место, в которое захочется возвращаться после тяжелого рабочего дня, где будет пахнуть свежей выпечкой и ароматизированными свечами… Ну или хотя бы не будет тянуть куревом, кровать будет застелена, а в холодильнике найдется что-нибудь, помимо «шедевров» отдела кулинарии соседнего супермаркета.

Квартиру Галины Романовны Давыдович, бывшей классной руководительницы Лиды Ямщиковой, наполняли ароматы свежеприготовленного борща и пышного хлеба из дорогой хлебопечки.

– Сын подарил, – пояснила она, заметив, что опер заинтересовался агрегатом. – Он знает, что я люблю готовить, поэтому пытается облегчить процесс, насколько возможно. Теперь все стало так легко – ничего чистить не надо, все доступно в вакуумной упаковке и даже хлеб можно самой… Ох, да что это я: такая трагедия случились, а я все болтаю о ерунде!

– Это вовсе не ерунда, – возразил Антон, изображая сочувствие (он и сам не знал, насколько оно искренно, ведь столько раз приходилось беседовать с родственниками, друзьями и коллегами жертв преступлений, что выражение сопереживания появлялось на его лице автоматически, когда того требовали обстоятельства).

К счастью, Давидович не приходилась Ямщиковой родственницей, хотя, судя по отзывам подруг убиенной, сохранила с ней близкие отношения даже после того, как Лида окончила среднюю школу.

– Наверное, у вас шок?

– Шок? – переспросила пожилая женщина, опускаясь на табуретку, сложив руки на коленях, покрытых чистеньким фартуком с изображением счастливой хрюшки – очевидно, чей-то новогодний подарок в год Свиньи. – Да-да, наверное, вы правы… Я, знаете ли, не могу поверить – просто в голове не укладывается!

– Понимаю, – печально кивнул Антон, косясь на большую кастрюлю, от которой исходил восхитительный запах шкварок и томатной пасты.

– Ох, вы, наверное, кушать хотите! – всплеснула руками хозяйка квартиры.

– Да нет, что вы… – слабо возразил опер, отлично понимая, что хлебосольную даму теперь ничто не остановит, и, надеясь, что урчание в его животе недостаточно громкое, чтобы донестись до ее ушей.

– Не принимаю отказа! – заявила бывший педагог и захлопотала у плиты.

На стол перед Шейным легла глубокая тарелка с золотым ободком, мельхиоровая столовая ложка и плетеный лоточек с кусками пышного, еще теплого хлеба прямиком из хлебопечки. Даже если бы Антон и хотел отказаться от обеда, теперь ни его желудок, ни его глаза не позволили бы так поступить – только не после того, как в темно-красную наваристую жидкость была добавлена щедрая ложка густой сметаны!

Приговорив две тарелки борща и уничтожив чуть ли не половину свежеиспеченного хлеба, он почувствовал себя виноватым.

Словно уловив настроение опера, Давыдович сказала, качая головой:

– Как же приятно видеть, что мужчина хорошо кушает! Мой сын тоже любитель поесть, но, к сожалению, он так занят на работе, что редко меня навещает… Так вы хотели поговорить о Лидочке, верно? Ума не приложу, почему меня не предупредил никто из девочек, я бы хоть на похороны пришла!

– Так не было похорон, Галина Романовна, так что вы еще успеете, – интеллигентно вытерев рот белоснежной бумажной салфеткой, заметил Антон.

– Как, ведь, по вашим словам, Лидочка погибла около недели назад?!

– Так и есть. Поначалу сочли, что она покончила с собой.

– Глупости, она никогда бы такого не сделала! Простите, ради бога, я не хотела вас перебивать…

– Ничего-ничего, все в порядке. Потом возникла версия о несчастном случае, но теперь мы не сомневаемся, что вашу бывшую ученицу убили.

– Невероятно… И что, есть подозреваемые?

– Павел Токменев, знаете такого?

– Разумеется, я знаю Павлика! Что хотите со мной делайте, но он не мог этого сделать – ни с кем не мог бы, уж не говоря о Лидочке!

– Галина Романовна, вы в курсе, что Токменев сидел?

– Да по глупости сидел-то! Парень он неплохой, пока мать и бабушка были живы, все шло нормально, а потом уж… Мужской руки ему не хватало, вот что я думаю, но Лидочка ему помогала. Она поматерински к нему относится… то есть я хотела сказать, относилась. А Павел, он ее любил, понимаете? Понимал, что не пара ей, ни на что не рассчитывал, но сердцу, как говорится, не прикажешь!

– Ну, это все эмоции, Галина Романовна, – мягко сказал Шеин. – А факты, к несчастью, против Токменева: у него нет алиби, и соседи видели, как накануне гибели Лиды он с ней ругался. Так что пока Павел – наш главный подозреваемый.

– Но я так понимаю, вы на этом не успокоились?

– Естественно, ведь следствие должно рассмотреть все возможности.

– Это хорошо! – закивала бывшая учительница. – По телевизору часто рассказывают, что следователь цепляется к одному-единственному человеку и буквально подтаскивает его к суду, невзирая на… простите, я не хотела вас обидеть!

– Вы меня не обидели, – усмехнулся Антон.

Он привык к недоверчивому отношению граждан к представителям своей профессии и относился к этому философски, понимая одно: когда случается что-то по-настоящему страшное, эти же самые граждане, которые в обычное время разговаривают с такими, как он, через губу, со всех ног бегут к ним с криками «спасите-помогите!» И такие, как он, пытаются помогать.

– Галина Романовна, – продолжил он, словно не замечая неловкости Давыдович, – подруги Лиды говорят, что вы поддерживали с ней отношения. Это так?

– Да, конечно. Есть, знаете ли, ученики, которые не забывают своих учителей, и Лидочка относилась к этой категории. Она поздравляла меня со всеми праздниками, звонила справиться о здоровье, да и просто поболтать. Даже мои внуки ее знают, ведь они встречались… Кстати, она заходила недавно.

– Насколько недавно? – насторожился Антон.

– Да вот, получается… получается, что за два дня до гибели, да!

– И о чем вы говорили? Она на кого-то жаловалась, чего-то боялась?

– Да нет, не жаловалась, не боялась… Во всяком случае, я ничего такого не почувствовала. Меня, однако, удивил один факт. Мне казалось, что Лиде нравилась ее работа. Она иногда рассказывала, из каких ужасных условий приходится изымать детей. Бывали даже «дети-маугли», которые не умели разговаривать даже в четыре-пять лет и в жизни не видели столовых приборов, представляете?!

– Вы сказали, что вам казалось…

– Я помню, что сказала, молодой человек! Я действительно так думала – до нашей последней встречи… Боже мой, если б я только знала, что она последняя, я бы, наверное, смогла что-то сделать?

– Вряд ли. Так что…

– В тот день Лидочка выглядела странно. Нет, неправильное слово – не странно, а печально, что ли. У нас была встреча одноклассников… ну, знаете, не такое большое сборище, какие устраиваются в школах каждые пять-десять лет, а просто маленькое чаепитие с несколькими девочками-одноклассницами. И Лидочка пришла. Настроение у всех было приподнятое, но не у нее. Обычно Лидочка отличалась оптимизмом и редко расстраивалась. Да и можно ли расстраиваться, когда ты молода, красива и у тебя все впереди?

– Вы не спрашивали, что случилось?

– Нет, ведь присутствовали другие девочки, и это было неуместно. Но потом, когда все разошлись, Лидочка помогла мне убрать со стола и помыть посуду… Никто и не подумал это сделать, но Лидочка, она такая – всегда думает… то есть думала о других! Ну почему убивают только хороших людей?!

– Не только, – попытался утешить бывшую учительницу Антон. – Но вы правы: когда убивают таких, как Лида Ямщикова, это особенно несправедливо! Так она сказала вам, что ее расстроило?

– Не то чтобы… Но она вдруг заговорила о том, что, возможно, неправильно выбрала профессию.

– В смысле?

– Ну, Лидочка ведь окончила педагогический университет, причем с отличием. Конечно, учительская карьера не чета карьере финансиста или, скажем, дизайнера, но перед ней открывались определенные перспективы, ведь она писала диссертацию… Лидочка была талантливой девочкой, и она могла со временем стать завучем или директором школы, как ее мама, или, допустим, занять высокую должность в Комитете по образованию. Но Лида нас всех удивила, когда избрала самый сложный, самый неблагодарный путь, устроившись в опеку… И вот, вдруг, она заявляет, что хочет с этим покончить! Даже заговорила о том, что, возможно, пойдет работать в нашу школу, как с самого начала надеялась ее мать.

– А что послужило принятию такого решения?

– Я пыталась выяснить, но Лидочка только сказала, что пыталась помочь детям, однако ничего не смогла сделать.

– И что это значит?

Давыдович пожала плечами:

– Больше мне ничего не удалось из нее вытянуть. Да если б я только могла предполагать, чем все закончится, я не отпустила бы Лидочку до тех пор, пока она не рассказала бы все как на духу!

– Но вы ничего такого предполагать не могли, – вздохнул Антон, разочарованный ответами пожилой учительницы.

Единственный вывод, напрашивавшийся из всей этой истории – перед своей гибелью Лиде разонравилась ее работа. Но означало ли это, что причины убийства связаны с ее профессиональной деятельностью, или все-таки ответ кроется в ее личных взаимоотношениях с людьми?

* * *

– Это еще что за дела? – вопросил Мономах, глядя на то, как Карпенко, скача на одной ноге, вытаскивает вещи из тумбочки. Ей помогала дочь. – Куда вы собрались, мадам?

– Домой, – ответила женщина, съежившись под его суровым взглядом.

– Да ну? В таком виде? И почему вы прыгаете: я же предупреждал, что у вас ушиб позвоночника и вам противопоказано скакать, как кузнечик! Сейчас вы можете не ощущать сильной боли, потому что вам дают болеутоляющие, но это не снимает проблему! А где вообще ваш лечащий врач, Севан Багратович?

– Владимир Всеволодович, мне очень нужно домой, правда! – взмолилась Карпенко, опускаясь на койку с явным облегчением и вытягивая вперед загипсованную ногу. – Я не могу найти своих детей!

– Как это?

– Я ходила в опеку, – вступила в разговор ее дочь – кажется, ее звали Оля, если Мономах правильно запомнил. А еще он успел понять, что пятнадцатилетняя девочка взрослая не по годам. – Они даже разговаривать со мной отказались!

– Почему?

– Потому что я ребенок! Говорят, пусть кто-нибудь из взрослых придет. А мама звонила по телефону, пыталась выяснить, где Макс и Гошка…

– Но они сказали, что никакой информации по телефону не дают, потому что неизвестно, дескать, кто я такая! – закончила за дочку Карпенко. Голос ее срывался. – Ну, как так-то? Они не желают входить в положение, а ведь я пыталась объяснить, что нахожусь в больнице!

Мономах почесал в затылке. Ну, почему он не может отпустить Карпенко и заняться своими делами? Так поступили бы девяносто девять процентов врачей – тем более что он вообще не ее лечащий доктор! Да потому, что ей еще как минимум неделю следует оставаться в больнице. И еще потому, что речь идет о маленьких мальчишках, о которых некому позаботиться, кроме матери и сестры, тоже еще ребенка. Но главное – из-за Ларисы Ковальчук, пострадавшей потому, что он, Мономах, втянул ее в дела семейства Карпенко. Она пыталась помочь – значит, теперь его черед.

– Оля, послушай, – обратился он к девочке, и она уставилась на него своими серыми глазищами с таким удивлением, словно не могла поверить, что он запомнил ее простое русское имя. – Ты сможешь завтра школу прогулять?

– Конечно смогу… А зачем?

– У меня завтра с утра нет операций. Сходим с тобой в опеку. Вместе. Если я пойду один, меня могут неправильно понять, ведь я не родственник. А с тобой… Скажем, я – друг семьи: они не смогут нас проигнорировать, как считаешь?

Мать и дочь ошарашенно переглянулись.

– Вы… вы правда это сделаете? – пробормотала Карпенко, громко втянув носом воздух, возможно, она им просто шмыгнула, расчувствовавшись.

– Да бросьте, я же не предлагаю вам руку и сердце – всего лишь поход в опеку!

– Знаете, Владимир Всеволодович, в нашем положении это почти одно и то же! Спасибо вам, такое огромное-огромное спасибо, честное слово! Я прямо не знаю, как вас благодарить, ведь у меня ничего нет…

– Вы отблагодарите меня тем, что продолжите выполнять рекомендации доктора Мейрояна, – перебил пациентку Мономах. – И не станете пытаться сбежать, а то я уже устал ловить вас за резинку от штанов и возвращать обратно!

– Обещаю, что больше так не поступлю!

– Надеюсь. Так что, давайте, дамочки, разбирайте сумки: скоро обед.

Выходя из палаты, Мономах услышал злобную реплику «старухи Изергиль», в миру Игнаткиной:

– Боже мой, как мы носимся с некоторыми больными, которые такой заботы не заслуживают! А вот к другим, понимаешь, никакого внимания…

Разумеется, она имела в виду себя.

Мономах мысленно пожалел пациенток, лежащих в палате: «Изергиль» так измотала нервы медсестрам, что они старались лишний раз и не заходить, и это, несомненно, сказывалось на качестве ухода, который и так, честно говоря, хромает на все четыре лапы из-за нехватки среднего медперсонала…

К несчастью, выбирать пациентов – роскошь, которую врачи себе позволить не могут. Зато он может побыстрее подготовить к выписке эту бабку, которая, судя по всему, уже совершенно здорова, раз ее так интересуют дела других больных: он по опыту знал, что, когда человеку действительно худо, его занимают только собственные проблемы!

* * *

Алла имела предубеждение в отношении органов опеки.

Иногда, смотря телевизор, она натыкалась на передачи, разоблачающие преступное бездействие этой службы, когда семьи, на которые должно было быть обращено самое пристальное внимание, оказывались один на один со своей бедой.

Нерадивые мамаши бросали своих чад в чужих подъездах, а опека понятия не имела о том, что у этих самых мамаш-кукушек есть дети. Соседи вызволяли из запущенных квартир детишек «маугли», а опека ни разу не удосужилась проверить условия проживания несовершеннолетних. Ученики годами не посещали школу, а те, кому надлежало за этим следить, не предпринимали никаких действий до тех самых пор, пока история не просочится в СМИ, или пока ситуация не перейдет в ведение полиции или Следственного комитета…

В общем, ничего хорошего от визита в поселок Хвойный, где располагались органы опеки и попечительства Красносельского района, Алла не ждала. Она даже ожидала, что начальство начнет прятаться, убегать или запираться в кабинетах, только чтобы не встречаться с представителем органов следствия. Именно поэтому не стала звонить и предупреждать о планирующемся визите заранее.

Тем не менее, узнав, кто Алла такая, секретарь позвонила кому-то и через минуту кивнула:

– Проходите, пожалуйста. Варвара Сергеевна вас ждет. Кабинет номер двадцать пять, второй этаж.

Поблагодарив девушку, Алла поднялась по довольно крутой лестнице.

Еще полгода назад это «восхождение» доставило бы ей немало хлопот, вызвав одышку и боль в коленных суставах – конечно, ведь тогда она весила на десять кило больше! Зато сейчас Алла преодолела два длинных пролета легко, словно шла по прямой дороге, и сама собой восхитилась: нет, все-таки не зря она решила всерьез взяться за свое здоровье!

Наверху лестницы Алла уперлась в двадцать пятый кабинет и, постучав, получила приглашение войти. Она почему-то ожидала узреть здоровенную бабищу лет сорока – сорока пяти с выражением вечного недовольства и одновременно вселенской усталости на лице, однако увидела совершенно иное – немолодую сухопарую женщину со скромным пучком седеющих каштановых волос, одетую в добротный, но недорогой коричневый костюм.

Руководитель опеки поднялась навстречу Алле и первой протянула руку для приветствия. Ее пожатие оказалось сильным, почти мужским, чего трудно было ожидать от дамы столь субтильного телосложения.

– Знаете, Алла Гурьевна, – заговорила Кубанкова, когда они присели напротив друг друга у стола, – я удивлена, что самоубийством нашей сотрудницы заинтересовался Следственный комитет!

– К сожалению, выяснилось, что Лидия Ямщикова не убивала себя, – ответила на это Алла. – Она стала жертвой преступления, и мы опрашиваем всех из ее окружения, чтобы понять, кому было выгодно ее убить.

– Убить? – ошеломленно пробормотала Кубанкова. – Лидочку?! Да что вы такое говорите! У нее не могло быть врагов – во всяком случает таких, которые…

– Вы так хорошо ее знали? – перебила Алла.

– Нет, но я просто предположила, что у такой молодой девушки… – Кубанкова выглядела искренне расстроенной и растерянной – похоже, новость и в самом деле ее потрясла.

– Понятно. Скажите, Лида работала одна или в паре с кем-то еще?

– Обычно сотрудники работают в паре – это продиктовано исключительно необходимостью: мы наносим визиты таким семьям, в которых неадекватные родители могут даже напасть на представителей органов опеки, а ведь они в большинстве своем женщины! Правда, обычно их сопровождает сотрудник полиции или участковый. Но Лидочка была младшим специалистом и редко выезжала. Она в основном работала с документами, отвечала на звонки, принимала граждан и набиралась опыта.

– То есть люди к ней приходили?

– Разумеется. Надо сказать, Лидочка слишком близко к сердцу принимала каждую ситуацию. Я пыталась ей объяснить, что не стоит сразу доверять всему, что говорят родители, – надо сперва все тщательно проверить. Понимаете, бывают такие ушлые мамаши…

– Я понимаю, – перебила Алла. – Могу я получить дела, которыми занималась Ямщикова?

– Она работала у нас полгода. Вы хотите все или какие-то конкретные?

– Ну, раз всего полгода, то давайте уж все! В особенности меня интересуют те, в которых дети были изъяты из семей.

– Ну… думаю, это можно устроить. А зачем они вам, позвольте спросить?

– Хотелось бы узнать, не мог ли кто-то из родителей или других родственников, которым не понравились действия вашего ведомства, как говорят, точить зуб на Лидию Ямщикову.

– О, я вам и без того скажу: таких воз и маленькая тележка!

– Да что вы говорите?

– Наверное, вы слабо себе представляете, что это такое – изъять детей из неблагополучной семьи, Алла Гурьевна! Мало того, что наши сотрудники ежедневно рискуют если не жизнью, то физическим и моральным здоровьем, так они еще… Показать вам письма с угрозами, которые получают наши сотрудники? Вот, глядите сами! – Подойдя к старомодному шкафу с множеством ящиков, начальница отдела опеки выдвинула один и извлекла толстую картонную папку с надписью «Дело», но без номера.

Вернувшись к столу, она положила папку перед Аллой.

Развязав завязанную «бантиком» тесемку, Алла заглянула внутрь. В течение нескольких минут она была занята чтением разнообразных примеров эпистолярного жанра. Здесь были жалобы, заявления, письма и записки, зачастую изобилующие огромным количеством орфографических и пунктуационных ошибок, не говоря уже о стиле, который показался Алле, привыкшей к хорошему русскому языку, прямо-таки из ряда вон выходящим.

– И это, заметьте, без учета электронных посланий, приходящих как на нашу официальную почту, так и лично сотрудникам – ума не приложу, где эти люди берут их адреса!

– Да уж… – пробормотала Алла, качая головой. – Кто-то реально пострадал?

– Слава богу, нет! – замахала руками Кубанкова, словно гоня от себя саму мысль об этом. – Но охраннику не раз приходилось отбивать наших сотрудниц от пьяных «папаш» и «мамаш», приходящих к нашим дверям, даже не удосужившись протрезветь и привести себя в порядок, и караулящих их на улице! К счастью, серьезных инцидентов не было… Видимо, мне следует добавить, «до сего дня», да? Но, как я уже упоминала, Лида по домам не ходила, а потому вряд ли кто-то мог всерьез на нее обидеться!

– Варвара Сергеевна, мы пока не вполне уверены, что гибель Лиды связана именно с ее работой, но необходимо проверить все версии, вы согласны?

– Разумеется, разумеется! – закивала та. – Я предоставлю вам любую информацию, какую вы сочтете необходимой.

– Отлично! Скажите, ваши сотрудники всегда уведомляют об инцидентах?

– Вообще-то они обязаны, но, думаю, если непосредственной опасности они не усматривают, то и не считают нужным сообщать. В иных случаях – да, конечно. Кроме того, все эти угрозы в дальнейшем могут послужить доказательствами правомочности действий органов опеки на суде, потому-то я и храню весь этот «компромат».

– А на каких основаниях вы имеете право изымать детей? В смысле, какие документы…

– Я поняла, – прервала Аллу Кубанкова. – На самом деле, существует два основных правоустанавливающих документа. Первым, само собой, является решение суда. Оно работает в том случае, если изъятие осуществляется планово, при многократных уведомлениях родителей или опекунов о возможности такой меры в случае злостного неисполнения наших рекомендаций. Второй документ – акт принудительного изъятия, и мы применяем эту меру, если дожидаться суда не представляется возможным. Однако существует и еще одна, крайняя, если можно так выразиться, мера – немедленное изъятие несовершеннолетнего из семьи. В таком случае мы имеем на руках лишь акт об изъятии, а с нами обязательно присутствуют представители полиции.

– А родители должны что-то подписать, прежде чем дети покинут семью?

– Естественно, они подписывают добровольное согласие на изъятие.

– А они могут отказаться?

– Могут. Правда, в последнем случае это не имеет значения, так как безопасность детей важнее всего, и мнение родителей в расчет не принимается. В других ситуациях есть варианты.

– Хорошо, а как насчет отобрания детей в отсутствие родителей дома?

– Это происходит крайне редко! – покачала головой Кубанкова.

– Когда, к примеру?

– Ну… допустим, когда мамаша, или папаша, не появляются в квартире несколько суток, а за дверями плачут дети, и соседи вызывают полицию, которая, в свою очередь, обращается к нам. Или если, скажем, соседи жалуются на дебоши и драки в семье, где есть несовершеннолетние, и это угрожает жизни и здоровью последних. Ну и все в таком духе. На самом деле, как я уже сказала, такие случаи редки, и мы нечасто прибегаем к крайним мерам!

– Я поняла, спасибо за разъяснения. Я, видите ли, раньше не сталкивалась с органами опеки…

– Ничего страшного, Алла Гурьевна, все когда-нибудь происходит впервые!

– Мне необходимо представить, насколько тяжел этот процесс – чтобы понять, могла ли гибель Лидии Ямщиковой быть связана с каким-то из ее дел.

– Между нами, скажу вам так: по большей части родители легко подписывают добровольное согласие на изъятие. Это потом они начинают бегать по инстанциям и даже обращаются в СМИ, включая телевидение, плачутся, что их, дескать, заставили, обманули и так далее – как только сообразят, что вместе с детишками лишаются денежного пособия. Оно, конечно, невелико, но достаточно для того, чтобы, к примеру, пьянствовать, не думая о том, чтобы устроиться на работу: дети в такой ситуации являются главными кормильцами семьи, а вовсе не родители. А еще, по новому закону, их обяжут платить алименты – вот ужас-то! Согласитесь, такие ситуации недопустимы!

– Даже не стану пытаться спорить, – склонила голову Алла. – Получается, Лидия Ямщикова не рассказывала ни вам, ни кому-то из коллег об угрозах со стороны родителей?

– Да нет, что вы, она же всего лишь младший специалист, понимаете? С нее взятки гладки!

– А вы уверены, что не вполне адекватные люди это сознают?

Кубанкова неуверенно пожала плечами.

– Кто же сможет поручиться? – ответила она вопросом на вопрос. – Я вот, к примеру, не взялась бы… Но мне кажется, что Лида выглядела такой юной и неопытной, что…

– Что запугать ее казалось делом легким, – закончила Алла предложение совершенно не так, как планировала начальник опеки.

– Я даже не знаю, что вам сказать, – вздохнула та. – Я ведь до сегодняшнего дня была совершенно уверена, что девочка покончила с собой!

– Вас это не удивило?

– Потрясло, да. Но – не удивило!

– Как это?

– Видите ли, молодым психологически трудно выдерживать атмосферу постоянного напряжения, недоброжелательности и детского горя, с которым приходится иметь дело почти ежедневно. Так что молодежь у нас не задерживается – так, поработают годик, поднаберутся опыта и уходят. А еще, у Лиды же была какая-то трагедия с парнем, насколько я помню – по-моему, он погиб в аварии… Правда, с тех пор прошло довольно много времени, но, может, отсроченный эффект? Потому что я даже представить не могу, чтобы кто-то мог настолько на нее разозлиться!

– Ну, тогда у меня последняя просьба: могу я побеседовать с коллегами Лиды?

– Конечно – с теми, кто сейчас на месте.

– Прекрасно! Что касается отсутствующих, я попросила бы вас передать им мою настоятельную просьбу подъехать в СК вот по этому адресу, – и Алла протянула Кубанковой визитку.

* * *

Как водится, после последней операции Мономах проверил телефон. Там обнаружилось два звонка от Нелидовой – он решил, что она подождет, – а также сообщение от Гурнова, очень короткое, скромно гласившее: «Я – гений!»

Мономах сразу понял, что это означает и, заперев кабинет, рванул в «царство Аида».

– Ты выяснил причину смерти Протасенко? – выпалил он, едва завидев патолога, поднявшегося ему навстречу из-за стола, за которым заполнял формуляры.

– Типа того.

– Это поможет ее матери?

– Завтра станет ясно. Я сказал Олешину, что подозреваю, и он изменил схему лечения. Но, даже если я прав, не факт, что она поправится: заболевание чертовски тяжелое, и тетка может не выдержать лечения.

– Так что же это за зверь такой? – нетерпеливо спросил Мономах.

– По всему выходит, что мелиоидоз.

– Мелио… что, прости?

– Понимаю твое удивление – я и сам обалдел, когда анализ дал положительный результат!

– Да как, черт подери, тебе удалось?!

– Можно сказать, случайно – я действовал почти что наугад. У меня имелось несколько теорий, в том числе и эта (самая сумасшедшая), и я решил все их проверить… Нелидова убьет меня, когда узнает, сколько это стоило больничке!

– Не убьет – я об этом позабочусь, – пообещал Мономах. – Рассказывай, как тебе пришло такое в голову!

– Честно признаюсь, если бы совсем недавно не прочитал в «Ланцете» о вспышке мелиоидоза в Таиланде, даже не подумал бы о нем!

– Еще бы! Я мало что помню из института по этому поводу…

– Ха! Я вот лично из учебного курса о мелиоидозе вообще не помню ровным счетом ничего – может, о нем и не упоминали даже! Так, впоследствии приходилось что-то читать, но я не слишком интересовался данной проблемой, ведь она от нас так далека…

– Я правильно понимаю, что мелиоидоз не характерен для наших широт?

– Это вообще не самое распространенное заболевание, мягко говоря, – подтвердил Гурнов.

– Как насчет европейских стран?

– В Европе и США случаи мелиоидоза являются завозными. Мелиоидоз эндемичен для стран Юго-Восточной Азии и Северной Австралии, Вьетнама, Малайзии, Таиланда, причем он наблюдается как у человека, так и у животных. Были вспышки и в соседних регионах – Индии, Индонезии и на Филиппинах. О единичных случаях заболеваний известно на Мадагаскаре, в Кении, Турции и Иране, а также в некоторых странах Латинской Америки.

– А возбудитель?

– Pseudomonas pseudomallei, или бацилла Уитмора. Мелиоидоз еще называется ложным сапом. В сущности, это острая инфекционная болезнь, протекающая в виде тяжелого сепсиса с образованием множественных абсцессов в различных органах или в виде относительно доброкачественных легочных форм. Бацилла Уитмора представляет собой грамотрицательную, биполярно окрашивающуюся палочку Аэроб имеет жгутики, он подвижен и хорошо растет на питательных средах. Он опасен тем, что длительно сохраняется во внешней среде. Во влажной среде выживает до тридцати дней, в гниющих материалах – двадцать четыре дня, в воде – до месяца и более. Погибает при нагревании и под воздействием дезинфицирующих средств. Хорошая новость – псевдомалея чувствительна к тетрациклину, канамицину и кое-каким сульфаниламидным препаратам. Так что Олешин попытается лечить вторую Протасенко ими… Но я далек от оптимизма – шансов у нее маловато!

– Как они умудрились заполучить такую гадость? – недоуменно пробормотал Мономах. – Мамаша ничего не говорила о путешествиях в экзотические страны!

– Но ты ведь и не интересовался, верно? Кстати, путешествовать в наши дни и не обязательно. Конечно, самый простой способ обзавестись псевдомалеей – отправиться в эндемичный район. К примеру, во время войны во Вьетнаме в США было зарегистрировано более трехсот случаев мелиоидоза – десять процентов летального исхода. Ранее считалось, что распространение мелиоидоза в природе имеет определенные географические границы и что заболевание характерно лишь для Австралии и стран Юго-Восточной Азии. Что интересно, в Таиланде смертность от мелиоидоза составляет почти пятьдесят процентов, тогда как в Австралии – всего двадцать. До сих пор непонятно, в чем причина: то ли население Таиланда более предрасположено к заболеванию, то ли циркулирующий в этом районе штамм более вирулентен… Однако на сегодняшний день мелиоидоз обнаружен далеко за пределами эндемичных территорий! Люди и грузы в наши дни преодолевают огромные расстояния, и бациллы, как ты понимаешь, путешествуют вместе с ними. У наших пациенток, похоже, легочная форма мелиоидоза, так как преимущественно поражена именно легочная ткань. Проблема в том, что начало болезни часто неострое… С другой стороны, будь оно острым, Олешину все равно не пришел бы в голову столь экзотический вариант! Даже я, не получи в полное и безраздельное пользование тело младшенькой Протасенко, вряд ли расчухал бы, с чем имею дело! Обычно правильный диагноз можно поставить, только определив в крови больного наличие антител к возбудителю. К основным патолого-анатомическим признакам мелиоидоза относятся полнокровие внутренних органов, многочисленные кровоизлияния, наличие большого количества желтых бугорков, способных к слиянию с формированием очагов с содержимым творожистого характера – сливкообразных гнойных масс. На кожных покровах распространены гнойники и язвы, что было очевидно еще при жизни, но само по себе ничего не говорило, так как могло являться проявлением какого угодно заболевания. Зато после вскрытия в костной ткани, лимфатических узлах и подкожной клетчатке я обнаружил абсцессы, в содержимом которых мне удалось выделить возбудителя. Сил положил массу! И бюджетных бабок…

– Сказал же – не волнуйся об этом!

– Да мне-то что волноваться – пускай твоя Нелидова переживает, ей же отчитываться «наверху»! Но я не виноват: существующие методы обнаружения буркхольдерий псевдомалеи недостаточно эффективны для экспресс-диагностики, и идентификация возбудителей мелиоидоза – весьма трудоемкая задача! Традиционные лабораторные методы, направленные на выделение чистой культуры возбудителей с последующей ее идентификацией, позволяют дать положительный ответ лишь через пару суток. Между прочим, на ранних стадиях бациллы почти невозможно выявить, так что смерть младшей Протасенко была, извини за пафос, предопределена!

– Погоди, а почему же, если младшая заразила старшую, больше никто не заболел?

– С чего ты взял, что старшую заразила дочь?

– Ну, она же позже свалилась…

– Понимаешь, насколько мне известно, мелиоидоз не передается от человека к человеку. Во всяком случае, так считалось до сих пор, и обратное не доказано.

– Как передается бацилла?

– Необходим прямой контакт с возбудителем. Естественной средой его обитания является почва и вода эндемичных регионов субтропиков. По этой причине большинство случаев, зарегистрированных за пределами данных территорий, связано с пребыванием в Юго-Восточной Азии и Австралии туристов, имевшими прямой контакт с зараженной B.pseudomallei пылью или водой. Возбудители мелиоидоза попадают туда с выделениями, мочой, слюной основных переносчиков инфекции – кошек, собак, кроликов, мышей и других представителей фауны. Путями передачи заболевания принято считать контактный, от больного животного. Реже встречается алиментарный путь заражения, то есть…

– Через пищу, я не настолько безграмотен!

– Ну, извини – раз уж я начал читать лекцию… Известны спорадичные случаи заражения трансмиссивным путем через укусы комаров, блох и других насекомых. Да, я слышал еще об одной ситуации, когда заражение произошло половым путем! Однако, как правило, возбудитель мелиоидоза попадает в организм человека через поврежденный кожный покров либо при употреблении зараженных продуктов, при всасывании в желудочно-кишечном тракте. Далее, бациллы быстро распространяются по организму, поражая лимфатические узлы. При попадании в кровеносное русло они активно проникают во внутренние органы, приводя к формированию внутри них многочисленных абсцессов. Наиболее часто поражаются органы дыхательной системы, а именно легкие – аккурат наш случай. У людей с ослабленным иммунитетом болезнь протекает тяжело с поражением всех основных систем организма, однако известны случаи, когда симптоматика выражена слабо и болезнь имеет латентное течение. По некоторым данным, инфекция может никак не проявлять себя в течение нескольких месяцев, а то и лет! Но мы, похоже, имеем дело с острой формой мелиоидоза, в результате которой развивается инфекционно-токсический шок и наступает летальный исход. Поставить диагноз при жизни без наличия соответствующих подозрений практически невозможно! Симптоматика разнообразна, а настороженность у докторов в отношении этого заболевания возникает редко.

– И как же тебе удалось выявить такой редкий возбудитель?

– Просто повезло! Знаешь, так бывает – неожиданное озарение. Если тебе интересно, я применил метод окрашивания возбудителя флюорохромами, что вызвало его свечение при осмотре под микроскопом, излучающим ультрафиолетовые лучи. Серологические реакции тоже были положительными, однако полностью на них полагаться нельзя, так как они дают перекрестную реакцию с возбудителем сапа… Не стану утомлять тебя описанием всего процесса – скажу лишь, что он был чертовски трудоемким! Честно говоря, я сомневался, что все получится, ведь даже при наличии подозрений в наличии мелиоидоза необходимо было провести дифференциальную диагностику с такими заболеваниями, как холера, сепсис, малярия, чума, туберкулез, онкологические поражения легких, септикопиемии и так далее, что в условиях нашей лаборатории просто невозможно! Так что я положился на удачу. Наша медицина, не сталкиваясь с опасностью мелиоидоза, в силу, сам понимаешь, каких причин, не слишком озабочена этой проблемой, потому-то плановых лабораторных исследований по выявлению В.mallei и B.pseudomallei или антител к этим патогенам у нас в стране не проводят. А зря: с учетом того, что все больше наших людей предпочитают ездить в экзотические страны, они же эндемичные территории, а также огромного количества всякой всячины, доставляемой к нам из этих мест, риск возрастает! Появление возбудителей возможно путем завоза больных мелиоидозом животных, а также возбудитель может оказаться здесь с почвой или водой при транспортировке экзотических животных и пищевых продуктов. Вот я, к примеру, читал, что во Францию бацилла попала с больной лошадью Пржевальского, которую доставили в тамошний зоопарк. То, что бацилла способна к длительному бессимптомному пребыванию в организме, усложняет ситуацию: мы не можем точно сказать, когда именно Протасенко заполучили псевдомалею! Как видишь, я, в некотором смысле, первопроходец… Может, статейку накропаю? Только вот информации маловато! Жаль, нельзя поспрошать мамашу, не ездили ли они с дочкой, случайно, в Юго-Восточную Азию, ведь она на аппаратах!

– Надо попытаться узнать другим путем.

– Есть идеи?

– Нет пока, но я подумаю.

– Есть ли смысл париться? Мелиоидоз не передается от человека к человеку, так что, в сущности, не важно, как и откуда Протасенко приволокли сюда бациллу Уитмора!

– Думаешь, старшая Протасенко не выкарабкается?

– Трудно сказать. Летальность при мелиоидозе высокая, и лечение должно быть своевременно назначено.

Полный комплекс процедур включает в себя антибактериальную терапию, симптоматическое лечение, патогенетическое и при необходимости хирургическое. Я посоветовал Олешину, в связи с возможным развитием инфекционно-токсического шока, восполнить водно-электролитный баланс пациентки путем внутривенных капельных инъекций раствором Рингера с добавлением высоких доз витаминов. Он еще собирается применить глюкокортикостероиды – во всяком случае, это не помешает. Антибиотики попробуем разные. Возможно, придется использовать какую-то комбинацию – ту, что окажется наиболее эффективной… Надеюсь, у Протасенко есть время на эксперименты! Олешин планирует дренирование плевральной полости и удаление абсцессов – с учетом печальной судьбы ее дочери, нужно использовать все возможные методы.

– Если Протасенко выживет, то поправится?

– При правильном лечении мелиоидоз регрессирует полностью, но примерно в двадцати процентах случаев возможны рецидивы… В США есть вроде бы вакцина от мелиоидоза, но, даже если бы она каким-то чудом оказалась у нас, вводить ее уже поздно. Протасенко еще достаточно молодая и сильная, так что надежда есть!

– И все-таки…

– Тебя что-то беспокоит?

– Что, если источник заражения находится у нас?

– Мы уже это обсуждали – никто больше не заболел, помнишь? – развел длинными, тощими руками Гурнов.

– Этого мы не знаем, – возразил Мономах. – Ты сам говорил, что у мелиоидоза может быть длинный инкубационный период: а вдруг кто-то уже выписался и заболел «на воле»?

– Любой главврач сказал бы на месте Нелидовой, что это тебя не касается!

– Не касается, если источник заражения – не наша больница.

Патолог задумчиво поскреб заросший щетиной подбородок. Небритость говорила о том, что он работал не покладая рук и, возможно, даже ночевал в отделении. Если и есть в больнице еще один человек, чье любопытство может соперничать с любопытством Мономаха, то это, без сомнения, Иван Гурнов. Поэтому Мономах сделал предположение:

– А как насчет препаратов, которые принимали мать и дочь – они могли быть заражены мелиоидозом?

– Ты имеешь в виду окситоцин и БАДы? Что ж… Такое возможно, хотя и маловероятно, если только препараты не произведены в эндемичных странах… Или, скажем, не покупались через интернет? Какой только мусор не попадает к нам посредством «Али-экспресса»!

– Как бы попасть в квартиру Протасенко?

– С ума съехал, да? Нет, у Олешина, наверное, есть их ключи, но…

– Если источник заражения находится в квартире, необходимо провести там полную дезинфекцию, ведь либо старшая Протасенко рано или поздно туда вернется, либо кто-то другой зайдет, и мы снова получим тот же результат – это как мина замедленного действия!

– Нет-нет, даже не думай! – замахал руками, словно крыльями, патолог. Однако тут же добавил: – А если ты все еще об этом думаешь, то…

– То что?

– То я пойду с тобой. Остается как-то убедить Олешина отдать нам ключи!

* * *

– «Частый и громкий плач детей, наличие домашних животных, нехватка игрушек…» – прикинь, Дамир – нормальные основания для изъятия детей из семьи!

Антон взахлеб зачитывался документами, распечатанными с «флешки» Кубанковой. Помимо него в кабинете находились Белкин и Ахметов.

– Да если б опека пришла в любую из моих предыдущих семей, то мы со всеми бывшими женами в один миг лишились бы детей! – продолжал Шеин, потрясая пачкой листков формата А4.

– Что они имеют в виду под «наличием домашних животных»? – задал вопрос Саня. – То есть в доме их вообще быть не должно? А если семья небогатая, то, соответственно, у детей не может быть много игрушек, компьютеров и планшетов – получается, бедным людям нельзя рожать детей, что ли?

– Запоминай, младшенький: нету денег – не женись! – назидательно ответил ему Дамир. – И уж тем более – не вздумай рожать детей, а то придут к тебе в один прекрасный день злые дяди и тети да и отберут спиногрызов. Передадут их бездетным состоятельным гражданам, засекретят их адреса, и ты никогда в жизни не найдешь детишек, сколько бы ни пытался!

– Я вижу, вы прониклись содержанием добытых мной сведений! – сказала Алла, переступая порог кабинета.

Она уже некоторое время стояла у приоткрытой двери, прислушиваясь к разговору оперов.

– Ой, еще как прониклись, Алла Гурьевна! – подтвердил Антон. – Я понял, что в нашей стране заводить детей опасно – хорошо, что я не знал этого раньше, а то не решился бы на собственных! Вы сами-то читали весь этот бред?

– Естественно.

– И как вам?

– Ужасно: подобные основания можно толковать как угодно, ведь расшифровка не дается! К примеру, «наличие домашних животных» можно расшифровать несколькими способами. Первый: в доме слишком много домашних животных, поэтому невозможно комфортное проживание детей в ограниченном пространстве. Второй: за животными осуществляется недостаточный уход, поэтому у них полно блох, в квартире антисанитария, а потому, опять же, «невозможно комфортное проживание детей в ограниченном пространстве».

– Третий: тетки из опеки просто на дух не переносят животных! – вставил Белкин.

– И это тоже возможно, – согласилась Алла.

– Ерунда какая-то! – воскликнул Шеин. – Получается, каждая такая тетка может написать в акте изъятия детей что угодно, а потом родители должны через суд буквально выцарапывать их из приемных семей или приютов?!

– Это вы, Антон, не жили, к примеру, в Норвегии и не сталкивались с их службой «Барневарн»! – усмехнулась Алла, усаживаясь за свой стол.

– Что за зверь такой, этот Бар… Варна…

– «Барневарн», норвежская служба опеки и попечительства.

– А я что-то слышал по этому поводу, – заметил Дамир. – Вроде бы они – звери еще почище нашенских?

– Я тут на досуге кое-что почитала для сравнения, пытаясь понять, как низко мы пали… Хотите послушать основания для отъема детей в Норвегии?

– Что, они пошли еще дальше?

– Вы не поверите! Вот, к примеру, такая причина: «У отца нет работы, следовательно, он не имеет возможности поддерживать семью». Или: «Отец тяжело болен, мать не может найти хорошо оплачиваемую работу, поэтому семья не может покупать новые игрушки и оплачивать досуг детей…»

– А зачем их отнимать? – перебил Аллу Шеин. – Можно просто насильно развести эту пару, и все – чем не рабовладельческий строй?

– Угу, только в роли рабовладельца выступает государство! – угрюмо поддакнул Белкин.

– А вот еще, – продолжила Алла. – «Одежда в шкафу сложена в не вполне идеальном порядке». «Психолог зарегистрировала, что мать неудовлетворительно приготовила омлет и резала хлеб слишком толстыми кусками».

– Мама дорогая! – простонал Дамир. – Она что, рулеткой их измеряла?!

– А вот еще перл: «Ребенок с удовольствием разглядывает незнакомых людей и улыбается им, что ясно свидетельствует о том, что он не привязан к матери»!

– Этих психологов надо отправить в нашу «дурку», – сквозь зубы процедил Антон. – Там их подлечат и, если повезет, вернут в мир нормальных, адекватных людей!

– «Ребенок поворачивает лицо в неправильную сторону, когда отец моет его в ванне, – не унималась Алла. – Это означает, что ребенок не любит отца…»

– Мыло в глаза попало – нет? – спросил Белкин. – И что значит, пардон, «правильная» и «неправильная» сторона?

– Понятия не имею! «Мать использует слишком много моющего средства во время уборки». «Мать попросила бабушку отвезти детей к врачу, вместо того чтобы сделать это самой. Вывод: она ставит свои интересы выше интересов детей, а это недопустимо»! И, наконец, несколько моих любимых выдержек, господа оперативные сотрудники: «У отца травмирована нога, из-за чего он не может помыть верхнюю часть оконных рам. Мать слишком маленького роста и, когда дочь будет подростком, она не сможет это принять. Мать – инвалид, поэтому она не может зимой кататься с детьми на лыжах»![9]

– Офигеть! – одновременно вырвалось у Белкина и Ахметова, в то время как на лице молчавшего Шеина появилось такое выражение, словно ему предложили сменить сексуальную ориентацию, причем еще до обеденного перерыва.

– Так что, как видите, – подытожила Алла, – наши органы опеки еще более или менее не путают берега… Во всяком случае, судя по прописанной инструкции.

– Да уж, по инструкции! – пробормотал Белкин, утрамбовав полученную информацию в своей черепной коробке, не имея возможности трезво ее проанализировать. – Беда в том, что инструкции пишутся для всех оптом, а потом в дело вступает индивидуальный человеческий фактор.

– Устами младенца! – с уважением закивал Дамир. – Согласен, что столь размытые правила оставляют место для разгула воображения! Алла Гурьевна, я правильно понимаю, что ваша версия следующая: Ямщикову убил кто-то из родителей, у которых отобрали детей?

– Вам это кажется маловероятным?

– Да нет, теперь уже – нет… Так мы отпускаем Токменева?

– У Токменева нет алиби на момент убийства, а у нас есть свидетельства соседей, подтверждающие многократные ссоры с убитой. Пусть посидит: может, на трезвую голову он что-нибудь полезное вспомнит?

– Лады, – вздохнул Антон. – Начальница опеки поведала вам хоть что-то, помимо циркуляров и правил?

– Не сказала бы, – ответила Алла. – Ясно одно: Ямщикова, являясь младшим специалистом опеки, работала с документами и на приеме граждан. На квартиры она не выезжала и в безобразиях не участвовала.

– А сколько всего сотрудниц в опеке? – поинтересовался Дамир.

