Михаил Кривич

Бюст на родине героя

В рамке расколотого времени

В лихом своем романе журналист Михаил Гуревич, скрывшийся от читателя под псевдонимом Кривич, заставил не просто сопереживать главному герою, временами подозрительно похожему на автора. Роман написан в середине 90-х, и приметы времени не перепутать ни с чем, персонажи — тоже; ни до, ни после таких не было и больше, убежден, уже и не будет. Это люди, навсегда ударенные своим социалистическим прошлым, не забывшие его уроков, не простившие этому прошлому ничего, а с другой стороны — ничему другому, новому, не успевшие толком научиться. Зато пытающиеся безуспешно применить оказавшийся никому не нужным уникальный опыт выживания в нечеловеческих условиях.

Получается — не у всех, ой, не у всех… И будь ты хоть дважды Героем Соцтруда, будь бюст твой установлен за зданием партийного комитета родного города, будь ты в виде исключения при таких регалиях действительно хорошим человеком, — ничто из этого не помешает тебе оказаться за бортом жизни, спиться, погибнуть, оказаться так быстро — забытым.

Впрочем, не все, некоторые вполне успешно устроились и при «новом режиме». Те же, например, сотрудники «конторы глубокого бурения», не потерялись, хорошо пристроились, процветают. Но — терпеливо ждут, когда будут призваны к любимому делу снова, к делу, к которому, как пионеры, всегда готовы. И при первом же сигнале боевой трубы они встанут в строй, в чем мы, читатели, в полной мере убедились уже лет через пять после того, как автор поставил в своем романе последнюю точку. Отдадим же автору, предсказавшему именно такой поворот истории, должное, снимем перед его даром предвидения шляпу…

Отдам же должное лихости, как я уже сказал, сюжета, связавшего вроде бы совершенно несовместимых под одной обложкой людей — журналистов и этих самых бывших кагэбэшников, официанток и мацераторов (я, признаюсь, слова не знал, пусть уж и читатель залезет в словарь, не все ему барствовать), ветеранов Афганской войны, женщин с пониженной социальной ответственностью, бывших цеховиков, нашедших себя в Америке (как раз в то время ставших головной болью для американской полиции), провинциальных работяг с когда-то передового завода, сильно пьющих и не пьющих вовсе…

Кстати сказать, я долго пытался угадать, с кого Кривич писал портрет города Энска, какие-то детали узнавались, да и как им было не узнаться — по одним командировкам мотались, в одних гостиницах столько лет останавливались… А блистательно выстроенный ранжир автомобилей, которые высылались встречать в аэропорт «тружеников пера» в зависимости от заслуг встречаемого!.. А меню ужина, который устроил гендиректор завода!.. А сам гендиректор, который вдруг встал и пошел из-за стола, не оборачиваясь, потому что твердо знал: все уже встали и потянулись за ним…

В этом смысле «американская» глава произвела на меня значительно меньшее впечатление, своей ожидаемостью, что ли… Чувствуется, что в Нью-Йорке автор бывал, в географии города не путается, но конечно же — не Энск, не Москва, где автору осведомленность доказывать не надо, здесь он в доску свой и это на просвет страницы — заметно. Здесь детали быта входят в текст естественно и