– Пять – это без Лиды. Но и район большой и, к сожалению, довольно неблагополучный, с точки зрения семей, требующих надзора государства. Так что, Кубанкова говорит, они прямо-таки «зашиваются»!

– Вы поговорили с этими пятью?

– С двумя поговорила. Одна сейчас на больничном, другая была на выезде, а еще одна уехала к больной матери в Казань. Те, с кем я беседовала, характеризуют Лиду с положительной стороны. Единственное, в чем можно ее «упрекнуть», так это в недостатке жесткости: она все время пыталась найти оправдание для матерей и отцов, к которым у органов опеки имелись претензии.

– Плохо! – криво усмехнулся Шеин. – Как работать в системе, если основная испытываемая эмоция – жалость? Непорядок!

– Но если так, – сказал Белкин, – если Ямщикова была жалостливой и доброй, за что ее убивать?

– Действительно, вопрос, – согласилась Алла. – Или нам пока не все известно. Антон, вас я попрошу отловить-таки оставшихся специалистов из опеки и опросить их – вдруг именно они в курсе, за что кто-то мог точить зуб на Ямщикову? А вы, Дамир, займитесь списками семей, с которыми работала Ямщикова: она в опеке всего полгода, и их не так много. Александр вам поможет.

Белкин чуть не подпрыгнул от радости: надо же, в кои-то веки ему позволили поработать «на земле», а не оставили в кабинете корпеть над бумажками или париться за компьютером в поисках информации!

– Имейте в виду, – сочла нужным добавить Алла, – большинство родителей – не самые законопослушные и лояльные граждане, поэтому посещать их в одиночку представляется мне не вполне разумным. Я тут провела кое-какую предварительную работу и выделила маркером те семьи, которые, по словам опрошенных специалистов, проявляли агрессию во время общения. Но это не значит, что остальных проверять не надо!

– Отлично! – хлопнул себя ладонями по коленям Шеин. – По крайней мере, у нас появилась версия, а то создалось впечатление, что Лидия Ямщикова – этакий ангелочек, у которого нет ни единого недоброжелателя!

– А у вас в ее возрасте было много врагов, Антон? – задала резонный вопрос Алла.

– У меня лично – нет, но есть люди, Алла Гурьевна, которые умудряются нажить кучу недругов уже в подростковом возрасте!

– Ну, наша девочка не из их числа, – подвел итог беседе Дамир. – Давайте, что ли, разбегаться: как говорится, волка ноги кормят!

* * *

Мономах протер ладонью запотевшее зеркало и посмотрел на свое отражение в окружении крупных капель воды, стекающих по гладкой поверхности. За прошедшие дни его лицо осунулось, а под глазами залегли серые тени – результат хронического недосыпа.

Вместо того чтобы проводить больше времени дома, он постоянно находит себе занятия, не связанные с работой. Вот и сегодня – идет в опеку с девочкой, которую почти не знает, а ведь мог бы выспаться и отправиться в больницу попозже, ведь единственная операция назначена на полдень! А после работы, скорее всего, они с Гурновым посетят квартиру Протасенко, потому что патологу удалось уломать заведующего инфекционным отделением передать ему ключи…

Зачем он все это делает? Ну ладно бы еще Протасенко: если источник заражения мелиоидозом находится не в их квартире, то, скорее всего, он в больнице, а это опасно. Но Карпенко! Почему его должно касаться, как живут пациенты вне стен больницы? Ну, нет у них родственников, кроме агрессивного пьяницы-отца, который, если повезет, еще долго не будет беспокоить семью, но ведь он, Мономах, не друг и даже не коллега! Неужели Карпенко не могла попросить об одолжении кого-то из своего окружения?

Судя по тому, что она пыталась уйти из больницы, не имея возможности полноценно пользоваться костылями из-за гипса на руке, не могла…

– Дядя Вова, вы завтракать будете? – раздался голос Сархата из кухни.

Этот парень, что, никогда не спит?

– Я только кофе, спасибо, – крикнул он в ответ, вытирая лицо чистым махровым полотенцем, заботливо приготовленным приходящей домработницей Марией Семеновной.

Строго говоря, официально она не являлась его домработницей, однако, будучи активной пенсионеркой, нуждающейся в дополнительных средствах, она пару раз в неделю приходила к соседу для стирки и уборки, считая себя кем-то вроде Армии спасения, ведь без ее помощи вечно занятой доктор уже давно оказался бы похоронен под толстым слоем пыли и грязного белья! Правда, с появлением Сархата Мария Семеновна испытала чувство облегчения, как будто разделила тяжелое бремя с более молодым и сильным человеком. Сархат занимался работой по дому, а также за плату помогал соседям Мономаха – кому беседку на участке соорудить, кому колодец выкопать, а кому-то траву покосить. Зимой работы меньше, зато летом и в межсезонье парень без дела не сидел. А еще он подружился с Жуком, гигантским волкодавом Мономаха, и парочка много времени проводила вместе, гуляя вокруг озера и в лесу в любую погоду.

Иван Гурнов не одобрял того, что его закадычный друг пригрел у себя «приживала», как он называл Сархата. Не то чтобы патолог имел что-то против паренька, просто Гурнов считал, что он – замена сыну Мономаха, который редко навещает отца, работая в Москве спортивным врачом в Центре олимпийской подготовки и в Клинике спортивной медицины. Иногда, в перерывах между чемпионатами мира и другими важными соревнованиями, Артему удавалось вырваться домой, но это случалось так нечасто, что они с Сархатом до сих пор не встречались, хотя и знали о существовании друг друга со слов Мономаха.

Войдя на кухню, Мономах увидел хлопочущего у плиты Сархата. На парне красовался передник Марии Семеновны, а по помещению разливался аппетитный аромат яичницы с помидорами и сыром, щедро приправленной перцем и кориандром.

– Вам нужно поесть, – спокойно сказал он, перекладывая поджаристую яичницу на тарелку и ставя ее перед Мономахом. – Вы пьете слишком много кофе и коньяка, а едите мало и нерегулярно.

– Ты рассуждаешь как моя жена! – недовольно буркнул тот, помимо воли ощущая, как при виде вкусного блюда начинает обильно выделяться слюна.

– Я не ваша жена, – не меняя тональности, ответил Сархат, развязывая передник и аккуратно вешая его на крючок вместе с полотенцами и прихватками для горячего. – Я – ваш работник, сосед и друг, но у меня есть глаза, и я вижу то, что вижу!

Мономаха с самого начала удивила грамотная, без малейших признаков акцента, русская речь молодого таджика. После он выяснил, что его мать, вышедшая замуж за гражданина Таджикистана, работала в школе учительницей русского языка, потому-то и внешность Сархата, хоть и выдавала уроженца южных земель, все же не была типичной для представителей его национальности.

– Послушай, насчет работника и соседа, – переключился Мономах на то, о чем давно намеревался поговорить с пареньком.

– Что такое? – насторожился Сархат, опускаясь на стул напротив. – Я что-то сделал не так?

– Нет-нет, дело не в тебе… то есть в тебе, конечно, но… Понимаешь, Сархат, я не против того, чтобы ты жил здесь, но мне не нравится то, что ты вкалываешь на меня бесплатно!

– Почему – бесплатно? – искренне удивился его собеседник. – Вы же не берете с меня плату за жилье!

– Да, но это неправильно.

– Почему?

– Потому что ты молодой человек, тебе нужно учиться…

– Кто сказал? Дядя Вова, без обид, вот вы учились, да?

Мономах кивнул, хотя это и был риторический вопрос.

– Долго учились, мозги сворачивали, так? – продолжал Сархат. – А вы можете, к примеру, баню построить?

– Не забывай, что мы с Темой вместе строили этот дом, вот этими вот руками, – заметил Мономах. – Почти без посторонней помощи! Ну, кроме крыши…

– Хорошо, печку сложить можете?

– Нет, но…

– А я могу, понимаете? И еще много чего! Я люблю руками работать, и у меня это хорошо получается, а вот учеба… Не мое это, понимаете? Зато я неплохо зарабатываю, а то, что по дому делаю – ну, считайте это платой за жилье!

– Хорошо, оставим учебу, – безнадежно вздохнул Мономах. – Но должна же у тебя быть какая-то своя жизнь?

– А разве у меня ее нет?

– Ты общаешься только со мной, Марией Семеновной и Жуком!

– Я со многими общаюсь, – возразил Сархат. – Вы, я знаю, с соседями не больно-то разговариваете, а я вот со всеми перезнакомился, даже с теми, что за озером. Меня все устраивает!

– Девушка есть у тебя? Нет. Да и откуда ж ей взяться, ведь во всей округе нет молодых девчонок!

– А у вас? – задал встречный вопрос Сархат.

– Что? – переспросил Мономах.

– Ну, есть у вас женщина? Та, что недавно приезжала, вам не подходит!

– Ты Анну имеешь в виду?

Мономах не верил своим ушам: он подозревал, что Сархат недолюбливает Нелидову, но даже Артем не посмел бы вмешиваться в его личную жизнь, а этот парень откровенно критикует его вкус!

– Та, другая, лучше была, – продолжал между тем Сархат, делая вид, что не замечает выражения лица Мономаха.

– Другая?

– Ну, та, толстая, красивая… из Следственного комитета.

– «Толстая и красивая»? – К собственному удивлению, Мономах чувствовал не раздражение, а желание расхохотаться в голос: эпитеты Сархата были достойны того, чтобы их цитировать.

– Алла Гурьевна, кажется, – не унимался «домработник». – Почему она больше не приходит?

– Дать тебе ее телефон?

– Зачем?

– Ну, позвонишь и спросишь!

– Это вы сейчас шутите, да?

– Типа того.

Однако в чем-то Сархат прав: Суркова что-то совсем пропала. Он, правда, тоже занятия в клубе забросил, а ведь сам ее туда притащил, приобщил к альпинизму…

Сейчас, когда парень упомянул ее имя, Мономах вдруг ощутил, что скучает. По спорту или по Сурковой?

– Ладно, дядя Вова, мне пора: Соломон баньку строит, надо ему помочь, – проговорил Сархат, поднимаясь.

– Что еще за Соломон?

– Сосед ваш, Соломон Моисеевич, – с укоризной в голосе пояснил молодой таджик. – Говорю же, общаться надо с людьми, а вы вот меня ругаете!

И, покачивая красивой головой, Сархат удалился.

«Неужели я и в самом деле такой нелюдимый? – спросил себя Мономах. И тут же решительно ответил: – Нет, ведь вокруг столько народу – пациенты, врачи, медсестры… Ну а помимо работы, с кем я общаюсь?» – возразил он сам себе.

Ответ очевиден.

Нет, нужно взять себя в руки и вернуться в клуб, хотя бы раз в неделю. А лучше – два.

Интересно, Суркова посещает занятия, оставшись без «личного тренера»? Надо ей позвонить!

Он обязательно это сделает, как только этот долгий, обещавший быть чрезвычайно утомительным день подойдет к концу.

* * *

Он подобрал Олю на машине около ее дома. При виде Мономаха лицо девочки, серьезное и напряженное, слегка расслабилось.

– Я думала, вы не приедете! – выпалила она, пока Мономах пристегивал ее ремнем к сиденью.

– Как это? – удивился он. – Мы же договорились!

– Ну, может, забыли…

Похоже, девчонка не доверяет взрослым! Но кому она могла доверять? Отцу, который пил, бил мать и гонял детей? Матери, которая терпела его выкрутасы, не решаясь предпринять решительных действий и защитить себя и тех, кого произвела на свет? Или теткам из опеки, которые в один прекрасный день заявились в дом и буквально с мясом вырвали младших братьев, не считая нужным объяснить что-то девочке-подростку?

Да уж, у нее было полно причин сомневаться, что обещания взрослых будут выполнены!

Здание, в котором располагались органы опеки и попечительства Красносельского района, находилось в поселке Хвойный (Мономах заранее выудил адрес из интернета). Он ругал себя за то, что согласился на эту поездку: девочку, конечно, жалко, но Мономах терпеть не мог вести беседы с чиновниками любых уровней. В силу занимаемой должности, ему порой приходилось превозмогать себя и общаться с ними, но Мономах старался по возможности избегать таких встреч. А теперь, выходит, он сам напросился на неприятную обязанность!

Уже в предбаннике Мономах в очередной раз убедился, что не зря сторонится чинуш: одна такая как раз сидела в кабинке с огромной амбарной книгой под рукой (как будто в этом месте и слыхом не слыхивали о компьютерах!).

Девица лет тридцати выглядела так, словно ее вырезали из цельного куска дерева, обрубив по дороге все сучки и вытравив цвет «Белизной»: она была непривлекательной, плоской, как Восточно-Европейская равнина, и сердитой уже с самого утра, хотя вряд ли кто-то успел вывести ее из себя в столь ранний час, ведь с момента открытия офиса прошло всего-то минут десять!

Не успел Мономах объяснить, что хочет встретиться со старшим специалистом Уразаевой, как девица, нацелив на него немыслимо длинный и острый ноготь с облупившимся лаком, сказала:

– Нет ее.

Все.

– А когда будет? – спросил Мономах.

– Не скоро.

– Не скоро – это как? Через час, через два?..

– Сегодня не будет. И завтра – тоже.

Девица говорила, выплевывая слова, словно каждое из них давалось с трудом, потому что под ее языком обосновался еж.

– Ладно, – пробормотал Мономах, слегка растерявшись, – тогда я хотел бы поговорить с вашим начальством.

– Начальства тоже нет. И не будет, – ответила девица, и Мономах уловил в тоне ее резкого, как наждачная бумага, голоса нотки злорадства: господи, да она устроилась на эту работу, чтобы иметь возможность говорить людям гадости да еще и получать за это бабки!

– Простите, а как вы здесь работаете, если никого нет на месте? – начиная закипать, поинтересовался Мономах.

– Хорошо работаем, с девяти до шести, – последовал ответ. – С перерывом на обед.

Мономах посмотрел на стоящую рядом Олю: на лице у девочки читалось смешение чувств – от откровенного страха до гнева. Неужели все зря, и им придется вот так просто уйти?

– Знаете, – сдерживая ярость, снова заговорил Мономах, – возможно, у вас создалось превратное впечатление, что в этом городе работаете только вы, но это не так: у меня нет времени, чтобы вылавливать ваших специалистов, когда им будет удобно! Свяжите меня с тем, кто на месте!

– Не могу, – покачала головой «церберша». – Сегодня не приемный день.

– И что это значит?

– Что сегодня все специалисты либо на выездах, либо работают с документами.

– Они так заняты бумагами, что не могут принять людей по важному делу?

– У нас тут, гражданин, все дела важные! – выпятив тончайшую нижнюю губу, процедила девица. – Приходите в приемные дни. До свидания!

Мономах едва подавил желание схватить бабу за грудки и вытащить из кабинки, пересчитав по дороге все ее тощие ребра, и сам удивился неожиданному приступу агрессии. Наверное, пора в отпуск – иначе он, того и гляди, кого-нибудь покалечит, и случится это не на операционном столе!

– Владимир Всеволодович?

Мономах резко обернулся на голос, прозвучавший откуда-то слева, со стороны двери на второй этаж, к которой его так и не пропустили. В нескольких шагах от него стояла немолодая полная женщина с аккуратным «каре» на темных волосах. Откуда она его знает, ведь он-то видит ее впервые в жизни!

– Вы вряд ли меня помните, – с улыбкой проговорила она, подходя и кидая быстрый взгляд на стоящую рядом с Мономахом девочку. – Я – Липкина, Липкина Наталья. Мой муж у вас лежал…

– Липкин? – перебил Мономах, и все сразу встало на свои места. – Коксартроз коленных суставов. Две операции с последующими реабилитациями, помню!

– Я слышала, что врачи запоминают не столько пациентов, сколько их болячки! – рассмеялась Липкина.

– Как ваш муж?

– Чудесно! Правда, Владимир Всеволодович, он словно возродился: до операций едва ползал и мучился от адских болей, а сейчас прямо летает!

– Рад за него. А вы, значит, тут работаете? Какое удивительное совпадение!

Липкина снова поглядела на Олю, уже более долгим взглядом.

– У вас проблемы? – спросила она. – Это ваша дочь?

– Нет, у меня сын. Он уже взрослый.

– Меня зовут Оля, – решила наконец заговорить девочка. – Владимир Всеволодович лечит мою маму.

– О! Ясно. Может, я смогу вам помочь?

Набрав в легкие побольше воздуха, Мономах вкратце изложил суть проблемы.

Внимательно его выслушав, Липкина сказала:

– Похоже, ваша проблема и впрямь серьезная, и в коридоре мы ее не решим. Давайте пройдем в кабинет? Там вы подробно все расскажете, и мы вместе подумаем, чем вам помочь, хорошо?

Мономах и Оля переглянулись, чувствуя себя парочкой заговорщиков, которым неожиданно улыбнулась удача.

– Итак, – начала Липкина, когда они устроились в кабинете с еще двумя столами, за которыми, однако, в данный момент никто не сидел, – давайте по порядку. Тебя Оля зовут, верно? – обратилась она к девочке. Та робко кивнула. – Значит, моя коллега забрала твоих младших братьев?

– Да, близнецов. Макса и Гошу. Им по пять лет.

– Так… А еще дети в семье есть? Помимо тебя, я имею в виду.

– Есть еще мой брат, Витя. Ему двенадцать.

– Интересно… – пробормотала Липкина, задумчиво жуя кончик карандаша.

Неожиданно этим жестом она напомнила ему другую женщину, следователя Суркову – та также грызла дерево, когда над чем-то размышляла.

– Что интересно? – поинтересовался Мономах.

– Что изъяли только младших. Обычно, если речь идет о том, что дети подвергаются опасности, забирают всех… Ладно, рассказывай, Оля, как все было!

Девочка растерянно посмотрела на Мономаха, не зная, с чего начать.

– Я тебе помогу, – правильно истолковала ее затруднение Липкина. – Кто находился дома, когда пришла сотрудница опеки?

– Только мы четверо.

– А отец и мать?

– Отец с нами не живет, его мама выгнала. А мама, она на работе была. Они ведь днем приходили, часа в три!

– А звонили до этого? – спросила Липкина. – Предупреждали о визите? Говорили, чтобы их ждали?

Оля отрицательно затрясла головой, отчего кудрявые прядки ее рыжевато-каштановых волос выбились из тугой косы и упали на широкий лоб, усыпанный мелкими веснушками.

– То есть, – продолжала допрос Липкина, – в дверь позвонили, и ты открыла?

– Ну, не сразу: сначала я спросила, кто там, и женщина ответила, что из опеки. Я не хотела открывать, сказала, что мамы нет, но тогда мужчина, полицейский…

– Наверное, пристав? – подсказала Липкина.

– Может, и пристав… Он сказал, что лучше мне открыть, иначе им придется выломать дверь.

– Так прямо и сказал? – изумилась Липкина. – Что дверь сломает?

– Да, – подтвердила девочка. – Я испугалась и открыла, ведь замок чинить дорого, а мама мало зараба…

– Итак, они вошли, – мягко прервала ее Липкина. – Что дальше?

– Ну, вошли трое – две женщины и поли… то есть пристав.

– Они стали осматривать квартиру?

– Осматривать? Нет, они ничего не осматривали. Пристав увидел близнецов и спросил у тет… женщины: «Эти, что ли?» Она кивнула, и он схватил Макса на руки, а Гошу взял за шкирку, как котенка…

– Вам оставили акт. Там перечислены причины изъятия детей, – Липкина сдвинула очки на нос и зачитала вслух: «Ненадлежащее содержание домашних животных, отсутствует ветеринарный паспорт… Соседи жалуются на частый и громкий плач детей, которые, скорее всего, голодны, так как в холодильнике отсутствуют продукты, за исключением трех бутылок пива и кетчупа…

– Неправда! – воскликнула Оля, подскакивая на стуле.

– Еще тут написано, – не обращая внимания на ее возмущенный возглас, продолжила чтение Липкина, – что у детей почти нет игрушек, а те, что есть, находятся в неудовлетворительном состоянии, грязные и рваные. В квартире давно не было ремонта, обои облезают, пол проваливается…

– Это… это неправда, не так все! – закричала Оля. – Да, Макс и Гошка иногда дерутся, отнимая друг у друга игрушки, и кто-то один оказывается обиженным, может заплакать, но… но это же у всех бывает, они же дети! У наших соседей тоже есть малыши, и мы молчим, когда они орут ночи напролет, ведь понимаем, что тут ничего не поделаешь!

– А как насчет домашних животных?

– Но у нас только собака, Жирик, дворовой породы! Он маленький, тихий, никому не мешает. Мы его с Витькой по очереди выгуливаем и кормим… Ну, нет у него паспорта, потому что у нас нет лишних денег, но прививку от бешенства мы каждый год делаем! Игрушек у нас действительно немного, но они нормальные, а вовсе не рваные и не грязные!

– А ремонт?

– Нас соседи сверху постоянно заливают, мы с мамой устали обои переклеивать! А другой ремонт… как нам его сделать, мы же не мастера по ремонту?! Да и материалы дорогие, где ж их взять? А что в холодильнике еды нет, так это неправда – мама два раза в неделю варит большую кастрюлю супа, а в морозилке всегда есть сосиски или курица! Я сама умею готовить, поэтому варю кашу для близнецов, у нас в холодильнике есть молоко, кефир, а в буфете – макароны и рис. На балконе полно картошки – мы с мамой ее на базе берем, там дешевле… Да и как бы они все это увидели, ведь ни один из них дальше коридора не проходил!

– Как это? – удивилась Липкина. – Уразаева же должна была составить акт, а для этого требовалось как минимум присесть за стол. Она что, в коридоре писала?

– Ничего она не писала, бумажку с собой принесла! Там уже все подписи стояли…

– Не может такого быть!

– Может! Ничего ваша Уразаева не осматривала, она сунула мне в руки бумагу, и они ушли, прихватив мальчишек. Они громко орали, соседи повыскакивали… Я попросила помочь, чтобы Макса с Гошкой не забирали, объяснила, что мамы дома нет, но они сказали: «Сами разбирайтесь!»

На некоторое время в помещении повисла давящая тишина.

Оля исчерпала все свои, и так небольшие, силы, пытаясь донести свою точку зрения до сотрудницы опеки. Липкина, по-видимому, переваривала полученную информацию, которая не укладывалась в ее представления об описанной процедуре, а Мономах и вовсе лишился дара речи, живо представив себе, какой ужас, должно быть, испытали четверо детей, когда их насильно отрывали друг от друга, и никто даже не попытался вмешаться, хотя, если верить Оле, свидетелей у этого немилосердного акта хватало!

– Твои родители лишены родительских прав? – наконец нарушила молчание Липкина, предварительно прочистив горло.

– Только отец.

Липкина поводила курсором по экрану компьютера, что-то читая.

– Но ваша семья давно состоит на учете, насколько я могу видеть! – заметила она. – Маргарита успела внести информацию в электронный файл…

– Это тоже из-за него! Отец пил, бил маму, она даже заявления писала в полицию, побои снимала!

– И что полиция?

– Мама забирала заявления, потому что отец… ну, он угрожал, что если она не заберет, то…

– Понятно, можешь не продолжать.

– А разве можно вот так, запросто, прийти и забрать детей, не предупреждая? – впервые за все время разговора подал голос Мономах. – Это у вас в порядке вещей?

– Честно говоря, все это очень странно, – вздохнула Липкина, качая головой. – Здесь написано, что главным основанием для визита представителей органов опеки явились многочисленные жалобы соседей.

– А кто жаловался? – вмешалась Оля. – Какие соседи?

– Имен здесь нет, но анонимные жалобы тоже принимаются во внимание. Видите ли, когда речь идет о безопасности несовершеннолетних, считается, что все средства хороши… Оля, я попрошу тебя выйти на минутку, ладно? Мне нужно поговорить с Владимиром Всеволодовичем.

Девочка взглянула на Мономаха.

– Иди, Оля, – кивнул он. – Подожди меня в коридоре, ладно?

Когда она вышла, весьма неохотно и все время оглядываясь через плечо, Липкина сказала:

– Вы должны понять, Владимир Всеволодович, что я не могу вмешиваться в работу коллег – это неэтично. То, что мы вообще это обсуждаем…

– Я все понимаю, – перебил он. – Но вам не кажется, что…

– Кажется, – теперь его перебила Липкина. – И мы говорим с вами только по этой самой причине! Дело в том, что Маргарита Уразаева сейчас отсутствует, и я не знаю, когда она вернется – она в отпуске по уходу за больной матерью, в Казани. И еще, я не совсем уверена, насколько можно доверять словам девочки. Во-первых, она еще подросток, во-вторых, лицо, как вы сами должны понимать, заинтересованное. Конечно, она будет защищать мать и братьев, и все же…

– Да?

– Есть в этом деле странности, которые невозможно проигнорировать. Допустим, Оля сказала правду, и все происходило так, как она описывает. Меня настораживают три вещи. Первая: почему детей изъяли в отсутствие матери без предварительного уведомления? Опустим живейшее описание девочки самого процесса, но факт остается фактом! Второе: почему изъяли младших, а старших оставили «в опасности»? Если дела в семье действительно обстоят так плохо, изымать нужно было всех несовершеннолетних! Ну и, наконец, третье: на акте об изъятии стоит имя не только Маргариты Уразаевой, но и второго нашего специалиста, Лидии Ямщиковой, но такого просто быть не может, потому что Лида не работала на выездах. Да и Оля ваша, вот, утверждает, что к ним приходили только Маргарита и пристав…

– Ну а с этой Ямщиковой хотя бы можно поговорить? – перебил собеседницу Мономах. – Она на месте?

Лицо Липкиной вытянулось.

– Нет, к сожалению, встретиться с ней не получится… Понимаете, бедная Лида, она умерла!

– Умерла?

– Точнее, погибла. Ее… вроде бы убили.

– Убили? – снова переспросил Мономах, чувствуя себя идиотом из-за того, что повторяет реплики за Липкиной.

– Ой, что вы, тут такое было! Сначала-то мы думали, что это самоубийство – ну, что поделать, не выдержала молоденькая девчонка моральных нагрузок, но потом пришли люди из Следственного комитета, всех допрашивали на предмет, не было ли врагов у нашей Лидочки. Конечно, нас не любят, нас боятся, но чтобы убить… Тут ведь особый склад характера нужен, верно?

Мономаху вспомнился папаша Карпенко: какой уж тут склад характера – просто мужик пьет, не просыхая, вот и творит безобразия! Хотя, с другой стороны, и характер важен, ведь не зря говорят, что одни после выпитого становятся веселыми и разбитными, а другие, наоборот, агрессивными и злыми.

– Так что, – говорила между тем Липкина, – Маргарита единственный человек, который может дать пояснения по поводу изъятия детей из семьи Карпенко. Я попрошу нашу начальницу, Курбанову, позвонить ей и задать все необходимые вопросы. Надеюсь, ситуация разрешится!

– Наталья… – начал Мономах и вдруг сообразил, что не знает отчества женщины, которая согласилась им помочь.

– Просто Наталья, пожалуйста, – отмахнулась она. – Вы хотели что-то еще спросить?

– Да. Как же нам теперь узнать, где находятся близнецы? Оле хотелось бы их навестить, да и мать, наверное, позже, тоже захочет.

– Видите ли, Владимир Всеволодович, о местонахождении детей знает только Маргарита, а ее нет. На самом деле на этот счет существует инструкция: дети как можно скорее передаются в приемную семью, чтобы нахождение в приюте не нанесло им психологической травмы.

– Неужели такая травма сильнее отъема от семьи?

– Вы просто не знаете, с какими тяжелыми случаями нам приходится иметь дело: в таких ситуациях речь идет не просто о благополучии, но и о самой жизни детей!

– Но нельзя же всех мерить одной меркой, в самом деле! Как это – мать не лишена родительских прав, а детей отдают чужим людям и не позволяют общаться?!

– Нет-нет, вы неправильно поняли: никто не лишает мать и других родственников возможности встречаться с детьми, если нет решения суда! Поверьте, Владимир Всеволодович, мы стараемся все делать в интересах несовершеннолетних. Вам может казаться, что наши методы слишком суровы, но вы… вы просто не видели того, что видела я и каждый работник опеки. За годы работы я такого насмотрелась! Вот потому-то и не удивилась, узнав о самоубийстве Лидочки… Ах да, это же вовсе не самоубийство!

Когда они вышли на улицу, Мономах двинулся к машине, но, оглянувшись проверить, следует ли за ним Оля, увидел, что девочка опустилась на скамейку у входа, сложив на коленях сжатые в кулачки руки. Ее голова была опущена, и вся она представляла собой зрелище жалкое и достойное сочувствия.

Мономах не мог заставить ребенка идти за ним, не приободрив, не пообещав, что все будет хорошо. Он, кстати, вовсе не был в этом уверен! Однако в их маленькой компании, так уж вышло, что он – единственный взрослый, а взрослые должны решать проблемы. Во всяком случае, дети в это верят!

Вернувшись к скамейке, Мономах присел рядышком с девочкой-подростком и опустил руку ей на плечо.

– Ты уж меня прости, что я не смог помочь, – сказал он тихо. – Я никогда не сталкивался с такой проблемой…

– Ну почему, почему мы такие бедные?! – всхлипнула Оля, словно не слыша его слов. Ее тонкие пальцы сжимались и разжимались, комкая школьную юбку. – Если бы мы были побогаче, то никто не учил бы нас жизни, не лез бы в наши кастрюли, в наши кровати… И уж точно не отнимал бы моих братьев!

– Оля, дело не в этом… – попытался возразить Мономах, но она перебила, гневно сверкая глазами:

– Да как раз в этом, как вы не понимаете?! Нас учат, что все равны и имеют равные права, а где ж тут равенство, если даже в школе дискриминация?

– О чем ты говоришь?

– О бесплатном питании, к примеру – вы бы видели, как на нас с Витькой смотрят другие ребята!

– Как смотрят?

– Как на… на нищебродов, вот как!

– А откуда они знают, что вы питаетесь бесплатно?

– Вот именно, они не должны знать! Но знают. Хотя, с другой стороны, догадаться нетрудно, ведь мы никогда не сдаем деньги – ну, на экскурсии там, на ремонт… А мы на экскурсии и не ездим, а ремонт… Они не имеют права требовать от нас деньги, это незаконно, по телевизору говорили! Тогда почему все нас так ненавидят?

– Твои одноклассники?

– Не столько они, сколько их родители. Я слышала, как эти мамаши нашу семью обсуждают – дескать, ни на что у нас денег нет… А какое им дело, вот вы скажите? Мы же у них ничего не просим, так почему они нам кости перемывают?!

Ему нечего было на это ответить.

Семья Мономаха никогда не жила богато – да и какие российские врачи так жили, а в его семье, начиная с времен царствования Николая Второго, были одни потомственные врачи! Однако Мономах с братом не испытывали недостатка в насущных необходимостях, доступных большинству советских, а потом уж и российских граждан. Мальчишки ходили в хорошую школу, причем за еду тогда никто не платил – вообще. Народ в их классе был примерно равного достатка, то есть небогатый, но все могли себе позволить школьные поездки, экскурсии и праздники. Правда, нужно помнить, что в те времена, когда Мономах учился – тридцать лет назад! – все эти нехитрые развлечения и стоили недорого.

Сейчас все изменилось. Цены ползут вверх с каждым днем, зарплаты бюджетников за ними не поспевают, а доходы семей, решившихся на большое количество детей, всегда невелики.

Мономах не соглашался с высказываниями людей, сводившихся к тому, что не нужно рожать, если не можешь обеспечить детям высокий уровень жизни: может быть, такой подход и звучит разумно, но европейское население, в отличие от азиатского и африканского, стремительно вырождается. И потом, по его, Мономаха, мнению, дети – это всегда хорошо, и чем их больше, тем лучше. За исключением, конечно же, горе-родителей, которые рожают, как кролики, и ухаживают за своими чадами примерно также…

Ему вдруг вспомнился эпизод из детства – вернее, из юношеских времен. В ознаменование окончания школы намечался праздник и ночная экскурсия по городу. Тогда еще в проекте не было «Алых Парусов», но и родители, и школа старались сделать этот день незабываемым для школьников. Родителям-врачам пришлось поднапрячься, но им удалось справить младшему сыну хороший костюм (а ведь найти такой по сходной цене в девяностых представлялось делом многотрудным!).

Конечно, Вова Князев не стал самым модным парнем на выпускном, но выглядел вполне прилично. А вот Антон Горячев пришел только на вручение дипломов, зато ни на праздник, ни на ночное гулянье не явился. Тогда Мономах не задумывался, почему так случилось, но позднее, от матери, узнал, что парнишка решил отказаться от полноценного выпускного потому, что у него не нашлось подходящего наряда.

Каждый изощрялся как мог – девчонки разоделись в пух и прах, и Антон не решился предстать перед одноклассниками в костюме с плеча даже не одного, а трех старших братьев.

Но Мономах не мог позволить себе предаваться воспоминаниям – надо было что-то делать. Он собрался было подбодрить Олю ничего не значащими словами, как вдруг в его мозгу молнией вспыхнула мысль. Вернее, не то чтобы мысль – всего лишь имя, но это могло сработать!

Мономах терпеть не мог кого-то о чем-то просить, но в этом случае он переборет себя и сделает то, что необходимо, ведь это не для себя, а ради другого человека. Маленького человека, чья вера во всемогущество взрослых рушилась прямо у него на глазах.

– Послушай, Оля, – бодро сказал он, – у меня появилась идея!

Она посмотрела на него недоверчиво, даже подозрительно, и ничего не ответила. Поэтому Мономах продолжил:

– Ничто не мешает нам подождать, пока моя знакомая сотрудница опеки свяжется с Маргаритой Уразаевой и выяснит подробности изъятия твоих братьев, но есть один человек… очень хороший человек, который, возможно, сумеет нам помочь.

– Он работает в опеке или где-то повыше? – с робкой надеждой задала вопрос Оля.

– Нет, она служит в другой структуре, тоже государственной. Но у нее большие связи и влияние. Короче, если она не поможет, то не сможет никто! Я позвоню ей… нет, лучше встречусь – такие дела не обсуждаются по телефону. Ну, что скажешь?

Неожиданно девочка прислонилась к нему, как крошечный зверек, ищущий сочувствия и помощи у более крупного и матерого зверя, и, спрятав лицо у него на груди, расслабила плечи. Впервые за все утро.

* * *

Алла встретилась с Антоном в кафе, так как приближался обеденный перерыв. Следуя советам диетолога, она старалась не пропускать ни одного приема пищи, так как регулярное питание способствовало нормализации обмена веществ и, как следствие, потере веса. Поэтому Алла, явившись раньше, уже сделала заказ.

– Добрый день! – поприветствовал ее Шеин, усаживаясь на стул, предварительно сняв кожанку и повесив ее на спинку стула, хотя рядом с ним стояла вешалка. Наверное, за годы оперативной работы он привык к тому, что все необходимое должно находиться от него на расстоянии вытянутой руки – чтобы иметь возможность быстро схватить, возникни такая необходимость. – Уф-ф, ноги гудят!

– Понимаю, – тепло улыбнулась Алла.

Она испытывала к коллеге чувство глубокой симпатии. Белкин слишком молод, чтобы относиться к нему иначе чем к младшему брату (все же он слишком взрослый, чтобы годиться ей в сыновья); Ахметова она до сих пор не смогла до конца раскусить: ей почему-то казалось, что Дамир все время недоговаривает, а по его безмятежному лицу практически невозможно прочесть, какие эмоции он испытывает в данный момент. Зато Антон говорит что думает, даже если это может кому-то не понравиться. Это не означает, что он лишен чувства такта, просто опер не считает нужным скрывать свое мнение, если оно у него имеется.

– Закажите себе что-нибудь, а потом расскажете, что успели узнать, хорошо?

Антон не заставил себя просить дважды.

Когда официант удалился, Алла нетерпеливо спросила:

– Ну, как там ваши беседы с дамами из опеки – есть информация?

– Да не особо, – передернул плечами Антон. – С двумя удалось встретиться – с той, что в прошлый раз была на выезде в каком-то семействе, а еще с той, которая больна. Они не очень близко общались с Ямщиковой. Она занималась бумажной работой, ей не доверяли контактировать с подопечными… В общем-то, оно и понятно, ведь для этого нужно поднабраться опыта, верно?

– Но должен же кто-то хоть что-то знать! – возмутилась Алла, понимая, однако, что опер не виноват в том, как обстоят дела.

– Похоже, единственной, кто более или менее близко общался с Лидой, была некая Маргарита Уразаева. Она в некотором роде взяла шефство над молодой коллегой и опекала ее… Надо же, опека – опекала! Ну вот, короче, эта самая Уразаева, как назло, как раз и находится в Казани, у больной матери.

– Вы ей звонили?

– Абонент недоступен. Может, деньги кончились, а может, зарядка или еще что-то. В любом случае я буду продолжать пытаться, ведь она может что-то знать… Если, конечно, гибель нашей жертвы связана с родом ее деятельности.

– Правильно, продолжайте. И знаете, что еще, Антон: хорошо бы опросить участковых по известным адресам, а также приставов – кто-то из них должен был присутствовать во время визитов опеки, особенно если речь шла об опасности для детей и их изъятии из семьи. Участковые могут быть в курсе, если имели место скандалы и угрозы, да и приставы – тоже.

– Сделаю, Алла Гурьевна!

На некоторое время в разговоре образовалась пауза, так как официант принес стейк с жареной картошкой, и Шеин набросился на него так, словно не ел пару суток.

«Вот кому не грозит ожирение», – с завистью думала Алла, глядя, как крепкие челюсти опера перемалывают мясо.

Шеину перевалило за сорок пять, но он оставался поджарым, как волк, – ни намека на брюшко или обвислый зад…

Да, все-таки конституцию никто не отменял! С другой стороны, диетолог Добрая не устает подчеркивать, что всем от рождения дается примерно одинаковое тело, и только от самих людей зависит, использовать его правильно или портить вредной пищей и гиподинамией.

– Ну а что слышно от Дамира и Шурика? – поинтересовался Антон, утолив первый голод и откидываясь на спинку стула в ожидании хачапури и десерта. – Они что-то нарыли?

– Процесс идет, – ответила Алла, помешивая вилкой тушеные овощи. – Хорошо еще, что Лида недолго проработала в опеке, иначе страшно представить, сколько дел пришлось бы поднимать! Насколько я поняла, пока что нашлось одно подозрительное дельце, в котором принимала участие Ямщикова.

– Что за дельце?

– Подробностей выяснить я еще не успела, однако известно, что опека забрала детей из семьи, где погибла мать, а отец в тот момент сидел в тюрьме.

– За что сидел?

– Не знаю – надеюсь, Дамир с Александром нам позже расскажут. Получить опеку над внуками пыталась бабушка со стороны матери, но ей не позволили этого сделать – видимо, по возрасту.

– Так они что, считают, что папаша-сиделец мог грохнуть нашу девочку?

– Пока рано строить предположения. В первую очередь необходимо искать тех, у кого имелся на Ямщикову самый большой зуб. Во-вторых, нужно учитывать способ, которым совершено убийство: не каждый человек воспользовался бы медицинским препаратом, ведь для этого требуется знать принцип его действия. Да и купить можно только по рецепту…

– Ой, Алла Гурьевна, насчет рецепта – ну, вы ж понимаете!

– Вы об интернете?

– Естес-с-сно!

– Согласна, что в наши дни можно обойтись неофициальными источниками чего угодно, и все же знание – сила, верно? Если кто-то собирался расправиться с Ямщиковой, он должен был быть уверен в том, что препарат окажет именно то действие, на какое он рассчитывал.

– Злодей желал представить все как самоубийство.

– Вот именно, а значит, он не мог взять первое попавшееся лекарство и положиться на авось! Даже если бы выяснилось, что использовался феназепам, это списали бы на случайность или на то, что Лида специально приняла слишком большую дозу: не просто же так в ее аптечке оказались полупустые блистеры! Убийца действовал явно не в состоянии аффекта – он тщательно готовился как к самому преступлению, так и к сокрытию его следов. В общем, мы ищем организованного преступника, который ненавидел Лидию Ямщикову… Или того, для которого Лидия Ямщикова представляла опасность.

– Вы знаете что-то, чем не поделились с нами? – насторожился Шеин.

– Нет, но вдруг она могла своими действиями кому-то навредить, и ее убрали вовсе не из-за личной неприязни?

– Да Ямщикова же была всего-навсего младшим специалистом – кому она могла навредить? – развел руками опер, едва не задев официанта, явившегося с очередным блюдом.

– Понятия не имею, – вздохнула Алла, отодвигая тарелку: она чувствовала, что не сможет съесть больше ни кусочка этого полезного и практически безвкусного блюда.

Добрая обещала, что со временем станет легче, организм научится любить то, что правильно, а не то, что вкусно, но, судя по всему, у организма Аллы была индивидуальная непереносимость диетической пищи!

Каждый раз, проходя мимо прилавков с аппетитными булочками, пирожными и другими «вредностями», она ощущала, как рот наполняется слюной, а глаза начинают виртуально «есть» всю эту прелесть, хотя мозг твердил: «Фу, нельзя!»

Когда же он наступит, тот благословенный момент, когда Алла сможет спокойно наблюдать, как ее сотрапезники поглощают пищу, услаждающую их вкусовые рецепторы?!

– Короче говоря, – подвела итог беседе Алла, – мы не должны сбрасывать со счетов никого: любой родитель, считающий себя обиженным, мог затаить злобу на Лиду. Особенно если он хоть немного знаком с фармакопеей!

* * *

Несмотря на то что Мономах сам выдвинул предложение посетить съемную квартиру Протасенко с целью выяснения, не там ли кроется источник мелиоидоза, он до последнего мгновения надеялся, что Гурнов не сумеет уговорить Олешина дать им ключи. Но глупо было считать, что патолог не справится с поставленной задачей: если он полагал, что что-то необходимо сделать, то не останавливался ни перед чем, и никакие преграды физического, морального или даже сверхъестественного толка не могли ему помешать. Поэтому, встретившись после работы на больничной автостоянке, мужчины уселись каждый в свое авто и двинулись по адресу, записанному на бумажке все тем же Олешиным.

Мономах даже не стал спрашивать Гурнова, как ему удалось убедить завинфекционным отделением взять на себя ответственность, – пусть это остается загадкой!

Когда друзья оказались у двери квартиры Протасенко, Гурнов вставил ключ в замок: обратного пути не было.

Обстановка в квартире была какой-то обезличенной, ничего не говорящей о проживающих здесь людях— ни тебе фотографий, ни картинок, фигурок и прочей мишуры.

В сущности, это объяснимо, ведь жилплощадь не являлась собственностью младшей Протасенко, а потому у нее не было желания обустраивать здесь гнездышко, украшая его по своему вкусу.

– Начнем, пожалуй, с ванной? – предложил Гурнов. Мономах остался в комнате и огляделся. Где хозяева могли хранить лекарственные средства?

– В ванной аптечки нет! – услышал он голос Гурнова, словно услышавшего его мысли.

Мономах подошел к платяному шкафу и распахнул дверцы. Пахнуло дорогими духами, и он чихнул: сам он редко пользовался парфюмом – профессия обязывала, а если и делал это, то умеренно. Похоже, обитающие в квартире дамы ни в чем не знали удержу – ни в духах, ни в одежде (она едва помещалась в громадном шкафу, причем Мономах заметил, что с некоторых обновок не срезаны ярлычки).

Он принялся выдвигать ящики, расположенные справа и слева от вешалок. В одном из них обнаружился пластиковый контейнер, доверху наполненный всяческими коробочками и баночками.

Мономах внимательно читал этикетки и складывал в полиэтиленовый мешок все, о назначении чего не имел понятия (надо сказать, что таких препаратов тут оказалось большинство). По ярким этикеткам и красивым, ни о чем не говорящим названиям, он мог предположить, что это, скорее всего, БАДы, купленные на иностранных сайтах, так как на упаковках не было ни слова по-русски.

– Удивительно, сколько всякой химии принимала молодая девка! – пробормотал он себе под нос. – Если бы ее не убил мелиоидоз, обязательно добила бы язва желудка или рак прямой кишки!

Закончив инспектировать контейнер, Мономах отправился на кухню в поисках холодильника. В нем не нашлось ничего, кроме пары тюбиков крема от мозолей и натоптышей и глицерина. Интересно, зачем им мог понадобиться глицерин, да еще такая большая банка?

Возвратившись в комнату, Мономах еще раз огляделся, пытаясь понять, не упустил ли чего-нибудь важного. С другой стороны, если, конечно, Протасенко тайком не приторговывали наркотой, вряд ли стоит ожидать обнаружить в квартире схрон, не видный невооруженному глазу.

На журнальном столике лежали модные журналы и брошюры. Внимание Мономаха привлекли те, что имели отношение к пластической хирургии, и он взял одну в руки.

– Эй, Ваня, помнишь, ты говорил, что Протасенко насквозь силиконовые? – крикнул он громко, чтобы патолог мог услышать.

– Ну? – раздался приглушенный голос из ванной.

– А ты не в курсе, случайно, не в нашей ли больничке они делали грудь?

– Не-а… А что такое?

Гурнов вошел в гостиную, неся в руке ящик с пробирками и чашками Петри.

– Смотри, у них наши брошюрки… Вернее, брошюрки из отделения Каморина!

Гурнов подошел поближе.

– Ну а почему бы и нет? – пожал он костлявыми плечами. – Каморин – отличный спец, отделение имеет хорошую репутацию, да и существует уже лет тридцать – не чета этим полуподпольным и полуподвальным клиникам, которые растут как грибы после дождя! А какое это имеет отношение к делу?

– Да никакого, просто интересно.

– Питер – маленький город, дружище, – усмехнулся Гурнов, пакуя свои «трофеи». – Как начнешь копать, выясняется, что все друг друга знают… Как успехи?

– Куча всякой лабуды, – вздохнул Мономах. – Похоже, аптеки вышли из моды: народ вовсю харчится в интернете, нимало не беспокоясь о том, какие побочные эффекты могут быть у купленных ими препаратов. Черт, да они даже прочесть инструкцию не смогут – она, скорее всего, будет на иностранном языке!

– И ладно бы на английском, – согласно закивал Гурнов. – А то ведь – на китайском, или японском, или, не дай боже, на иврите!

– А у тебя как?

– Проверил сливы в ванне и раковине, взял мазки – протестирую в лаборатории. Еще осмотрел трубы в туалете – вроде бы все в порядке, ни плесени, ни грибка…

В этот момент до ушей обоих донесся странный шум в прихожей.

– А ну-ка, ребятки, руки в гору! – раздался громоподобный голос.

Одновременно обернувшись, Гурнов и Мономах увидели двух мужчин в полицейской форме с нацеленным на них табельным оружием.

– Тихо-тихо, мы не воры! – пробормотал Мономах, кляня себя за дурацкую идею вскрыть квартиру Протасенко. Да еще и Гурнова втравил – друг, нечего сказать!

– Ага, а мы – не полиция! – хрюкнул тот, что помоложе. – Ну-ка положили пакеты на пол!

Друзья подчинились. Рука того, что постарше, потянулась к ящику с пробами из санузла.

– Не сметь! – неожиданно резко рявкнул Гурнов. – Там… там, возможно, штамм сибирской язвы!

Рука отдернулась с такой скоростью, что, будь она отделена от тела, вылетела бы в окно.

– Что еще за хрень, какая язва! – недоверчиво хмыкнул молодой полицейский. – Небось рыжье[10] стащили?

– А ты открой ящик и погляди! – предложил Гурнов, делая загадочное лицо. – Только потом пеняй на себя!

– Да откуда у него сибирская язва? – обратился молодой к напарнику, однако голос его звучал уже не так уверенно. – Брешет ведь, да?

– Хочешь проверить? – огрызнулся тот. – Пусть начальство разбирается, а наше дело – задержать и устроить в «обезьянник»! Ну, давайте, подбирайте вашу «язву» и шагайте к выходу!

Последняя фраза была адресована Мономаху и Гурнову Им ничего не оставалось, кроме как молча повиноваться: нечего было и думать о том, чтобы затевать аргументированный спор с двумя вооруженными представителями власти, тем более что в их руках находились главные «аргументы» – из оружейной стали.

В дверях друзья снова переглянулись, в голове у каждого билась примерно одна и та же мысль: за каким лешим мы в это ввязались?!

* * *

Алла мечтала встретиться с Мономахом, но никак не ожидала, что их «свидание» пройдет в КПЗ!

Он позвонил ей и сбивчиво объяснил, что случилось. Разумеется, она сразу сорвалась, отложив допрос свидетельницы, ведь не могла же она позволить, чтобы два уважаемых человека сидели в «обезьяннике», как обычные бандиты!

К несчастью, в участке, куда отвезли Мономаха и Гурнова, она никого не знала, пришлось обратиться к Негойде, у которого, несмотря на то что он давно не служил в системе, везде были друзья. После его звонка и последующих недолгих переговоров с дежурным (который, в свою очередь, тоже получил звоночек от начальства), соответствующие документы были подписаны, и врачей выпустили.

Сердце Аллы подпрыгнуло к горлу при виде не слишком высокой, но стройной и пропорциональной фигуры хирурга. За его спиной неясной тенью маячил высоченный патологоанатом с взъерошенной шевелюрой жестких волос и очками, сдвинутыми на кончик носа.

– А вот и наша спасительница! – раскинув руки-крылья прогундел Гурнов, напомнив ей огромную цаплю. – И что бы мы без вас делали, Алла Гурьевна!

– Уж и не знаю, Иван Геннадьевич, сидели бы тут до утра? – рискнула предположить Алла. – Что, стесняюсь спросить, вы делали в чужой квартире?

– Это долгий разговор, – покачал головой патолог. – А я, видите ли, голоден, как серый волк!

– Тогда пошли куда-нибудь – в «Теремок», там, или…

– Нет-нет! – испугался Иван, славящийся своими гурманскими привычками и презирающий дешевые заведения общепита. – Дома меня ждет лазанья по-неаполитански и дюжина японских устриц под бокал бургундского «Шардонне»… Думаю, Моно… в смысле, Владимир все вам объяснит. Правда, дружище? – Он с надеждой поглядел на Мономаха. – А мне еще нужно доехать до больнички и… ну, сам понимаешь! – и он потряс пластиковым чемоданчиком.

– Да, конечно, иди, – согласился Мономах. – Я сам все расскажу Алле Гурьевне.

Время перевалило за одиннадцать вечера, и выбор мест, где можно присесть и поговорить, оставлял желать лучшего.

Алла пригласила бы Мономаха к себе, но ей не хотелось, чтобы доктор видел следы пребывания в ее холостяцкой квартире Негойды. Этих самых «следов» было немного, тем не менее ей пришлось купить ему зубную щетку и тапки – к большему она пока готова не была.

Пройдя пару кварталов, они увидели горящие окна кафе – или скорее столовой – и вошли: начинал накрапывать мелкий дождик, и пребывание на улице стало совсем неприятным.

Взяв по чашке кофе, они уселись за столик у окна.

– Ну, – сказала Алла, как только Мономах сделал первый глоток, – я жду объяснений!

Тяжело вздохнув, он начал свой рассказ. Она слушала молча, не перебивая.

– Ну, вы даете, Владимир Всеволодович! – пробормотала Алла, когда он закончил. – Впрочем, чего я удивляюсь – это же для вас дело обычное, только вот раньше мне не приходилось вытаскивать вас из-за решетки.

– Одни раз я чуть туда не угодил, – напомнил он.

Действительно, ведь они так и познакомились – из-за того, что Мономаха подозревали в убийстве.

– Тогда вы были не виноваты, – сердито отмахнулась Алла от его слов. – А теперь – другое дело: вы, по сути, вскрыли чужую квартиру без согласия хозяев!

– Но хозяйка не могла дать свое согласие по причине нахождения в бессознательном состоянии!

– Это не оправдание!

– Хорошо, что мне, по-вашему, следовало делать? И тут Алла растерялась. Да, Мономах совершил серьезное правонарушение, однако никаких предписаний на такой случай не предусмотрено. Если бы речь шла об угрозе эпидемии, она знала, куда звонить, но, по словам Мономаха, такой опасности нет, хотя существует определенная угроза заражения некоторого количества людей – в том случае, если он, конечно, прав.

– Я думаю, – медленно начала она, – вы должны были в первую очередь поставить в известность главврача больницы. Решение остается за руководством…

– Ну, тогда мы ждали бы этого решения несколько месяцев: наша и.о. главного очень осторожна и ни за что не одобрила бы нашей с Иваном эскапады!

– А что, Муратов больше не главврач?

– Нет.

И Мономах рассказал, как вышло, что Муратова сместили, временно (или насовсем) заменив на Нелидову.

– Да, давненько мы с вами не виделись! – воскликнула Алла. – Надеюсь, вы больше ничего не планируете такого… безрассудного?

– Пока – нет: нужно дождаться результатов анализов смывов и БАДов, которые мы с Иваном добыли. Если выяснится, что источник заражения мелиоидозом – искомая квартира, нужно будет заняться ее обеззараживанием, но мы, по крайней мере, сможем не бояться появления других пациентов!

– А если вы ничего не найдете? – поинтересовалась Алла.

– Ну, тогда придется искать другие варианты – где-то же эти женщины подхватили заразу!

– Страшно представить, как вы станете это выяснять! – простонала Алла. – А я-то гадала, почему вы на тренировки перестали ходить!

– Я просил ребят не оставлять вас своим вниманием.

– Они и не оставляют, только вот мы же договаривались тренироваться вместе. Теперь понятно, чем вы занимаетесь в свободное от работы время!

– На самом деле не только этим.

– Чего еще я не знаю? – снова нахмурилась Алла, готовясь к худшему. – Вы ограбили банк, взорвали склад с оружием?

– Пока нет…

– То есть только планируете?

– Алла Гурьевна, шутки в сторону: у меня к вам дело!

– Надо кого-то еще вытащить из «обезьянника»?

– Нет, не из обезьянника. Из приюта.

– Из какого такого приюта? – насторожилась Алла.

И тут Мономах поведал ей о семье Карпенко и о своем визите в опеку.

Когда он наконец умолк, она спросила, уже догадываясь о том, каким будет ответ:

– О каких именно органах опеки мы говорим, о каком районе?

– О Красносельском.

– А как, вы говорите, фамилии тех, кто изымал детей?

– Кажется, Уразаева и… Ямщикова.

– Ямщикова? – переспросила Алла. – Лидия Ямщикова?

– Откуда вы знаете ее имя?

– Не важно. Владимир Всеволодович, как же вы… господи, я каждый раз удивляюсь, как вы умудряетесь вляпываться в истории с криминальным подтекстом?! Это же настоящий дар, только вот не знаю, от Бога он или от дьявола!

– Что-то я не совсем понимаю, при чем тут криминал?

– Лидия Ямщикова погибла недавно. Точнее, ее убили.

– Да, моя знакомая в опеке о чем-то таком упоминала… Вы считаете, Карпенко может иметь к этому отношение?

– Вряд ли, если, как вы говорите, мать лежит в вашей больнице. А вот насчет папаши… Получается, Ямщикова погибла практически сразу же после визита в дом Карпенко?

– Наталья Липкина сказала, что Ямщикова по домам не ходила.

– Я в курсе, только вот почему на бумаге об изъятии два имени?

И как Мономаху все время удается выяснять то, о чем Алла и ее оперативники – ни сном ни духом? К примеру, эта его знакомая из опеки – они ведь с ней беседовали, и она была весьма немногословна! С другой стороны, она ведь не могла подозревать, что смерть ее коллеги может иметь связь с историей Карпенко… И вообще, есть ли связь? Однако Алла, несмотря на то что сомневалась в существовании Бога, верила в Судьбу: не может быть, что все случившееся – лишь странное стечение обстоятельств!

– Мне нужно встретиться с вашей пациенткой, – снова заговорила она. – Прямо завтра, с утра.

– Не возражаю. Только как же насчет мальчишек, Алла Гурьевна?

– Я постараюсь что-нибудь выяснить, обещаю. А вы, пожалуйста, пообещайте, что не станете ввязываться ни в какие новые авантюры – по крайней мере в ближайшие несколько дней!

* * *

Мономах чувствовал себя уставшим и невыспавшимся: предыдущие сутки даром не прошли, и он вспомнил о том, что ему уже далеко не двадцать и даже не тридцать пять. Что немного утешало, так это сознание того, что они с Гурновым не зря нарушили закон и что патологу удастся выявить источник заражения мелиоидозом.

Если так, то оно того стоило – даже ценой унижения и дискомфорта, испытанных при задержании и в камере предварительного задержания. Если же нет… Ну, об этом думать не хотелось вовсе.

Мономах стоически отработал три плановые операции, после чего принял нескольких пациентов и посвятил пару часов незаполненным документам (Нелидова давно просила их, но, в силу определенной близости отношений, не слишком давила, а Мономах не хотел быть ей обязанным).

В половине седьмого, когда работа была в самом разгаре, дверь неожиданно широко распахнулась.

Мономах обалдел от столь наглого вторжения: ни один из его подчиненных или коллег не смел врываться в его кабинет вот так, не то чтобы без стука, а как ковбой в салун на Диком Западе! Еще больше ему не понравился вид вторженца, огромного мужика лет тридцати пяти, с бритым затылком и жменями размером с ковши экскаватора. Выражение лица «гостя» также не предвещало ничего хорошего.

Мономах вскочил с места, понимая, что, даже несмотря на хорошую физическую подготовку, вряд ли сумеет справиться с таким амбалом. Амбал аккуратно, не в пример предыдущим действиям, прикрыл за собой дверь, и Мономах понял, что оказался в ловушке.

Уже давно в больнице обсуждали возможность оборудовать некоторые кабинеты тревожной кнопкой, но на это, как обычно, не хватало денег, ведь всегда находились более насущные нужды, требующие финансовых вливаний. Так что рассчитывать Мономаху было не на кого, кроме самого себя. Правда, оставался один малю-ю-у-сенький шанс, что громила пришел по делу, как пациент или его родственник, но что-то подсказывало Мономаху, что опасность, исходящая от этого человека, отнюдь не мнимая.

– Ты, что ли, Князев будешь? – в лучших традициях «братков» поинтересовался пришелец.

– Так написано на двери, – ответил Мономах, судорожно размышляя, сможет ли, нанеся точечный удар между ног, проскользнуть мимо гигантской туши к двери и выбежать в коридор.

– Я к тебе с посланием, – кивнув, продолжал человек-гора.

– От кого?

– От хороших людей. Больших людей, понимаешь?

– Больших – как ты?

Громила коротко хохотнул.

– Не, не по размеру, по положению, сечешь?

– Да ну? И чем же скромный врач вроде меня мог заинтересовать такую важную публику?

– Тем, что суешь нос не в свое дело. Оставь ты этих Карпенко в покое, идет? Ну на кой они тебе сдались-то? Голь же перекатная, навару с них – ноль!

– Это верно, – согласился Мономах.

– Ну вот, видишь! – обрадовался мужик, хлопая себя ладонями по толстым ляжкам. – Выходит, мы друг друга поняли? Если увижу тебя рядом с девчонкой или ее мамашей…

– То что будет?

Громила шагнул вперед, Мономах инстинктивно отпрянул.

– Доктор, у вас тут медосмотр проходит, что ли?

Знакомый голос заставил Мономаха громко выдохнуть от облегчения. Человек, неслышно открывший дверь кабинета за спиной воинственного пришельца, стоял на пороге. Он был не слишком высок, строен и весь натянут, как струна арбалета: именно такое сравнение сразу приходило на ум, стоило лишь на него взглянуть.

– Ты что-то попутал, баклан, – нехотя оборачиваясь, прогундел гигант. – Это кабинет заведующего, здесь нет никаких…

И в этот самый момент вновь прибывший сделал резкий бросок вперед. Его движения были столь стремительны и ловки, что казались почти незаметными глазу, но в течение нескольких секунд колосс валялся на полу, хватая ртом воздух и быстро-быстро моргая.

– Ну, вызывай, что ли, охрану, док? – предложил парень, гордо восседая на спине поверженного противника и каким-то непостижимым образом удерживая его в неподвижном состоянии. – Или сразу полицию?

– Охраны будет достаточно, – ответил Мономах, снимая трубку.

Через пять минут в кабинете появились два сотрудника вневедомственной охраны и «приняли» злодея прямо из заботливых рук победителя.

– Что с ним делать, Владимир Всеволодович? – спросил один из них.

– Выведите отсюда и больше никогда не пускайте… разве что по «Скорой» доставят.

– Это можно устроить, – заметил неожиданный спаситель.

– Только не в моем присутствии! – замахал руками Мономах.

– Как же ты вовремя, Диду! – добавил он, когда охранники вывели нарушителя спокойствия в коридор. – Я как раз прикидывал, как долго будут заживать ребра, если я попытаюсь прорваться мимо этого дядьки!

– Всегда пожалуйста!

Это и в самом деле был Диду Шагдетов, когда-то пациент, а теперь уже – и друг Мономаха. Молодой человек занимался единоборствами, был чемпионом во многих видах, работая инструктором и постановщиком трюков в кино, а еще Диду принадлежал один из самых известных клубов единоборств в Санкт-Петербурге. В общем, судьба была невероятно благосклонна к Мономаху, направив к нему в трудную минуту именно этого человека!

– Ты как здесь оказался? – спросил он. – Что-то случилось?

– Да нет, ничего особенного, – пожал плечами Диду. – У тебя же сегодня приемный день, так?

– Ну?

– Ну вот я и пришел на осмотр. Ты же сам говорил…

– Черт, забыл совсем, закрутился! Плечо беспокоит?

– Немного, да. Но если тебе сейчас недосуг…

– Садись давай, погляжу!

Диду снял куртку, бросил ее на спинку стула и уселся боком к Мономаху, чтобы тому было сподручнее его осматривать.

Мономах пробежал пальцами по буграм мускулов, то и дело нажимая посильнее, чтобы почувствовать реакцию. То, что он видел, ему не нравилось.

– Почему бандаж не носишь? – спросил он сурово.

– Как ты себе это представляешь? – Диду крякнул от боли и поморщился. – Как мне с бандажом-то работать?

– А кто сказал, что тебе можно работать? То, что я принимаю тебя амбулаторно, вовсе не означает, что тебе разрешено трудиться в полную силу! Будь ты офисным планктоном, я не имел бы ничего против, но, учитывая род твоих занятий, ты вынуждаешь меня упаковать тебя в стационар… На массаж хоть ходишь, как я прописал?

– На массаж?

– Понятно!

– Слушай, где время взять, а? – имитируя акцент горца, развел руками Диду, видя недовольство Мономаха. На самом деле никакого акцента в его речи не было и в помине, ведь русский язык является государственным в Кабардино-Балкарии, откуда он родом. – У меня семья большая, все кушать просят, да?

Семья у Диду и в самом деле была большая – помимо родителей, куча братьев и сестер. Правда, большинство давно выросли и вряд ли нуждаются в помощи. Кроме того, все они остались жить на родине Диду, в Нальчике, однако он почему-то считает своим долгом помогать материально всем без исключения – возможно, потому что он, единственный из всех, чего-то добился в жизни и материально обеспечен.

– Если продолжишь в том же духе, – ответил Мономах, хмуря брови, – твоей семье придется положить зубы на полку и выхаживать лежачего больного. Тебя, в смысле!

Карие глаза Диду улыбались, несмотря на серьезность того, что пытался втолковать ему Мономах. Понятное дело, парень молодой, силушка богатырская прет во все стороны, и ему трудно поверить, что что-то на этом свете способно уложить его надолго в постель или, не дай бог, усадить в инвалидное кресло. Тем не менее Мономах, как специалист, знающий практически все о разного рода травмах, видел проблемы, нуждающиеся в решении прямо сейчас, иначе в будущем Диду грозит нешуточное ухудшение состояния здоровья.

Взглянув на часы, Мономах сказал:

– Так, пошли в процедурный кабинет – там сейчас никого.

– Зачем это? – встревожился Диду.

– Сделаю тебе массаж, кое-что на место поставлю… Жаль, не могу этого сделать с твоими мозгами!

– Слушай, а может, просто таблеточку? – с надеждой спросил парень.

– Ты же знаешь, что кости и суставы таблетками не лечатся! Можно ненадолго снять болевой синдром – и все.

Преувеличенно громко кряхтя, Диду поднялся со стула и поплелся за Мономахом.

Следующие полчаса он стонал и вопил под сильными, умелыми, но жестокими руками хирурга. Наконец он закончил мять жилистое тело спортсмена и приказал тому подниматься. Диду вскочил на ноги легко и пружинисто, как мартышка.

– Я должен тебе заплатить, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Знаю, денег не возьмешь, так что говори, какую услугу желаешь!

– Да брось, не стоит оно того, – мотнул головой Мономах, смывая с рук массажный крем.

– Как насчет амбала, который тебя прессовал? – словно не слыша, поинтересовался Диду. – Во что ты вляпался?

У Мономаха было искушение соврать, потому что объяснять слишком долго, да он и не был уверен, что стоит грузить приятеля своими проблемами. С другой стороны, по здравом размышлении, ему вдруг пришло в голову, что Диду действительно мог бы помочь. Поэтому он опустился на массажный стол, сделал глубокий вдох и начал свой рассказ.

– Ну, ты даешь! – покачал головой Диду, выслушав все до конца. Мономах подумал, что точно такой же была реакция Сурковой, когда он поведал ей о своих приключениях. – Я догадывался, что ты авантюрист, но – чтоб до такой степени…

– Можно подумать, я сам все это себе устроил! – сердито буркнул Мономах.

– Да так и есть, сам! – усмехнулся Диду, разминая плечо здоровой рукой. – Ну кто тебя просил влезать?! Ты врач, а не психолог, полицейский или кто там еще, черт подери!

– Ладно, но я влез, так? – устало произнес Мономах, не найдя понимания. – Значит, теперь надо как-то из этого выгребаться!

– Это точно, надо, – согласился Диду. – Хочешь, я за тобой похожу? Ну, чтобы никто на тебя больше не наскакивал?

– Предлагаешь стать моим телохранителем? – удивился Мономах. – Да как ты себе это представляешь?

– Поверь, я умею быть незаметным.

– Да я тебе верю, но… Слушай, а ведь в этом что-то есть!

– Ну а я тебе о чем толкую?

– Да нет, не мне телохранитель нужен – вряд ли меня снова побеспокоят, ведь я больше не намерен ничего предпринимать, пусть Суркова работает!

– Вот это правильно! – одобрительно закивал Диду. – Но чем я могу помочь?

– Можешь. Походи-ка ты за Олей, ладно? Ну и за братишкой ее – так, на всякий случай, хорошо? Мамаша и так у меня лежит и в ближайшее время никуда не денется, а вот дети…

– Так что, за ними никто не присматривает?

– Карпенко – ну, мамаша то есть, с какой-то соседкой договорилась, но соседка пожилая и не может существенно помочь. Представь, что будет, если злодеи вздумают «наехать» на девчонку!

– Договорились, – сказал Диду. – Я с этой Оли глаз не спущу, только ты мне покажи ее, ладно? И, сдается мне, будет лучше, если она ничего не будет об этом знать.

– Согласен! Идем, покажу ее тебе: сейчас как раз часы посещения, и дети должны быть в палате у матери.

* * *

Алла собиралась отправиться в больницу, чтобы побеседовать с пациенткой Мономаха Карпенко, когда ей позвонил Игорь Осипов из экспертно-криминалистического отдела и спросил, может ли зайти.

Разумеется, Алла согласилась: все, что известно ей на данный момент, походило на разрозненные кусочки пазла, который невозможно собрать, не представляя, хотя бы примерно, что должно получиться в результате. Вдруг Игорь сумеет что-то прояснить?

– Неужели вам удалось обнаружить сайт, ссылку на который вы нашли в компьютере Ямщиковой? – спросила она, едва он переступил порог ее кабинета.

– Не совсем, – ответил тот. – Сайт Lulluby, судя по всему, прекратил свое существование. Ну, или, возможно, замаскировался под другой.

– Как это?

– Дело в том, что мои исследования «потеряшки» Lulluby вывели меня на сайт под названием Vuggevise.

– Тоже иностранный?

– Судя по всему, норвежский или датский. Или и то, и другое – вы же понимаете, трудно установить, откуда у этих сайтов ноги растут! Дело в том, что слово Vuggevise и на норвежском, и на датском языках означает одно и то же.

– Что?

– «Колыбельная».

– Так-так… И что же это за сайт такой?

– Не могу сказать.

– Почему же?

– Он закрытый. Как клуб, понимаете, только для членов. Видимо, у них имеется пароль или личный идентификационный номер, и они могут войти, когда захотят.

– А что, взломать нельзя? – поинтересовалась Алла.

– Можно попытаться, но опыт подсказывает, что сайт тут же «схлынет»: если он так хорошо защищен, значит, модератор круглые сутки за ним наблюдает. Любая попытка взлома может привести к тому, что сайт тут же перестанет существовать.

Алла задумалась ненадолго.

– Говорите, норвежский сайт? – проговорила она наконец.

– Или датский, да, – подтвердил Игорь. – А что?

– Я вот думаю, что русская девушка Лида Ямщикова могла иметь общего с иностранным сайтом, который, по вашим словам, защищен, как Форт Нокс?[11]

– Считаете, шпионажем попахивает? – навострился эксперт. – И за это ее убили?

– За что, простите?

– Ну… вдруг ваша Ямщикова была норвежской шпионкой? Или датской?

– Это вряд ли! – усмехнулась Алла. – Молоденькая девчонка, связей с заграницей не имела… Или имела? – тут же задала она вопрос самой себе, вдруг осознав, что этой стороной жизни жертвы они не интересовались – повода не было.

– Алла Гурьевна, я могу рискнуть и попытаться взломать этот Vuggevise, – предложил Игорь. – Есть у меня парочка программулек…

– Нет-нет, погодите, Игорь! – поспешила остановить его Алла. – Не хватало нам только международных скандалов… Может статься, сделать это все же придется, но только тогда, когда я буду полностью уверена в такой необходимости.

– Так что, оставить сайт в покое?

– Пока да. Было бы здорово заполучить секретный пароль, но об этом приходится только мечтать! Попробую провентилировать еще раз знакомых погибшей – вдруг кому-то из них что-то об этом известно?

Когда Осипов ушел, немного расстроенный, как показалось Алле, она принялась размышлять.

Что известно на сегодняшний момент? Что погибла молодая девушка, работница органов опеки и попечительства. Что у нее были странные отношения с соседом, который ранее за ней ухаживал, но способ убийства слишком уж замысловатый для такого, как он… Да и могли он так сильно обозлиться на бывшую девушку, чтобы попытаться ее убить?

Если бы речь шла о спонтанном убийстве, можно еще согласиться, но оно, совершенно определенно, было запланировано, причем убийца попытался обставить все как самоубийство. Нет, вряд ли Токменев виновен в чем-то, кроме дебошей и скандалов.

Теперь о работе. Получала ли Ямщикова угрозы, как некоторые ее коллеги? Надо и это проверить. С другой стороны, мать наверняка упомянула бы об угрозах… Если, конечно, Лида рассказывала. Может, она не хотела расстраивать и пугать мать? Кто тогда может быть в курсе – подруги? В общем, пока мало что проясняется. И еще: каким образом подпись Лиды оказалась на акте об изъятии детей Карпенко, раз она все время сидела в кабинете? А теперь этот странный сайт, меняющий названия, как модница наряды…

Оставалось надеяться, что разговор с Карпенко добавит кусочков к головоломке, над которой бьются Алла и ее команда. Пока – безрезультатно!

* * *

– Какой-то ты потрепанный! – заметил Иван Гурнов при виде Мономаха.

Тот только рукой махнул – ну, не в настроении он рассказывать о столкновении с громилой и о договоре с Диду.

– Работы много, – добавил Мономах, видя, что патолог не удовлетворился его неопределенным жестом. – Достало все!

– Поним-а-а-аю, – протянул Гурнов, но лицо его при этом выражало сомнение.

– Ты звал меня, чтобы понизить мою самооценку или у тебя есть что рассказать?

– Одно другому не мешает, знаешь ли… Проблема в том, что рассказывать нечего, могу лишь констатировать факт: мы зря вломились в дом Протасенко!

– Значит, источник мелиоидоза не там?

– Определенно нет. Так что будем делать дальше? Мономах задумчиво потер подбородок, ощущая под пальцами начавшую прорастать щетину: это не дело, нужно побриться!

– Слушай, – сказал он, внезапно озаренный мыслью, – помнишь, я нашел у Протасенко брошюры с рекламой операций по увеличению груди?

– Те, что из нашей больнички?

– Если предположить, что Протасенко делали грудь у Каморина…

– Да чего тут предполагать – можно же просто-напросто спросить, – перебил Мономаха Гурнов.

– Верно, можно. Так вот, что, если проблема в имплантах? Вдруг они заражены… каким-то макаром?

– Ты хотя бы представляешь себе, что бы это означало?! – пробормотал Иван.

– Это означало бы, что множество врачей, использующих такой вид имплантов – ну или импланты из какой-то определенной партии – неосознанно подвергли, и подвергают, пациентов смертельной опасности. Но мы же можем предположить, верно?

– Ты же понимаешь, что импланты младшей Протасенко бесполезны для исследования, да?

– Но ведь можно проверить другие!

– Ты хочешь прийти к Каморину и прям ему в лицо заявить: «Мы считаем, что у тебя тут отравленные сиськи?!»

– Ну., да, как-то так. Если этого не сделать, может пострадать куча народу!

– Я – пас: после похищения ключей у нас с Камориным никаких отношений нет, поэтому я не рискнул бы с ним связываться…

– Похищения?!

– А как, ты думаешь, я заполучил их?

– Ну, ты… совсем с ума спятил!

– А вы вроде приятельствуете?

– Ну, можно и так сказать, – вздохнул Мономах. – Надеюсь, так оно и останется после нашего с ним общения на эту тему!

Но внутренний голос говорил Мономаху, что надеется он напрасно.

* * *

Алла, как обычно, сидела на подоконнике, глядя на Невский проспект в сгущающихся сумерках. Они уже не такие плотные, как осенью или зимой, ведь близился апрель с его короткими периодами потепления и дождями, смывающими черный от копоти и выхлопных газов снег. Фонари включились, и поток машин внизу, казавшийся бесконечным в эти часы, длинной блестящей лентой на средней скорости двигался по главной артерии города. В руке Алла держала бокал красного вина, купленного Дмитрием по дороге. Несмотря на то что сам он находился всего в двух шагах, ее мысли витали далеко от этой комнаты.

– Эй, ты со мной? – услышала она голос любовника, доносившийся словно бы издалека.

– А? – переспросила Алла, отвлекаясь от размышлений.

Он поднялся из кресла, в котором сидел, приблизился и опустился рядом на подоконник. Его длинное, худое тело, казалось, заняло все пространство от стены до стены, оставив ей лишь крошечный кусочек, в котором едва хватало воздуха.

– Послушай, – сказал он, – если бы ты поделилась своими проблемами со мной, может, пришла бы к какому-то полезному выводу?

– Ты взаправду так считаешь?

– Говорят, что проговаривание вслух улучшает мозговую деятельность.

– Ну что ж… Тогда слушай, – Алла поставила бокал между ними и на несколько секунд прикрыла глаза, соображая, с чего бы начать. Затем она выложила сыщику все, что ей рассказал Мономах.

Негойда только присвистывал в самых животрепещущих местах, а когда она закончила говорить, произнес:

– Ну, знаешь, твой этот Пилюлькин – тот еще авантюрист! И как, спрашивается, он умудряется вляпываться в истории, причем по нескольку за раз?!

– Это потому, что ему не все равно, – вступилась за Мономаха Алла.

И еще ей не понравилось, что Дмитрий назвал его «Пилюлькиным» – хоть это прозвище и принадлежит перу известного детского писателя Носова, ей показалось, что по отношению к Мономаху оно звучит уничижительно.

– Он мог бы заниматься своей непосредственной, врачебной, деятельностью и оставить все проблемы пациентов им самим, компетентным органам или начальству, – продолжала она. – Мало кто может похвастаться такой отзывчивостью к проблемам других людей, тебе не кажется?

– Почему же, мало кто? – пожал плечами Дмитрий. – Вот ты, к примеру, тоже помогаешь людям, верно?

– Только вот я делаю это по обязанности… вернее, потому что мне положено по роду деятельности, а он – из человеческого участия, чуешь разницу?

– Ну да, я понял, он – ангел! – фыркнул Дмитрий.

Алла отлично понимала, что он просто ревнует, но не могла остановиться, защищая Мономаха.

– Нет, он вовсе не ангел, – возразила она. – У Князева много недостатков…

– Неужели? – недоверчиво перебил Негойда. – И какие же недостатки есть у нашего человека с большой буквы «Ч»?

– Ну, он… высокого о себе мнения, как о враче, к примеру, – не сразу нашлась с ответом Алла. – Не любит, когда ему перечат – особенно в тех областях, в которых он считает себя докой.

– Так это про любого можно сказать! Вот тебе, к примеру, понравилось бы, если бы Мономах стал учить тебя, как вести расследование?

– А еще он бабник! – выпалила Алла.

Она не была уверена в том, что говорит правду, ведь, кроме Алсу Кайсаровой, о которой ей доподлинно известно, о других любовницах Мономаха она не знала. То, что он не испытывает сексуального влечения к ней лично, еще ни о чем не говорит, и все же Алле казалось, что человек вроде Мономаха не может долго оставаться один.

– Ну а вот это… – начал Негойда, но осекся. Алла подумала, что он хотел сказать: и это тоже можно отнести к девяноста девяти процентам мужского населения не только страны, но и всего земного шара. – Ладно, я все понял: Мономах крут. А вы-то чего, задницу от стульев не отрываете, что ли? В смысле, опера твои?

– Ну почему же, они работают, – вздохнула Алла. – Вот, к примеру, нарыли интересную информацию на три семьи.

– Всего-то?

– Это же пока!

– Ладно, и что там, с этими семьями – уголовники-наркоманы небось?

– Не совсем, но, сам понимаешь, просто так детишек органы опеки не изымают. В одном семействе отец и в самом деле долго пробыл в местах заключения. Ко времени его освобождения мать скончалась.

– От чрезмерного увлечения горячительными напитками, полагаю?

– Точно. Так вот, мать, значит, умерла, а бабке детей не отдали – мол, старая.

– Ну да, у них это бывает, у опеки, – согласно закивал Негойда.

– Детишек двое, пять и шесть с половиной лет. Отец пришел в отдел опеки и потребовал отдать девчонок ему – дескать, он взялся за ум, нашел работу и так далее.

– И что, не отдали?

– Не-а.

– А за что сидел злополучный папаша?

– Вот не знаю пока – Белкин выясняет. Если статья тяжелая, то понятно, почему опека отказала.

– И что?

– Похоже, он угрожал обеим женщинам – и убитой Ямщиковой, и ее старшей коллеге. Судя по всему, угрозы носили серьезный характер, а ведь они знали, с кем имеют дело!

– Нуда, с бывшим зэком!

– Их начальница высказала предположение, что по этой причине, возможно, Уразаева так быстро собралась и отъехала в Казань ухаживать за больной матерью.

– А Ямщикова, выходит, не успела? – хмыкнул Негойда.

– Или попросту недооценила опасность, она ведь была молодая и не слишком опытная, могла не представлять, что мужик свои угрозы выполнит.

– Что ж, похоже, у вас появился еще один подозреваемый – поздравляю! Только вот я не понимаю, с чего этот сиделец бывший наезжал на теток из опеки, ведь детей отбирают по постановлению суда и прав родительских лишают так же!

– У этой семьи, как и двух других, представители опеки изымали детей без постановления, – уточнила Алла.

– А разве так можно? – удивился Дмитрий.

– Да, если детям угрожает опасность. Тогда достаточно просто бумаги из органов местного самоуправления.

– Ну а что с другими, там тоже родители люмпены и темные личности?

– Да нет, не совсем. В той семье, с которой имел дело Князев, отец и впрямь сидел. Когда он отъехал по статье, жена озаботилась лишением его родительских прав. А еще выписала его из квартиры, которая досталась ей по наследству от матери.

– Дальновидно! – усмехнулся Дмитрий.

– Но это его не остановило: сиделец вышел и напомнил бывшей семье о своем существовании. Князев сказал, что он устроил побоище в больнице, где в данный момент лежит его бывшая жена, и ему с медсестрами едва удалось вытолкать мужика за дверь и передать охране. А потом этот Карпенко спустил с лестницы соцработника больницы, которая, по просьбе Князева, пыталась помочь детям в отсутствие матери.

– Ого!

– К счастью, его «закрыли» – он нанес ей вред здоровью средней тяжести, она загремела на больничную койку, и семейство освободилось. По крайней мере, на какое-то время.

– Я что-то не понял, а детишек за что забрали – из-за того, что их папаша урод?

– Да нет, все случилось уже после… Понимаешь, семья состояла на учете, и изъятие произошло незадолго до попадания Карпенко в больницу. Мамаша как раз пыталась выяснить, как их вернуть, когда оказалась на велосипедной дорожке, будь она неладна! Очевидно, зная буйный нрав отца, опека просто перебдела… А может, и правильно? Только вот непонятно, почему забрали младшеньких, а двух старших оставили дома, без помощи и поддержки, а ведь они тоже несовершеннолетние!

– Ты упомянула три семьи.

– Верно. В третьей… там, видишь ли, с матерью не все так благополучно, как с Карпенко.

Ну да, у Карпенко работа низкооплачиваемая, но за это детей не отбирают.

– Тысячи семей в России живут бедно, – согласился Негойда. – Это не делает их неблагополучными! Если всех таких родителей лишать родительских прав, то процентов сорок населения придется растить в приютах! Так что не так с этой мамашей?

– Во-первых, у нее брат наркоша.

– Они живут на одной жилплощади?

– В том-то и дело!

– Плохо.

– Не то слово! Как почитаешь материалы дел, так и понимаешь, в каких условиях вынуждены расти некоторые ребятишки… Просто тошно становится!

– Но за братца-придурка наказать женщину невозможно.

– Белкин выяснил, что мамаша привлекалась за сбыт наркоты.

– О как! Она сидела?

– Нет – учли наличие малолетних детей, дали условный срок.

– Она работает или живет на «детские»?

– Вроде бы работает…

– А почему вы ее подозреваете – она угрожала теткам из опеки или что?

– Не угрожала, но ходила по инстанциям, пытаясь доказать, что детей забрали незаконно. Она вроде бы даже адвоката…

Неожиданно Алла осеклась.

Дмитрий воззрился на нее с удивлением: не в ее привычках останавливаться на полуслове. Но тут Алла вскочила и подбежала к журнальному столику, на котором лежала ее трубка.

– В чем дело? – недоуменно спросил детектив. – Что-то случилось?

– Надо позвонить… Ой, Мариша, можешь говорить сейчас? – Она уже обращалась к кому-то на другом конце линии, напрочь забыв о его существовании.

Дмитрию оставалось лишь тихо вздохнуть и оставить ее в покое.

* * *

Идя по коридору по направлению к бывшему кабинету Муратова, Мономах примерно представлял, о чем пойдет речь: очевидно, его беседа с завпластической хирургии, вопреки их с Гурновым надеждам, не осталась приватной. Что, в принципе, следовало предполагать: Каморин пришел в ужас от одной мысли о том, что закупаемые его отделением грудные импланты могут быть ненадлежащего качества.

Он признал, что обе Протасенко делали пластику у него, причем с разницей всего в несколько недель, однако на просьбу Мономаха предоставить несколько образцов для исследования отреагировал как-то неопределенно.

Мономах решил, что ему требуется время, чтобы воспринять такую серьезную информацию – ан нет, он побежал жаловаться к Нелидовой!

– Ну, Володя, ты даешь! – с порога накинулась на него и.о. главврача, не забыв поплотнее прикрыть дверь, чтобы у их беседы не возникло ненужных свидетелей. – Да как тебе такое в голову пришло – что импланты в отделении Каморина заражены мелиоидозом?!

– Не забывай, – ответил он, – что одна пациентка умерла, а вторая едва жива, и все это из-за инфекции, которую обе подхватили…

– Неизвестно где! – поспешила закончить за него Нелидова. – Вы с Гурновым понятия не имеете, откуда взялась эта гадость! А теперь представь на минутку, что твои предположения, ни на чем, напоминаю, не основанные, стали известны широкой публике!

– А они стали известны? – удивился Мономах. – Неужели Каморин еще кому-то разболтал?

– Нет, разумеется, но каким-то образом несколько пациенток оказались в курсе вашего с ним разговора и поспешили «слиться», хотя их готовили к операциям – буквально из-под ножа сбежали!

– Может, оно и к лучшему? – предположил Мономах. – Сейчас в моде естественность…

– Ты, пожалуйста, так не шути! – взорвалась и.о. – Может, забыл, что отделение Каморина хозрасчетное, и оно вносит в бюджет больницы огромное количество денег – наряду с твоим, тактаровским и челюстно-лицевой хирургией!

– Хорошо, что ты предлагаешь?

– Я не просто предлагаю, Володя, я требую, чтобы ты прекратил это свое «расследование»! Оно ставит под угрозу…

– Бабки, да?

– Да, если хочешь! Но не только в деньгах дело: ты хоть представляешь, что произойдет, если весть о «зараженных имплантах» просочится наружу? Да нас же проверками замучают!

– А тебя не беспокоит, что источник заражения может находиться в нашей больнице? – поинтересовался Мономах.

«Надо же, как меняются люди», – думал он, задавая этот вопрос.

Когда требовалось убрать Муратова, Нелидова была готова на все, чтобы изобличить его махинации – даже подставить под удар больницу и наплевать на ее престиж. Что ж, тогда их интересы совпали, а теперь вот, похоже, разошлись.

Этого следовало ожидать: никогда нельзя спать с начальством!

– Ну почему, почему ты так думаешь?! Никто же не умер, кроме Протасенко!

– А вот неизвестно!

– Что это значит?

– Как мы можем быть уверены, что других жертв нет?

– Ты… ты что, предлагаешь спрашивать у всех пациентов Каморина: «Простите, а нет ли у вас, случайно, мелиоидоза?!»

– Если есть, можешь не сомневаться – спрашивать не придется: свидетельства о смерти все расскажут.

– Ну да, конечно, ведь никто на свете не способен установить правильный диагноз, кроме твоего Гурнова! – саркастически скривилась Нелидова.

– Можешь сколько угодно издеваться, но ты и сама знаешь, что Иван – высококвалифицированный специалист, и даже он с большим трудом сумел найти причину смерти младшей Протасенко. Для этого потребовалось мыслить, оторвавшись от шаблонов, потому что предположить мелиоидоз в наших условиях…

– Ладно, ладно! – примирительно вытянула руки Нелидова. – Согласна, что Гурнов – гений, но это ничего не меняет: я требую, чтобы вы с ним прекратили донимать Каморина. Ты меня услышал?

Выйдя из кабинета начальства, Мономах вытащил из кармана халата телефон, уже добрых двадцать минут беспомощно вибрировавший в попытке заставить хозяина прислушаться к его безмолвным мольбам.

– Иван, богатым будешь! – сказал он в трубку. Хотя, Гурнов и так весьма состоятелен благодаря щедрости покойного тестя, оставившего все свое состояние зятю, скрасившему морфином его последние часы. – Чего тебе?

– Фи, как невежливо! – отозвался на другом конце линии патолог. – Что, потрепало тебя начальство?

– Откуда знаешь?

– Ну, Мономах, не заставляй меня раскрывать сеть моих агентов! Значит, Каморин, едва поговорил с тобой, побег ябедничать к Нелидовой?

– Только не говори «я же тебя предупреждал», ладно?

– Не буду. Хотя – я же тебя предупреждал!

– Гурнов!

– Не пойму, зачем он это сделал: гораздо проще было бы решить дело один на один, не ставя в известность нашу и.о.!

– Похоже, кто-то из пациенток пронюхал про зараженные импланты и поднял кипиш… Не представляю, как они узнали, ведь у нашего разговора не было свидетелей!

– В больничке даже стены и унитазы – ушастые, – вздохнул в трубку Гурнов. – Прежде чем говорить кому-то что-то, нужно предварительно сбрызнуть дихлофосом каждый подозрительный угол и поглядеть, что вылезет! Так что будем делать?

– Нелидова настаивает, чтобы ничего.

– Это само собой, но мы же всегда действуем супротив начальства, верно? Так что, есть у тебя план, мистер Фикс?[12]

– Даже не знаю…

– Не верю, как говорил Станиславский! Чтобы у тебя – да не было плана, как натянуть Нелидовой и Каморину нос?

– Ладно, есть одна задумка… Но это опасно, потому что совершенно противозаконно!

– Обожаю, когда ты так говоришь. Когда грабим банк?

– Не думаю, что это необходимо. Но ты, как обладатель обширной «агентурной сети», можешь оказаться полезен!

– Жаль, ты не видишь: я весь превратился в одно большое ухо и слушаю тебя очень внимательно!

– Сможешь узнать фамилии пациентов Каморина… ну, скажем, за последние три месяца?

* * *

Анатолий Верещагин не производил впечатления человека, проведшего за решеткой четыре с лишним года – ничем не примечательный мужик с невыразительным лицом, похожий на обыкновенного работягу.

Тем не менее шесть лет просто так не дают. И все же он вышел по УДО, а это также означало, что его преступление имело смягчающие обстоятельства, позволившие пересмотреть дело. Или, по меньшей мере, что у него был отличный адвокат.

На Дамира он глядел настороженно, но встревоженным не выглядел.

Дамир молчал, пытаясь настроиться на нужную волну. Антон подсмеивался над этой его особенностью, уверенный, что подозреваемого следует брать нахрапом, не давая ему возможности опомниться. Но Дамир считал излишнюю торопливость и напористость скорее недостатком: именно по этой причине ему не нравился Дмитрий Негойда. И именно поэтому последний и Шеин были хорошими друзьями.

– Расскажите, за что срок мотали, – произнес наконец Ахметов, решив, что пришло время.

– А то вы не знаете? – ответил вопросом на вопрос Верещагин.

В его тоне было ровно столько сарказма и недоверия, сколько необходимо, дабы его не сочли грубым.

– Знаю, – согласился Дамир. – И поэтому удивляюсь, как вы могли рассчитывать, что опека передаст детей вам!

– А-а, так вот оно, в чем дело! – протянул допрашиваемый и, к удивлению опера, заметно расслабился.

– Я-то все думаю-гадаю, зачем понадобился человеку из Комитета! – продолжал Верещагин. – Значит, дело в бабах из опеки? Что, накатали на меня заяву? Так я раскаиваюсь – пьяный был, себя не помнил!

– Когда не помнили – когда угрозы строчили или когда убивали?

Верещагин резко спал с лица и подался вперед.

– У…бивал? – переспросил он с запинкой.

– Ну да, Лидию Ямщикову, – подтвердил Ахметов. – За что вы ее убили, ведь она даже не присутствовала при изъятии, просто ее имя стояло в акте?

– Убил?! Да вы что, совсем… Никого я не убивал!

– Но вы понимаете, о ком речь?

– Естественно, понимаю! Опека вытащила детишек прямо из постелей, с утра пораньше, бабку чуть до инфаркта не довели, а ведь она дочку недавно потеряла… Это, по-вашему, нормально?!

– Не знаю. А убивать – нормально, по-вашему?

– Да не убивал я никого! Если уж и убивать, так ту, другую тетку…

– Какую – другую?

– Ну ту, что постарше. Она такая… прожженная, что ли… А молодая была вовсе не так плоха!

– Откуда вы знаете?

– Встречался с ней…

– Когда?

– Да не помню я! Только было это через несколько дней после того, как мне позвонила теща и рассказала, что произошло. Вы вот говорите, что я сидел по «тяжелой» статье, а потому не мог рассчитывать на то, чтобы забрать детей к себе, но ведь я и не рассчитывал! Мы с тещей так порешили, что они с ней останутся, а я стану помогать деньгами. И какое-то время всех все устраивало: опека не шевелилась, потому что у детей все было – и продукты, и одежда, и игрушки всякие… Я никакой работы не чурался, а вы хоть представляете, чего стоит найти халтуру такому, как я?! С моей справкой об освобождении на приличное место не возьмут, но я закусил губу и делал дело, а не сидел, плачась, что денег нет, как некоторые!

Дамир отлично понимал, о чем говорит Верещагин.

Действительно, проблем с реабилитацией бывших сидельцев в России хватает. По сути, этим никто не занимается: никому нет дела до того, что будет с вышедшим из тюрьмы человеком на воле. А ведь не все они – люди конченые, у некоторых есть шанс вернуться к нормальной жизни!

К сожалению, выходя на свободу, многие опускают руки при первых же трудностях и, как следствие, возвращаются на нары, забыв о том, что совсем недавно давали зарок не повторять собственных ошибок.

Перед встречей с Верещагиным Дамир подготовился, прочел его дело и знал, что тот сидел за убийство по неосторожности. В баре была драка с множеством участников, в результате которой двум мужчинам был нанесен тяжелый вред здоровью, а один погиб на месте. За решетку отправился только Верещагин, остальные получили условные сроки или отделались штрафом.

Ахметов сильно сомневался, что в пылу драки легко определить, кто именно нанес смертельный удар – видимо, Верещагину просто не повезло. Но, как ни крути, а статья у него такая, что детей он вряд ли когда-нибудь получил бы!

– Вы писали Маргарите Уразаевой письма с угрозами?

– Да не письма, всего-то пару эсэмэсок отправил! А вы бы как поступили? Что бы я ни говорил, как бы ни упрашивал разобраться по совести, она твердила, что я, дескать, убийца и отдавать мне детей – преступление!

– Похоже, вы ее здорово напугали!

– Да я не знал что делать, хотел поговорить, но она бегала от меня, как черт от ладана!

– Вы ее что, у работы караулили?

– Ну, было дело… Но я же ничего плохого не хотел – только поговорить!

– Имя Ямщиковой вы на акте увидели?

– Точно.

– Ей тоже угрожали?

– Да нет, не угрожал… Я подумал, что она, как более молодая и неопытная, может легче пойти на контакт. Особо не надеялся и очень удивился, когда она вдруг ответила на мое сообщение и предложила встретиться.

– Погодите, Лидия сама вам позвонила?

– Написала. Да, сама.

– И вы встретились? Где?

– В парке, недалеко от ее работы. Она меня внимательно выслушала. Знаете, эта девушка была единственной, кто хотя бы попытался войти в мое положение!

– Она вам что-то пообещала?

– Нет, она честно сказала, что у меня вряд ли что-то получится – все из-за статьи этой злополучной! Но Ямщикова предложила выход.

– Какой?

– Добиться того, чтобы теще все-таки позволили взять детей. Да, она пенсионерка, инвалид, но Ямщикова сказала, что можно попытаться. Она написала, какие документы мне нужно собрать, и я, вот, собираю… А ее, значит, убили?

– Мне нужно, чтобы вы вспомнили, когда именно встречались с Ямщиковой, а также то, чем занимались в ночь ее гибели. И хорошо бы найти кого-то, кто сможет подтвердить ваше алиби!

* * *

Семейство Иночкиных проживало в пятиэтажном доме, отчаянно нуждавшемся в капитальном ремонте. Даже сточные трубы, покрытые толстым слоем ржавчины, красноречиво свидетельствовали о том, что людям в этом здании – как, впрочем, и в нескольких соседних – живется несладко.

Когда Алла и Марина оказались в квартире, на них пахнуло сыростью и… бедностью. Однако в квартире было чисто. Почти стерильно чисто, как будто хозяйка пыталась шваброй и водой компенсировать видавшую виды мебель, облупившуюся штукатурку и старенькие бумажные обои.

Алле стоило немалых трудов уговорить Марину связаться с Иночкиной: она была слишком рассержена на женщину, которая сначала плакалась ей на свою тяжелую судьбу и умоляла о помощи, а потом отшила, словно она, Марина, ей сама навязалась.

Тем не менее Алле удалось объяснить подруге, что дело может оказаться не таким простым, как она считала, и адвокатесса согласилась ее сопровождать.

Иночкина не хотела открывать дверь и пыталась отвадить незваных гостий, но Алла пригрозила вызвать ОМОН. Само собой, она не собиралась делать ничего подобного, но угроза возымела действие, и испуганная хозяйка квартиры впустила женщин внутрь.

Первые же слова Аллы неожиданно вызвали у женщины приступ рыданий.

Марина растерянно переминалась с ноги на ногу в узком, темном коридоре, слишком маленьком для ее внушительных габаритов: одетая в бордовый брючный костюм адвокатесса смотрелась в крошечной квартирке как гигантский пион на грядке с морковкой.

– Ольга Сергеевна, давайте пройдем куда-нибудь и побеседуем, хорошо? – проговорила Алла успокаивающим, как она надеялась, голосом.

– Хо… хорошо, – всхлипнула женщина и пошла впереди, показывая дорогу.

Алла знала, что у Иночкиной двое детей, и Марина сказала, что, по ее же словам, их ей возвратили, но почему-то в квартире не было заметно, что в ней проживают несовершеннолетние.

У Аллы детей не было, зато было полно друзей и знакомых с детьми, поэтому она знала, что в их домах то и дело натыкаешься на кубики, машинки и другую мелочь, свидетельствующую о присутствии малышей.

Может, они такие же ужасные чистюли, как их мама, и все игрушки держат в детской?

Гостиная (Алла так поняла, что в квартире всего две комнаты) выглядела пустынно: мебели мало, на полу – потертый ковер, искусственный, еще советских времен. Зато со стен улыбались детские лица, дающие понять, что на данной жилплощади живет кто-то еще.

– Это – ваши дети? – задала Алла почти что риторический вопрос, но ей требовалось как-то разрядить обстановку и вызвать Иночкину на откровенность.

Хозяйка квартиры кивнула и шмыгнула носом.

– Я правильно понимаю, что здесь трое? – подала голос Марина.

Алла прямо кожей ощущала неудобство подруги: наверное, в последний раз она оказывалась в квартире с такой бедной обстановкой, когда в ранней юности работала помощником адвоката и имела дело с пенсионерами, решающими с ее помощью свои мелкие проблемы.

Иночкина снова кивнула, настороженно глядя на Марину.

– А когда вы просили меня заняться вашим делом, – продолжала она, – речь шла только о двоих. Почему вы не сказали, что у вас еще есть сын-подросток и что вы лишены прав на старшую дочь?

Иночкина отпрянула, словно от удара в лицо. Алла не успела схватить подругу за локоть, чтобы предотвратить неудобный вопрос. Она и сама планировала его задать, но не с порога же! Иночкина может замкнуться и отказаться говорить, а заставить ее они не могут – нет оснований прижимать к стенке женщину, которая ни в чем не виновата… Ну, разве что в том, что когда-то оступилась, после чего искренне раскаялась.

Однако она не стала запираться. Вместо этого покачала головой и тихо сказала:

– Мне очень, очень стыдно, поверьте! Я просто подумала… – она запнулась, подбирая слова. – Я решила, что вы откажетесь взять мое дело, если узнаете, что я была плохой матерью!

– Это вовсе не так! – возмутилась Алла. – Я защищаю людей, гораздо более виновных, чем вы, и требую от них одного – быть со мной предельно честными. Лишь в этом случае защита может быть полной, как вы этого не понимаете?!

Алла видела, что Иночкина не понимает.

– Видите ли, Ольга Сергеевна, – вступила она в разговор, – адвокат должен знать о своем подзащитном все – каждую мелочь, пусть даже неудобную и постыдную. Это делается для того, чтобы в суде неожиданно не всплыли факты, о которых ему неизвестно, и не сломали линию защиты. Но мы понимаем, почему вы промолчали!

Она произнесла последнюю фразу с нажимом, буравя Марину тяжелым взглядом, надеясь, что та больше не нарушит ее планов неудобными вопросами.

– Да-да, я… – забормотала Иночкина. Она бессознательно обхватила себя руками – защитный жест, к которому часто прибегают дети, пытаясь отгородиться от внешнего мира. – Я была не права!

– Почему вы отказались от моих услуг? – задала новый вопрос Марина, игнорируя предостерегающие жесты и мимику подруги. – Даже если вам возвратили детей, вы могли, по крайней мере, предупредить меня, что больше в них не нуждаетесь, а не бегать от меня, словно я – налоговый инспектор!

– Вы правы, я должна была предупредить, – виновато опустила плечи Иночкина. – Я… я испугалась…

– Послушайте, Ольга Сергеевна, – снова вмешалась Алла, которой не нравилось, что инициатива ускользает из ее рук, – давайте-ка начнем сначала, идет? Расскажите, как получилось, что вы попали в поле зрения органов опеки.

Иночкина откинулась на спинку потертого старенького дивана, на котором они с трудом разместились с Аллой (Марина предусмотрительно опустила свои обширные телеса в кресло – не без опаски, так как оно горестно скрипнуло, когда адвокатесса садилась, будто бы предупреждая, что не ручается за последствия).

На некоторое время в неуютной комнате воцарилось молчание. Наконец Иночкина заговорила. Алла затаила дыхание, предвкушая, что сейчас услышит нечто, способное сдвинуть это странное дело с мертвой точки.

– Мы с братом выросли в детском доме, – начала женщина. – Наши родители… вернее, мать, сильно выпивала. Отца я не помню, брат… по-моему, у него о нем тоже сохранились смутные воспоминания.

– Вашего брата зовут Виктор Мешков, верно? – спросила Алла, воспользовавшись паузой в речи собеседницы.

Та кивнула и спросила:

– Вы, наверное, в курсе, что он сидел за наркотики?

На этот раз кивнула Алла: она не поленилась выяснить все об этом парне, чтобы явиться к Иночкиной во всеоружии. Но, кажется, та больше не собиралась ничего скрывать.

– Я вышла замуж, как только мне исполнилось восемнадцать, – продолжала она. – Так хотелось вырваться из детдома в нормальную, взрослую и интересную жизнь… Такой мне, во всяком случае, она тогда представлялась. Нам с братом дали квартиру на двоих. Теперь-то я понимаю, что моему мужу нужны были только эти квадратные метры, ведь у него в Питере не было ничегошеньки… Ну, это не важно, – оборвала она сама себя. – Важно то, что первую дочь я родила в девятнадцать лет. У меня тогда не то чтобы ветер был в голове – я понятия не имела, что ребенок, оказывается, такая ответственность!

– Ну да, – согласно кивнула Марина, все еще испытывающая неприязнь к несостоявшейся клиентке, – ведь детей нужно кормить, одевать-обувать…

– Совершенно верно! – согласилась Иночкина. – Муж «свинтил» практически сразу после рождения Лены, и я осталась один на один со своими проблемами.

– И вот тогда-то ваш брат и предложил «подсобить»? – догадалась Алла.

– Он сказал, что это не опасно. Все оказалось не так, но в тот раз меня действительно опасность миновала, и я «заработала» достаточно, чтобы протянуть какое-то время с дочкой. А вот Виктора задержали. Он, правда, легко отделался – первый арест и все такое…

– А потом вы вошли во вкус?

– Ну да, можно и так сказать, – даже не попыталась оправдаться Иночкина. – Мне не составляло труда разносить «дурь» по точкам и собирать деньги. Брат делился щедро, и мне начало казаться, что жизнь налаживается. Я была молодая, глупая и не думала о том, что приношу горе и боль родственникам людей, которым продаю наркотики… Хотя вы наверняка скажете, что молодость и глупость – слабое оправдание, да?

Алла точно знала, что это так: большинство мелких наркодилеров – молодые и очень молодые люди. Просто потому, что рано или поздно происходит одна из двух вещей: либо их сажают, либо они погибают от той же самой «дури», которую толкали на улице. Лишь немногим удается «выбиться в люди» и занять высокое положение в иерархии наркобаронов – и только тем, кто сам не употребляет. К счастью, Ольгу Иночкину эта участь миновала, и только поэтому они сейчас разговаривали.

– Но позже и вы попались, так? – подтолкнула ее Алла ближе к предмету, ради которого пришла. – И суд отнесся к вам снисходительно?

– Судья учла, что у меня на руках маленький ребенок, но опека все-таки ограничила меня в правах. Лену у меня забрали, но я могла видеться с ней так часто, как хотела.

– Эта ситуация вас отрезвила?

– Я вдруг осознала, что могу потерять дочку, если не возьмусь за ум, только вот сделать это оказалось не так-то просто! Образование у меня только школьное, профессии нет, а Витька все зудел над ухом: дескать, один раз сошло с рук, так и в следующий повезет!

– Брат настаивал, чтобы вы продолжали свое… дело?

Иночкина кивнула.

– Только я отказалась. Есть было нечего, и Витька надеялся, что я рано или поздно передумаю. Но тут, к счастью, подвернулась соседка, предложившая убираться у нее два раза в неделю. За плату, само собой. Деньги небольшие, но в моем положении и они имели значение! Потом и другие соседи подтянулись, и вскоре я обслуживала несколько квартир, получая достаточно, чтобы заплатить свою долю квартплаты, прокормиться самой и купить подарки и сладости Леночке.

– Но Виктора посадили, – сказала Алла.

– Да, причем сразу по трем статьям – за хранение, распространение и убийство: кажется, он сцепился с каким-то своим клиентом-наркошей и слишком сильно толкнул его. Тот упал, ударился затылком о бордюр и умер в больнице.

– Итак, вы остались одна…

– На самом деле те годы были по-настоящему счастливыми! От Витьки ведь поддержки не дождешься – он даже свою часть коммуналки не платил! Зато теперь я могла распоряжаться квартирой, в которую перестали таскаться его дружки.

– Вы вышли замуж?

– Не то чтобы… Но мужчина у меня появился, и я родила сына, Глеба. Мы с Борисом собирались пожениться, но, видимо, я не заслужила счастья – слишком много грехов накопила!

– Вы расстались?

– Боря умер. Внезапная остановка сердца, представляете? В тридцать пять лет! Он на здоровье не жаловался, ничего не болело… Короче, осталась я с Глебом и с Леночкой, которая жила в детском доме.

– Вы не пытались восстановиться в родительских правах? – вмешалась Марина. – Разве нормально, что дочь при живой матери находится в приюте?

– Думаете, я не в курсе? – вздохнула Иночкина. – Разумеется, я пыталась вернуть Лену, но в опеке мне сказали, что, поскольку у меня нет официальной работы, об этом и речи быть не может! А куда устроишься с младенцем на руках?

Алла сочувственно кивнула, показывая, что понимает ее трудности.

– А получить помощь в органах опеки? – спросила она. – В конце концов, разве не для этого они создавались?

– Наверное, для чего-то другого, – криво усмехнулась Иночкина. – Единственное, что они мне присоветовали – оставить в детдоме и Глеба тоже, пока я не встану на ноги!

– Разве это не выход?

– Выход, только вот никто не гарантировал, что моего сына тут же не отдадут на усыновление! Я сначала тоже решила, что мы сумеем перекантоваться, но та самая соседка, у которой я убиралась, отсоветовала. Она прямо в ужас пришла, узнав, что мне предлагают написать отказ от сына – якобы для того, чтобы у них появились законные основания временно поселить Глеба в детском доме!

– Вранье! – встряла Марина. – Для этого вовсе не обязательно писать отказ!

– Соседка так мне и сказала, – подтвердила Иночкина.

– Как у вас появились младшие дети? – поинтересовалась Алла, опасаясь, что история тяжелой жизни Иночкиной может слишком затянуться.

– Как обычно – надеялась наладить личную жизнь…

– А поточнее?

– Я убиралась в доме у одного мужчины…

– Тоже соседа?

– Да нет, но он тоже живет неподалеку. Мужчина, как я думала, одинокий, и я ему, видимо, приглянулась.

– Вы думали, что он одинокий?

– Он дал мне это понять и не пытался отрицать.

– И что?

– Вернулась его жена. Она, оказывается, провела месяц в доме отдыха после инфаркта.

– А вы узнали, что беременны?

– Ну да, точно.

– Ему рассказали?

– Конечно. Он умолял меня ничего не говорить жене, ведь у нее слабое сердце, обещал помогать…

– Но не помог?

– Только первые несколько месяцев. А потом «слился».

– Почему вы не подали на алименты?

– Да ну, чтобы меня потом обвинили, если жена его коньки отбросит?! Нет уж, спасибо, мы как-нибудь сами! Ну а Анечку я не планировала, она родилась… как это сейчас принято говорить – от случайной связи?

– Ладно, – подытожила Алла, – давайте вернемся к тому дню, когда у вас забрали младших дочку и сына.

– Да я вроде рассказывала уже… – пробормотала Иночкина, кинув взгляд в сторону Марины.

– Мне не нужны подробности, просто ответьте, правильно ли я все понимаю. Органы опеки не предупреждали вас о том, что намерены нанести вам визит?

– Нет, в том-то и дело! Несколько лет от них вообще ничего не было слышно! Я навещала Лену в детском доме и все думала, как бы ее забрать… Глеб здорово помогал мне с малышней. Витька вернулся из отсидки, и я очень боялась, как бы опека не придралась к тому, что наркоман и торговец «дурью» живет со мной на одной жилплощади, но что я могла поделать?!

– Как насчет разъехаться? – задала вопрос Марина.

– Легко сказать! Как разъехаться-то? Витька отказывается съезжать, даже если бы я сумела выплатить ему его долю… а я все равно не сумела бы! Да и это не спасло бы ситуацию: он профукает бабки и все равно притащится ко мне, ведь у него больше никого нет! А подселить кого-то к Витьке – кто же согласится делить жилплощадь с таким, как он?! Но опека не волновалась, никто мне не звонил, не писал, ни о чем не предупреждал.

– Кто находился в квартире, когда произошло изъятие?

– Только дети и соседка, которую я иногда прошу присматривать за ними. У нас бартер: я у нее убираюсь, а она…

– Все понятно, – мягко перебила Алла. – И что, они позвонили в квартиру и забрали детей?

– Да. Соседка, разумеется, не стала с ними драться, но сразу позвонила мне.

– Они осмотрели условия проживания?

– Нет, дальше коридора не проходили. Глеб пытался их остановить, но получил в глаз.

– Они ударили ребенка?! – широко распахнула глаза Марина.

– Полицейский, да. Сунули соседке в руки какую-то бумажку с подписями – и все!

– Видела я эту филькину грамоту, – подтвердила адвокатесса.

– То есть это не было постановление суда? – уточнила Алла.

– Да какое там постановление! – отмахнулась подруга. – «Акт установленного образца»!

– Но его же кто-то подписал?

– Какой-то местный чиновник из районной управы… Думаю, он даже не знал, что именно подписывает! – Марина передернула полными плечами, и многочисленные цепочки на ее белой шее мелодично зазвенели подвесками.

– Представительниц опеки, которые изъяли ваших детей, звали Ямщикова и Уразаева? – задала вопрос Алла, хотя уже знала ответ, ведь Марина показывала ей копию постановления.

– Да, – кивнула Иночкина. – Но соседка сказала, что тетка была одна. А с ней – полицейский или пристав, я не разбираюсь… Я пошла в районную опеку, хотела выяснить, на каком основании они забрали Сеню и Анютку.

– Вам удалось встретиться с Уразаевой?

– Нет, только с Ямщиковой. Уразаевой то ли не было на месте, то ли она просто не захотела… Я так удивилась, что Ямщикова оказалась совсем девчонкой!

– И как прошла беседа?

– Ну, она сильно удивилась – особенно когда я показала ей бумажку, оставленную опекой.

– А что именно ее удивило?

– Понятия не имею… Потом она стала задавать вопросы, а в конце сказала, что сама ничего не решает, что этим занимаются старшие сотрудницы. Ямщикова обещала поговорить с Уразаевой или даже с самой главной начальницей и все выяснить.

– Поговорила?

– Я больше с ней не встречалась. Может, она просто так сказала, чтобы отвязаться? Хотя, странно, она выглядела озадаченной и, похоже, хотела помочь…

– Когда вы встречались с Лидией Ямщиковой?

– Когда? Сейчас… – Иночкина подняла глаза к потолку, припоминая дату. – Двадцатого, по-моему… Да, точно, двадцатого! Да вы можете сами с ней поговорить, она вам точнее скажет?

– Дело в том, Ольга Сергеевна, что поговорить с Ямщиковой мы не можем – она погибла через два дня после того, как состоялась ваша беседа.

– По… умерла то есть? – Иночкина была потрясена.

– Ее убили.

– Убили? Так вы что, за этим здесь – меня подозреваете?!

– Нет, вас мы не подозреваем, – поспешила успокоить женщину Алла. – Просто необходимо прояснить кое-какие обстоятельства… Не получив известий от Ямщиковой, вы решили отправиться к адвокату?

Иночкина мрачно кивнула.

– Тогда почему вы вдруг отказались от ее услуг?

– Потому что мне вернули Сеню.

– Значит, правда вернули? – пробормотала Марина. – Но почему вы не позвонили, почему не предупредили, что мои услуги больше не нужны?

– Потому что вернули только сына, а Анюту – нет, и сказали, что, если я продолжу натравливать на них адвоката, я никогда не получу дочку!

– А кто вам угрожал?

– Мужик какой-то приходил.

– Погодите, вы хотите сказать, что к вам пришел какой-то мужчина и привел ребенка? – не поверила своим ушам Алла.

– Ну да, так все и было, – закивала Иночкина.

– Вас не вызывали ни в опеку, ни в суд?

Она замотала головой. Алла с Мариной переглянулись.

– Но Аню не вернули?

– Пока нет. Вот сижу, жду. Только вот… – начала Иночкина и вдруг осеклась. В глазах ее заплескался страх.

– Только вот – что? – напряглась Алла, подавшись вперед.

Иночкина посидела с полминуты, размышляя. Затем она глубоко вздохнула и сказала:

– Пойдемте!

Женщины поднялись и проследовали за Ольгой в соседнюю комнату. В ней было сумрачно, но, как и повсюду в квартире, стерильно чисто – видимо, именно здесь проживала мать со своими двумя детьми, а гостиная являлась вотчиной Виктора, в которой Ольга по привычке поддерживала порядок. У противоположных стен стояли две двухъярусные кровати, на полу лежал потертый коврик, на котором в идеальном порядке были разложены мягкие игрушки и кубики. Создавалось впечатление, что, либо ребенок, играющий с ними, невероятный аккуратист, либо что с ними никто и не играет. На одной из кроватей, на ярусе застеленной покрывалом постели сидел маленький мальчик. Перед ним лежали части какого-то конструктора.

– Так это и есть Сеня, да? – задала риторический вопрос Марина.

Иночкина кивнула. Адвокатесса подошла поближе.

Неожиданно мальчик метнулся к стене, отшвырнув какую-то деталь. На его лице отразился самый настоящий ужас.

– Он у вас боится чужих? – спросила Марина, отступая.

Она любила детей, хотя своих не имела: Алла всегда поражалась, с какой легкостью ее огромная подруга находит общий язык с малышней, в отличие от нее самой, с опаской относившейся к маленьким людям и боявшейся что-то сделать не так.

– С тех пор как его вернули, – вздохнула Иночкина. – Раньше Сенька был веселым и общительным ребенком, и я не понимаю, что могло произойти за те несколько недель, что он находился в детском доме!

– Может, мальчика так потряс тот факт, что его насильно забрали от матери и поместили в чуждую среду? – с сомнением пробормотала Марина: Алла видела, что адвокатесса сама не верит в свою версию.

– Раньше Сеня любил свои игрушки, они с Анютой частенько дрались из-за вот этого плюшевого мишки, – Иночкина кивнула в сторону большого вязаного медведя с глазами-пуговицами, сидящего посреди ковра. – А теперь он часами сидит с конструктором, а к другим игрушкам даже не прикасается – особенно к плюшевым…

Что-то шевельнулось в душе Аллы – что-то липкое, неприятное, похожее на гигантского кальмара-кракена с щупальцами-присосками со старинной гравюры, которую она как-то видела на выставке в Русском музее. Она не понимала, что именно ее так взволновало, но разрозненные частички головоломки, блуждавшие в мозгу, кажется, постепенно начинали обретать форму. И эта форма была страшна.

– Ольга, вы не станете возражать, если с вашим сыном побеседует наш специалист? – тихо спросила она.

Иночкина испуганно посмотрела на нее.

– Какой специалист?

– Детский психолог. У нас отличный профессионал, умеет достучаться до любого ребенка. Вы согласны?

Ольга кивнула.

– Что угодно, только бы Сеня вышел из этого странного состояния! – простонала она.

– А тот мужчина, который привез мальчика, он объяснил, почему только одного ребенка?

– Он сказал, что Сеня находился в детском доме, а Анюту вроде бы уже взяли в приемную семью.

– Быстро же работает опека! – восхитилась Марина.

– И что? – не обращая внимания на восклицание подруги, спросила Алла.

– Он сказал, что этот вопрос требует согласований, а потому придется подождать.

– А вас не удивило, что, как только вы обратились ко мне и я начала наводить справки, сына сразу вернули? – задала совершенно закономерный вопрос Марина. – Если закон на стороне представителей органов опеки, чего они так испугались?

– Я… я думала об этом, – едва слышно ответила Иночкина. – Но мне… мне было…

– Вам было важнее вернуть детей, чем разбираться, – закончила за нее Алла. – Это понятно. А можно поговорить с этой вашей соседкой, которая стала свидетельницей случившегося?

– Она сейчас в больнице, ей сделали операцию на глаза… Но, если нужно, я скажу в какой.

– Спасибо, это бы очень нам помогло. Я позвоню нашему психологу, и она с вами свяжется.

– Не понимаю я этих женщин! – с возмущением фыркнула Марина, когда они с Аллой вышли на улицу, под мелкий весенний дождик, который, впрочем, мало чем отличался от осеннего.

– Чего ты не понимаешь? – решила уточнить Алла.

– Самим нечем задницу прикрыть, а они – рожать, да не одного, не двух, а как можно больше, словно пытаются выполнить стахановский план!

– Знаешь, я, может, скажу какое-то клише, но только за счет таких женщин и происходит естественный прирост населения! – покачала головой Алла. – Вот взгляни на нас: взрослые, самодостаточные женщины, но мы бездетны. И нас сотни!

– Неправильное сравнение! – возразила Марина. – Лично я никогда не горела желанием заводить детей… по крайней мере, пока не найду того, с кем их можно совместно воспитывать. Ну, теперь уже об этом и говорить поздновато… А у тебя еще все впереди – если, конечно, сама захочешь! И у нас, по крайней мере, есть деньги для того, чтобы растить детей, верно?

Алла подумала о том, что давно могла бы стать матерью, если бы не пошла на поводу у гражданского мужа и не сделала аборт.

– Если все будут заводить детей только в соответствии со своим материальным положением, Россия вымрет! – заметила она вслух.

– Ой, только вот не надо мне проповедей вроде того, что если Бог дает ребенка, то он дает и на ребенка – чушь это все! Презервативы не просто так придумали… Ты вспомни все эти сообщения в СМИ про детей, которых убивают родители как родные, так и приемные. Про детей, которые заживо сгорают в домах, не предназначенных для проживания людей, потому что их отцы и матери так бедны или пьяны, что не дают себе труда заменить неисправную электропроводку или отремонтировать печь. А еще подумай о детишках-«маугли», запертых в квартирах без еды – некоторых спасают, но другие так и не дожидаются помощи… Нет, ты меня не убедила: надо пользоваться средствами контрацепции, если у тебя нет денег на содержание детей, и строить свою жизнь, не полагаясь на мужчин, которые в любой момент могут помахать тебе ручкой! – и Марина сделала соответствующий жест.

Алла знала о принципах, которые исповедует ее подруга.

Несмотря на ее нестандартные размеры, у Марины хватало поклонников. Она беззастенчиво пользовалась их щедростью и связями, которые в конце концов возвели ее на вершину питерского юридического «Олимпа», но ни разу не позволила себе увлечься настолько, чтобы потерять голову.

В юности они не были знакомы, а потому Алла не знала, всегда ли Марина была такой циничной и расчетливой в том, что касается отношений между мужчиной и женщиной. Она подозревала, что в молодости с подругой могло случиться нечто такое, что перевернуло ее представление о любви, но она не могла вот так просто спросить ее об этом.

Однако в чем-то Марина права: в поисках личного счастья женщина не должна заходить настолько далеко, чтобы из-за ее выбора страдали другие. Особенно – дети.

Вот взять, к примеру, Ольгу Иночкину Она, конечно, неплохой человек: несмотря на ошибки, совершенные в юном возрасте, нашла в себе силы взяться за ум. Но не стоит забывать, что из-за этих ошибок ее старшая дочь до сих пор находилась в детском доме, а судьба второй дочери неизвестна. Что же касается маленького сына Иночкиной…

Порывшись в сумочке, Алла вытащила мобильный и набрала номер Осипова.

– Игорь, помните, вы предлагали взломать этот сайт, как там его…

– Vuggevise?

– Да. Ломайте!

– А как же международные отно…

– Плевать на отношения! Если придется, я возьму ответственность на себя: ломайте этот чертов сайт и попытайтесь выудить оттуда все, что удастся!

– Будет сделано, Алла Гурьевна!

Осипов произнес это как-то уж слишком жизнерадостно, словно она предложила ему кусок шоколадного торта – ну почему все технические специалисты так любят нарушать правила – их хлебом не корми, дай сделать что-нибудь противозаконное! И такие люди работаю в СК…

До Следственного комитета Алла добиралась на маршрутке. Марина предлагала ее подвезти, но она хотела поразмышлять в одиночестве. И вовсе не о текущем деле.

Алла думала о том, насколько сильно ее желание иметь детей. Раньше эти мысли ее не посещали: она жила с гражданским мужем, оба строили успешные карьеры и не торопились ни с тем, чтобы официально оформлять отношения, ни с рождением наследников.

Алла прекрасно помнила свои ощущения, когда тест показал две полоски, словно это случилось вчера: она впала в панику. Как раз в тот момент ее переманивали из прокуратуры в Следственный комитет, они с Михаилом не расписаны и, по сути, он ей ничего не должен. Ребенок просто не вписывался в их плотный график! Однако позже, когда ей удалось собраться с мыслями, Алла решила, что все не так уж трагично. В конце концов если не сейчас, то когда? Если они с Михаилом продолжат тянуть с рождением детей, не упустят ли они время? Ее биологические часы тикают, и с каждым годом шанс удачной беременности уменьшается.

Приняв решение, она рассказала все Михаилу, однако его реакция была именно такой, как она предполагала: он испугался ответственности. А она не смогла отстоять свою точку зрения. Может, не так уж и хотела ребенка, но, скорее всего, боялась потерять любовника.

Аборт казался тогда единственно правильным выходом. Но потом, через несколько дней после операции, Алла вдруг отчетливо поняла, что совершила страшную ошибку.

Ну почему мы всегда крепки задним умом, почему не можем вовремя принять важное решение? Нам бы все обдумать, взвесить…

С тех пор не проходило и дня, чтобы Алла не думала об этом. Михаил ушел из ее жизни два года назад, но оставил в ней глубокий шрам, который постоянно напоминал о себе.

Каждый раз, видя на улице маму с ребенком, Алла думала о том, что у нее могла быть дочь (она почему-то была уверена, что именно дочь, а не сын).

Занимаясь повседневными домашними делами или ходя по магазинам, она ловила себя на мысли, что могла бы делать все это вместе с дочерью. Она наряжала бы ее, отводила в детский сад, потом провожала в школу. Они вместе готовили бы экзотические блюда и обсуждали новые фильмы.

Конечно, у Аллы были подруги, но дочь – это что-то совсем другое! Раньше она и не помышляла о том, чтобы завести ребенка без мужа – это казалось неправильным. Теперь же Алла пересмотрела свои принципы и пришла к выводу, что это не важно. Единственным человеком, которого она сама выбрала бы на роль отца, был тот, кто не обращал на нее внимания, как на женщину, но ведь есть в конце концов Негойда! Алла не рассматривала его как постоянного спутника жизни, но разве он не может сделать ей ребенка? Дмитрий здоров, неглуп, молод и привлекателен, а значит, и дети от него станут носителями этих черт.

Конечно, не совсем честно использовать его для зачатия, но ведь он не узнает, что его использовали! Во всяком случае, Алла не собирается ему об этом говорить! Она многого добилась в карьере, и теперь ничто, даже временное выпадение из обоймы на период беременности, не сможет этого изменить. А вот время очень даже сможет: еще несколько лет, и она вообще останется бездетной!

Решено: она перестанет принимать противозачаточные и попытается забеременеть. Если получится.

Что делать с Дмитрием? Ну, если все случится так, как она планирует, то у нее еще будет время над этим подумать!

Алла едва не пропустила свою остановку, но все же успела вовремя крикнуть водителю, чтобы он притормозил.

* * *

Мономах снял халат, повесил его в шкаф и потянулся к потолку, сцепив ладони и подняв руки над головой: спина гудела, ноги ныли, и он с тоской подумал о том, что еще десять лет назад обычная рабочая нагрузка проходила для него легко и незаметно.

Старость еще далеко, но, может, пора начинать щадить себя? Бесполезно спорить с собственным организмом: он может вынести ровно столько, сколько ему положено природой.

С тоской оглядев ворох бумаг на столе, Мономах решил, что щадить себя начнет прямо сейчас: не станет задерживаться и отправится домой. Погуляет с Жуком, поболтает с Сархатом и посмотрит телик – короче, сделает все то, чем занимается большинство людей, вовремя приходящих домой с работы.

Проверив телефон, он увидел шесть пропущенных звонков от Нелидовой.

Черт, что же ему с ней делать? Анна была идеальной любовницей до тех пор, пока не стала его начальницей. И проблема не в том, что он чувствует себя пораженным в правах, а потому, что при встречах им приходится говорить о работе, и у нее есть все основания отчитывать его и требовать подчинения.

Ну и как выйти из этого порочного круга, спрашивается? Порвать с ней? А вдруг Анна станет мстить, ведь брошенная женщина превращается в озлобленную фурию… Но и прятаться от нее в больнице, где они оба работают, не имеет смысла!

Кто-то тихонько поскребся в дверь. Обычно деликатная медсестра Алина Руденко так «стучала», и он крикнул, чтобы она входила.

Это и в самом деле оказалась Алина, но не одна: ее сопровождала высокая, стройная темноволосая девушка в голубеньком медицинском халате, из-под которого выглядывали точеные ножки в туфлях на шпильке.

Медсестры Мономаха каблуков не носили. Не то чтобы он возражал, но работа в отделении была тяжелой, и проводить сутки на ногах, находящихся в десяти сантиметрах от пола, представлялось делом затруднительным!

– Владимир Всеволодович, это Лариса, Лариса Данилова, – сказала Алина, кивая на свою спутницу. – Лариса работает в отделении пластической хирургии. Она кое-что мне рассказала, и я подумала… Ну, короче, я решила, что ей лучше с вами поговорить.

– Вы работаете у Каморина? – уточнил Мономах с новым интересом.

Девушка кивнула и украдкой взглянула на Алину в поисках поддержки.

– Ну, я пойду? – неуверенно сказала та, переводя взгляд с Мономаха на товарку и обратно.

– Да-да, идите, – отпустил он. – Итак, Лариса, о чем вы хотели рассказать?

– Я… я слышала про мелиоидоз, – пробормотала девушка, переминаясь с ноги на ногу.

– А не с вашей ли легкой руки пациенты побежали из отделения? – догадался Мономах. – Небось шумно обсуждали в сестринской?

– И ничего не шумно…

– Вы присядьте, Лариса, в ногах правды нет. Ну, так что, от вас слух пошел?

– И что? – с вызовом спросила она. – Я случайно услышала ваш разговор и поняла, что Каморин… в смысле, Дмитрий Павлович ничего предпринимать не собирается! Я ведь понятия не имела, что это за зверь такой, мелиоидоз этот… В общем, пошла я в сестринскую, стала у всех спрашивать, но никто не знал. Наверное, кто-то из пациенток услышал наши разговоры… Но я не виновата, я же просто узнать хотела!

– Узнали?

– В интернете почитала. Оказывается, страшная штука!

– Вы правы, страшная. Особенно если не знаешь, с чем имеешь дело: диагноз поставить сложно, тем более что в наших широ…

– Да-да, я все это прочитала, – перебила Лариса. – И вот я подумала…

– Что подумали?

– Вы спрашивали Дмитрия Павловича, не могут ли быть заражены импланты, так?

Мономах кивнул.

– Я не знаю насчет имплантов, – продолжала медсестра, – но один из наших врачей пропал.

– Как это – пропал?

– Его второй день нет на работе.

– Ну, может, заболел?

– Вот и я о том!

– Лариса, с чего вы взяли, что он… Кстати, о ком мы говорим-то?

– Один из наших ординаторов, Рома… Роман Тимощук то есть.

– Так что заставляет вас подозревать у него мелиоидоз? Если помните, мои подозрения касались только…

– Только заражения имплантов, я знаю, но… Понимаете, я подумала, а что, если эта… бацилла Уитмора попала ему в кровь во время операции? Ну, к примеру, он порезался или, может, у него уже была какая-то ранка – могло такое случиться?

– Вполне, – задумчиво проговорил Мономах, жуя нижнюю губу. – Правда, обычно существует инкубационный период.

– Ну, так может, это и давно случилось, а теперь вот – выстрелило, как говорится! Понимаете, Владимир Всеволодович, я до Ромки дозвониться не могу, а обычно с ним такого не случается! Да и прогульщиком он никогда не был, Ромка у Каморина на хорошем счету.

– А его семья? – спросил Мономах. – Почему они не позвонили на работу, не рассказали, что произошло?

– Так его семья в Новосибирске!

– Вы Каморину рассказали о своих подозрениях? Девушка потупилась и принялась ковырять линолеум носком туфли.

– Понимаете, если я расскажу., ну, Дмитрий Павлович поймет, что это из-за меня пациентки переполошились, и…

– Так, ясно! Спасибо, что рассказали об этом, Лариса. Мне нужен адрес этого вашего… друга.

– Конечно, я сейчас напишу! Вы что-нибудь сделаете?

– Я попытаюсь.

– А если… если Ромка заболел мелиоидозом… Он умрет, да?

– Если знать, как лечить, не обязательно. Но вы раньше времени не паникуйте: вполне возможно, ваш приятель вовсе не болен, а случилось что-то еще, не такое серьезное!

– А я… я могу чем-то помочь?

Мономах уже собирался ответить отрицательно, как вдруг в его голове мелькнула здравая мысль.

– А знаете, очень даже можете! Сумеете достать кое-что из кабинета Каморина?

Ну вот, плакали его планы: Жуку придется снова гулять с Сархатом! С другой стороны, съемная квартира Тимощука недалеко – может, не так уж много времени на это и уйдет?

Дом, где проживал молодой ординатор, располагался недалеко от метро «Удельная», на улице Енотаевской. Не самый лучший район, зато цены на жилье не такие высокие – понятно, почему Тимощук решил обосноваться здесь. И до работы близко – всего несколько остановок на трамвае.

Поднявшись на третий этаж, Мономах позвонил в дверь. Подождал, прислушиваясь, и снова нажал на кнопку звонка.

Ноль реакции. В этот момент за соседней дверью раздался хриплый лай, она распахнулась, и в проем просунулась голова в полотенце.

– Вам кого, молодой человек? – вопросил надтреснутый старческий голос.

Голова в полотенце принадлежала пожилой даме в махровом халате расцветки «светофор».

– Простите, как давно вы видели вашего соседа?

– Ромку-то? А вы что, из полиции?

– Почему же сразу из полиции?

– Ну, вы же не его родственник, я правильно понимаю?

– Я работаю с ним в одной больнице.

– А-а, так вы доктор!

– Так когда вы в последний раз…

– Вчера утром.

– Он приходил или уходил?

– На работу шел.

– Вы видели его так рано?

– Я с Мушкой выхожу гулять в семь часов, как штык, она у меня «жаворонок», видите ли… Так вот, вчера Рома, как обычно, шел на работу. Правда, выглядел он неважнецки, кашлял сильно.

– Кашлял?

– Я ему посоветовала купить лекарства от этой напасти. А еще грудной сбор пить хорошо…

Надо же, советчица: а ничего, что Тимощук врач?

– Вы уверены, что Роман шел на работу? – спросил Мономах вслух.

– Мы с ним каждое утро встречаемся аккурат в это время, – закивала соседка. – Только вот сегодня он почему-то… Да и дверь не хлопала: знаете, какая у нас в квартирах слышимость? Каждый раз, когда соседи справа или слева уходят или возвращаются домой, звук такой, словно землетрясение началось! Так что, сдается мне, Рома не возвращался. Наверное, у девицы своей, как это сейчас говорят… «зависает»?

Похоже, не зря Лариса волновалась! Сильный кашель еще не означает то, что они подозревают, но ведь ординатор не вернулся домой и не берет трубку – значит, случилось что-то серьезное. И, возможно, как раз по дороге на работу.

На улице опять моросил мелкий дождик. Ну почему весна в Питере хуже осени, а? Когда в Европе вовсю зеленеют газоны и распускаются первые цветы, здесь чуть ли не до самого мая приходится шлепать по грязным лужам и «любоваться» голыми ветками деревьев. Да еще и сверху без конца течет!

Оказавшись в тепле и уюте салона, Мономах вытащил телефон и набрал номер Алины.

– Вы же сегодня дежурите? – спросил он сразу, как услышал ее голос на другом конце линии.

– Да, Владимир Всеволодович. Что-то случилось?

– Кажется, ваша подружка неспроста спохватилась: ее приятеля вторые сутки нет дома.

– Вы думаете…

– Бесполезно строить предположения, но вы и Лариса можете помочь.

– Что нужно делать?

– Обзвоните приемные отделения инфекционных больниц и больницы, где имеются инфекционные отделения.

– Спрашивать, не доставляли ли Рому по «Скорой»?

– Схватываете на лету! Если что-то выясните, звоните мне, сколько бы ни было времени. Каждая минута на счету: если ему стало худо на улице и его увезли в больницу, то неправильное лечение… Ну, короче, сами понимаете!

* * *

Алла мерила шагами свой маленький кабинет в ожидании прихода детского психолога. Они договорились на половину четвертого, а сейчас всего два часа, и Алла не знала, чем себя занять. Можно было поработать с документами – на это никогда не хватает времени, – но за столом Алле не сиделось. Изнутри ее разрывало беспокойство, словно грыз какой-то червяк: она и ждала разговора с психологом, и одновременно боялась того, что может услышать.

Как раз в тот момент, когда Алла все же заставила себя сесть в кресло и разобрать бумаги, в проем приоткрытой двери просунулась голова Антона Шеина.

Он не постучал: очевидно, решил, что раз дверь не заперта, ничем предосудительным Алла там не занимается.

– Алла Гурьевна, у меня новости о Токменеве! – объявил он.

– Неужели кто-то решил попенять нам не незаконное удерживание под стражей? – удивилась Алла: она не предполагала, что у такого человека, как Павел, могут найтись высокопоставленные заступники. Да, уже практически кристально ясно, что он не убивал свою бывшую девушку, но парня держали в камере для «отчетности» – в конце концов, как ни крути, а алиби на момент убийства у него нет, а соседи видели, как он ругался с покойницей накануне ее гибели. Правда, Алла несколько раз порывалась-таки отдать распоряжение об освобождении Токменева, но тут же напоминала себе, что за решеткой ему лучше и, скорее всего, лишенный возможности закладывать за воротник, он вспомнит что-то, что может помочь следствию. И вот вдруг – у Антона новости о Павле!

– Да нет, Алла Гурьевна, мужик же один как перст, – отмахнулся Шеин. – Тут в другом дело: похоже, он кое-что вспомнил о том вечере, когда погибла Ямщикова.

– Да ну?

Неужели ее тактика сработала, и к Токменеву вернулась память?

– Он прямо-таки требовал вызвать вас! – продолжал опер. – Вас на месте не оказалось, и я сам с ним встретился.

– Так что он вспомнил-то? – поторопила Алла.

– То, что, оказывается, в тот день был не один.

– С приятелями-собутыльниками?

– А вот и нет – с дамой!

– С дамой, значит… Такая же пропойца?

– Нет вроде бы. Есть такая Оксана Верещагина, работница круглосуточного супермаркета, в который регулярно наведывается наш задержанный. И вот эта самая Оксана, по словам Токменева, может подтвердить его алиби.

– Ну, так за чем же дело стало? Езжайте в этот супермаркет…

– Уже, Алла Гурьевна!

– Ее нет на месте или она отказывается…

– Да нет же, ни от чего она не отказывается! Совсем наоборот, похоже, у нее есть для вас кое-что интересное! Она здесь, кстати.

– Так чего же вы кота за хвост тянете, Антон?! Ведите сюда эту Оксану поскорее!

Через пять минут в кабинет бочком просочилась невысокая, приятной полноты женщина лет тридцати пяти. Алла поразилась ее сходству с пышногрудой, светловолосой молодой бюргершей, обычно изображаемой на крышке сыра «Виола» и некоторых других молочных продуктов. Продавщица супермаркета была несколько кричаще накрашена, но одета скромно и в целом производила положительное впечатление.

Алла не удивлялась тому, что Павел пользуется успехом у противоположного пола: если бы не его пагубное пристрастие, он мог бы считаться завидным женихом.

Павел высок, крепко сбит и довольно привлекателен (для тех, кто предпочитает грубоватую, брутальную внешность). Он еще слишком молод, чтобы пьянство оставило заметные следы на его лице – вот и Ямщикова до последнего пыталась наставить парня на путь истинный, потому что старые чувства, судя по всему, еще не умерли.

Алла была готова, что Оксана солжет, выгораживая любовника, однако с первых же ее слов стало ясно, что женщина говорит правду.

– Ох, Пашка такой дурак! – со вздохом произнесла Оксана в ответ на вопрос Аллы о том, что она намерена рассказать. – Мне иногда кажется, что он специально себя уничтожает! Хороший ведь мужик, добрый… Когда трезвый, конечно.

– Оксана, – начала Алла, – вы пришли описывать мне достоинства вашего приятеля или все-таки…

– Да нет, я хочу сказать, что Пашка не убивал эту вашу девочку!

– Откуда вы знаете?

– Так я с ним была, вот откуда! Если б знала, из-за чего весь сыр-бор, сама бы к вам пришла. Я ведь понятия не имела, что Пашку арестовали! Не виноват он, поверьте!

– С какого времени вы находились вместе?

– Где-то с восьми вечера. Мы зашли в мой магазин… Кстати, нас там видели, можете спросить!

– Обязательно спросим, продолжайте.

– Так вот, мы затарились… Водочки, само собой… Вы не подумайте, я Пашку не спаиваю, совсем наоборот, но он все время требует – без «беленькой» у него настроение не то… В общем, купили еды и выпивки, завалились к нему домой…

– Вы вдвоем?

– Да нет, за нами еще пара человек увязались, Пашкины друзья, только я их через пару часов выпроводила. Думала, так сказать, романтический вечерок провести.

– Что, не вышло?

– Куда там, Пашка назюзюкался и отключился.

– Который был час?

– Ну, наверное… где-то около двенадцати. Я попыталась его растолкать, ничего не получилось. Прибралась, продукты в холодильник запихала. Пашка ведь и поесть забудет, если ему все по полочкам не разложить, одной водкой бы питался без меня… В общем, я решила домой пойти, все равно толку от Пашки до утра не будет, а мне к восьми часам на смену, в магазин.

– То есть примерно с двенадцати часов Павел находился в квартире один?

– Ну да, но ведь он совсем никакущий был! Разве может человек в таком состоянии кого-то убить?! Между прочим, когда я спускалась, из квартиры Лидкиной тетка выходила.

– Откуда вы знаете, в какой квартире жила Лидия Ямщикова? – насторожилась Алла.

– А как же – Пашка ведь сох по этой девице, извелся весь! Только вот она им, видите ли, брезговала… С другой стороны, оно и понятно: у нее образование, нормальная работа, а у Пашки что? Бутылка да пьяных приятелей пучок!

– Значит, где-то между двенадцатью и часом ночи вы видели, как из квартиры Ямщиковой выходила женщина?

– Ну да, видела.

– Описать ее сможете?

– Не уверена.

– Почему?

– Так она в капюшоне была! Кожаное такое пальто на ней было, коричневое, а капюшон на самый лоб надвинут… Точно знаю только, что брюнетка она – прядь волос наружу выбилась.

Интересный расклад получается! В то, что Токменев вряд ли мог опоить Лидию медикаментами, итак верилось с трудом, а теперь вот возникла эта неизвестная.

Можно ли верить Верещагиной, вдруг она пытается выгородить Павла, к которому питает чувства определенного рода? С другой стороны, она ведь не знает подробностей гибели Ямщиковой: куда логичнее было бы сказать, что она видела мужчину, а не женщину!

Если Оксана не лжет, то она видела убийцу – зачем кому-то другому скрывать свое лицо? Кроме того, в заключении о смерти указано примерно это время – ну, немного раньше, но ведь убийце требовалось прибраться и подложить в шкафчик с лекарствами препарат, который она подмешала в спиртное…

– Вы отпустите Пашку? – с надеждой спросила Верещагина, заглядывая Алле в глаза, словно бездомная дворняжка, надеющаяся на подачку от случайного прохожего. – Неужели вы все еще считаете, что это он убил девочку?

– Информация, которую вы сообщили, очень важна, – вместо ответа сказала Алла. – Вполне вероятно, она поможет снять с вашего друга подозрения, но пока еще рано радоваться. Сейчас я попрошу вас написать все, что вы мне рассказали, с подробным указанием времени, когда вы пришли в квартиру, когда Токменев заснул, когда ушли его приятели… И еще: напишите их имена, потому что нам придется проверить ваши слова.

– Да пожалуйста, проверяйте – я ни словечка не приврала! Давайте бумагу, я все напишу!

* * *

Сидя в больничном коридоре рядом с реанимацией, Мономах потягивал невкусный кофе из пластикового стаканчика. Это был уже второй: несмотря на отвратительный вкус, не пить кофе он не мог, потому что глаза закрывались сами собой, но не спать же, в самом деле, в чужой больнице?!

Дежурный врач инфекционного отделения больницы номер десять, как и предвидел Мономах, не обрадовался его появлению в половине двенадцатого вечера.

Молодой взлохмаченный доктор, явно после сна, выскочил в коридор по призыву дежурной медсестры.

Через несколько минут выяснилось, что он ординатор, и никого из «взрослых», то бишь заслуживающих доверия врачей, в отделении реанимации нет.

Пришлось иметь дело с ординатором, который поначалу отказывался слушать чужого дядьку из другой больницы.

Мономаху казалось, он за всю свою жизнь не произносил таких длинных и пространных речей – все для того, чтобы убедить мальчишку, недавно со студенческой скамьи, в том, что недавно поступившему в тяжелом состоянии больному требуется очень специфическое лечение.

– А почему вы, собственно, так переживаете? – с подозрением поинтересовался парень (или Василий Андреевич Рындин, как гласил помятый бейджик на не менее помятом халате). – Вы что, ему родственник?

– Коллега, – как можно спокойнее ответил Мономах, с трудом подавляя желание придушить пацана и прорваться в реанимацию, чтобы осуществить свою нелегкую миссию, которую сам на себя взвалил. – Он не явился на работу, и мы волнуемся.

– Ну, правильно волнуетесь, – напустив на себя важный вид, проговорил ординатор. – Вашего коллегу доставили по «Скорой» вчера, состояние тяжелое – пришлось перевести в реанимацию.

– И с каким же диагнозом? Менингит?

– Откуда вы знаете? Предварительно поставили воспаление легких, но после детального обследования стало ясно, что это менин…

– После детального обследования – это когда он кровью харкать начал?

– Послушайте, как вас там…

– Владимир Всеволодович, – резко ответил Мономах, который не мог позволить, чтобы этот сосунок разговаривал с ним подобным образом. – Нет, это ты послушай, сынок: через пару суток, а может, и раньше, твой пациент впадет в кому и умрет, потому что это – ни фига не менингит, ясно?

– А что же тогда? – Парень чуток спасовал перед напором Мономаха: он еще не отрастил толстую кожу, которая позволяет некоторым его коллегам не реагировать на доводы рассудка и продолжать гнуть свою линию, даже если кругом война и немцы.

– Скорее всего, мелиоидоз.

– Мели… что?

Господи, он что, прогуливал лекции по инфекционным заболеваниям или вообще не инфекционист?!

– Про бациллу Уитмора слыхал?

– Ну, вроде бы… А разве это возможно – у нас?

– Россия – удивительная страна, доктор, и у нас возможно все!

– А… а вы уверены? – осторожно спросил ординатор. – Может, это вовсе и не мелиоидоз?

– Может. Но тебе не кажется, друг, что в нашей ситуации лучше перебдеть, как говорится, чем недобдеть? Чем вы лечите Тимощука?

– Ну, обычными средствами – цефуроксимом и…

– Ему полегчало? – перебил Мономах.

– Так рано еще пока судить, ведь…

– Значит, стало хуже. Я прав?

Рындин упрямо поджал губы – как двоечник, которого учитель вызвал к доске и допрашивает с пристрастием, ей-богу!

– Менингокок обнаружили? – задал резонный вопрос Мономах.

Его коллега проигнорировать не смог.

– Лаборатория запаздывает с анализом, но есть признаки…

– К черту признаки: говорю тебе, это не менингит! Тимощука нужно накормить мощными антибиотиками – к примеру, доксициклином, цефтриаксоном плюс глюкокортикостероиды, понял? Вот тебе телефончик специалиста из нашей больницы, с ним можно проконсультироваться, – и Мономах быстро нацарапал на клочке бумаги, обнаружившейся в кармане, телефон Ивана.

– Он тоже инфекционист? – спросил парень.

– Нет, он патологоанатом, но консультации дает – пальчики оближешь!

– Послушайте… Владимир Всеволодович, я же не могу, вот так, ни с того ни с сего, изменить курс лечения! Как я объясню свои действия заведующему: дескать, пришел доктор из такой-то больницы, дал предписание, и я тут же ему последовал?!

– Хорошо, тогда давай ты будешь лечить пациента от менингита, которого у него нет, а к утру, вполне возможно, отчитаешься перед своим заведующим о его смерти – так тебе больше нравится?

– Ну, уж так-таки и к утру…

– Похоже, у Тимощука легочная форма, так что у тебя, сынок, два варианта: послушаться меня и дать ему эти чертовы антибиотики или готовиться писать объяснительную и иметь дело с родственниками будущего покойника. Имей в виду, я обязательно сообщу твоему начальству, что пытался тебя убедить спасти парня, но ты отказался!

– Да не отказываюсь я! – Ординатор был в отчаянии.

С одной стороны, он боялся, что, послушав Мономаха, сделает что-то не так, а потом за это придется отвечать. С другой – не послушавшись Мономаха, он мог лишиться пациента, и тогда ему все равно пришлось бы нести ответственность. Да, выбор небогатый!

– Хорошо, – с тяжелым вздохом произнес наконец Рындин, – я сделаю, как вы говорите! В конце концов я же должен поступать к наилучшей выгоде больного, нас так учили?

– Верное решение! – вздохнул с облегчением Мономах. – А пока, дабы предоставить начальству доказательства того, что диагноз взят не «с потолка», закажи анализ на бациллу Уитмора: если повезет, получишь железобетонные «улики»!

И вот сейчас Мономах сидел в коридоре, ведущем в реанимацию, в ожидании доклада Рындина о том, что все необходимые манипуляции с больным проведены. Конечно, он мог бы отправиться домой, но боялся, что ординатор может со страху передумать.

Больничный кофе оказался не только отвратительным на вкус, но и эффект имел, как выяснилось, обратный тому, который ему приписывают: глаза Мономаха слипались, как он ни старался держать их открытыми.

В помещении было прохладно, но на Мономахе была теплая куртка и он, уютно уткнувшись в ее воротник, позволил себе наконец расслабить мышцы усталого тела и провалиться в сон.

* * *

На улице уже стемнело – хоть на дворе и весна, до белых ночей еще далеко. С утра накрапывал мелкий дождик, отчего асфальт казался слюдяным и мистически поблескивал в свете фонарей. К сожалению, некоторые из фонарей не работали, поэтому Оля старалась побыстрее пробегать места, где было совсем уж темно.

Несмотря на то что мать в больнице, Оля решила не пропускать занятия игры на домре, которые заканчивались в половине девятого вечера.

На самом деле, Оля мечтала научиться играть на гитаре. В классе у нее почти не было друзей – оно и понятно, ведь все дети ездят на экскурсии с классной руководительницей, ходят в театр и кино, а она, Оля, не может себе позволить почти ничего.

Если бы она научилась играть на гитаре, одноклассники потянулись бы к ней – она видела, как это происходит с другими, – однако во Дворце творчества юных бесплатными оказались только кружки игры на домре и балалайке, а за гитару пришлось бы платить.

Балалайку Оля отмела сразу – засмеют же! А вот домра чем-то походит на гитару.

Со временем она полюбила этот инструмент, его звучание напоминало, как катит свои воды река или как легкие волны бьются о гранит набережных города, в котором она родилась и выросла.

Оставалась лишь одна проблема: требовалось купить собственную домру, ведь нужно практиковаться дома, а у мамы денег на это не было.

Оля начала копить деньги. Мама разрешала ей забирать сдачу, когда она ходила в магазин, но сумма была слишком велика, и Оля сильно сомневалась, что когда-нибудь станет счастливой обладательницей вожделенного музыкального инструмента.

Мама сказала, что можно, наверное, купить подержанный, и даже пыталась помочь дочке, но когда в очередной раз пьяный отец ворвался в квартиру, он обнаружил мамин тайник и вычистил его до копейки. К счастью, до Олиной копилки, дешевого глиняного гриба с красной лакированной шляпкой, он не добрался – она прятала его под кроватью.

Так что пока ей приходилось разучивать сложные музыкальные произведения дома, используя «тренажер».

Оля придумала его сама. Из нескольких, склеенных между собой, кусков плотного картона она соорудила гриф с ладами. Клеить колки и деку, равно как и другие составные части, смысла не имело, поэтому девочка «играла» на своей молчаливой «домре», тренируя пальцы и запоминая их положение.

Иногда учительница, знавшая о плачевном финансовом положении семьи, давала Оле инструмент домой: обычно это случалось перед каким-нибудь праздником или выступлением (Оля играла в оркестре струнных инструментов). И сегодня как раз был такой день.

Оля несла футляр с домрой так бережно, словно это был кулек с младенцем – она ни за что не могла потерять или повредить ее, ведь она принадлежала даже не учительнице, а Дворцу!

Оля снова вошла в тень. До ближайшего фонаря оставалось шагов пятнадцать, и девочка ускорилась, чтобы поскорее преодолеть это расстояние. Она уже почти вступила в освещенное пространство, как вдруг дорогу ей преградила чья-то тень. Оля попятилась, инстинктивно отводя руку с домрой за спину: что бы ни случилось, инструмент она не отдаст!

Лица человека, выступившего в кольцо света, она не видела, но его габариты оценила: мужик был здоровенный, как ее папаша.

– Тебе мама не говорила, что гулять так поздно одной опасно? – проговорил незнакомец скрипучим, как колесо телеги, голосом.

Оля быстро огляделась. Справа – темная арка, ведущая мимо черного входа в магазин «Пятерочка», вряд ли там безопасно. Слева – скверик. Обычно там гуляют с собаками, но сегодня, как назло, Оля никого среди деревьев не заметила. Оставался один путь – назад.

Девочка развернулась и… едва не уткнулась лицом в грудь другого мужчины.

Этот был пониже ростом, чем первый, и гораздо стройнее. Его руки слегка сжали ее плечи.

– Иди, куда шла, малыш, – сказал он. – Дядя тебя не обидит – у него не будет на это времени!

И стройный незнакомец подтолкнул ее вперед.

– Ты еще кто? – недовольно и одновременно удивленно вопросил крупный дядька. – Папаша ейный, что ли?

– Я ее брат, – усмехнулся второй. – Троюродный.

– А вот и врешь: нету у ней брата!

– Давай-давай, – едва слышно обратился к ней второй незнакомец.

Оля неуверенно шагнула вперед и оглянулась. Мужчина ободряюще кивнул и махнул рукой. И тут девочка припустила со всех ног, не оборачиваясь, не останавливаясь, чтобы перевести дух. Она понятия не имела, кто эти двое, но сообразила, что один не желал ей ничего хорошего, а второй… что ж, похоже, он в состоянии разобраться с громилой.

Только когда Оля захлопнула за собой дверь квартиры и повернула ключ в замке, она почувствовала себя в безопасности.

Интересно, кто был тот молодой парень и почему он назвал себя ее братом? Она всю жизнь мечтала о старшем брате, который защищал бы ее, но именно она была старшей в семье, и защищать всех, включая слабовольную мать, приходилось ей.

От мужчин Оля до сих пор ничего хорошего не видела. Отец был отморозком, как и его многочисленные приятели, а в школе из представителей противоположного пола – только трудовик и физкультурник, оба предпенсионного возраста. Только доктор, который лечит маму, по-доброму к ней отнесся да еще этот странный человек на дороге… Так кто же он все-таки и почему решил ей помочь?

* * *

Как Алла ни старалась взять себя в руки, ее потряхивало. Разговор с психологом вывел ее из равновесия, но теперь, по крайней мере, ей начало казаться, что она стала кое-что понимать.

До этой беседы все, что ее группа сумела выяснить, выглядело кусочками головоломки, которую невозможно собрать. Ко всем пазлам прилагается картинка, которую эти кусочки должны в итоге составить, однако ни у Аллы, ни у ее коллег не было такой картинки. А вот теперь, похоже, наметились ее очертания.

– Алла Гурьевна, неужели у вас есть новости? – спросил Дамир, как только Белкин, последний из группы, вошел в ее маленький, тесный кабинет.

– Можно и так сказать, – кивнула она и немного помолчала, собираясь с мыслями. – Дело в том, что я, кажется, знаю, в чем принимала участие покойная Лидия Ямщикова. Неизвестно пока, по своей ли воле… Игорь, прошу вас присоединиться! – обратилась Алла к инженеру.

Он поднялся с места, неловко поправляя пиджак, мешком сидевший на его худой, высокой фигуре.

– Ну, я взломал сайт… Vuggevise, помните? Бывший Lulluby, – Игорь окинул взглядом собравшихся. Они почти одновременно кивнули. – Только вот у него оказалась хорошая защита: похоже, кто-то постоянно мониторит все, что происходит, в онлайн-режиме.

– То есть тебя засекли? – уточнил Антон.

– Почти сразу!

– Так ты не успел ничего скачать? – разочарованно протянул Дамир.

– Успел. Достаточно для того, чтобы понять, что это за «прелесть». Короче, эта самая Vuggevise – сайт для извращенцев, любящих детское порно!

– Что-о?! – выкатил глаза Шеин.

Остальные присутствующие тоже выглядели потрясенными – все, кроме Аллы, которая уже все знала.

– Пока я судорожно скачивал информацию, – продолжал Игорь, – «монитор» с той стороны так же судорожно удалял сайт. Этот гад еще пытался запустить вирус в нашу систему, но я вовремя отключился, когда понял, что у меня достаточно информации.

– А как ты сообразил, что это именно порносайт? – поинтересовался слегка пришедший в себя Ахметов. – Он ведь иностранный – ты нашел переводчика?

– Да тут, в сущности, переводчик не требуется! – отмахнулся инженер. – На первой странице выложены фотографии детей – вполне себе невинные, правда. До них мне удалось добраться достаточно легко, но это – только ширма. Похоже, для того чтобы получить полный доступ, необходим пароль и, видимо, пароль этот выдается после оплаты клиентом необходимой суммы. Мне все-таки пришлось воспользоваться услугами переводчика, чтобы он объяснил, как там все работает. Он сказал, что, судя по всему, все зависит от суммы и, главное, от надежности клиента. Сначала клиент получает лишь доступ к «картинкам»… простите, такой мерзости я в жизни не видел! – поморщился Игорь и на короткое время умолк, словно пытаясь сдержать рвотные позывы.

– Дети на этих снимках и видео выглядят как-то неестественно, – продолжил он наконец, как будто бы…

– Как будто бы их чем-то накачали, – пришла на помощь Алла. – Дети маленькие, от трех до шести-семи лет, и это действительно выглядит отвратительно! Они вялые, полусонные, в окружении мягких игрушек. На заднем фоне все время маячит какой-то взрослый, придающий их телам «выигрышные» позы…

– Фу, какая гадость! – выплюнул Белкин.

– Так вот, когда клиент получал доступ к картинкам и видео, он, по прошествии времени, мог попросить «расширенный абонемент». Нам не удалось понять, что в него входит, но на сайте был еще статус «все включено» и VIE.

– Страшно представить! – пробормотал Антон, поеживаясь.

– И что, все эти дети… они русские? – спросил Белкин, сглотнув комок в горле.

– Установить невозможно, ведь на сайте всем присвоены коды, никаких имен, а уж тем более фамилий, нет, – ответил Осипов. – Но есть одна характерная черта: все дети имеют европейскую внешность. В основном блондины или рыжие. Есть и брюнеты, но, повторюсь, исключительно европейского типа – похоже, на любителей такой внешности и настроен данный сайт.

– И что теперь? – спросил Белкин. – Его удалили?

– Этот – удалили, – кивнул Игорь. – Но, готов спорить на что угодно, он тут же открылся под новым названием! Для этого там и сидит «монитор», и он знает, как заметить следы и устранять проблемы.

– Я говорила с детским психологом, – вступила в разговор Алла. – Она провела беседу с маленьким сыном Иночкиной и сделала вывод о том, что над мальчиком было совершено насилие.

– Физическое? – выдохнул Шеин, подавшись вперед.

– Это еще предстоит выяснить, – со вздохом ответила Алла: ей было чертовски неприятно обсуждать такие вещи, но выхода не было, ведь это ее работа. Сама мысль о том, что с маленьким мальчиком можно обращаться подобным образом, казалась чудовищной, кощунственной, однако психолог была уверена в своих выводах. – Ребенку предстоит медицинское освидетельствование, и тогда мы все узнаем наверняка.

Некоторое время все подавленно молчали.

Алла вспоминала, как Сеня, игнорируя мягкие игрушки, возился с конструктором: похоже, ему на всю жизнь привили отвращение к плюшевым мишкам, которых использовали в качестве фетиша для взрослых дядек с извращенными мозгами.

– Так вы, Алла Гурьевна, считаете, что дети Иночкиной, как, возможно, и Карпенко, использовались владельцами сайта Vuggevise?

– Ну, доказательств у нас нет. Игорь, к сожалению, не сумел скачать все материалы, прежде чем модератор уничтожил сайт. С другой стороны, смотрите, что у нас вырисовывается. Молодой работник опеки Лидия Ямщикова случайно узнает, зачем из некоторых неблагополучных семей изымают малолетних детей – обратите внимание, они все не старше восьми лет. На сайте, во всяком случае, судя по снимкам и видео, которые удалось вырвать Игорю, дети примерно того же возраста. И почти все – мальчики.

– С самого начала было непонятно, почему изымали только малышей! – вставил Белкин. – Только вот я предполагал, что их легче усыновить, поэтому, возможно, старших и не трогали…

– Да, я тоже предполагала незаконное усыновление, – согласилась Алла. – Правда, наши детки староваты – усыновители предпочитаю совсем уж младенцев или в конце концов не старше трех лет… Но у нас другая версия. Так вот, Лида, возможно, попыталась поговорить с тем, кого она считала ответственным за отъем детей. И погибла.

– А не могла она сама участвовать? – спросил Дамир. – Ведь именно в ее компьютере мы впервые обнаружили ссылку на Lulluby!

– А еще, помимо подписи Маргариты Уразаевой, на актах об изъятии детей стоит имя Ямщиковой! – поддержал старшего коллегу Белкин.

– На второй вопрос у меня есть ответ, – сказала Алла. – Я еще раз поболтала с приятельницей доктора Князева из опеки, и она призналась, что у них такое практикуется. То есть, по правилам, представителей органов опеки во время визита в неблагополучную семью должно быть двое. Это продиктовано, во-первых, соображениями безопасности, и, самое главное, для того, чтобы иметь двух «объективных» свидетелей. Ну, не считая полицейского или пристава, само собой. Однако работников катастрофически не хватает, поэтому, чтобы соблюсти процедуру, порой сотрудницы вынуждены ставить под актами имена коллег. Неясными остаются две вещи. Во-первых, зачем Уразаевой понадобилась Ямщикова, не выезжающая по вызовам. Во-вторых, девушка, похоже, понятия не имела о том, что ее имя фигурирует в документах об изъятии, и впервые увидев их, очень удивилась, если верить словам Верещагина! Между прочим, Антон, удалось ли вам поговорить с исчезнувшей из города Маргаритой Уразаевой?

– Хорошо, что вы спросили, Алла Гурьевна!

– Значит, есть новости?

– Это как сказать. Мне лишь однажды удалось поговорить с данной неуловимой дамой по телефону, после чего она перестала отвечать на звонки.

– А начальница опеки смогла до нее дозвониться?

– Нет, я спрашивал.

– А домашний телефон? Ну, где там ее мать живет, в Казани вроде бы?

– Вот тут, Алла Гурьевна, начинается самое интересное! – хлопнул себя по коленям раскрытыми ладонями Шеин. – Домашнего телефона у матери Уразаевой нет. Она живет в частном доме и пользуется сотовым. Мне с трудом удалось найти старушку, и выяснилось, что она совершенно здорова, а вовсе не при смерти, как утверждала Уразаева, когда брала отпуск по уходу!

– Интересно! – воскликнула Алла.

– Более того, – продолжал Антон, – мать вообще не в курсе, что ее дочь имела намерение ее навестить, и страшно разволновалась – я даже испугался, не слегла бы бабушка на самом деле от таких новостей! Пришлось сказать, что, видимо, у нас ошибочные сведения.

– Правильно! – одобрила Алла. – Не хотелось бы отвечать еще и за болезнь, а то и смерть очень пожилой женщины!

– Я решил проверить, откуда со мной разговаривала Уразаева, когда утверждала, что находится в Казани. Выяснилось, что ее местоположение – Северная столица!

– Она никуда не уезжала?

– Выходит, что так.

– А теперь, вы говорите, ее телефон не отвечает?

– Так точно. Но это ничего не значит, сейчас запросто можно купить новую симку, даже не предъявляя паспорт, если очень нужно. Уразаева может быть где угодно!

– Объявляем ее в розыск! – сказала Алла. – Ругаю себя за то, что не сделала этого раньше!

– Но какие у вас были основания?

– Приятельница Павла Токменева рассказала, что видела женщину, выходящую из квартиры покойной Ямщиковой, в ночь ее гибели. Вряд ли она, как заправский медвежатник, вскрыла замок и вошла: скорее всего, Лида впустила ее добровольно. Мы с самого начала понимали, что войти, да еще в такое позднее время, мог только хорошо знакомый человек. И мне что-то подсказывает, что человек этот – Маргарита Уразаева!

– Но ведь Лидия, судя по записям патологоанатома, погибла в половине одиннадцатого: что же Уразаева делала в квартире так долго? – спросил Белкин.

– Ясно что, – пожал плечами Дамир. – Уничтожала следы преступления, подкладывала феназепам в шкафчик покойницы. Она полагала, что полиция не станет понапрасну копья ломать и, обнаружив в крови Лидии алкоголь вперемешку с лекарством, спишет все на самоубийство. И ведь чуть-чуть так и не вышло!

– Согласна, – кивнула Алла. – Думаю, Уразаева не стала сразу покидать место преступления не только потому, что «подчищала» за собой. Вероятнее всего, она выжидала момент, когда меньше всего вероятность встретить кого-то на лестнице или у парадной. И ведь она проскользнула бы незаметно, не взбреди любовнице Токменева в голову пойти домой, не дожидаясь утра! Не зацепи мы Токменева, факт того, что кто-то посещал Ямщикову в ночь ее гибели, вообще остался бы за кадром: у продавщицы просто не было бы причин сообщать нам об этом, да и Токменев, не посиди он в камере и не протрезвей, и не вспомнил бы о своем алиби! Обратите внимание, что Уразаева подготовилась: заявление об отпуске по уходу за больной матерью написано за неделю до случившегося с Ямщиковой. То есть, получается, для всех Уразаева находилась в Казани, а она тем временем порешила свою молодую коллегу!

– Да, но каков мотив? – спросил Белкин.

– Могу предположить, что она отлично знала, куда отправляются малыши, отнятые у родителей, – ответила Алла. – Не могла не знать, ведь Уразаева предъявляла бумаги, позволяющие осуществить отбирание детей без решения суда! Мы обязательно должны проверить того, кто подписывал документы. Допускаю, что он мог не знать истинных причин происходящего, но Уразаева, судя по всему, проворачивала такие фортели не единожды, и у любого человека возник бы законный вопрос: почему так, а не обычным способом?

– Напрашивается вывод, – вставил Шеин, – что человек, который это делал, в курсе всего.

– Или имел свой интерес, – согласилась Алла.

– Но зачем Уразаева вовлекла Ямщикову в эту схему? – недоуменно спросил Ахметов.

– Скорее всего, она рассчитывала, что Лидия, не работая на выездах, никогда не узнает о своем якобы участии. А если и узнает, то ей объяснят, что «липовая» вторая подпись – в порядке вещей, ведь никому от этого вреда нет!

– Я вот никак не возьму в толк, зачем вообще понадобились подобные сложности? – медленно проговорил Белкин, потирая веснушчатую переносицу.

– Вы сейчас о чем? – нахмурилась Алла.

– Полно же семей всяких там алкоголиков-дебоширов-наркоманов, чьи дети изъяты совершенно законно, а родители и не подумают пытаться их вернуть! Почему не проворачивать схему с ними, ведь никто ничего не узнает!

– Вы в чем-то правы, я и сама над этим размышляла… Однако не забывайте, что, похоже, дети требовались определенного типа внешности. Кроме того, здоровые, а у алкоголиков-наркоманов, как вы выразились, редко бывают такие отпрыски! И еще: никто не мог предвидеть, что Карпенко и Иночкина начнут искать правду. Скорее всего, детей планировалось вернуть, когда в них отпала бы необходимость.

– Или когда они достигли бы возраста, который извращенцам неинтересен! – добавил Белкин, поморщившись.

– Вот потому-то вы, Александр, и займетесь поиском других пострадавших: даже если родители и не забили тревогу в силу антисоциального образа жизни или других причин, они все равно могут дать показания. Нас интересуют случаи, когда при отобрании детей предъявлялось не постановление суда, а только акт об изъятии. И еще: обратите особое внимание на печати и подписи на документах: нам нужны имена тех, кто потенциально мог являться пособником Уразаевой. Вы, Дамир, проверьте финансовую сторону жизни Уразаевой: если мы правы, у нее должны быть приличные побочные доходы. Может, она вкладывала их в недвижимость или завела счета в каких-то банках? Думаю, стоит присмотреться и к другим работницам опеки: вполне возможно, что Уразаева находилась в сговоре с кем-то из коллег. А вы, Антон, проверьте человека, чьи подписи стоят под актами об изъятии детей у Карпенко и Иночкиной: там значится одна фамилия, насколько я помню. Только сделать это нужно как можно незаметнее, не вступая с ним в личный контакт: пока у нас нет законных оснований ни допрашивать его, ни тем более задерживать.

– Ну, тогда, боюсь, у нас проблемы! – скривился Шеин.

– Не волнуйтесь, у меня есть мысль, как вам помочь, – успокоила опера Алла. – И еще, Александр: ройте землю носом, но отыщите мне дочку Иночкиной, слышите? Мы понятия не имеем, где ребенок, и это недопустимо! Необходимо найти девочку и вернуть ее матери! А я объявлю в розыск блудную Уразаеву Ну, приступим?

– По крайней мере, хоть понятно, что теперь делать, – пробормотал, поднимаясь, Антон.

Остальные молча последовали его примеру и один за другим покинули кабинет. Алла потянулась к трубке телефона.

* * *

– Есть новости о пациентках? – нетерпеливо поинтересовался Мономах, едва войдя в кабинет Гурнова. – Удалось до них дозвониться?

– Твоя медсестричка молодец, – ухмыльнулся патолог, усаживаясь на край стола, отчего полы его халата разошлись и улеглись вокруг него, словно распушенный хвост гигантской птицы. С учетом того, что Иван и без этого сильно смахивал на цаплю или аиста, сейчас сходство казалось полным. – Она добыла сведения обо всех, кому делали пластику груди!

– Так есть информация? – нахмурился Мономах.

– Не-а… Вернее, есть: результат отрицательный.

– В смысле?

– Я усадил своих девчонок обзванивать клиенток. Ты не представляешь, как мы изощрялись, дабы не подставлять Каморина и не рассказывать правду! Короче, результат нулевой.

– Черт!

– Но есть и хорошие новости: вчера прискакал Каморин и сам – добровольно, прикинь! – предоставил образцы имплантов. Видать, до него дошло, что это и в его интересах тоже, ведь его отделение в опасности, если оно – источник мелиоидоза!

– И?

– Чисто, и мы снова в тупике! Однако, как говорится, отрицательный результат – тоже результат.

– Да ничего не результат! – досадливо отмахнулся Мономах. – Я надеялся, что проблема разрешится, ведь заболел ординатор Каморина…

– Да ты шо?! – перебил Иван. – Мелиоидозом?

– Пока не известно, но, судя по симптомам и течению болезни, да. Он в «десятке».

– Так чего же мы сидим? Надо срочно им звонить, а еще лучше…

– Ехать, – закончил за патолога Мономах. – Уже.

– Когда ты успел?! Почему мне не сказал?

– Вот, говорю!

– С парнем удалось поболтать?

– Он в реанимации, без сознания. Сначала ставили воспаление легких, туберкулез, закончили менингитом. Анализ на менингокок еще не был готов, поэтому лечили симптоматику.

– Возможно, ты спас ему жизнь, – задумчиво проговорил Гурнов, качая головой.

– Возможно, – согласился Мономах. – Только вот это никак не помогает в нашем деле! Ты сказал Каморину о результатах?

– Только собирался. Честно говоря, он меня просто достал: сто раз уже звонил, интересовался! И немудрено: ему сейчас приходится ужом извиваться, придумывая для пациенток удобоваримые оправдания тому, что приходится откладывать операции по увеличению груди!

– Я его понимаю… Думаю, будет лучше мне самому с ним поговорить.

– Уверен?

– Ну, я же всю эту кашу заварил, верно? Мне и хлебать.

– Зря ты расстраиваешься! Ясно же, что проблема в отделении Каморина: именно там мать с дочкой подхватили заразу, а теперь еще и ординатор… Не может это быть совпадением!

– Да, но мы грешили на импланты, а ты говоришь, что с ними все в порядке! Пациентки тоже здоровы, остается предположить, что, во-первых, Протасенко стали первыми пострадавшими, и, во-вторых, источник мелиоидоза находится в отделении пластической хирургии, ведь заболел ординатор Тимощук – где еще он мог подхватить бациллу?

– А что, если это твой ординатор и есть источник?

– Но как тогда объяснить то, что мать и дочь заболели раньше?

– О-о, дружище, тут может быть полно самых разных объяснений! У бациллы Уитмора инкубационный период зависит от множества факторов: каким путем она попала в организм, в каком состоянии находился иммунитет больного и так далее. У Протасенко определенно были проблемы с иммунитетом, особенно у младшей, ведь она за короткий срок перенесла два наркоза – у Каморина и у Тактарова. Надо выяснить, участвовал ли Тимощук в операциях обеих!

– Ты прав, – задумчиво пробормотал Мономах, потирая подбородок. – Только вот, если Тимощук – источник, тогда выходит, что он мог подхватить мелиоидоз где угодно!

– Да и бог ты с ним! – отмахнулся Гурнов. – Главное, мы установим, что проблема не в больничке, а в одном-единственном человечке – и все вздохнут свободно!

Мономах собирался ответить, как вдруг ощутил вибрацию в заднем кармане джинсов. Номер на экране телефона высветился незнакомый.

– Алло?

– Я говорю с доктором Князевым? – осведомился низкий, хрипловатый мужской голос.

– Да, с ним. А я с кем?

– Меня зовут Шамиль Мерзоев, я завреанимационным отделением больницы номер десять. Вы общались с одним из моих врачей…

– Да-да, с… Рындиным, кажется.

– У меня вопрос: как, черт подери, вы сумели поставить диагноз пациенту Тимощуку?!

– А что такое? – осторожно поинтересовался Мономах.

– Да то, что без вас мы бы еще лет триста гадали, отчего он умер!

– Он умер?!

– Живехонек, слава богу! Пока рано делать прогнозы, но, думаю, паренек выкарабкается. А если бы вы не напали на моего ординатора и не заставили его делать то, что нужно, Тимощук бы точно окочу., пардон, отправился на тот свет!

– Он сказал, что я на него напал?

– И я ему верю, потому что парень он твердолобый и нагловатый, поэтому только грубая сила могла заставить его поднять свой зад! Так я повторяю вопрос, коллега: как вам такое пришло в голову?

* * *

Сколько бы Алла ни глядела из своих окон на Невский проспект, она не уставала от этого захватывающего вида. Ее не беспокоил шум проезжающего транспорта – совсем наоборот, так она ощущала бьющую через край энергию города.

Пусть москвичи говорят, что Питер напоминает им ленивого спящего великана – да что они понимают? Может, его и не сравнить с такими оживленными, славящимися бешеным ритмом мегаполисами вроде Гонконга, Нью-Йорка или Дубай, но Алла всегда видела в Санкт-Петербурге особую прелесть, свойственную лишь городам с «двойным дном».

Такие города не показывают свою суть первому встречному, вываливая на неподготовленную голову все свои тайны и секреты, стараясь поразить, ошеломить, сбить с ног. Они раскрываются постепенно, заползая под кожу, добираясь до самых глубоких уголков души, чтобы уже никогда не стереться из памяти, а остаться там навсегда, время от времени напоминая о себе и вызывая почти нестерпимую ностальгию и желание вернуться. Даже если ты в них живешь.

– О чем задумалась?

Голос Негойды, прозвучавший над ухом, заставил Аллу вздрогнуть. Она не то чтобы думала, ведь думать уже не было сил – скорее медитировала.

– Да так, ни о чем, – честно ответила она.

С тех пор как задумалась о детях от Дмитрия, Алла стала смотреть на него по-другому. Ей с ним комфортно, ей нравится его тело, умение «завести» ее в постели, наличие своеобразного чувства юмора и бесшабашное отношение к жизни. Возможно, последнее мешало ей думать о Негойде как о «долгоиграющем» варианте? Детям требуется стабильность, а он, похоже, не способен ее обеспечить… В остальном, пожалуй, Дмитрий – идеальный партнер, принимающий ее такой, какая есть, и не требующий ничего, чего она не в состоянии дать.

– Хотела тебя попросить кое о чем, но не уве…

– Слушай, почему тебе все время необходимы предисловия? – перебил он. – Почему ты не можешь просто сказать?

Может, потому, что Негойда мог счесть, что она пользуется им?

– Я редко прошу о чем-то людей, не являющихся моими коллегами или подчиненными, – ответила она.

– Я заметил, – кивнул он. – Привыкай просить меня: ты же знаешь, я все сделаю, чтобы тебе угодить!

– Нужно узнать подноготную одного человечка. Важного человечка, поэтому необходимо действовать аккуратно.

– Аккуратность – мое второе я!

Это вряд ли: Алла постоянно находила вещи Дмитрия, разбросанные в неположенных местах. Не то чтобы она была аккуратисткой, но все же не привыкла, чтобы носки валялись в кухне, а наручные часы или ремень – в ванной.

Она старалась не делать Негойде замечаний, а просто подбирала его манатки и раскладывала по местам, надеясь, что он заметит и со временем приучится все делать сам.

Аллу смущало, что взрослый человек может быть настолько безалаберен в повседневной жизни. Она убеждала себя, что у всех есть недостатки (у нее-то самой их выше крыши!), а Дмитрий, бедняжечка, все их терпит и старается не замечать. Может, и ей стоит попробовать?

– Что за перец? – спросил между тем Негойда, расположившись на широком подоконнике и глядя на Аллу снизу вверх. – Ну, твой злодей?

– Некий господин Говорков. И я пока не уверена в том, что он злодей, – поспешила уточнить она. – Просто может статься, что этот человек станет фигурантом в нашем деле, и я хотела бы узнать о нем все, что возможно, до того, как встретиться лицом к лицу.

– Что тебя интересует?

– Все. Его финансовое положение, недвижимость, семейный статус, личные особенности и привычки, круг общения и… связи за границей.

– Какие связи? – удивленно переспросил Негойда.

– Мне нужно знать, есть ли у него связи в Скандинавии и как часто он ездил туда за… Скажем, за последний год. И еще: выясни, общались ли Маргарита Уразаева и этот Говорков вне работы.

– А Уразаеву нельзя спросить?

– Нельзя – она пропала. Но, полагаю, она в любом случае вряд ли была бы с нами откровенна! Подпись Говоркова стоит на двух актах об изъятии детей из семей, и у меня есть основания полагать, что процедура не имела законных оснований. Более того, об этих детях начальство Уразаевой ничего не знает!

– Их местоположение известно?

– Только одного: сына Иночкиной вернули после того, как она наняла адвоката, и та попыталась навести справки. Похоже, эти люди здорово струхнули и поспешили успокоить мамашу. Однако девочка пока непонятно где: похоже, они решили, что, держа ребенка в заложниках, смогут заставить Иночкину сидеть тихо и не гнать волну. С детьми Карпенко – глухо, но Антон их ищет.

– Если Антон ищет, то обязательно найдет! – убежденно заявил Дмитрий.

– Твои бы слова – да Богу в уши! Так что, сделаешь?

– Считай, что все уже сделано… А теперь— в постельку!

* * *

Антон залил растворимый кофе кипятком, всыпал в чашку полстакана сахара, пододвинул к себе вазочку с сушками и, удовлетворенно крякнув, сделал изрядный глоток. Блаженное тепло, начавшее разливаться по телу, заставило его прикрыть глаза от наслаждения.

На улице, несмотря на весну, было чертовски промозгло. Снег еще не везде растаял и отвратительными черно-бурыми массами валялся на газонах и даже кое-где на тротуарах, а в воздухе, когда не шел откровенно сильный дождь, постоянно висела противная, холодная морось.

В тепле тесного кабинета, с чашкой горячего напитка в руках, Шеин ощущал вселенскую благодать, какая порой снисходит на набожных людей в церкви.

– А, ты здесь! – порывисто входя, отметил Дамир. – Сушки все не слопай, они не для тебя одного здесь лежат!

– Да ладно, ладно, – проворчал Антон, умявший уже штук пять. – Сушек для друга пожалел!

– Так ты же их не покупаешь! – возмутился Ахметов. – Я покупаю, Гурьевна покупает, даже Шурик покупает, хотя у него самая маленькая зарплата…

– В следующий раз куплю вам всем торт! – перебил Шеин, беря очередную сушку и нарочито громко хрустя ею. – Килограмма на три!

– Ага, дождешься от тебя! Новости по делу есть?

– Смотря какие.

– Удалось установить местоположение детей или Уразаевой?

– Нет, но я закинул удочки во все водоемы и жду результатов. Судя по словам соседей и коллег, в последний раз они общались с Уразаевой за день-два до ее предполагаемого отъезда. С тех пор ее как корова языком слизала!

– Может, она за границу укатила? С ее-то бабками!

– Погодь, с какими такими бабками?

– Ой, ты же еще не знаешь: наша Марго Уразаева – весьма состоятельная дама!

– Да ну?

– На нее оформлено четыре квартиры, одна в Питере, две в Кронштадте и еще одна – в Выборге. Что занимательно, она их не сдает, они стоят пустые, но квартплата платится регулярно.

– А какая зарплата у работника органов опеки? – поинтересовался Антон.

– Я «пробил» через налоговую: двадцать одна тысяча плюс квартальные премии не выше пяти-семи.

– Ну, может, она экономная? Не ест, не пьет…

– А только песни поет да квартиры оплачивает? – ухмыльнулся Дамир. – Между прочим, кроме квартир, у нее есть машина.

– Эка невидаль!

– «БээМВэ эМ пять» семнадцатого года?

– А-а… Ну, тогда да, – пробормотал Антон, живо рисуя себе картинку дорогущей модели, какую вряд ли может позволить себе работник социальной сферы, да и вообще государственный служащий. Конечно, не «Астон Мартин» или «Ламборгини», и все же… – Откуда же такое богатство?

– Бог знает!

– Видать, он и послал? Что же, коллеги Уразаевой не удивлялись?

– Думаю, они были не в курсе. О ее дополнительной недвижимости никто не знал. До работы она добиралась пешком – там ходу два квартала. Соседи ни разу не видели машину – видать, по большей части она стояла в гараже.

– Зачем приобретать дорогое транспортное средство и не ездить на нем?

– А чтоб было! Или она готовилась круто изменить жизнь.

– Свалить за бугор?

– Как вариант. Может, она уже это сделала?

– Я проверял: Уразаева не покидала пределов страны.

– Поддельный паспорт? – предположил Дамир. – Для человека с деньгами нет ничего невозможного! До ее счетов я добраться не смог – сам знаешь, как тяжело договориться с банками. Но я доберусь, рано или поздно!

– А машина на месте?

– Нет.

– Значит, уехала на ней, только вот куда… Я сейчас жду ордер на обыск в квартире, где проживала Уразаева. Если она готовилась к отъезду, нужно будет расширять зону поиска: может статься, расправившись с Ямщиковой и боясь, что ее уловки не сработают, решила свалить от греха подальше! Что касается ее местонахождения, дела обстоят следующим образом. Я заказал билинг ее телефона – уже несколько дней по нему не говорили.

– Тоже мне проблема! – фыркнул Дамир. – Если Уразаева опасалась слежки, она могла выкинуть симку и купить «серую», не предъявляя паспорт!

– Верно. Зато с банковскими картами мне больше повезло: удалось выяснить, в каких банкоматах наша беглая «опекунша» снимала бабки.

– И что, много снимала?

– В четырех разных местах – около полумиллиона!

– А в последний раз когда?

– Примерно сутки назад.

– Что ж, подождем ордер, – вздохнул Дамир. – Меня больше волнуют ребятишки пропавшие: неужели нет никаких зацепок?

– Боюсь, кроме Уразаевой и еще, может быть, того мужика из районной администрации, других концов у нас пока нет. Не могу же я бегать по городу с фотками детей и спрашивать прохожих, не видали ли они их!

– Не можешь… Почему Гурьевна не позволила нам заняться Говорковым?

– У нас же на него ничегошеньки нет, помнишь? Вот поймаем Уразаеву, тогда… А пока, как говорится, сын полка!

* * *

Мономах, как мог, откладывал этот момент, но тянуть дальше не имело смысла: рано или поздно все равно придется поговорить с Камориным.

В ожидании завпластической хирургией он стоял в просторном фойе, наблюдая за тем, как жирные, блестящие в лучах умелой искусственной подсветки рыбы величаво двигаются от одного борта гигантского аквариума к другому. На задней стенке было зеркало, отчего казалось, что рыб в аквариуме в два раза больше, чем на самом деле. Он был таким большим, что в нем уместились не только синие, красные, зеленые водоросли и кораллы, но и обломки корабля, а также несколько арок и искусственных скал, в которых резвились более мелкие, но тоже ослепительно красивые рыбешки.

– Впечатляет, не правда ли? – услышал Мономах знакомый голос и обернулся.

На лице Каморина цвела самодовольная улыбка: он получал удовольствие от того, что кто-то восхищается его рыбами.

– Не то слово, – согласился Мономах. – Где ты только их добыл – что-то я не встречал в магазинах такого разнообразия!

– И не встретишь! – ухмыльнулся Каморин. – Мне их доставили из Южной Америки.

– Каким образом?

– Морем, разумеется! Я заказывал по каталогу. Рыбы, видишь ли, моя страсть: люблю смотреть на них, это успокаивает – как будто йогой занимаешься!

– Охотно верю… Слушай, я пришел извиниться за свои подозрения.

– Значит, импланты ни при чем? – выдохнул Каморин, и его круглая, сытая, добродушная физиономия отразила всю степень облегчения, которое он испытал.

– Абсолютно ни при чем, – кивнул Мономах.

– Господи, а я уже представлял себе судебный процесс: хоть мы и не производим эти импланты, но больницу и, в частности мое отделение, все равно привлекли бы в качестве соответчиков – я консультировался с юристами… Но ты что-то не рад, по-моему?

– То, что импланты чисты, не меняет того факта, что заболел твой ординатор: где-то же он должен был подхватить мелиоидоз!

– Но почему именно здесь? – немного раздраженно пожал плечами завпластической хирургией. – Разве не мог он заразиться в другом месте? А потом заразил пациенток! Ты говорил с ним?

– Он в тяжелом состоянии, хотя мне звонили из «десятки»: диагноз подтвердился.

– Что ж, повезло парню!

Мономах снова перевел взгляд на аквариум.

– У меня тут шесть видов рыб-попугаев, три вида «ангелов», в том числе «королевский» и неоновый – вот он, видишь, как переливается? – Каморин с гордостью ткнул пальцем в сияющее чешуйчатое создание, лениво шевелящее плавниками, зависшее над искусственной скалой.

Одна здоровенная рыбина подплыла к передней стенке и, развернувшись анфас, пристально уставилась на зрителей, пуская из пасти пузыри.

– Может, ты и имена им дал? – насмешливо поинтересовался Мономах.

– Имя есть только у одного – вот у этого самого, – совершенно серьезно ответил Каморин. – Знакомься, это – Педро, «синий хирург».

– Синий – это намек, что ли?

– Его еще называют «голубой хирург», но мне больше нравится «синий». Если присмотреться, у Педро сверху и снизу хвоста можно заметить острые как бритва шипы, которые эти рыбы используют для самообороны…

И тут вдруг в мозгу Мономаха как будто молния сверкнула.

Сначала это была просто вспышка, словно он краем глаза увидел нечто важное, но бесформенное. А потом его сердце пропустило удар. Раньше он не понимал, что имеют в виду писатели, использующие эту метафору: если сердце пропускает удары, это признак экстрасистолии, аритмии или анемии. Но сейчас он сам испытал это состояние, будучи абсолютно здоровым!..

– Дмитрий Палыч, – с трудом шевеля языком от внезапной сухости во рту, проговорил Мономах, – откуда, говоришь, рыбок доставили?

– Из Южной Америки, – ответил Каморин. – Главным образом из Бразилии… Что это с тобой?

– Скажи, а грунт… ну, или что там в аквариумы обычно засыпают, где ты берешь?

– Там же заказываю – раз в год требуется его полностью заменять, а так просто промываем… Послушай, в чем дело-то?

– И водоросли тоже?

– Не пойму я, к чему ты…

– А когда промываете, старую воду сливаете? – не обращая внимания на слова Каморина, продолжал сыпать вопросами Мономах.

– Конечно, раз в месяц, чтобы вода оставалась прозрачной.

– А куда сливают воду?

– Куда? – озадаченно переспросил завпластикой. – Ну, я… честно говоря, я никогда не интересовался! А какая разница?

– Да есть разница, есть! Кто у тебя этим занимается, санитары?

– Нет, работяги наши, техники… Послушай, Мономах, что все это…

– Можешь вызвать их сюда?

* * *

Крюковы жили откровенно бедно. В общем-то, трудно ожидать богатства от семьи, состоящей из одного взрослого и трех несовершеннолетних, с учетом того, что взрослый имеет группу инвалидности.

– У меня двое своих детей, – тяжело вздыхая, говорила Надежда Крюкова, медленно передвигаясь по кухне, наполняя чайник из-под крана, ставя его на плиту, доставая чашки и расставляя их на крохотном столике, который служил обеденным.

Вряд ли он имел право считаться таковым, ведь одновременно сидеть за ним могли не более двух человек! Крюкова была женщиной тучной, поэтому каждое движение давалось ей с трудом.

Насколько удалось выяснить Белкину, ее инвалидность была связана с болезнью суставов, но парень вряд ли смог бы вспомнить и выговорить диагноз. Странен уже тот факт, что Крюковой дали опекунство, ведь органы опеки предпочитают не связываться с больными родственниками.

– Не жируем, как видите, – продолжала она, тяжело опускаясь на табурет напротив Александра и отдуваясь так, словно только что разгрузила товарный вагон. – Но я не могла позволить, чтобы Олежка попал в детский дом! Он такой чудный ребенок, такой ласковый… Удивительно – при таких-то родителях!

– Это ведь сын вашей сестры, верно? – решил уточнить Белкин.

– Да, Женьки. У нее четверо.

– Она лишена родительских прав?

– Да. Трое детей в разное время попали в детский дом. Мои тогда были маленькие, я мать-одиночка, так что не представлялось возможным забрать старших племянников. Но теперь, когда мои собственные дети уже подростки, а Женьке в сорок три года вдруг снова приспичило родить, я поняла, что не смогу отдать Олежку.

– Евгению лишили прав и на младшего?

– Ему годик исполнился, когда опека снова «возбудилась». Мне категорически не желали отдавать племянника!

– Из-за инвалидности?

– И из-за нее, и из-за низкого дохода семьи. Господи, да неужели же в детдоме лучше?! Здесь пусть и в тесноте да без черной икры, зато с родными людьми! Да, у нас мясо не каждый день, сыр вообще себе позволить не можем, но я в ателье кручусь, как могу, беру заказы на дом, соседей обшиваю-обвязываю. Яблоки, по крайней мере, у нас всегда на столе, хлеб, каша, макароны… Вот скажите, разве бедность может служить причиной отказа органов опеки?

– По-моему, нет, – ответил Белкин.

– Вот и я так думаю, – обрадованная поддержкой, кивнула Крюкова. – Половина семей в России в таком положении – что же, детей по приютам раскидывать? Я вот, к примеру, старших племянников регулярно навещаю, два раза в месяц. Не могу таскать им деликатесов, но карамельки, мороженое и бананы всегда приношу!

– Но вам в конце концов дали согласие на опекунство?

– Дали-то дали, – снова тяжело вздохнула женщина, поднимаясь с видимым трудом и берясь за ручку вскипевшего чайника. Она медленно и осторожно разлила кипяток по чашкам и, положив в каждую по пакетику дешевого чая, снова опустилась на табуретку. – Только Олежка и нескольких месяцев с нами не прожил: нагрянула опека и забрала. Уверена, что, будь я в тот момент дома, у них ничего бы не вышло!

– То есть вы отсутствовали?

– Так а я о чем говорю?! В квартире находилась только моя старшая дочь, Полина. Ей шестнадцать, и она не могла в одиночку противостоять вторженцам! Возвращаюсь я домой, а там зареванная Поля. Она еле-еле смогла объяснить, что случилось. Я кинулась в опеку, а там меня перенаправили к сотруднице, которая изымала племянника. Она даже слушать меня не стала – сказала, что опекунство мне дали по ошибке и что лучше отдать ребенка тем, у кого есть силы и средства дать ему полноценную, счастливую жизнь… Как будто родная кровь ничего не значит!

– Надежда Михайловна, вам удалось навестить Олега после изъятия?

Белкин невольно поморщился, произнося слово «изъятие» – оно звучало как-то неправильно, принимая во внимание предмет разговора. Да и «предмет» – тоже неверное слово.

– Я пыталась! – ответила Крюкова. – Не поверите – я его не нашла!

– Как это? – удивился Белкин. – Разве его не направили в приют или детский дом?

– Обычно так и делается, насколько я знаю, но мне сказали, что Олежку сразу передали в семью – якобы это менее травматично! Ничего себе, «менее»: сначала родители-алкаши, которые били и недокармливали, потом – чужие люди!

– И вам не сообщили никаких данных о приемной семье?

– Сказали, что это запрещено… Скажите, молодой человек, разве это справедливо? Почему мы не можем видеться с Олежкой? Я даже не знаю, жив ли он… А вдруг с ним что-то случилось?

– Надежда Михайловна, есть ли у вас снимок Олега?

– Конечно есть: его в детском саду недавно фотографировали! Сейчас принесу.

С кряхтением поднявшись с табурета, Крюкова прошла по узкому проходу в коридор. Она вернулась минут через пять с большим старым альбомом – из тех еще, что обтянуты бархатом: Александр видел такие у бабушки, сохраненные с советских времен.

Раскрыв его, Крюкова быстро пролистала тяжелые страницы примерно до середины и, развернув альбом к молодому оперу, сказала:

– Вот он, наш Олежка.

Со снимка широко улыбался, сверкая щербатыми зубами, белобрысый мальчуган с огромными серыми глазищами, осененными бесцветными ресницами.

* * *

Бутылка, словно коричневый бриллиант, сверкала и переливалась в тусклом свете лампы. Стекло было дымчатым, поэтому жидкость внутри казалась совсем темной. Ее оставалось уже не так много, поэтому Мономах вытащил из сумки вторую бутылку из «армянских» запасов и водрузил ее на стол.

– Класс! – с восторгом воспринял щедрый жест Гурнов. – Благослови Господь Мейрояна и все его многочисленное и предприимчивое семейство!

Друзья не боялись, что их застигнут врасплох. Во-первых, рабочий день уже закончился. Во-вторых, Иван предусмотрительно запер дверь, едва Мономах ступил на его территорию. И, наконец, в-третьих, беспокоиться о том, что кому-то из «пациентов» патологоанатома вдруг вздумается потревожить своего врача, не приходилось.

– Ну, так что тебе рассказали работяги и медсестричка? – спросил Гурнов, разливая остатки коньяка из старой бутылки по хрустальным стаканам (Иван обожал все дорогое и красивое, поэтому не признавал пластиковую посуду, находя ее вульгарной и подходящей для пьянки бомжей в парке на скамейке, а никак не интеллигентной попойке двух образованных людей). – Я гляжу, она просто кладезь информации!

– И не говори: если б я раньше с ней поговорил…

– Да как бы ты поговорил-то, ведь до тех пор, пока не увидел аквариум, тебе и в голову не приходило, что он – источник всех бед!

– Беда в том как раз, что этот аквариум я видел много раз и всегда знал, что Каморин – любитель всевозможных рыб! Однако до сегодняшнего дня мне ничего такого и в голову не приходило!

– Да уж… Это ж надо, рыба-хирург!

– Синий хирург!

– Синий – как мы после нескольких бутылей «мейрояновского»! Так что ты выяснил?

– Ну, я поболтал с рабочими. Они сперва отнекивались – дескать, сливали воду из аквариума в техническом помещении…

– Это они из-за Каморина! – вставил Гурнов. – Боялись!

– Ясное дело. Только вот техническое помещение находится в конце коридора, а ванная комната для персонала с душем – совсем рядом. Я предположил, что они, в силу обычной человеческой лени, решили не бегать с ведрами за тридевять земель, а выплеснуть воду поблизости.

– Но вода из душа смыла бы все бактерии! – заметил Гурнов.

– Верно, но в ванной имеется еще и маленький бассейн, прикинь!

– Да ты шо? Не знал… А зачем им бассейн?

– Это я у Каморина и спросил. Он сказал, что предыдущий завотделением отличался любовью к роскоши и при ремонте сделал перепланировку и соорудил бассейн. Да это не бассейн никакой, по сути, а глубокая ванна, обложенная кафе…

– Я правильно понимаю, что он устраивал там маленькие оргии по ночам? – перебил патолог.

– Трудно сказать, ведь я свечку не держал. Однако если и было такое, Каморин эту порочную практику прекратил. Он строго-настрого запретил персоналу пользоваться бассейном, и он обычно стоит пустой. Но Лариса рассказала, что во время ночных дежурств некоторые молодые врачи запрет нарушают.

– С медсестричками небось?

– Само собой.

– Так что работяги сливали грязную воду из аквариума прямо в бассейн, где по ночам плескалась молодежь?

– В точку! За пару недель до того, как попасть в больницу, Тимощук резвился там с нашей Ларочкой. У него была свежая ранка на пальце ноги, довольно неприятная.

– Так вот как бацилла попала в кровь!

– Видимо.

– Итак, подобьем «бабки», – подытожил Гурнов. – Рабочие, дабы не затрудняться беготней по коридору с ведрами, сливали в пустой бассейн грязную водичку, зараженную мелиоидозом из песочка, прибывшего на кораблике аж из Бразилии. А как нам известно, бацилла Уитмора – аэробная бактерия, прекрасненько растущая на всевозможных питательных средах. Для ее оптимального роста температура этих самых сред должна быть примерно тридцать семь с половиной градусов…

– Что мы как раз и имеем в ванной комнате – плюс «стоячий», так сказать, водоем!

– Ага, а еще эта бацилла продуцирует экзотоксин. Она долго может существовать во влажной почве, продуктах гниения и – в воде, обладая устойчивостью к высушиванию! Погибает она лишь при нагревании выше пятидесяти шести градусов… Похоже, работяги не затруднялись тщательно промывать сливное отверстие, где бацилла цвела и пахла в самых что ни на есть чудесных для нее условиях!

– Бассейном не должны были пользоваться!

– И по этой же причине его не слишком часто чистили… Хотя, конечно, бацилла Уитмора устойчива к кое-каким дезинфектантам – в особенности тем, что содержат фенол или лизол.

– Если бы Тимощук принял душ, скорее всего, Протасенко бы не заболели, – вздохнул Мономах. – Он – возможно, ведь был прямой контакт бациллы с открытой раной.

– Похоже, Тимощук не в первый раз использовал бассейн, раз успел заразить мамашу с дочкой?

– Лариса говорит, что не в первый. Просто последний раз стал для него роковым – из-за ранки на ноге.

– Что касается Протасенко – скорее всего, бацилла «зацепилась» за волосы или ресницы Тимощука, пренебрегающего душем после бассейна, и таким образом попала в открытые полости матери и дочки. Инкубационный период у всех разный, но это, как я уже говорил, дело индивидуальное… Удивительно, что больше никто из пациентов не подхватил заразу – просто счастливый случай!

– Ну, Протасенко так не покажется: и дочери лишилась, и сама чуть жива!

– Что теперь будет?

– С кем?

– Да со всеми.

– Понятия не имею. Нелидова, с одной стороны, довольна, что источник заболевания найден, а с другой – выходит, больница виновата в случившемся. Если старшая Протасенко поправится, то, вполне вероятно, подаст в суд. Конечно, компенсация будет мизерной, ведь, в сущности, – это случайность, и прямой вины ни больницы, ни врача в происшедшем нет. Каморин расстроен, ведь он уже решил, что его отделение в безопасности!

– То есть благодарить тебя никто не станет? – уточнил, хмурясь, Иван.

– Думаешь, я ради благодарности старался? Ну, не мог я бездействовать, подозревая, что по больнице гуляет смертельно опасная бацилла!

– Да я-то понимаю, дружище, – вздохнул Гурнов, качая большой лохматой головой. – Мне можешь ничего не объяснять! Только вот ты, скорее всего, предотвратил несколько смертей: сомневаюсь, что бассейн использовал только Тимощук со своей подружкой! Разве Нелидова не должна радоваться?

– Честно? Мне все равно!

– С каких пор?

– Я вообще жалею, что с ней связался. Не то чтобы она чем-то меня не устраивала, просто…

– Просто она – начальник, а ты – подчиненный, – понимающе закивал патолог. – Что делать собираешься?

– Пока не решил.

– Значит, будешь проводить политику страуса – голову в асфальт? И надеяться, что она не заметит твоей задницы и пройдет мимо?

– Как-то так.

– А с рыбами-то что? – задал неожиданный вопрос Гурнов.

Мономах даже не сразу нашелся с ответом.

– Ну… Думаю, им отныне придется довольствоваться российским песочком – ничего, привыкнут: раз уж эмигрировали, нужно привыкать к местным условиям!

– Да уж, нелегка эмигрантская судьба… Ну, дернем еще по одной?

– Разливай!

В тот самый момент, когда Мономах подносил к губам стакан, наполненный из только что откупоренной бутылки, в его кармане требовательно завибрировал телефон.

– Готов поспорить на что угодно, это Нелидова! – заявил Гурнов, пока Мономах выуживал аппарат из кармана.

Это была не Нелидова.

Выслушав человека на другом конце линии, Мономах растерянно поглядел на приятеля. Тот выпучил глаза, молчаливо вопрошая, в чем дело.

– Я сейчас приеду! – пробормотал Мономах.

– Что случилось? – поинтересовался Иван. – Кто звонил?

– Диду

– Это тот твой чеченец?

– Он кабардинец.

– Не важно! Что ему надо?

– Понимаешь, я подрядил его присматривать за девчонкой… ну, за Олей Карпенко, ведь им угрожали из-за мальцов.

– И чего?

– Диду задержал какого-то хмыря. Он вроде бы пытался напасть на Олю.

– Вот это финт! Тогда я с тобой: погоди, вызову такси!

* * *

– Ну что, – проговорил Дамир, уперев руки в бока и орлиным взором окидывая просторное помещение, служившее холлом, – по всему видать, наша «опекунша» намылилась в бега!

Антон не счел нужным отвечать: о правоте коллеги говорили три больших чемодана, выстроившихся вдоль стены и спортивная сумка. Сумка была раскрыта и заполнена вещами лишь наполовину.

– Похоже, собиралась Уразаева в спешке, – продолжал бубнить Ахметов, шуруя в сумке (там оказалось два теплых свитера и кашемировый кардиган).

– Но куда же тогда она делась, раз все ее шмотье тут? – развел руками Шеин. – Что могло заставить ее свалить, побросав «самое дорогое»?

В питерской квартире, как и в кронштадтской недвижимости, ничего важного обнаружить не удалось – ни малейшей наводки на то, куда могла подеваться мадам из опеки. Только в Выборге опера отыскали следы поспешных сборов, но не саму хозяйку квартиры.

– Здесь документы! – провозгласил один из оперев, взятых в помощь для обыска, выходя в холл. – Куда же ваша подозреваемая отправилась без них?

Дамир взял в руки протянутый пакет и внимательно изучил его содержимое.

– Гляди-ка, здесь и загранпаспорт, и российский, и страховка на машину!

Действительно, как она могла все это бросить?

– Багаж недоупакован, – заметил Антон, открывая один из чемоданов, оказавшийся пустым. – Может, Уразаева планирует вернуться?

– Да, но где тогда она пропадает?

– Может, временно сняла квартиру, боясь, что мы, рано или поздно, нагрянем?

– И побросала бумаги и вещи?

– Да-с, неувязочка! Квартирка выглядит нежилой: по всему видать, покупалась как способ вложения капитала…

В этот момент входная дверь распахнулась, и порог переступил участковый. Парень был молодой, резвый, готовый услужить опытным коллегам и преисполненный желания набраться опыта.

– Вы сказали опросить соседей, – выпалил он, страшно довольный собой. – Вот Раиса Борисовна кое-что может показать по этому поводу!

Вслед за участковым порог неуверенно переступила полная женщина в синем домашнем халате. На голове у нее красовался крохотный «кукиш» из пегих с проседью волос, на носу— большие очки.

– Итак, Раиса Борисовна, – подскочил к женщине Дамир, прежде чем Антон успел открыть рот, – как давно вы знакомы с Маргаритой Уразаевой?

– Да бог с вами, какое знакомство – я видела-то ее всего пару раз! – развела руками соседка.

Ахметов укоризненно взглянул на участкового, и тот поспешил взять инициативу в свои руки.

– Расскажите про то, как видели ее с чемоданами, – подсказал он.

– А, ну да… Понимаете, я до этого всего однажды встречалась с хозяйкой квартиры. Случилось это полгода назад, когда у соседей сверху прорвало фановую трубу… Я, видите ли, старшая по подъезду, – решила пояснить соседка. – Если что случается, первым делом звонят мне… Так вот, тогда-то мне и пришлось связаться с Маргаритой. Еле нашла ее координаты! Вот с предыдущей владелицей мы действительно общались – хорошая была женщина, Ангелина Матвеевна…

– Раиса Борисовна, давайте ближе к Уразаевой, хорошо? – попросил участковый.

– Да-да, конечно… Ну, в общем, я позвонила, и Маргарита приехала. Тут такая вонь стояла, вы себе не представляете! Пришлось ей ремонт делать в санузле. Но она почти сразу уехала: ремонтом профессиональная бригада занималась. А тут вдруг дней десять назад я снова увидела Маргариту. Она стояла на лифтовой площадке с двумя здоровенными чемоданами. Я спросила, откуда она приехала, а Маргарита ответила, что, наоборот, уезжает. К родственникам. Кажется, в Казань.

– А после этого вы ее видели?

– Нет. И в квартире было тихо. Я решила, Маргарита уже уехала.

– Понятно, – пробормотал Дамир. – Что ж, спасибо за информацию. Если что-то еще вспомните, вот мой телефон, – и он протянул женщине белый прямоугольник со своим именем, званием и номером сотового.

– Ну и что ты об этом думаешь? – поворачиваясь к Антону, спросил он, когда соседка вышла, а участковый отправился в гостиную помочь операм с обыском.

– Думаю, что Уразаева торопилась свалить, – отозвался тот. – Только вот, как выяснилось, ни в какую Казань она не уезжала!

– Тебя не настораживает выбор квартиры? Допустим, в питерской она оставаться не хотела, понимая, что ее сразу найдут, да и соседи увидят, а ведь она пыталась представить все так, словно находится в Казани… У нее есть две хаты в Кронштадте – казалось бы, ближе к Питеру, но она выбрала Выборг!

– Намекаешь на то, что она намыливалась в Финку?

– Посмотрим… вот, у нее в паспорте финская виза проставлена – недавно обновлялась, всего месяц назад!

– Для питерца это нормально: у тебя что, нет такой?

– А зачем мне? Я за границу не езжу, отдыхаю на местных курортах… Гляди, она все подготовила – и паспорта, и страховку на авто. Кстати, где ее машина?

– Пока неизвестно, но я объявил ее в розыск: такую приметную тачку обязательно найдут, рано или поздно.

– Ну, по крайней мере, мы знаем одно: Уразаева еще в Питере!

Шеин, в который уже раз, прошелся по холлу, после чего вошел в гостиную, где копошились несколько человек в резиновых перчатках.

– Есть что-нибудь? – спросил он громко, чтобы все его услышали.

– Нет, – отозвались сразу несколько голосов.

– Она не жила в этой квартире, – добавил тот же опер, который отдал Дамиру документы Уразаевой. – Думаю, было бы гораздо удобнее, если бы ты объяснил, что именно мы ищем!

– Если б знал, обязательно поделился бы с вами, – буркнул Антон. – Проблема в том, что я понятия не имею!

Он прошелся вдоль стен. Жилплощадь только называлась жилой: в гостиной стояло единственное кресло, а рядом расположился стеклянный столик – вот и вся мебель.

Прохаживаясь взад-вперед по комнате, Шеин обратил внимание на отсутствие в комнате плинтусов.

Руки у него, как говаривала мама, росли из правильного места: в каждом браке Антон занимался ремонтом самостоятельно, чем, по первости, приводил бывших жен в восторг. Ну и что, что тянулся ремонт намного дольше – из-за нехватки средств на качественные стройматериалы и недостатка времени, – зато все делалось с любовью и желанием обустроить семейное гнездо. Жаль, что в личных отношениях Антон не так успешен! Он фанател от передач об интерьерах и ремонтах. Как-то раз в одном таком шоу какой-то «продвинутый» дизайнер рассказывал, что современные тенденции напрочь отвергают привычные плинтусы. Любой строитель скажет, что плинтус – неотъемлемая часть интерьера, как из-за особенностей напольных покрытий, так и с точки зрения практичности в эксплуатации.

Антон знал, что при укладке паркета или ламината «замковым» способом необходим компенсационный зазор в несколько миллиметров от стены, который нужно чем-то прикрывать. Современные технологии предполагают скрытые плинтусы, которые кажутся единым целым со стеной.

Из той же передачи Антон узнал, что скрытый плинтус бывает как с накладками из анодированного алюминия, дерева или стали, так и вовсе без накладок. Такие плинтусы создают эффект нависающих стен, в том числе с подсветкой.

В гостиной Уразаевой, похоже, использовался как раз такой метод – только без подсветки.

Опустившись на колени, Антон пошуровал рукой в углублении между стеной и полом. Ничего. Собственно, что он надеялся обнаружить? Маргарита Уразаева не была иностранной шпионкой (по крайней мере ничего такого о ней не известно), поэтому если в доме и имелся тайник, то вряд ли такой замысловатый…

Стоп! Его ладонь, продвигаясь вдоль зазора, наткнулась на какую-то выпуклость. Через мгновение Шеин извлек на белый свет крошечный металлический предмет.

– Что это? – поинтересовался участковый, заглядывая ему через плечо.

– Флешка, – ответил Антон, испытывая чувство сродни тому, которое посещает археолога, неожиданно наткнувшегося на царское захоронение в кургане, где до этого находили лишь глиняные черепки. – Вы тут продолжайте, а я – в Комитет!

Ощущая себя первооткрывателем и успешным кладоискателем одновременно, Шеин, прихватив Дамира, покинул квартиру.

– Слушай, у тебя планшет с собой? – спросил он Ахметова, пока они спускались вниз по лестнице, решив не дожидаться лифта. – Боюсь, не доживу до Питера: хочу прямо сейчас посмотреть, что на флешке!

* * *

Гараж Диду являлся одновременно и мастерской, и местом для силовых тренировок: помимо мотоцикла, в нем хранились разнообразные инструменты и стояли тренажеры. Кабардинец обожал своего Boss Hoss, да и вообще всех «железных коней»: для него не было большего удовольствия, чем погрузиться в их недра, чтобы что-то подправить, подкрутить или подмазать.

Помещение находилось в идеальном состоянии: Мономах сказал бы, что здесь чисто, как в операционной. Если не считать пятен крови на полу и человека, сидящего прикованным к радиатору в лучших традициях девяностых.

– Вот этот перец, – сказал Диду, потирая больное плечо: видимо, в нелегкой схватке со здоровенным амбалом он тоже пострадал.

Но амбалу досталось больше: у него были разбиты нос и губа, и кровь размазалась по всему лицу, отчего его повреждения казались серьезнее, чем на самом деле. Запястье правой руки, похоже, тоже было сломано или как минимум вывихнуто – профессиональный взгляд Мономаха машинально ставил диагноз.

– Зачем ты его сюда-то приволок? – спросил он Диду.

– А куда его было тащить – к тебе домой? – пожал плечами кабардинец.

– В полицию…

– Да? – вступился за Диду Гурнов, почти полностью протрезвевший и с интересом и возбуждением взиравший на арестанта. – Чтобы его тоже «замели» – за компанию?

– Но мне-то что с ним делать? – недоумевал Мономах.

– Давайте вместе его допросим? – предложил Диду. – Я пытался, но он отказывается говорить!

– Ты его пытал, что ли? – испугался Мономах.

– Да нет, что ты! – отмахнулся кабардинец. – Если бы его пытал, он бы все мне выложил!

– Так ты хочешь, чтобы мы его… профессиональненько, так сказать? – предположил Иван, хищным взглядом окидывая стены помещения в поисках подходящего инструмента.

– С ума спятили?! – отшатнулся Мономах. – Мы что, бандюки?

– Ну, он-то точно из таких! – скривился Диду.

Все время перепалки арестант, сидя на полу, переводил злобный взгляд с одного собеседника на другого, пытаясь определить, кто из них является «слабым звеном».

Решив, что это Мономах, он просипел:

– Доктор дело говорит! Вам придется меня отпустить: нет у вас доказательств, что я пытался на кого-то там напасть – имейте в виду, я буду все отрицать! Это ваш чечен – он сам на меня напал, избил до полусмерти и ограбил!

Диду рванулся было вперед, но длинная, цепкая, как грабли, рука Гурнова мягко его остановила.

– А я его помню! – вдруг дошло до Мономаха. Ну конечно, как он мог забыть мужика, который ему угрожал: наверное, все дело в том, что кровь, заливающая пол-лица, да распухшие нос и губы сначала помешали опознанию. Стоило задержанному заговорить, как все сразу встало на свои места: этот голос Мономах не спутал бы ни с чьим другим! – Это ведь он приходил в больницу, а ты, Диду, его шуганул!

– А-а… ну да, – согласился кабардинец. – Точно, это он!

– И все равно вы ничего не докажете! – буркнул арестант.

– А нам и не надо, – вступил в разговор патологоанатом. – Мы же не полиция, верно? И никто не знает, где он – так, ребята? – обратился он к двум другим.

– Так, так, – согласился Диду.

– Зачем ты преследовал Олю? – задал вопрос Мономах, приближаясь и останавливаясь на почтительном расстоянии: бог знает, чего ожидать от пленника!

– Преследовал? – переспросил тот, сплевывая на пол кровавую слюну. – Вы что-то путаете, мужики, я никого не преследовал! И кто такая эта Оля? Впервые слышу!

– Неужели? – начал злиться Мономах, которому вся ситуация представлялась дикой и неправильной. – То есть ты меня не помнишь?

– Тебя – помню, а эту, как ее… Катю – нет.

– Олю.

– Как угодно.

– То есть ты приходишь в больницу, требуешь, чтобы я отказался от участия в судьбе Карпенко, а через короткое время нападаешь на Олю Карпенко, и все это – совпадение?

– А, так ее фамилия тоже Карпенко?

Злодей нагло посмотрел Мономаху в глаза и снова сплюнул на пол.

– Сдается мне, по-хорошему с ним не получится, – с тяжелым вздохом пробормотал Гурнов. – Эй, Диду, у тебя есть противогаз или, на худой конец, утюг?

– Не-а, – отозвался тот. – Но зато у меня есть газосварочный аппарат и электродрель!

– Тащи!

– Эй, мужики, что вы собираетесь делать? – поинтересовался арестант. – Если со мной что-то случится, как вы будете объясняться с полицией?

– С какой такой полицией? – спросил Диду, обменявшись понимающим взглядом с патологом.

– Никто ведь не в курсе, что ты здесь, – сказал Гурнов. – Никто вас с Диду не… Диду, вас же никто не видел вместе, верно?

– Чистая правда, – подтвердил кабардинец.

– Ну вот, я и говорю: место здесь уединенное, рядом лесок… Но есть и другой вариант: ты прямо сейчас рассказываешь нам, кто ты такой и какое отношение имеешь к похищенным детям, а мы уж похлопочем за тебя перед органами.

– Какие еще дети похищенные, не пойму? – пожал плечами задержанный.

– Давай, Диду, неси электродрель! – сказал Иван и посмотрел на Мономаха, ожидая возражений. Но тот промолчал.

* * *

Алла заказала эспрессо. В последнее время она привыкла пить кофе или чай, не беря ничего сладкого и мучного на десерт – теперь это казалось не таким трудным, как несколько месяцев назад, когда она впервые обратилась к диетологу.

Иногда, глядя на прилавки, ломящиеся от фруктово-сливочного безобразия, венчавшего хлебобулочные изделия, Алла испытывала ностальгию, граничившую с вожделением, однако она уже умела сдерживать эти порывы, при этом не чувствуя себя несчастной и обделенной.

Начав терять килограммы, Алла обнаружила, что в жизни существует множество иных радостей, помимо гастрономических. Кроме того, диетолог Добрая научила или, по крайней мере, пыталась научить ее тому, что для наслаждения пищей вовсе не обязательно съедать килограмм чего-то – достаточно нескольких ложек, но в приятной компании и с определенным настроением.

Алла еще не вполне прониклась правильным образом жизни, но она изо всех сил старалась, чтобы идеи ЗОЖ сроднились с ее личностью, на время сбившейся с пути, но жаждущей вернуться в лоно праведности.

– Опять кофе хлещешь! – констатировал Негойда, плюхаясь на стул напротив.

Его волосы были мокрыми от дождя: уже второй день Питер не просыхал, словно в небе аккурат над ним разверзлась дыра, из которой кто-то неустанно поливал город потоками воды.

В некоторых местах было невозможно перейти проезжую часть, и самые предусмотрительные питерцы натянули резиновые сапоги. У Аллы они лежали на антресолях, но она так и не смогла заставить себя ими воспользоваться – уж больно они жаркие и неудобные! Однако если погода в ближайшие сутки не изменится, то придется либо распрощаться со всей своей кожаной обувью, либо пересилить себя и нацепить «грязешлепы», как называла резиновые сапоги ее бабушка.

– Я сегодня еще не пила, – сказала Алла, злясь на себя за извиняющиеся нотки в голосе: ну, с какой стати она должна оправдываться? Негойда вот, к примеру, на работе питается исключительно фастфудом! Правда, надо признать, что на его фигуре это никак не сказывается: он остается поджарым и жилистым, как конь знаменитой орловской породы!

Официантка подскочила сразу же.

Алла отметила про себя, что ей пришлось дожидаться девушку минут десять: пора бы уже привыкнуть, что женский пол реагирует на ее любовника, как кошки на валериану! Она не ревновала – наоборот, чувствовала гордость, ведь с этим Аполлоном рядом именно она, а не все эти вожделеющие, исходящие слюной девицы… Не означает ли это, что она любит не Дмитрия, а себя рядом с Дмитрием?

Фу ты, прям по Станиславскому: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве»…

Сделав заказ, Негойда отложил меню и, не обращая более внимания на хорошенькую официантку, изо всех сил стреляющую в него подкрашенными глазенками, посмотрел на Аллу.

– Ну, есть информация? – нетерпеливо спросила она, успев отметить обиженный взгляд официантки.

– Есть, – кивнул он. – Не слишком много, правда, ведь ты просила сделать все аккуратно!

– Так что ты выяснил?

– Сергей Геннадьевич Говорков – замглавы муниципального образования Красносельского района, пятьдесят два года, высшее экономическое образование, женат, двое детей.

– И это все?! – возмутилась Алла. – Да я и сама могла это узнать из интернета!

– Много кофе пьешь, – вздохнул Дмитрий, качая головой. – Оттого и раздражительная такая! Это прелюдия была – надо же с чего-то начать, верно?

– Извини, продолжай.

– Продолжаю. Так вот, Говорков на первый взгляд ничем не отличается от других чиновников его уровня – тем более что у меня не было возможности проверить его банковские счета. Однако он ездит на довольно дорогой иномарке. Есть еще домик в элитном садоводстве. Я съездил поглядеть: каменный трехэтажный монстр с башенками и колоннами. По моей информации, оформлен он на мать Говоркова.

– Она миллионерша?

– Пенсионерка восьмидесяти шести лет, проживает в Псковской области и вряд ли вообще видала свое «поместье»! Еще имеются три участка земли в Ленобласти – без строений, зато почти по четыре гектара каждый.

– Он что, решил на пенсии заняться сельским хозяйством?

– Ну, формально земля принадлежит сестре Говоркова, сорокавосьмилетней, негде не работающей матери сына-подростка. Кстати, живет она вместе с матерью там же, в Псковской области. Дорогое авто оформлено на жену Говоркова, но стоит оно в его гараже.

– Так что тут удивительного? – развела руками Алла. – Вряд ли у его супруги есть свой гараж!

– И тут мы переходим к самому интересному! Дело в том, что Говорковы разъехались два месяца назад.

– То есть развелись?

– Говоркова с детьми уехала жить к матери, но на развод ни один из них не подавал.

– Интересно, а почему к матери, если у мужа столько объектов недвижимости? – пробормотала Алла.

– Я поболтал с соседями. Все как один утверждают, что Говорковы ни с кем особенно не общались. Им принадлежал пентхаус в доме, построенном три года назад, и со времени переезда соседям редко выпадал шанс поговорить с кем-то из них. Они по этому поводу не слишком расстраиваются: говорят, глава семьи особого расположения не вызывает.

– Почему?

– Ну, как ведут себя начальники? Нос до небес, все на свете им должны… Как-то так. Несколько раз соседи сталкивались с Говорковым из-за того, что он парковал машину на газоне или на чужом месте. Он, конечно, в драку не лез, но запугивал людей тем, что, дескать, «разберется с ними по своим каналам». Консьержки в доме боятся его как огня: он то и дело устраивает им выволочки то за одно, то за другое, а одну даже уволили, когда она слишком долго просыпалась и не сразу открыла дверь часа в три ночи, когда он изволил пьяным завалиться домой и забыл ключи.

– А жена?

– Про нее ничего плохого не рассказывают. Говорят только, что она старалась ни с кем близко не сходиться: у Говорковой есть подруги, которые приезжали к ней домой, но приятельниц в доме она за три года не нажила.

– Я не пойму, что интересного в твоем рассказе? – недоуменно спросила Алла. – Обычная семья! Ну, решили они на время расстаться…

– Вечно ты торопишься! – нахмурился Дмитрий. – Я поболтал с консьержками, у которых зуб на это семейство. Они охотно поделились со мной информацией о том, что в последнее время между супругами отношения были не фонтан.

– Они в курсе, с чем это связано? Негойда отрицательно покачал головой.

– Но зато они видели, как съезжала жена Говоркова, и выглядело это весьма подозрительно.

– Почему подозрительно?

– Да потому, что было это в ночи, когда всем нормальным людям спать положено. Евгения Говоркова подняла детей, упаковала чемоданы и свалила после полуночи.

– Может, муж ее избил? – предположила Алла.

– Консьержка, дежурившая в ту ночь, сначала тоже так подумала, но никаких видимых повреждений на Говорковой не заметила. Однако отметила, что Евгения была вся красная, с перекошенным лицом, а младшая девочка рыдала, пока мать запихивала ее в такси. Извини, больше ничего выяснить не удалось: ты ведь сама сказала…

– Помню, помню, – прервала Негойду Алла. – Ты все правильно сделал. Я, пожалуй, поболтаю с супругой Говоркова: судя по всему, поссорились они крепко и по очень серьезному поводу, иначе за два месяца уж как-нибудь да уладили бы конфликт… Прямо сегодня съезжу! Адрес есть?

– Я скину его тебе на телефон. Ну а у тебя есть чем поделиться?

– При обыске в квартире Уразаевой – той, что в Выборге – обнаружили флешку.

– И что на ней?

– Там все зашифровано. К счастью, Уразаева – не Нострадамус или Серафини, и ее навыки в этом ремесле оставляют желать лучшего!

– Прости, кто такой этот… Серафини? – озадаченно поинтересовался Дмитрий.

– Был такой итальянский архитектор, Луиджи Серафини. Он составил атлас вымышленного мира, где до мельчайших деталей расписал все – законы природы, историю, языки и так далее. Главная проблема в том, что атлас этот написан от руки зашифрованным текстом.

– И что, никто не сумел его расшифровать?

– Пытались, но безуспешно. Автор текста еще жив, но он наотрез отказывается объясняться. Но Уразаева, повторюсь, не он, и Игорь Осипов уже практически разобрался. Судя по всему, эти записи – приходно-расходная книга, если можно так выразиться. Уразаева заносила туда изъятых из семей детей с адресами и подробным описанием.

– Если адреса есть, чего же вы ждете?

– Я же сказала, что Осипов почти справился] Есть еще проблемы. Больше всего меня интересуют не адреса, откуда забрали детей, а те, куда их определили.

– Так они не в детских домах?

– Похоже, нет. Видишь ли, если не принимать во внимание уголовный аспект, Уразаева все делала по закону: она имела право определять ребенка в приемную семью, минуя детское учреждение. Однако, судя по бумагам, которые она оформляла, дети распределены по детдомам и приютам, а вовсе не по семьям. Сейчас сотрудники это проверяют, однако я практически уверена, что им этих ребятишек отыскать не удастся.

– Потому что они у тех, кто, как правильно выразиться-то… сдает их в аренду педофилам?

Алла поморщилась. С другой стороны, точнее и не скажешь: именно – «в аренду»!

– Скорее всего, семьи, куда Уразаева пристраивала изъятых детей, либо сами являются участниками преступного сообщества и используют их в сексуальных целях, либо, что еще более вероятно, получали мзду за их содержание и молчание, – сказала Алла. – Как только Игорь закончит расшифровывать записи Уразаевой, мы прочешем все адреса и вернем детей. Беда в том, что не все матери такие, как Иночкина или Карпенко: чутье подсказывает мне, что часть ребят придется-таки передать представителям органов опеки!

Алла замолчала, задумавшись. До сих пор главным казалось вернуть пропавших, но что станется с ними потом?

– Слушай, а зачем Уразаева и… ну, кто там ее заказчики и подельники, не знаю, зачем они связывались с незаконным изъятием? – спросил Негойда. – Полно же ребятишек, чьи папка с мамкой даже не вспомнят об их существовании, залив глаза водкой или вены героином!

– Мы с коллегами это обсуждали, – кивнула Алла. – И пришли к выводу, что тому может быть два объяснения. Первое: этим уродам требуются дети психически устойчивые, без физических недостатков и проблем со здоровьем.

– Да-а, у «синяков» и нариков вряд ли найдутся более или менее здоровые дети, – понимающе закивал Дмитрий.

– А второе условие такое: видимо, в связи с тем, что потребителями «услуг» Уразаевой являлись граждане Скандинавских стран, ребятишки должны были быть белокожими и белобрысыми, желательно светлоглазыми.

– Жуть!

– И не говори.

– Хотел бы я пообщаться с этой вашей Уразаевой, когда вы ее отловите!

– Знаешь, мне почему-то кажется, что мы ее не найдем.

– Ты такого низкого мнения о своих ребятах?

– Дело не в этом… У моих коллег создалось впечатление, что Уразаева готовилась к отъезду в большой спешке. Они нашли в квартире загранпаспорт и билет на паром от Хельсинки до Стокгольма.

– А ее машина… – начал было Негойда.

– Отсутствует в гараже, – поспешила перебить Алла. – Скорее всего, Уразаева планировала доехать до Финляндии на автомобиле, а там пересесть на паром, но не могла же она усвистать без документов!

– И поэтому ты считаешь…

– Что ее просто нет в живых.

– О как!

– Ты же понимаешь, что она в этом деле не главная, и ее могли убрать, почуяв, что запахло жареным!

– Если судить по тому, что удалось выяснить, похоже, вы вышли на крупную международную сеть педофилов. Тогда можно допустить, что от Уразаевой избавились, так как она оказалась «слабым звеном» в цепи и, потянув за нее, вы заставили бы посыпаться и остальных!

– Только вот, боюсь, без живой Уразаевой «посыплется» все наше дело: даже если принять за аксиому то, что она расправилась с Ямщиковой, как доказать остальное? Были ли у нее подельники в опеке или она действовала в одиночку? И какое отношение ко всему этому имеет Говорков… Если вообще имеет!

– А что, если попытаться копнуть в другом месте?

– Это в каком же?

– Вы же ищете пропавших детей?

– Ну?

– Ты сама сказала, что их нет в детских домах и приютах – значит, они раскиданы по так называемым «семьям». Когда вы их вычислите, надавите как следует: вряд ли эти люди в курсе того, за что именно им платили, поэтому они с удовольствием расскажут, кто это делал, чтобы не загреметь на нары за компанию!

– Может, ты и прав…

Зазвонивший мобильник прервал Аллу, и она увидела на экране имя Мономаха.

– Владимир Всеволодович, здравствуйте!

– Э… добрый вечер… э… Алла Гурьевна. Он что, выпил?

– Что-то случилось?

Если бы в этот момент Алла смотрела на Негойду она увидела бы на его лице странное выражение, у которого только одно название – ревность.

– Э… честно говоря, да, – со вздохом ответил Мономах на ее вопрос. – Вы… вы можете приехать? В смысле, прямо сейчас?

– Сей… хорошо, я приеду. Диктуйте адрес!

Алла быстро сделала запись на салфетке и повесила трубку.

– Опять твой Мономах во что-то вляпался? – буркнул Негойда.

– Похоже на то, – рассеянно ответила Алла, не обращая внимания на неприкрытый сарказм в его тоне. – Ну, мне пора!

– Домой придешь во сколько?

– Как получится… Пока!

Дмитрий тоскливо смотрел вслед уходящей Алле. Он вынужден был признаться, хотя бы самому себе, что впервые в жизни оказался в подобной ситуации: обычно женщины провожали печальными взглядами его удаляющуюся спину. Он постоянно ловил себя на мысли о том, что абсолютно не знает женщину, с которой спит, несмотря на то что общаться ближе просто невозможно!

С одной стороны, она как на ладони – со всеми своими комплексами, неуверенностью в себе и травмой от неудачно закончившихся отношений. С другой – Алла привлекает его своей самоиронией, острым умом, разносторонностью интересов и умением ладить с людьми. Однако она ни разу не раскрылась перед Дмитрием полностью.

У него создавалось впечатление, что она либо боится показать ему свою привязанность, либо ее притягивает к нему только хороший секс. И еще этот Мономах…

Что связывает его с Аллой? Почему он все время присутствует в ее жизни, ведь он – не коллега и даже не друг, так почему же Алла бросает все и несется к нему по первому зову? Нет, с этими странными отношениями нужно что-то делать!

* * *

Алла не представляла, зачем Мономах попросил ее приехать, однако чутье подсказывало, что ее ожидает сюрприз. И, вполне вероятно, неприятный!

По адресу, сообщенному доктором, располагались новостройки, а маршрутка довезла ее до остановки, откуда начинались гаражи.

Раньше Алла здесь не бывала. В воротах, растопырив кривые лапы, стоял приземистый пес песочного цвета. Она любила животных, но у этого представителя фауны вид был весьма грозный, и Алла притормозила, не будучи уверена, что он правильно ее поймет.

– Заходи, не бойсь-сь-сь! – услышала она громкий голос с акцентом. – Он не злая, не кусаться!

Алла решила рискнуть, доверившись незнакомцу, которого даже не видела, а только слышала.

Когда она бочком проходила в ворота, пес лишь окинул ее подозрительным взглядом, после чего вернулся внутрь и улегся прямо на асфальт. Теперь Алла наконец разглядела того, кто так любезно пригласил ее войти: невысокий коренастый узбек в надвинутой на самые брови лыжной шапке возился с мотором, расстелив на асфальте грязный палас.

– Кто нужно? – поинтересовался он у Аллы.

– Э-э… мне бы… – Господи, как же объяснить, к кому она пришла, ведь Мономах дал понять, что гараж принадлежит не ему!

– Алла Гурьевна, сюда!

С облегчением услышав знакомый голос, Алла обернулась и увидела доктора, машущего ей рукой через три гаража от того места, где она находилась.

– Мне вот к нему! – бросила она сторожу и поспешила к Мономаху.

– Я уже несколько раз выходил, – сообщил он, – а вас все нет и нет!

Она не стала объяснять, что с трудом отыскала транспорт, который довез бы ее до места.

От Мономаха пахло коньяком и кофе. Алла сомневалась, что он, как аристократ, пил кофе с коньяком: скорее всего, сначала заправился алкоголем, а уж потом «заполировал» его кофе – может, из-за нее? Хотя вряд ли: Алла мало встречала людей, которым настолько же наплевать на мнение окружающих, как Мономаху!

– Я не ожидал, что придется ехать куда-то, – словно подслушав ее мысли, сказал он. – Диду позвонил неожиданно…

– Кто такой Диду?

Они вошли в гараж, и Алла застыла на пороге, не сделав и пяти шагов: на полу у радиатора сидел человек. Лицо его было в запекшейся крови, и он то и дело шмыгал носом – по всей видимости, сломанным.

– Это… что такое?! – пробормотала она.

– Это – бандит, – пояснил Иван Гурнов, которого Алла никак не могла ожидать здесь увидеть.

Еще один мужчина был моложе двух ее знакомых, и она была уверена, что видит его впервые. Среднего роста, стройный, с черной шевелюрой слегка вьющихся волос и пронзительными желто-карими глазами, он создавал впечатление одновременно привлекательное и опасное: сразу становилось ясно, что с ним шутки плохи. Что могло связывать его с таким человеком, как Мономах?

– Никакой я не бандит! – хрипло крикнул пленник так громко, словно Алла стояла на другом берегу Ладоги. – Милая женщина, помогите, ради бога: эти мужики, которых я ва-а-аще не знаю, накинулись на меня, избили и приволокли сюда! Они уже сутки удерживают меня, морят голодом и не дают сходить в туалет!

– Заткнись, утырок! – сквозь зубы пробормотал молодой парень и с грацией леопарда начал приближаться к «арестанту», но Мономах вовремя схватил его за плечо, одновременно говоря:

– Алла Гурьевна, он все врет! Он напал на Олю…

– Какую еще Олю?!

– На Олю Карпенко, дочку…

– А-а, понятно! Так он напал на девочку?

– Да, а Диду… вот это – Диду, – Мономах ткнул пальцем в молодого приятеля. – Диду его остановил и… ну да, надо признать, помял немного, но по-другому просто не вышло бы, ведь этот гад без боя не сдавался!

Алла с сомнением смерила взглядом худощавую фигуру чернявого парня и перевела взгляд на крупного, крепко сбитого пленника: даже несмотря на то что он сидел, было очевидно, что их весовые категории, мягко говоря, не равны.

– Так это вы его помяли? – решила все же уточнить она у Диду.

– Я не специально! – как-то по-мальчишески, защищаясь, ответил тот. – Сначала я хотел его отпустить, но потом подумал, что он может повторить нападение, а я не могу все время ходить за девчонкой по пятам…

– Вы ходили за Олей?! – удивилась Алла.

– Я попросил, – пояснил Мономах.

– Да врут они все, женщина! – взвыл «арестант». – Кто такая эта Оля – я понятия не имею, о ком они говорят! Они меня пытали!

– Я сейчас все объясню, – поспешил снова вмешаться доктор. – Этот мужик пришел ко мне в больницу и пытался запугивать…

– Я никогда раньше тебя не видел! – снова встрял пленник, но Алла уже поняла, кого ей стоит слушать и в этот раз не обратила на его слова внимания.

– К счастью, рядом оказался Диду, – он пришел на осмотр, – и выставил зас… этого человека.

– Вранье!

– Охранник – свидетель, – продолжал Мономах. – И тогда я попросил Диду незаметно провожать Олю, если она будет поздно возвращаться. Я опасался, что она в опасности, понимаете?

Алла не знала, что и сказать: уже в который раз ее знакомый доктор принимал решения, которые были не просто правильными, а единственно верными. Если бы ему не пришло в голову воспользоваться услугами своего интересного друга, вероятно, Оля, как и ее младшие братья, испарилась бы в неизвестном направлении! А в этом случае ее мать становилась заложницей и марионеткой в руках злодеев, ведь она была бы связана по рукам и ногам, не имея возможности сотрудничать со следствием.

– Их слово против моего! – выплюнул пленник, оставив обращение «милая женщина», очевидно, сообразив, что сочувствия не вызывает.

– Владимир Всеволодович, вы напишете заявление о том, что этот человек вам угрожал? – задала вопрос Алла.

– Да хоть сейчас!

– А вы, – повернулась она к Диду, – вы согласны дать показания о том, что предотвратили нападение на девочку?

– А то!

– Что ж, тогда я прошу вас проехать в Следственный комитет… Сейчас я вызову сотрудников, они заберут… Как ваше имя, мил человек? – поинтересовалась Алла у «арестанта».

– Никак! – буркнул тот и снова хлюпнул носом.

– Ну ничего, мы это выясним.

Алла вытащила сотовый и набрала Белкина. Объяснив ситуацию, она продиктовала ему адрес.

– Обещают быть через полчаса, – сообщила она ожидавшим мужчинам.

– Хотите кофе? – предложил Диду, вспомнив о правилах гостеприимства, которые, впрочем, распространялись не на всех.

– Да, было бы неплохо, – призналась Алла: на улице было промозгло, моросил мелкий дождик, и она не отказалась бы от чашечки чего-нибудь горячего. Или, пожалуй, даже горячительного!

– А может, чего покрепче? – подал голос Гурнов, и Алла испытала прилив нежности к патологоанатому: какой он все-таки чуткий человек, несмотря на род занятий!

Она благодарно кивнула, и Иван достал из-за пазухи початую бутылку коньяка. Диду вскипятил чайник, поставил на маленький складной столик банку растворимого кофе и пластиковые стаканчики, при виде которых на лице патолога появилось какое-то странное выражение. Тем не менее он плеснул Алле щедрую порцию из бутылки, после чего «обслужил» и всех остальных.

– Алла Гурьевна, может, расскажете, из-за чего весь сыр-бор? – попросил Мономах. – Я пока ничего не понимаю: кто этот мужик, – он кивнул в сторону «арестанта», – и почему он преследует Олю Карпенко? Почему он приходил ко мне?

Алла тяжело вздохнула, взяла в руку пластиковый стаканчик и сделала большой глоток. Горло обожгло, и тут же по телу начало разливаться блаженное тепло, пробирая до самых костей и заставляя кровь бежать быстрее. Только после этого она начала свой рассказ.

Говорила вполголоса, избегая сообщать факты, которые считала тайной следствия, ведь человек у радиатора сидел, навострив уши и пытаясь уловить хоть что-то полезное для себя.

Когда она закончила, в помещении повисло тяжелое молчание.

Алла подняла глаза и оглядела своих слушателей: несмотря на то что она изложила лишь самую суть, без лишних подробностей, их лица походили на деревянные маски, какие туристы привозят из африканских стран – они ничего не выражали.

Первым пришел в себя патологоанатом. Он прокашлялся, как будто у него в горле что-то застряло, после чего проговорил с видимым трудом:

– Вы… вы нашли эту Уразаеву?

– Ищем, – ответила Алла, бросив косой взгляд в сторону пленника. Тот прислушивался к разговору, но пытался делать вид, что происходящее его не касается. – Но мне кажется, мы ее не найдем.

– Как же тогда быть? – спросил Диду – Вы сумеете отыскать детей?

– Сумеем, можете не сомневаться, – уверенно сказала Алла. – У нас есть другие свидетели и, вполне допускаю, им известно даже больше, чем Уразаевой. Кроме того, мы обнаружили флешку с ее записями, и, самое позднее, послезавтра у нас в руках будут имена и адреса людей, связанных с этой преступной сетью!

Мономах не сказал ни слова с тех пор, как Алла закончила свой рассказ. Как она ни старалась встретиться с ним взглядом, у нее не выходило. Хирург не отличался слабостью нервов – да с его профессией это просто невозможно!

– Владимир Всеволодович, с вами все в порядке? – решила поинтересоваться она.

– Я сказал ей, что с ними все будет в порядке, – выдавил из себя Мономах.

Голос его звучал неестественно глухо, будто бы из бочки.

– Кому вы сказали?

– Карпенко.

– Когда?

– Когда она хотела уйти из больницы через сутки после операции. Оля… она сказала ей, что не смогла встретиться с братьями, Карпенко позвонила в опеку, и ее там отшили. Вот она и решила… А я сказал, что все будет хорошо, потому что дети в безопасности, под защитой государственных органов!

– Владимир Всеволодович, посмотрите на меня! – потребовала Алла. Он поднял глаза. – Вы все сделали правильно. Во-первых, подумайте, разве было бы лучше, если бы Карпенко поскакала искать правду, не долечившись? Во-вторых, у нее все равно ничего бы не вышло, ведь никто, кроме Уразаевой, понятия не имел об изъятии ее детей! Ну, обошла бы она все инстанции – и что? Только при прямом обращении в прокуратуру или Следственный комитет делом могли бы заинтересоваться! Карпенко не похожа на человека, знающего, что следует делать в подобной ситуации… Кроме того, она сама могла оказаться в опасности, – Алла снова скосила глаза на «арестанта». – Что, если бы от слишком активной мамаши решили избавиться? Вы поступили верно, сохранили не только здоровье пациентки, но и, возможно, ее жизнь! А что касается безопасности детей в госучреждениях… Знаете, Владимир Всеволодович, мы должны верить в то, что это правда. Если все время сомневаться и ожидать самого плохого, то просто невозможно никому доверять! Опека делает много хорошего, поверьте! Они спасают детей из действительно ужасных условий и пристраивают в хорошие семьи, где у них по меньшей мере есть будущее, где их не будут бить, морить голодом и так далее. Это все равно как считать, что все работники следствия – оборотни в погонах, только из-за нескольких громких дел в отношении ничтожного количества реальных преступников!

Мономах молчал, и Алла видела, что ей не удалось его убедить.

– Владимир Всеволодович, давайте так, – снова заговорила она. – Ни вы, ни я не виноваты в случившемся. У того, что произошло, есть конкретные виновники, которые, в отличие от вас, угрызениями совести не мучаются – они не знают, что это такое! Вы сделали больше, чем кто-либо мог от вас ожидать: пытались помочь Карпенко с ее проблемой, привлекли соцработника больницы…

– И она оказалась на больничной койке – нечего сказать, успех.

– И тут вашей вины нет – виноват бывший муж Карпенко. Зато вы смогли помочь Оле: благодаря вам и Диду, она в безопасности. И ведь именно вы подкинули нам важную информацию, иначе бы мы еще долго копались в этом деле, не представляя, откуда у него ноги растут… Так что не переживайте понапрасну!

Снаружи раздались громкие удары в железную дверь гаража, и Алла вскочила.

– О, это мои коллеги! – сказала она Диду, который уже спешил открывать. – Сейчас мы все поедем в СК. Вы, Владимир Всеволодович, и Диду напишете заявления о попытке нападения… Ну а вы, Иван Геннадьевич, хотите, чтобы мы вас подбросили до дома?

* * *

Антон стоял на платформе и с тоской смотрел на черневший за ней лес. Деревья еще не начали покрываться почками, и весенний пейзаж ничем не отличался от осеннего. Голые ветки деревьев торчали на фоне затянутого тяжелыми облаками неба, словно воздетые в немой мольбе руки, отражаясь в глубоких лужах вдоль всей платформы. Место не из самых популярных – здесь не было даже таблички с названием станции.

Антону никогда не пришло бы в голову приехать сюда, если бы не тот факт, что в районе станции обнаружили автомобиль Уразаевой. Машина была «раздета» практически догола: отсутствовали колеса, покрышки, радиола – а то как же! – даже с сидений сняли дорогие кожаные чехлы (Шеин видел эту модель в интернете и прекрасно знал все «примочки», которыми производитель ее снабдил).

Скорее всего, авто угнали где-то в дороге. Находилась ли в нем Уразаева или кто-то транспортировал ее тело? Есть ли смысл обыскивать окрестности или труп, если Суркова права, следует искать в другом месте… Или вообще не следует искать, ведь его могли сжечь, и тогда вообще вряд ли что удастся обнаружить (если только через много лет, когда случайный грибник, к примеру, наткнется на останки, собирая подосиновики). Еще тело можно утопить, прикрепив к нему тяжелый груз, и тогда, опять же, через годы, оно всплывет, если груз отвалится…

А вдруг Суркова ошибается, и Уразаева вовсе не мертва? Ну да, она оставила в выборгской квартире вещи и документы, но ведь ее могло что-то вспугнуть? Пришлось сматывать удочки, не имея возможности вернуться за вещами… Если она при деньгах (а предполагать такое есть все основания), значит, всегда может состряпать себе новые бумаги, а шмотки – шмотки легко купить где угодно!

– Что делать с транспортным средством, товарищ капитан? – спросил местный страж порядка, неслышно приблизившись сзади.

Внезапно оторванный от своих дум, Шеин вздрогнул.

– А?

– Я спрашиваю, что…

– Да-да, лейтенант, я слышал. Значит, так: надо вызвать эвакуатор и отволочь машинку на нашу стоянку. С ней поработают эксперты.

– Да что там можно найти! – отмахнулся лейтенант. – На ней же места живого нет… Жаль, хорошая была машина! Что за уроды такое с ней сотворили?!

– В том-то и дело, что машина хорошая, дорогая и довольно приметная, – вздохнул Антон. – Легче использовать детали, чем пытаться продать, особенно если знаешь, что с ней что-то нечисто!

Затрезвонил мобильный, и он взял трубку.

– Алла Гурьевна, мы нашли машину Уразаевой! – сказал он, прежде чем Суркова успела что-то сказать.

– Отличная новость! – обрадовалась следователь. – Тащите ее к нам! Пусть эксперты облазают там все…

– Авто в полном неглиже, Алла Гурьевна! Остался только «скелет», если так можно выразиться!

– И на костях случается обнаружить отпечатки пальцев, эпителий или кровь – вам ли не знать, Антон! Да и в салоне надо как следует поскрести: авось что-нибудь полезное да отыщется… Тем более что у меня тоже есть новости: к нам попал человек, связанный с Уразаевой и ее бандой!

– Да ну? – удивился Шеин. – И как же вам удалось?

– Не поверите – даже делать ничего не пришлось. Это все Мо… А, ладно, приедете – узнаете!

Отключившись, Шеин еще раз оглядел окрестности. Трудно поверить, что через каких-нибудь пару месяцев здесь все поменяется: вдоль насыпи зацветут одуванчики и мать-и-мачеха – растения, обожающие загазованный воздух, а потому с удовольствием растущие около дорог и железнодорожных путей. Лес покроется зеленой дымкой распускающейся листвы, а воздух наполнится ароматом свежести и весенних ливней. В это время Антон, сугубо городской человек, не находящий особой прелести в загородной жизни, частенько готов был изменить мнение… Однако ненадолго.

* * *

Можно было ожидать, что жена высокопоставленного городского чиновника живет богато – Алла полагала, что увидит мебель из цельного дерева, зеркала и китайские напольные вазы эпохи Мин. Однако ничего подобного в квартире Евгении Павловны Говорковой не оказалось: обычная «двушка» в доме постройки конца прошлого века.

Алла специально выбрала время до двенадцати дня. Она знала, что Говоркова не работает, но ее дети должны находиться в школе. Алла намеренно не предупредила женщину о визите, надеясь, что та окажется дома.

Стоило Алле продемонстрировать удостоверение СК, глаза жены чиновника расширились: в них читался испуг.

– Это… это по поводу Сергея? – пролепетала она, отступая в глубь темного коридора и давая Алле дорогу.

– Почему вы так решили?

– Ну, потому… Что случилось?

– Давайте пройдем в комнату, хорошо? – предложила Алла.

У хозяйки квартиры не оставалось иного выхода, кроме как выполнить просьбу, больше походившую на приказ.

Гостиная также не отличалась роскошью: стандартная мебель, несколько горшков с цветами и пара репродукций картин известных художников на стенах.

Усевшись на диван, Алла спросила:

– Так почему вы решили, что дело в вашем муже, Евгения Павловна?

Та заметно нервничала. Об этом говорили руки, то и дело теребившие подол домашнего платья, и глаза, безуспешно пытающиеся избежать пристального взгляда незваной гостьи.

Тем временем Алла рассматривала Говоркову. Невысокая, стройная, с короткой стрижкой на платиновых волосах, она производила впечатление женщины, хорошо знакомой с салонами красоты и косметологических клиник. На вид ей было лет тридцать, но Алла точно знала, что жене чиновника в прошлом месяце стукнуло тридцать девять.

– Сергей… он занимает довольно высокий пост, – как будто с трудом проговорила Говоркова. – Вот я и подумала, что…

– Неправда, Евгения Павловна! – перебила ее Алла, решив идти ва-банк.

У нее не было времени дожидаться, пока Игорь Осипов расшифрует записи Уразаевой: детей требовалось найти срочно! Говоркову есть что терять, и, окажись у Аллы в руках необходимые козыри, «расколоть» его будет не таким уж сложным делом.

Она по опыту знала, что работать с низшими звеньями преступных цепочек труднее, чем с их начальством. Это понятно: «низы», как правило, уже побывали за решеткой и, хотя не имели особого желания туда возвращаться, все же знали, что их там ожидает.

С другой стороны, их руководители, ни разу не посещавшие места лишения свободы даже в качестве туристов, боятся их как огня. А еще больше они боятся того, что их сытая, размеренная жизнь изменится, репутация окажется навеки запятнанной, и они навсегда лишатся доступа к благам цивилизации, которые ценят больше всего на свете – даже больше человеческой жизни. Но Алла отлично понимала, что доказательства должны быть железными.

– Евгения Павловна, почему вы ушли от мужа? – без обиняков спросила она.

– Ушла? – попыталась изобразить удивление Говоркова. – Кто вам такое сказал? Мы и не думали разводиться!

– А я и не о разводе говорю, – парировала Алла. – Вы разъехались, и я хочу знать причину.

– Не пойму, какое отношение к этому может иметь Следственный комитет?

– Поймете, если дадите мне объяснения.

– Да с какой стати?!

– С той, что ваш муж подозревается в причастности к серьезному преступлению.

– Этого… этого не может быть!

Слова Говорковой говорили об одном, но интонация, с которой они были произнесены, совсем о другом: Алла видела, что собеседница не удивлена, а, скорее, напугана. На ее лице сменялись выражения – от гнева до презрения, и это подсказало Алле правильную линию поведения.

– Евгения Павловна, – продолжила она уже мягче, – вы же понимаете, что мы все равно докопаемся до истины – с вашей помощью или без. Но вы, мне кажется, не хотите оказаться причастной к тому, чем занимается ваш муж. Я права?

Говоркова потупилась, но ничего не ответила.

– Мне известно, что вы покинули квартиру мужа внезапно, среди ночи…

– У меня заболела мама, – сделала слабую попытку выкрутиться жена чиновника. – Поэтому я торс…

– Зачем вы тогда забрали с собой детей – не правильнее было бы не расталкивать их ночью, а оставить с отцом?

– Ни за что!

Неожиданный всплеск эмоций со стороны собеседницы заставил Аллу отшатнуться, как будто порыв ветра ураганной силы хлестнул ее прямо в лицо.

– Почему? – только и спросила она.

Говоркова опустила голову и сжала руки так, что костяшки ее пальцев приобрели пепельный оттенок. Некоторое время она молчала, но Алла решила дать женщине возможность собраться с духом.

Наконец Говоркова заговорила:

– Я не могу позволить ему находиться рядом с детьми – только не после того, что я узнала!

– Что же такого вы узнали?

– Что мой муж— чудовище!

Она снова замолчала, но на этот раз Алла не собиралась давать ей времени опомниться и начать вилять.

– Вам стало известно, что Говорков связан с порнобизнесом? – задала она прямой вопрос. – С детским порнобизнесом, если точнее?

Говоркова вздрогнула.

– Но… если вам все известно, почему вы до сих пор его не арестовали?! – почти закричала она. – Подумать только, он ведь оставался наедине с нашими детьми, мог делать что угодно, а я… я ничего не знала!

– Он причинил им вред?

– Нет… вернее, я понятия не имею! Представляете – ни малейшего! А теперь – как теперь узнать правду?

– Дети жаловались вам на отца?

– Нет, но… это же дети!

– У нас в штате есть отличные детские психологи, – сказала Алла. – Если хотите, они аккуратно поработают с вашими детьми и все выяснят. Вполне вероятно, ваш муж не прикасался к ним, ведь в его распоряжении имелись десятки других вариантов!

– Господи, какой ужас… Значит, я не ошиблась?

– Расскажите, как все произошло, ладно?

– Хорошо. С чего же начать… В последние несколько лет у нас с Сергеем начались проблемы…

– Интимного характера? – подсказала Алла, видя замешательство собеседницы.

Та с облегчением кивнула – не пришлось самой это произносить.

– Само собой, я сразу подумала, что он завел любовницу. Дело житейское: человек при должности, да еще и при деньгах, всегда имеет больше возможностей, нежели простой смертный!

Алла вовремя прикусила язык, едва удержавшись от вопроса, откуда у чиновника уровня Сергея Говоркова большие деньги, ведь зарплата у него не так уж и велика! С другой стороны, жена могла и не знать о большей части недвижимости, да и счета в банках он мог открывать без ее ведома. А еще Алле было отлично известно, что жены зачастую предпочитают не интересоваться, откуда у их половин бабки – так гораздо спокойнее и, чего уж скрывать, безопаснее: меньше знаешь – крепче спишь. И потом, нет никаких угрызений совести по поводу денег, добытых нечестным путем – к чему лишние переживания?

– Сначала я хотела нанять частного детектива, – продолжала между тем Говоркова, – но потом передумала, решила сама проверить свои подозрения. Попыталась прошерстить его телефон, но он оказался запаролен, а из меня взломщик, как из козы балерина… И тогда я без предупреждения заявилась к мужу на работу средь бела дня, аккурат в обеденный перерыв. Знаете, надеялась «застукать» его с бабой… Секретарши Насти на месте не оказалось, Сергея – тоже, и я подумала, что они вместе. Секретарша у него, конечно, не первой свежести, но чем, как говорится, черт не шутит! Я знаю, где Настя держит ключ от кабинета, и вошла, думая: вот они как войдут, обжимаясь, а я их – за жабры, понимаете?

Алла молча кивнула, ожидая продолжения рассказа.

– Сначала я обшарила каждый угол конторы в поисках «улик», но ничего не обнаружила. Заметила открытый ноутбук – видимо, Сергей забыл его выключить. Удача, ведь если на телефоне пароль, то на ноуте – тоже: не окажись муж таким беспечным, я бы в него не вошла!

– Значит, у вас получилось?

– Ну да, – вздохнула Говоркова. – Лучше бы нет! Хотя…

– Что вы сделали?

– Первым делом полезла в почту. Ожидала наткнуться на послания от баб, но там в основном была деловая переписка. Однако встречались и другие письма – меня удивила парочка иностранных имен, и я решила полюбопытствовать. Имена, конечно, не настоящие, как я потом сообразила, скорее, «ники», но писали на английском. У меня, видите ли, с языками не очень, но кое-что я все-таки понимаю – со школы остались какие-то знания, да и в институте… Короче, хоть я и не все поняла, но переписка с этими иностранцами показалась мне странной. Они как будто торговались, что ли, но я точно знала, что муж никогда не имел дела с продажами, всегда занимал государственные должности… В одном из отправленных писем Сергея оказался вложенный файл.

– А в нем?..

– Фотографии. Снимки… детей.

– И почему же вас это так потрясло.

– Дело в том… Понимаете, вся проблема в том, как были сделаны эти фото. Детишки находились в странных позах, были одеты… вернее, скорее, раздеты. Эти мягкие игрушки… Господи, вот рассказываю сейчас, и меня тошнит – как тогда! И тут я начала вспоминать.

– Вспоминать? – не поняла Алла.

– Как Сергей любил проводить время с детьми. В ванной, в спальне… Нет, я не думаю, что они их… Или да?

– Ваш муж занимался с детьми непристойностями?

– Да не знаю я! – закричала Говоркова и вскочила на ноги, как будто кресло внезапно нагрелось до невыносимо высокой температуры. – Он любил купать детей, особенно дочку, наряжать ее, читать сказки на ночь… Каждый раз, когда муж приходил в спальню, то выгонял меня, говоря, что хочет провести время с детьми наедине, ведь они так мало видятся из-за его занятости. А я радовалась, идиотка!

Алла подумала, что Говоркова никогда не простит себе того, что не рассмотрела наклонностей супруга вовремя. А ведь «звоночки» были, но она не задумывалась о страшном, и только случайный визит на работу и чтение писем заставило ее вспомнить все, что казалось странным, но чему раньше она не придавала значения.

– Что вы сделали?

– Я ушла. Убежала, точнее. У меня… у меня просто не хватило сил остаться и встретиться с Сергеем лицом к лицу. Теперь все становилось на свои места: его увиливания от исполнения супружеских обязанностей, торчание на службе допоздна, звонки, которые требовали уединения в кабинете…

– Вы поговорили после?

– Сергей все отрицал. Сначала.

– Неужели потом признался?

– Нет. Он сказал, что это – всего лишь бизнес, что сам он сексуального пристрастия к детям не питает… Бизнес – как вам это нравится?! Сергей настаивал, что ничего плохого с детишками не происходит – наоборот, дескать, их вырывают из семей алкоголиков, наркоманов и прочих люмпенов и помещают к людям, которые о них заботятся. Это, говорил он, гораздо лучше, чем в детском доме, ведь состоятельные… клиенты в России и за рубежом спонсируют «своих» детей, присылают подарки, переводят деньги и так далее…

Пока женщина говорила, Алла сидела, застыв сталактитом: не будучи матерью, она не ожидала, что слова Говорковой произведут на нее столь тягостное впечатление. Она примерно представляла, что услышит, однако не думала, что можно дойти до такого уровня цинизма.

Неужели Говорков искренне полагал, что желает блага детям?! Это же самая настоящая торговля людьми, сексуальное рабство! Да лучше бы ребятишки оставались со своими родителями-алкоголиками… Понятно, почему извращенцы предпочитают малышей до восьми лет – они либо ничего не смогут рассказать, либо их рассказ будет воспринят как глупая фантазия, ведь такие маленькие дети не знают ни соответствующей лексики, ни обладают способностью ясно излагать мысли!

– Вы меня слушаете? – забеспокоилась Говоркова, заметив, что взгляд Аллы бесцельно блуждает по комнате.

– Разумеется, – пробормотала Алла, беря себя в руки. – Несмотря на все уловки, вашему мужу не удалось вас убедить, я правильно понимаю?

– Больше всего я боялась, что наши дети в опасности рядом с Сергеем, учитывая его…

– Значит, вы ему не поверили?

Говоркова энергично замотала головой.

– Он клялся и божился, что не прикасался к детям, – сказала она. – Ни к чужим, ни к нашим, но… Ну, вы меня поймете!

– Еще как! – согласилась Алла. – И тогда вы уехали?

Говоркова кивнула. Она немного успокоилась и снова опустилась в кресло.

– Почему вы не подали на развод – он вас запугал?

– Не то чтобы… Понимаете, через несколько месяцев грядут перестановки в его ведомстве, и Сергей претендует на высокий пост в Москве. Ему уже практически пообещали…

– И поэтому ему невыгоден развод? – подсказала Алла.

– Да. А еще он боится, что, подписав бумаги, я почувствую себя свободной, и ко мне могут подкатить журналисты. Если они узнают… Сергей пообещал, что я внакладе не останусь, если сохраню его секрет. Он сказал, что отдаст мне нашу просторную квартиру, а также загородный дом переоформит на меня и станет платить приличные алименты. Понимаю, вы меня осуждаете за слабость и жадность, но мне ведь необходимо думать о детях! Звучит ужасно, но войдите в мое положение: я не работаю, а они ходят в хороший лицей, занимаются конным спортом, фехтованием, теннисом…

– И все это стоит денег, – закончила за нее Алла.

– Но это не значит, что меня не мучает совесть: я уже и не вспомню, когда спокойно проспала всю ночь! То и дело встаю проверить, спят ли дети в соседней комнате и постоянно беспокоюсь, не придет ли в голову Сергею нарушить соглашение. Он предупредил, что, если я вздумаю куда-то обратиться, он станет все отрицать. И вот тогда он отсудит детей, ведь у меня нет ничего, кроме родительской квартиры, – даже работы! А он – уважаемый в обществе человек… И все такое.

– В чем-то ваш муж, безусловно, прав, – со вздохом согласилась Алла. – Без доказательств – это ваше слово против его!

– Может, вам скрины помогут?

– Что, простите?

– Ну, я сделала скриншоты с экрана компьютера Сергея, переписку на английском с одним мужчиной…

– Так чего же вы молчали?! – возбужденно воскликнула Алла.

– Разве в суде такие «доказательства» принимаются?

– До суда их доводить и не придется: полагаю, ваш муж поймет, что отпираться бессмысленно, если предъявить ему эти письма! Где скрины?

– У меня в телефоне. Если хотите, я перегоню их на флешку.

– Можете прямо сейчас? – попросила Алла.

– А вы можете… ну, насчет детского психолога… Дадите телефон?

– Я не только дам вам телефон, но даже договорюсь о встрече и сама отведу вас к нему. Договорились?

* * *

Несмотря на сведения, полученные от Говорковой, Алла не стала торопиться с задержанием ее супруга – для начала следовало хорошенько подготовиться. Приоритетом сейчас был поиск изъятых незаконным путем детей, в чем она целиком положилась на Игоря Осипова. И не прогадала: он сумел расшифровать записи Уразаевой, и опера направились в адреса.

Судя по последовавшим за их визитами отчетам, все они принадлежали людям неблагонадежным и сильно нуждающимся в деньгах. Дети содержались в плохих условиях, но в силу малого возраста и вполне понятного страха перед незнакомыми взрослыми не смели и пикнуть.

«Приемные родители» «посыпались» быстро, будучи проинформированы о статьях о детской порнографии и торговле людьми, которые им светят в случае отказа сотрудничать. Уперся лишь один, но необходимость в его показаниях отпала в силу согласия остальных.

У Аллы отлегло от сердца лишь тогда, когда ребятишки водворились обратно в свои семьи. Не все, ведь Иночкина и Карпенко являлись скорее исключениями, нежели общим правилом: в большинстве случаев родителям было вовсе не интересно, что сталось с их отпрысками.

– Подумать только, – сказал Антон, когда они в узком кругу обсуждали результаты «рейда», – если бы Уразаева не просчиталась с этими двумя мамашами, все еще долго могло оставаться шито-крыто! Алкоголики и наркоши не попрутся искать правду – да они и не заметят, что кое-какие детишки отсутствуют!

Алла понимала, что он прав: если бы Иночкина не начала ходить по инстанциям, а Карпенко не оказалась в больнице и не встретила Мономаха и социального работника, принявших участие в судьбе ее семейства, трудно было ожидать от этой истории благополучного исхода.

Задержанный приятелем Мономаха злодей оказался не кем иным, как Леонидом Ивановичем Ирдановым, в уголовном миру – Леней Иорданом. Длинная история общения Иордана с органами внутренних дел включала четыре ходки, две из которых – по малолетке, зато две другие – за разбой, мошенничество и, как венец всему, убийство при отягчающих.

Пока он молчал, и обстоятельства, сведшие вместе столь разных людей, как он, Уразаева и Говорков, оставались загадкой, но Алла не сомневалась, что рано или поздно все прояснится. А вот искать Уразаеву, считала Алла, смысла не имеет: остается ждать, пока кто-то из фигурантов признается в ее убийстве.

Наиболее вероятным кандидатом она полагала Ирданова, а заказчиком – Говоркова, но это еще предстояло выяснить наверняка. И главным оставался вопрос, кто из задержанных заговорит первым – тогда его показания можно будет использовать, чтобы разговорить второго.

Теперь у нее на руках оказалось несколько козырей. Во-первых, показания Говорковой и, что гораздо интереснее, скриншоты с компьютера ее мужа.

Алла прочла переписку и пришла к однозначному выводу: речь в ней именно о торговле детьми. Иностранец, с которым был в контакте Говорков, являлся куратором группы педофилов в странах Скандинавии, в то время как в России эту «должность» занимал Говорков. Правда, никаких намеков на личные пристрастия замруководителя администрации Красносельского района в переписке не содержалось, но Алла решила, что это можно выяснить и позднее – в конце концов одна статья ему «светит» точно, а там видно будет!

Во-вторых, в руках следствия находился Ирданов, важный свидетель, который, рано или поздно, сдаст хозяина, чтобы выгородить себя и добиться поблажек. Такая перспектива должна напугать Говоркова, ведь он не в курсе, что уголовник отказывается говорить!

Кроме того, у Аллы и ее группы имелись показания «приемных семей», в которые помещали изъятых детей – в общем, были все основания вплотную заняться Говорковым. И все же Алла возложила допрос на Антона Шеина.

Тот прямо-таки бил копытом, мечтая втоптать задержанного в грязь, довести его до черты, за которой тому останется лишь признаваться и признаваться в надежде на снисхождение.

Опер справился со своей задачей на отлично: Говорков буквально взвыл, требуя адвоката.

Алла поболтала с Денисом Сергеевичем Кудряшовым, оказавшимся человеком неглупым – чего, впрочем, можно было ожидать от представителя его профессии, – и покладистым – чего она вовсе не ожидала. Под давлением неоспоримых доказательств адвокату удалось убедить Говоркова стать более сговорчивым, и тому ничего не оставалось, как смириться.

Впервые встретившись с чиновником лицом к лицу, Алла вспомнила, что видела его по телевизору, на одном из местных каналов. На экране он выглядел внушительно и деловито, и даже оказавшись в ее кабинете, пытался использовать начальственные интонации и обычный набор чиновничьих «примочек» типа «вам здесь не работать, если сейчас же не отпустите меня на все четыре стороны!».

Сейчас, войдя в комнату для допросов, она увидела уставшего, напуганного мужчину в помятом пиджаке – сказывались двое суток, проведенных в заключении. От былого лоска и самоуверенности не осталось и следа. В этом они с бывалым Ирдановым сильно отличались: уголовник знал, чего ожидать, а вот Говорков мог только предполагать. Неопределенность, как известно, пугает!

Случалось, и не раз, что задержанные вызывали у Аллы сочувствие. Она подавляла его, понимая, что не имеет права на собственные суждения, это – прерогатива суда. Ее дело – понять, достаточно ли доказательств того, что данный человек причастен к преступлению, а уж виновен ли он, установит суд.

Алла далеко не всегда была согласна с судебными решениями, однако никогда их не оспаривала: если обвиняемого оправдывали, это означало, что адвокат сделал свою работу лучше, чем сторона обвинения – и только. Однако к Говоркову Алла ни малейшей жалости не испытывала, напротив, с трудом подавляла отвращение к человеку, который воспользовался положением и беспомощностью своих малолетних жертв, чтобы делать «бизнес». Чиновника ничего не смущало, и совесть, видимо, уснувшая в младенчестве, не будила его по ночам. И Алла дала себе слово, что сделает все, чтобы этот человек отправился за решетку на как можно более долгий срок. Она выкопает каждый факт, отследит каждую ошибку, найдет и допросит всех возможных свидетелей, но Говорков легко не отделается!

В допросную она вошла с безмятежным выражением на лице, которое практиковала много лет: допрашиваемый не должен видеть, какие эмоции вызывает у следователя, ведь это может подсказать ему линию поведения, а Алле требовались лишь факты. Она не сомневалась, что Говорков попытается себя обелить, но знала, как заставить его говорить правду.

Поначалу он снова пытался гнуть старую линию, но, поняв, что это не прокатит, решил придерживаться стратегии своего адвоката, мимикой и недвусмысленными жестами пытавшегося вернуть подзащитного на верную стезю.

В задачу Аллы входило заставить чиновника действовать вразрез с тщательно выстроенным планом, хотя в присутствии его автора, Кудряшова, это представлялось делом нелегким.

– Давайте я расскажу, что нам известно, – миролюбиво сказала она, с многозначительным видом листая папку с делом. – Вы в сговоре с гражданкой Уразаевой…

Говорков попытался было сразу же возразить, однако адвокат мягко положил ему руку на локоть. Видимо, эта мягкость была обманчивой, потому что чиновник скривился, как от боли.

– …занимались незаконным изъятием детей из неблагополучных семей. Она, минуя обычную процедуру, включающую в себя судебное заседание и получение постановления, приходила к вам. Вы, пользуясь формулировкой о необходимости защиты несовершеннолетних, находящихся в опасности в собственной семье, подписывали разрешение на изъятие. После этого в дело вступали Уразаева и Ирданов, изображавший полицейского или судебного пристава – сомневаюсь, что люди в момент их «работы» могли разобраться, кто есть кто. Уразаева намеренно являлась в квартиры в то время, когда взрослых там быть не могло, ну а сопротивление детей, как мы все здесь понимаем, преодолеть было нетрудно. Забирали только детей до восьми лет… Скажите, Сергей Геннадьевич, данное условие диктовалось особыми пристрастиями ваших клиентов или тем, что малыши, по возвращении, не сумеют внятно описать, что с ними творилось в так называемых «приемных семьях»?

– Марго… то есть Маргарита Уразаева сказала, что так безопаснее, – едва слышно ответил Говорков. – Она считала, что в более младшем возрасте никакой особой психологической травмы у детей не останется.

Если бы чиновник мог видеть, что в этот момент происходит в кабинете, где три оперативника, Игорь Осипов и еще один человек, не являющийся членом следственной группы, приклеились к экрану компьютера, наблюдая за допросом, он бы поспешил залезть под стол.

Антон с такой силой рубанул кулаком по столу, что тот взвизгнул, а сидевший рядом Белкин подпрыгнул от неожиданности на стуле.

– Вот сволочь! – прошипел Шеин. – О ребятишках они, оказывается, заботились, чтобы те, значит, жили в «здоровой обстановке разврата»!

– Ты потише, Антоша, – попросил, поморщившись, Дамир. – Этот гад все равно тебя не слышит!

– А жаль… – пробормотал Белкин, тоскливо глядя в экран.

– Потом в дело вступали вы, – продолжала между тем Алла. – Связывались с «клиентами» как в России, так и за рубежом, предлагая им «товар» лицом. Для начала вы размещали фотографии детишек на сайте, и начинался аукцион. Я правильно излагаю?

Говорков неохотно кивнул.

– Расскажите, как и когда вы их возвращали?

– Этим занималась Маргарита. После использования… в смысле, через несколько месяцев, когда…

– Когда «товар» терял новизну? – не смогла сдержаться Алла и тут же мысленно отругала себя: не стоит допускать резкостей, это может разрушить диалог.

– Вернее сказать, когда клиенты уставали и им требовалось что-то новенькое, – нимало не смущаясь, поправил ее Говорков.

– А родители не удивлялись, что сначала у них отнимали детей, а потом возвращали?

– Да им, по-моему, параллельно было… Ну, придумывала Марго там что-то правдоподобное – точно не знаю что. Все нормально проходило.

– Пока вы не нарвались на Иночкину с Карпенко?

– Я предупреждал Марго, чтобы она была осторожнее, но жадность глаза застит!

– Вы имеете в виду, что Уразаева хотела больше денег и потому пошла на риск? – уточнила Алла.

– Ну да, иначе зачем было это делать? – пожал плечами Говорков. – Я понятия не имел, как Марго ведет дела, полагался во всем на нее!

– Значит, это не ваша идея?

– Да вы что, мне бы такое в голову не пришло! Марго придумала план, претворила его в жизнь, а от меня нужны были только подписи.

– И за них вам отстегивали кругленькую сумму? Говорков ничего не ответил, но этого и не требовалось.

– Как вы познакомились?

– С кем?

– С Маргаритой Уразаевой, разумеется!

– На каком-то благотворительном мероприятии, кажется. В поддержку детдомов.

– А почему из всех присутствующих на том мероприятии она обратилась со своей идеей именно к вам? – задала вопрос Алла.

– Это вам лучше у нее спросить, – ответил Говорков, и по тому, как спокойно он произнес эти слова, она поняла: он знает, что Уразаевой нет в живых. Знает, а потому не боится.

– Я вообще сначала понятия не имел, что дело незаконное, – добавил чиновник. – Детей изымают из неблагополучных семей и спасают от верной гибели, такое сплошь и рядом происходит! Только потом я начал догадываться… В любом случае я лишь подписывал разрешения.

Ну да, как же! Можно было бы еще поверить, что «приемные родители», получая бабки, не совали носы не в свое дело, но вот в то, чтобы Говорков не задавал вопросов, верилось с трудом. Кроме того, у Аллы имелись скриншоты, переданные его женой, не оставляющие сомнений в том, что Говорков играл не последнюю роль в торговле детскими телами.

– Вы сами пользовались… – начала Алла, но Говорков аж подпрыгнул на стуле.

– Да вы что! – завопил он, не обращая внимания на попытки адвоката его утихомирить. – За кого вы меня принимаете?!

– Но ваша жена…

– Дура она, жена моя! Я пытался объяснить, что ни нашим детям, ни каким-то другим ничего не угрожает, но она что-то вбила себе в голову и не желает прислушиваться к голосу разума!

– Хорошо, давайте поговорим о другом. Как Маргарита Уразаева вышла на людей из Vuggevise?

– Понятия не имею! – плюхаясь обратно на стул, заявил Говорков. – Вроде бы через какого-то своего знакомого. Может, любовника?

– Вы его видели?

– Я не встречался лично ни с кем из этих товарищей, мне это, знаете ли, ни к чему! Все организационные вопросы решала Марго.

– А какую роль в вашей группе играл Леонид Ирданов?

– К-кто? – поперхнулся Говорков и закашлялся.

– Не говорите, что впервые слышите это имя: нам известно, что он выполнял для вас грязную работу и играл роль полицейского или судебного пристава при изъятии детей из семей!

– Об упомянутой вами «грязной работе» я ничего не знаю, потому как лично с Ирдановым дела не имел, но, насколько могу предположить, у него были близкие отношения с Марго.

– Близкие?

– Ну, вы меня понимаете! Если Ирданов что-то и натворил, я не в курсе – с ним Марго общалась!

– Вы знали, что Ирданов сидел?

– Знал, да. И говорил Марго, что не стоит с ним связываться, ведь он бешеный, совсем безбашенный!

– Что вам известно об убийстве Лидии Ямщиковой?

– Да ничего! – развел руками Говорков. – Кроме того, что рассказал ваш сотрудник, этот…

– Шеин, – подсказал адвокат.

– Вот-вот! Я только знаю, что Ямщикова работала там же, где и Марго. Не удивлюсь, кстати, если Ирданов имел к этому отношение, он ведь сидел за убийство!

– Откуда вы знаете, ведь сами сказали, что не имели с ним дел?

– Марго как-то упоминала… А я всегда был против того, чтобы привлекать бандитов!

– Где происходили… гм… встречи с детьми? – поинтересовалась Алла, намеренно переводя разговор в другое русло: она боялась не выдержать и вцепиться в лицо чиновника острыми ногтями.

Он валил все на подельников, зная, что те ничего не смогут поведать следствию. Ну, насчет Уразаевой все ясно: Говорков уверен, что ее нет в живых. А вот о том, что Ирданов находится в их руках, он не знает. Скорее всего, существовала договоренность о том, что бандит покинет город сразу после того, как «подчистит» все концы.

– Не знаю, – между тем ответил на вопрос Говорков. – Я же говорю, всей рутиной Марго занималась!

Как удобно! Говорков не общался ни с «приемными семьями», ни с родными, нигде не «засветился», а значит, с него и взятки гладки?

– И что, вам не приходило в голову, что ваше занятие имеет конкретное название в Уголовном кодексе? – задала вопрос Алла. – Вы же умный человек! Неужели не понимали, что творите? По меньшей мере это сутенерство, а вообще-то…

– Дети получали все самое лучшее! – воскликнул Говорков. – Клиенты… как мне рассказывала Марго, они покупали им все, что душе угодно, – игрушки, сладости, одежду. Заботились об их досуге, приносили мультики, игры… Марго рассказывала, что в собственных семьях дети жили впроголодь, не получали надлежащего ухода, росли, как трава на обочине! Кроме того, их же возвращали домой, так?

Он притворяется или действительно считает, что ничего предосудительного не делал?

Нет, вряд ли: Говорков расчетливо перекладывает ответственность на людей, которые, как ему кажется, не смогут ему навредить. И он прав: все, что имеется у Аллы, это доказательство общения Говоркова с Уразаевой да переписка с его компьютера, да и то не вся, а только несколько скринов.

Ноутбук Говоркова при обыске обнаружить не удалось: очевидно, он избавился от него, как только жена раскрыла его делишки. Так что без показаний Уразаевой и Иордана каши не сваришь! А вот если удастся найти «клиентов» Vuggevise и надавить на них…

Об иностранцах и думать нечего, но ведь среди них попадались и российские «кадры»!

Игорь Осипов отыскал в записях кое-какие данные. Адресов там, конечно же, нет, но есть номера мобильных телефонов. Правда, если Говорков лично не встречался ни с одним из них, то любые улики будут считаться косвенными. Получается, единственная возможность – разговорить Иордана!

– Вот же засранец!

Этой фразой Аллу встретил Антон Шеин, едва она распахнула дверь в кабинет.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула она. – Нужны показания Иордана – без них мы мало что можем!

– Как же, показания! – с безнадежностью в голосе пробормотал Дамир. – Иордан молчит, как рыба об лед, он мужик бывалый!

– Значит, мы должны ему что-то предложить, – возразила Алла. – Половина «взятки» у меня уже есть.

– Вы о чем? – поинтересовался Белкин.

– Во-первых, надо рассказать Иордану, что мы взяли Говоркова и что тот активно сотрудничает со следствием.

– Ну да, так он и поверит! – воскликнул Антон. – Это же обычная практика: кто первый откроет рот, тому и пирожок, только вот Иордан на эту удочку не попадется!

– Без наживки – не попадется, – усмехнулась Алла. – Вы рыбачите, Антон?

– Ну?

– Как рыбак, вы должны знать, что главное в рыбной ловле – подобрать правильную наживку. Одна рыба ловится на хлебный мякиш, другая – на червя, третья…

– …На муху, – закончил за Аллу Шеин. – Не пойму, к чему вы ведете, Алла Гурьевна!

– Вот к чему.

Алла достала из кармана диктофон и повертела им перед носом оперов.

– И что? – недоуменно спросил Дамир. – Вы записали Говоркова, но в суде это не будет иметь никакой си…

– При чем тут суд! – перебила его Алла. – Вы дадите Иордану прослушать запись, причем не всю, а только те части, где речь идет о нем. Вы же смотрели допрос, верно?

– Ну да, – кивнул Антон. – Говорков все валит на Иордана и Уразаеву Вы хотите, чтобы он это услышал?

– Пусть поймет, что Говорков его сдал. Ну, еще не до конца, но близок к этому. Значит, вскоре его собственные показания, вздумай он их дать, ничего не будут стоить.

– И он поторопится! – обрадовался Белкин, просветлев лицом.

– Необходимо тщательно продумать, что и как говорить Иордану. К примеру, нужно обязательно упомянуть, что нам известно об Уразаевой.

– О том, что она убила Ямщикову? – уточнил Александр. – Это предположение!

– Но Иордан об этом не знает. Мы скажем, что у нас имеется свидетель, опознавший Уразаеву.

– Это блеф!

– Ну и что? – передернула плечами Алла.

– Действительно, – тут же поддержал ее Антон. – В первый раз, что ли!

– Еще мы скажем, – продолжала она, – что нам известно, что он, Иордан, убил Уразаеву по приказу Говоркова. Только вот Говорков открещивается, полагая, что Иордан давно скрылся и мы его не найдем – следовательно, некому опровергнуть его слова! Говорков вообще отрицает общение с Иорданом и утверждает, что если Иордан и убил кого бы то ни было, то сделал он это по собственному почину.

– Думаю, Иордану это не понравится! – хохотнул Шеин.

– Я не питаю иллюзий в отношении Говоркова, – добавила Алла. – Очевидно же, что он являлся мозгом преступной схемы, а Уразаева и Иордан действовали по его указке. Допросы членов «приемных семей», куда помещали «на передержку» изъятых детей, дали свои плоды…

– А еще мы нашли двоих «папиков», – вставил Белкин. – Они так перетрухнули, что с потрохами сдали и Уразаеву, и Иордана!

– Здорово, – согласилась Алла. – Только вот они не смогут подтвердить связь Говоркова с Иорданом. Поэтому последний – наша единственная возможность прижать к ногтю первого, согласны?

Все кивнули почти одновременно.

– Но, помимо кнута, требуется еще и пряник, – добавила Алла.

– Может, сходить к начальству и поинтересоваться, что такого хорошего мы сумеем предложить Иордану в обмен на «чистуху»? – предположил Дамир.

– Этим и займусь… Андрей Сергеевич, каков ваш вердикт в отношении Говоркова? – обратилась Алла к человеку, все это время молча просидевшему в углу.

Он смотрел допрос вместе с оперативниками, но, в отличие от них, не выдал ни одного комментария, только время от времени делал пометки в своем блокноте.

– Для того чтобы иметь полную уверенность, мне необходимо пообщаться с подозреваемым наедине, – ответил тот. – Но, как психолог, могу уже сейчас сказать, что данный тип, скорее всего, педофил.

– Говорков все отрицает, – заметила Алла.

– В его речи есть некие индикаторы… Понимаете, они могут ничего не сказать непрофессионалу, однако я вижу их и понимаю, что сие означает.

– Не поделитесь?

– Извольте. Что бы вы там себе ни думали, педофилы детей любят…

– Да уж, любят! – фыркнул Шеин, состроив «козью морду».

– Поэтому они так и называются, ведь «филия» буквально означает «любовь», – невозмутимо парировал психолог-криминалист. – Поэтому педофилы стараются, как могут, смягчить то, что делают с ними – добрым отношением после полового акта, дорогими подарками и так далее. Они отлично осознают, что поступают противозаконно, но ничего не могут с собой поделать. Говоря о детях, они не могут скрыть своего пристрастия. Кстати, далеко не всегда педофилия – насильственное занятие сексом! Зачастую подростки из семей, где есть проблемы с деньгами, или родители, к примеру, ведут асоциальный образ жизни, легко соглашаются на подобные отношения.

– Это в любом случае противозаконно! – прорычал Антон.

– Противозаконно – всегда, насильственно – нет, – ответил на это психолог, и ни один мускул на его гладком лице не дрогнул. – Но, само собой, если речь о совсем маленьких детях, ни о каком добровольном согласии речи не идет.

– Я заметил, что среди детей, похищенных группой Говоркова, в основном мальчики, – заметил Белкин. – Они не любят девочек?

– Верное наблюдение, – одобрительно кивнул психолог. – Видите ли, тела мальчиков и девочек не слишком различаются до пубертатного периода, но мальчики чаще становятся жертвами сексуальных преступлений. Во-первых, девочек сильнее опекают, и они не так, гм… легкодоступны, как мальчики. Во-вторых, из-за того, что насильник одного с ними пола, мальчишкам вдвойне стыдно признаться в том, что с ними произошло. Кроме того, педофилы часто выступают для ребенка во властной социальной роли – учителя, тренера или даже священника, поэтому дети полагают, что им никто не поверит. Девочек, как правило, насилуют в собственных семьях – отчим, старший или сводный брат, а порой и родной отец. В целом перевес в сторону мальчиков объясняется не то чтобы особыми предпочтениями, а скорее соображениями большей безопасности. Однако существует категория педофилов, ориентированных на мальчиков, и это – гомосексуалисты. Они женятся на женщинах, но у них редко получается контролировать свои импульсы, и они способны на инцест.

– На что? – переспросил Белкин.

– Сексуальную связь с собственными детьми, – пояснила Алла. – Этого и боялась жена Говоркова, поспешив увезти детей к матери.

– Не зря ваша Говоркова боится, – сказал психолог. – По статистике, большинство сексуальных преступлений в отношении несовершеннолетних совершаются членами семьи.

– Вы согласитесь поговорить с детьми Говорковых на предмет…

– Конечно, без проблем.

– Давайте вернемся к тому, почему вы считаете, что Говорков – и сам педофил, – неожиданно подал голос до сих пор молчавший Дамир.

– Во-первых, Алла Гурьевна, вы же сами дали мне почитать переписку Говоркова с иностранными, если можно так выразиться, братьями по разуму, так? В ней я наткнулся на некий символ, спиралевидный треугольник – международный знак так называемых «бойлаверов», любителей мальчиков. Логотип разработал в семидесятых годах прошлого века голландский художник Отто Лемюллер, а в России его начали использовать с начала девяностых.

– О как, – с отвращением пробормотал Антон, – логотип у них собственный, прикиньте!

– По словам самого художника, треугольник символизирует начало пирамиды и спираль с познанием, обращенным внутрь себя…

– Надо же, целую философию развели! – охнул Белкин.

– Но многие считают, – невозмутимо продолжал психолог, – что этот спиралевидный треугольник – на самом деле два совмещенных треугольника. Внешний обозначает педофила, а внутренний – мальчика… Ну, это так, ликбез. Теперь о лексиконе. Детей, с которыми педофилы вступают в контакт, они называют «зайцами». Это – чисто российское изобретение, в других странах оно не используется, однако в переписке на английском встречается слово rabbit, то бишь «кролик». Не «заяц», но тоже кое о чем говорит, принимая во внимание специфику общения! А еще это недвусмысленно говорит о том, что Говорков общается с местными педофилами. И о том, что Говорков занимает не последнее место в иерархии этого международного, совершенно точно, сообщества.

– Не понимаю! – сказал Дамир. – В смысле, насчет «не последнего места»?

– Преступные группировки иерархического типа функционируют по определенному принципу. Сначала в «Даркнете» создается закрытый интернет-ресурс, на котором «собираются» педофилы из разных социальных слоев. Доступ можно получить либо по личному приглашению хозяина ресурса, либо за деньги, либо по рекомендации не менее чем двух членов «клуба». На данном ресурсе педофилы выкладывают детскую порнографию, торгуют архивами, а также продают и покупают «зайцев». То бишь детей. В сексуальное рабство, – зачем-то пояснил психолог, словно кто-то в этой комнате мог неправильно понять его фразу. – Таким образом, выстраивается определенная иерархия. Хозяин сайта вступает с избранными в личное общение за пределами форума и назначает ответственных за регион или страну. Судя по всему, Говорков ваш отвечал за Санкт-Петербург и область…

– А кто хозяин сайта? – перебил Белкин психолога. – Его можно вычислить?

– Это – уже ваше дело! – пожал плечами психолог. – Думаю, все возможно, ведь Говорков не мог не встречаться с этим человеком лично… С другой стороны – ну, вычислите вы его, и что потом? Он вне нашей юрисдикции, в другой стране!

– Можно передать информацию полиции той страны или, на крайняк, в Интерпол? – предположил Шеин.

– Вам виднее.

– Продолжайте, Андрей Сергеевич, – попросила Алла.

– Да я, в сущности, уже все сказал. Дело в том, что к хозяину сайта от вновь прибывших часто поступают просьбы свести их с «нужным» человеком, у которого есть выходы на детей… Полагаю, так Говорков и вышел на Уразаеву.

– Он говорит, они познакомились на благотворительном мероприятии, – медленно проговорила Алла. – Естественно, с его слов, она первой к нему обратилась, а не наоборот!

– Сомневаюсь, что дело обстояло так. Педофилы частенько ищут контакты в правоохранительных органах, помещение, куда можно приехать для осуществления своей цели и так далее. Контакты «нужных» людей хозяин форума продает желающим. Стоит это в пределах тысячи евро, но педофилы охотно раскошеливаются!

– Прямо «Али-экспресс»! – пробормотал Антон.

– Извращенцы правильно делали, что выбирали детишек помладше, – продолжал психолог. – Скорее всего, большинство быстро забудут о своих «приключениях». А другие, не понимая, что с ними вытворяли, запомнят только игрушки, сладости и ласковых дяденек, которые относились к ним получше, чем собственные родители. Так что, если бы ребятишек заставили давать показания, многие рассказали бы о своих мучителях только хорошее!

– Слава богу, их показаний не требуется! – процедил сквозь зубы Антон.

Алла не сказала ничего. У нее перед глазами стоял маленький сын Иночкиной, который наотрез отказывался прикасаться к мягким игрушкам. Скорее всего, как и говорит Андрей Бахметьев, он вскоре забудет обо всем: мальчонка не понимал, что подвергался насилию, и запомнил лишь то, что с пушистыми мишками и зайками ассоциировались неприятные ощущения, и все же…

– У меня от него мурашки по коже! – едва слышно пробормотал Белкин, когда за психологом закрылась дверь.

– Согласен, – буркнул Шеин. – А он точно сам не… того?

– Андрей Сергеевич Бахметьев – классный специалист, – покачала головой Алла. – Он не только помогает СК, но и преподает в Университете, а также ведет частную практику. Он не простой психолог, а криминальный профайлер, специализирующийся на сексуальных преступлениях. Так что, вместо того чтобы перемывать ему косточки, займитесь-ка подготовкой к допросу Иордана. А я попытаюсь выбить у начальства и прокурорских поблажку, которая его устроит – у меня появилась мыслишка на этот счет!

* * *

Алла оказалась права: существовало лишь одно «пугало» для бывалого сидельца Иордана, и «пугалом» этим было причисление к его к списку тех, кого он откровенно презирал, хоть и не чурался брать у них деньги.

«Деньги не пахнут», – любил он повторять расхожую фразу, приписываемую древнеримскому императору Веспасиану, а вот попадание в камеру по статье, имеющей отношение к педофилии, попахивало неприятностями.

Не то чтобы Иордан опасался, что его могут покалечить или еще каким-то образом навредить – в последние годы насильники разных мастей перестали быть изгоями в местах лишения свободы. Изменилась общественная мораль, и те, кого раньше считали париями, встали в один ряд с обычными мошенниками, убийцами и грабителями.

Нет, за свою жизнь и здоровье Иордан не беспокоился, его волновало другое – репутация. Да-да, не стоит удивляться! Иордана в преступном мире Санкт-Петербурга уважали. Каждая его ходка оценивалась по достоинству, и Иордан получал свою долю почета в кругу себе подобных. Но статья о педофилии – совершенно другой коленкор! И проблема не в том, что он участвовал в продаже детей, вовсе нет: что, если его по ошибке причислят к тем, кто ему платил?

Такого нельзя было допустить! И Иордан, после недолгих переговоров, согласился на следующее. Он чистосердечно рассказывает о своей «работе» в преступной организации и берет на себя убийство Уразаевой. СК и прокуратура, со своей стороны, не станут «привязывать» его к позорной статье, но лишь в том случае, если Иордан назовет имена всех, с кем ему приходилось встречаться.

Допрос вел Антон Шеин. Делал он это в следственном изоляторе Новых Крестов, поэтому записать беседу не удалось, и сейчас он отчитывался о результатах перед Аллой и коллегами.

– Как мы и предполагали, Уразаева не сводила Говоркова со своим любовником, – говорил Антон, сидя в кабинете Аллы, где в этот момент находились и двое других членов группы. – Кстати, беседа с психологом оказалась поучительной, – добавил он, – ведь мужик рассказал много интересного о «примочках» педофильского сообщества, и мне удалось показать Иордану, что нам известно достаточно, чтобы засадить всех и каждого, включая заграничных чуваков! Вы все правильно сказали, Алла Гурьевна: больше всего на свете Иордан боится, как бы его самого не посчитали педофилом!

– Так как же такой человек, как Иордан, может познакомиться с чиновником ранга Говоркова? – поинтересовался Дамир.

– Да все просто до ужаса! Оказывается, двоюродная сеструха Иордана замужем за неким Петром Ковалевским, а Ковалевский этот вот уже лет семь работает водителем у нашего Говоркова. Некоторое время назад у последнего возникли проблемы с местными бандитами, подвизающимися в сфере строительства, и ему понадобился, если можно так выразиться, человек с «опытом». Ковалевский быстро сообразил, какой именно «опыт» уместен в такой ситуации, и предложил Иордану работу. Тот с радостью ухватился за такой шанс, ведь найти нормальную, высокооплачиваемую должность с его послужным списком нелегко. Да Иордан, думается мне, особо и не старался: работать он не привык, всегда пытался заполучить легкие деньги… Но это не важно. Важно то, что Иордан помог Говоркову разрулить проблему и стал его доверенным лицом. Если где-то в сфере интересов Говоркова возникали трения, он отправлял на «переговоры» Иордана, и дело решалось наилучшим для него образом. Но главным интересом для чиновника всегда являлся его интерес к маленьким мальчикам. Это было хобби, но, когда появилась возможность превратить его в бизнес, Говорков не колебался ни секунды. Иордан мало что может рассказать о том, как все начиналось, – он начал работать на Говоркова, когда они с Уразаевой уже вступили в сговор. Как и предполагал психолог, Говорков искал человека, у которого имелся прямой доступ к детишкам, и нашел Маргариту Уразаеву, даму без комплексов, не обремененную совестью и напрочь лишенную способности испытывать чувство вины. Ко времени их знакомства она всерьез задумывалась об уходе из органов опеки. Начальственная должность ей не светила, работа была тяжелой и неблагодарной, а также низкооплачиваемой, личная жизнь не сложилась… Короче, Уразаева восприняла встречу с Говорковым как знак свыше!

– Послушай, – вмешался Белкин, – ты же сказал, что Иордан познакомился с Говорковым после того, как тот начал работать с Уразаевой – откуда же ты все это взял?

– Говорков оказался правдив в одном: Уразаева стала любовницей Лени Иордана! – пожал плечами Антон. – Она делилась с ним, вот оттуда и сведения, хотя подробности, конечно, ему неизвестны.

– Думаю, детали мы узнаем у Говоркова, когда сообщим ему о том, что его подельник прервал обет молчания, – резонно заметила Алла. – Продолжайте, Антон, мы вас внимательно слушаем!

– В общем, Говорков и Уразаева, как говорится, нашли друг друга. Она занималась поставкой детишек, причем действовала по заказу Говоркова. Так как клиентами его, помимо местных педофилов, являлись еще и скандинавские, «заказы» были специфические – как правило, требовались детишки европейской внешности. Еще лучше – беленькие или рыженькие, светлоглазые и, самое важное, определенного возраста. Спрос на девочек гораздо меньше.

– Где происходили встречи? – задала вопрос Алла.

– Иордан точно не знает, и я в этой части ему верю: улаживанием таких вопросов занимался сам Говорков. Насколько известно Иордану, начальник снимал шикарную квартиру в центре, но адреса у него нет.

– Ничего, выясним у клиентов.

– Ребятишкам перед «свиданиями» скармливали успокоительные препараты, – продолжал Антон. – Так, чтобы они не засыпали, но были вялыми и неспособными сопротивляться.

– Вот гады! – выпалил Белкин. – К стенке бы всех…

– У нас смертной казни нет, – напомнил Дамир. – Я всегда был против такой крайней меры, но в этом случае скажу: очень жаль!

– По окончании «свидания» дети возвращались в «приемные семьи», которые находила Уразаева. Эти люди не должны были быть алкоголиками или наркоманами, но должны были нуждаться в средствах и соглашаться на любые условия и держать язык за зубами. Подобрать таких не составляло труда, ведь у органов опеки полный доступ к информации о подотчетных семьях. Когда клиентам надоедали имеющиеся «зайцы», и они начинали требовать новых, Уразаева возвращала детей в семьи, – закончил Шеин.

– И до тех пор пока она не напоролась на двух мамаш, которым небезразличны их дети и которые оказались достаточно деятельными, чтобы что-то предпринять, все оставалось шито-крыто, – пробормотал Ахметов. – Неужели больше никто не возникал?

– А как же, возникали! – усмехнулся Антон уголком рта. – Потому-то Говорков и нуждался в Ирданове: тот не только исполнял роль судебного пристава во время изъятия, изредка привлекая бывших приятелей и давая им подработать, не объясняя, конечно же, сути происходящего. Иордан еще и «успокаивал» родителей, желающих выяснить, почему у них отобрали отпрысков. Правда, по его же собственным словам, мало кто проявлял настойчивость: за все время он вспомнил всего несколько случаев, когда пришлось применить навыки «убеждения»!

– Хорошо, а как же Лида Ямщикова? – снова встрял Белкин. – За что ее убили?

– Все дело в том, что подвернулся папаша, который пытался попасть на прием к Уразаевой. Так как под актом об изъятии стояла еще и подпись Ямщиковой, мужик потребовал встречи с ней, и девушка оказалась лицом к лицу с человеком, которого не просто впервые видела, но и понятия не имела о том, как обстоят дела в его семье! Все, что я расскажу дальше, известно со слов Иордана. Кое-где будут провалы, ведь Уразаева не могла рассказать любовнику о каждой детали, но я постараюсь… Полагаю, Лида, по какой-то причине, приняла решение не задавать вопросов Уразаевой. Возможно, она посчитала ее поведение подозрительным или попросту не рассчитывала получить правдивый ответ. Могу предположить, что Ямщикова провела расследование: изучила документы, обнаружила собственные подписи на бумагах, которых в глаза не видела, вполне может статься, даже побеседовала с людьми, у которых незаконно забрали детей. Ясно одно: в конце концов она предъявила Уразаевой ультиматум: либо та объясняет, что происходит, либо она, Лида, идет в полицию…

– Выходит, Уразаева не убивала Ямщикову? – вмешался Белкин. – Она рассказала обо всем Иордану и он…

– Не перебивай старших! – поморщился Шеин. – Ничего она Иордану не рассказала, подумала, что сама разберется. Не забывай: Уразаева отлично знала, кто такой Иордан, и боялась его вмешивать. До тех пор у группы проколов не случалось, никто не погиб, и все шло гладко. Уразаева надеялась уладить проблему самостоятельно. Она знала, что материальное положение Ямщиковой оставляет желать лучшего. У нее авторитарная мамаша – директор школы, которая не видит разницы между десятилетней ученицей и давно уже выросшей молодой женщиной, коей являлась ее дочь. Именно мать помешала развиться роману Лиды с Павлом Токменевым, и она же почти развела ее с Олегом: если бы парень не погиб, она ни за что не допустила бы свадьбы!

– Не понимаю я таких родителей, – вздохнул Белкин. – Разве им не надлежит прыгать до потолка, если дети нашли свои половины?

– Ты слишком мало живешь на свете, чтобы рассуждать на такие серьезные темы, – поморщился Антон. – Родители, в особенности матери, часто бывают большими собственниками: они не в силах выпустить детей из-под своего крыла! Тут и родительский эгоизм, и страх, что без гиперопеки с дитем случится какой-нибудь ужас-ужас, и тоска, и страх остаться одному – не знаю, чего больше… Не суть. Короче, Уразаева решила, что Лида обрадуется возможности получать приличный дополнительный доход и съехать от матери, чтобы обрести наконец самостоятельность.

– Так Уразаева не имела намерения убивать Лиду? – не унимался Белкин.

– Я бы так не сказал, ведь на случай, если Лида окажется чересчур принципиальной, Уразаева заготовила план «Б»! Она была в курсе того, что Лида лечилась от депрессии и страдала расстройством сна. Чего она не знала, так это названия препаратов, которые принимала коллега!

– И решила воспользоваться феназепамом?

– Ну да, как часто назначаемым… Это была ошибка, которую вы заметили, Алла Гурьевна!

– Получается, Уразаевой не удалось уболтать Ямщикову?

– Нет. Она попыталась прощупать почву насчет привлечения Лиды к своей деятельности, сочтя, что помощь ей не помешает, однако быстро сообразила, что Ямщикова не настроена сотрудничать. Тогда она сменила тактику – принялась рыдать и говорить, что ее убьют, если она не исправит ситуацию.

– Уразаева пожаловалась Лиде? – уточнила Алла.

– Ну да, – кивнул Шеин. – Сказала, что давно хочет «вырваться из порочного круга», но ей, понимаешь, не позволят это сделать – только вперед ногами!

– И Лида поверила?

– Похоже, да. Она сказала, что у ее матери есть знакомый в Следственном комитете, и предложила Уразаевой вместе обратиться к этому человеку. Ямщикова пообещала замолвить за коллегу словечко, и та сделала вид, что согласилась. Уразаева притащила с собой бутылку дорогого вина. Оно пригодилось бы и для плана «А», и для плана «Б»: в первом случае они бы выпили за успешное будущее сотрудничество, а во втором – за новую, честную жизнь. Настроение у Лиды было подавленное, ведь накануне она поругалась с Павлом, к которому, несмотря ни на что, все еще питала теплые чувства. Поэтому она не отказалась от бокальчика. Уразаева улучила момент и подсыпала визави в вино растертый в порошок феназепам, лошадиную дозу. Когда Лида заснула, она вытащила ее на лоджию и попыталась спихнуть вниз…

– Но девушка неожиданно пришла в себя, – пробормотала Алла. – Стала отбиваться, но…

– Но шансов у нее не было, – вздохнул Дамир. – Она ведь была такая щуплая, маленькая, а Уразаева – баба крупная…

– Прежде чем сбросить Лиду, Уразаева подчистила за собой. Она убрала свой бокал, прихватив его с собой, стерла отпечатки со стола и с бутылки и подложила лекарство в шкафчик для медикаментов. Уразаевой повезло неимоверно: она думала, что сразу же свалит из квартиры, пока никто не заметил труп на асфальте…

– Но Лида упала не на асфальт, а на козырек, расположенный над магазином на первом этаже! – воскликнул Белкин.

– Точно! Именно поэтому никто ничего не заметил до утра, и Уразаева спокойно удалилась. Только она не учла, что ее увидят выходящей из квартиры жертвы. С другой стороны, капюшон она надвинула так низко, что лица было разглядеть невозможно… Кстати, это ведь мы с вами знаем, что Уразаеву видела любовница Токменева, но она предусмотрительно не рассказала о казусе Иордану, понадеявшись, что ее невозможно разглядеть даже при желании, а спешившая на работу девица такого желания вовсе не имела.

– За что Иордан убил Уразаеву? – спросил Белкин. – Они ведь состояли в любовной связи, как же так?

– Дело в том, что Уразаева сильно переживала из-за того, что пришлось убить Ямщикову. Не из-за угрызений совести: она боялась, что ее вычислят. Поначалу ей казалось, что все идет по плану, ведь смерть Ямщиковой признали самоубийством на почве глубокой депрессии. А потом в дело вмешались мы, и она забеспокоилась. Начала готовить пути к отступлению, выставила квартиры на продажу. Еще до всего происшедшего Уразаева приобрела домик в Швеции и надеялась, что там ее никто не потревожит.

– У Швеции нет с Россией договора об экстрадиции преступников, – кивнула Алла. – Отличный план: успей Уразаева его осуществить, нам бы ни за что ее оттуда не выцарапать!

– Время поджимало, а покупателей на жилплощадь найти не так-то просто, особенно если заламываешь чересчур высокую цену. Уразаевой требовались деньги, много денег, чтобы вести безбедную жизнь в очень дорогой европейской стране, и «живых» бабок у нее было мало, ведь она все вкладывала в недвижимость!

– И она решила пошантажировать Говоркова! – догадалась Алла.

– Именно! Она вела записи, способные уничтожить не только Иордана и Говоркова, но и всех тех, кто пользовался их услугами – как в России, так и за границей, и она предложила чиновнику выкупить их у нее. Только вот Говорков не был склонен вестись на шантаж, потому и поручил Иордану убрать Уразаеву, точно так же, как до этого заставил ее избавиться от Ямщиковой.

– Убить собственную любовницу! – возмутился Белкин.

– Уразаева действительно была его любовницей, но Иордан, как мне кажется, не способен испытывать любовь ни к кому, кроме себя. Гораздо более важным ему представлялся тот факт, что она может выдать его и Говоркова. Без Уразаевой работать стало бы сложнее, но Иордан не сомневался, что хозяину удастся найти еще какую-нибудь бабу в опеке, не довольную своим положением и зарплатой, ведь «клиентская база» – самое главное, а остальное, как говорится, приложится. Он выманил Уразаеву под предлогом того, что Говорков согласился на ее условия, и назначил место встречи на трассе. Там он задушил ее и прикопал в лесочке, после чего отогнал ее авто подальше и бросил с ключами в зажигании. Иордан правильно рассчитал, что долго дорогая тачка не простоит бесхозной: ее приметили и угнали. Не знаю, как машина оказалась в поселке: скорее всего, бензин закончился и ее бросили.

– Да, – согласилась Алла, – видимо, угонщики не были профессионалами!

– Однако между местом, где Иордан избавился от тела, и тем, где обнаружили автомобиль Уразаевой, больше ста двадцати километров, поэтому без признания Иордана мы ни за что не нашли бы труп. А так, Иордан уже показал нужное место, и Уразаеву доставили в морг.

– Не думаю, что патологоанатом и эксперты добавят что-то новое к обстоятельствам ее убийства, – сказала Алла.

– Согласен, – сказал Антон. – Иордан вряд ли что-то скрыл – какой смысл?

Верно, смысла не было.

Алла сходила с докладом к Деду, а потом до позднего вечера сидела в кабинете с бумагами. Ей хотелось как можно скорее закончить это грязное дело, но предстояло сделать еще очень много. Допросить свидетелей и подозреваемых, связаться с полицией Норвегии, Швеции и Финляндии и поделиться именами граждан этих стран, вовлеченных в преступную схему, а также убедиться в том, что все дети возвращены в надлежащие условия.

Строго говоря, последнее не входило в ее обязанности, но Алла понимала, что не успокоится до тех пор, пока не узнает, что пострадавшим больше ничто не угрожает, – включая собственных родственников или представителей органов опеки.

Выйдя на воздух, она с удивлением поняла, что погода… отличная! Никакого тебе дождя, и хоть температура далека еще от весенней, ветерок дул легкий и теплый, приятно освежающий кожу.

Алла сняла перчатки, которые натянула еще в помещении: за целый день она не удосужилась взглянуть в окно и понять, что погода изменилась. А вот ее настроение было хуже некуда: несмотря на успешно раскрытое дело, она чувствовала себя опустошенной. Как, как можно рожать детей, приводя их в мир, где им грозит столько опасностей?!

Зазвонил телефон, и Алла увидела на экране имя Негойды.

– Привет, – поздоровался он, – едешь домой?

Алла намеревалась немного побродить по городу, но раз уж Дмитрий позвонил…

– Да, только что вышла с работы, – ответила она.

– А я вот отчаливаю – работка подвернулась денька на три-четыре.

– Куда едешь?

– В Екатеринбург!

– Ого, как далеко! – протянула Алла, ощущая странный душевный подъем.

– Ну, ничего, время быстро пролетит, – бодро отозвался сыщик. – Да, я там белье в корзину покидал, а постирать руки не дошли…

– Ничего, я постираю! – прощебетала она. – Береги себя!

Повесив трубку, Алла попыталась проанализировать свою реакцию на сообщение Негойды. Казалось бы, она должна расстроиться, ведь любовник улетает в дальнюю даль, а она остается в одиночестве.

Вместо этого Алле казалось, что она внезапно глотнула свежего воздуха! Несколько блаженных дней она будет одна лежать в собственной постели, читать любимые книги и смотреть по телевизору те программы, которые нравятся ей! Она сможет, как раньше, молча глазеть в окно на Невский проспект, не отвечая на вопросы Дмитрия, не слушая его рассказов и не думая о том, что надо приготовить обед или ужин, постирать белье или прибраться в квартире!

Потом Алла вдруг испугалась: что, если она становится похожей на старых дев, самым приятным занятием в жизни которых является общение с котом?

Негойда был мил в общении, непритязателен в быту и хорош в постели, но не пора ли признаться, хотя бы самой себе, что Аллу тяготило проживание с ним на одной жилплощади?

Почему – она отвыкла от близкого общения с мужчиной и полюбила одиночество? Или дело не в этом, а в том, что ей хотелось видеть рядом одного-единственного мужчину… И этот мужчина, к сожалению, не Дмитрий Негойда.

* * *

Мономах в очередной раз бросил Жуку палку. Вернее, не палку, а практически целое дерево, и пес, оценив масштаб добычи, с радостным лаем кинулся в чащу кустов, плотными рядами высаженных по берегу озера.

Вопреки обыкновению, вечер был тих и безоблачен, воздух – чист и свеж, и только на душе у Мономаха царили мрак и безысходность.

Дело, в которое он, по чистой случайности, оказался втянут, оказалось на редкость мерзким и почти стерло из его памяти «случай с мелиоидозом», как теперь аккуратно называли между собой его коллеги происшедшее с Протасенко.

Какое счастье, что Тема давно вырос и стал большим дяденькой!

Когда сын был маленьким, ни Мономаху, ни матери Артема и в голову не приходило беспокоиться о том, что мальчик окажется в сетях воротил секс-индустрии – о таком обычные люди даже не слышали! Конечно, они с детства учили сына никуда не ходить с незнакомцами, но у них и мысли не возникало, что эти самые незнакомцы могут заявиться прямо в их дом и забрать любимое чадо!

Единственным положительным моментом во всей этой истории Мономах считал то, что случилось в больнице сегодня утром. Не успел он войти в отделение, как чья-то щуплая фигурка кинулась к нему и повисла на шее. От неожиданности он не сразу сообразил, что фигурка принадлежит Оле Карпенко.

– Дядя Володя, спасибо! – выпалила она ему в ухо! – Такое вам большое-большое, огромное спасибо – вы просто не представляете!

– За что спасибо-то? – не сразу врубился Мономах.

Мамаша выписалась несколько дней назад, и с тех пор он никого из семьи не видел – что, в принципе, совершенно нормально.

– За братьев спасибо, разумеется! – ответила Оля, сияя, как начищенная пуговица. – Они вернулись домой!

– Неужели?

Суркова держит слово: обещала, что сделает все для возвращения детей, и сделала! Только вот он, Мономах, не имел к этому отношения, что и попытался втолковать восторженной девочке. Но Оля ничего не желала слушать.

– Как это, не ваша заслуга? – изумилась она. – Да если бы не вы… Короче, дядя Володя, если я что-то когда-нибудь смогу для вас сделать – ну, там, выгулять собаку, помыть окна, отдать кровь или почку – обращайтесь!

Убедив девочку, что ему вполне хватает собственных двух почек, у собаки есть Сархат, и окна моет он же, Мономах с облегчением отпустил ее домой, заверив в том, что «если что», он всенепременно обратится не к кому-нибудь, а именно к Оле, которая прилетит на его зов быстрее собственного визга.

Мономах открыл калитку, и Жук, проскользнув мимо, рванул по дорожке в сторону дома.

– Придержи пса, Володя! – раздался панический вскрик, и тут он увидел Нелидову: похоже, она сидела на ступеньках и вскочила при виде гигантского волкодава.

Сархат, по-видимому, отказался впускать Анну в дом – интересно, как он это объяснил?

– Твой приживал сказал, что у него уборка и предложил подождать тебя здесь, – тут же нашелся ответ на этот вопрос.

– Ясно, – пробормотал Мономах и распахнул дверь, впуская грязного Жука в «храм чистоты». Как он и предполагал, Сархат просто вылил ведро воды на пол в коридоре, изображая бурную деятельность: ну, не любит он Анну, что тут поделаешь! – Чего пришла?

– Это так ты меня теперь встречаешь? – с обидой в голосе спросила Нелидова, и Мономах тут же почувствовал себя виноватым.

Ну да, он ее не звал, но ведь хоть и собирался, так и не поговорил с ней начистоту!

– Извини, – сказал он. – Проходи!

Когда они, под огненным взором Сархата, всем своим видом выражающего глубокое неодобрение, разместились в гостиной, Мономах предложил:

– Выпьешь чего-нибудь?

– На твой вкус, – пожала она плечами.

Разливая коньяк, он, помимо собственной воли, отметил, что Нелидова выглядит весьма мило в голубом кашемировом костюмчике. Юбка едва прикрывала колени, а стройные икры подчеркивал высокий каблук темно-синих полусапожек, которые она, прежде чем пройти в комнату, с преувеличенным тщанием вытерла о коврик в прихожей, не отрываясь глядя прямо в карие глаза Сархата под насупленными бровями.

– Так чем обязан визиту начальства? – снова спросил Мономах.

– Я пришла поблагодарить тебя за помощь, – ответила она. – Ну, в этом деле с мелиоидозом.

– Всегда пожалуйста, – пожал он плечами. – Только мне казалось, что тебя мое маленькое «расследование» не порадовало!

– Ну, не такое уж и «маленькое» – ты, дорогой, себя недооцениваешь: заведующий инфекционным отделением «десятки» звонил с выражениями благодарности за помощь в установлении диагноза пациенту, а Каморин – тот вообще готов пасть перед тобой ниц и провести в таком положении до получаса – он сам сказал! Рабочие, которые пренебрегли правилами гигиены уволены, аквариум вычищен до скрипа. В общем, все закончилось благополучно.

– А как же иск к больнице?

– Какой еще иск?

– Ну, от Протасенко-старшей – она же идет на поправку, верно?

– К счастью, да. Только вот никакого иска не будет.

– Как же так? Все ведь в курсе…

– Кто это – все? Тимощук, когда поправится, будет уволен за врачебную халатность, медсестра, его любовница, получила предупреждение, которое правильно истолковала, а Каморин, Горунов и ты не страдаете болтливостью! Я бы и девчонку уволила, но она все-таки помогла тебе, я правильно понимаю?

– Правильно: без нее мне бы и в голову не пришло разыскивать ординатора!

– Ну вот, видишь: я же не зверь какой, стараюсь поступать справедливо…

Ее рука легла на его локоть, но Мономах отстранился и встал – сейчас или никогда!

– Послушай, Анна, я не думаю, что наши отношения должны продолжаться, – сказал он, как ему показалось, достаточно твердо.

– У тебя кто-то появился? – ровным голосом поинтересовалась и.о. главврача, не меняясь в лице: его выражение оставалось таким же безмятежным, как и до начала беседы.

– Нет, не в этом дело, просто…

– Просто – что?

– Ходят слухи… Когда мы начинали, ты еще не была моей начальницей!

– Ах вот в чем дело!

– Людям рот не заткнешь, об этом уже говорят.

– О чем?

– Не делай вид, что не понимаешь: о том, что я твой любовник. Что бы мы ни сделали, ты или я, будет истолковано превратно, принимая во внимание нашу, гм… связь. Если я совершу ошибку, все будут считать, что ты меня покрываешь. Если, наоборот, ты меня поощришь, опять же, станут говорить, что ты сделала это из-за наших отношений.

Нелидова немного помолчала.

– Что ж, – произнесла она наконец, – это справедливо. Тогда давай останемся друзьями, идет? А на прощание…

Она грациозно поднялась с дивана, подошла к Мономаху и положила ладонь ему на грудь.

Приподнявшись на цыпочки, приблизила свое лицо к его щеке, как будто намеревалась легонько чмокнуть, но вместо этого вдруг поцеловала, уверенно разомкнув языком его плотно сжатые губы.

Мономах громко вздохнул и, ненавидя себя за то, что не способен справиться с такой простой задачей, как расставание с женщиной, обнял Нелидову за плечи и ответил на ее поцелуй.

В конце концов, почему он должен брать на себя инициативу? Нелидова – начальник, ей виднее… Но, когда Мономах, смежив веки, уже не сдерживая себя, ласкал ее податливое тело, на какое-то мгновение перед его мысленным взором возникло лицо другой женщины – с темными волосами и глазами цвета болотной тины.

Видение казалось таким реальным, что он распахнул глаза, но перед ним по-прежнему была Нелидова. Отбросив сомнения и тревоги, он привлек женщину поближе к себе и выбросил из головы посторонние мысли.

Сархат, наблюдая за происходящим из-за приоткрытой двери и оставаясь невидимым для любовников, скорчил возмущенную мину. На мгновение он воспрянул духом, решив, что Мономах даст этой бабе от ворот поворот, но тот смалодушничал!

Чертыхнувшись едва слышно, парень хлопнул себя по бедру, подзывая Жука, и вышел с псом на улицу, нарочито громко хлопнув дверью.

КОНЕЦ

Примечания

1

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Предложение, от которого не отказываются» (Издательство «ЭКСМО»).

2

Барневарн – норвежская государственная социальная служба по помощи и поддержке детям и подросткам (прим. ред.).

3

Читайте об этом в романе Ирины Градовой «Предложение, от которого не отказываются» (Издательство «ЭКСМО»).

4

Перефразировка выдержки из «Искусства войны» Сунь Цзы (прим. ред.).

5

Иктеричность – пожелтение (прим. ред.).

6

Читайте об этом в романе И. Градовой «Предложение, от которого не отказываются» (Издательство «ЭКСМО»).

7

РХБ – войска радиационной, химической и биологической защиты (прим. ред.).

8

Контагиозность – заразность (прим. ред.).

9

Все примеры взяты из реальных заключений службы «Барневарн» (прим. ред.).

10

Рыжье на уголовном жаргоне означает «золото» (прим. ред.).

11

Военная база США, находится почти в центре военного городка Форт-Нокс в 30 милях к юго-западу от Луисвилла и занимает площадь в 44 тыс. га. В настоящее время принадлежит американской армии, а до 2010 года использовалась главным образом в качестве школы танкистов. Стал почти именем нарицательным, когда требуется описать что-то абсолютно неприступное (прим. ред.).

12

Ссылка на популярный многосерийный мультфильм «Путешествие вокруг света за восемьдесят дней», в котором антигерой мистер Фикс, пытаясь помешать соперникам закончить вояж вовремя, постоянно спрашивал себя: «Ну что, есть ли у вас план, мистер Фикс?» (прим. ред.).

Content

Ирина Градова
Экзотический симптом

Примечания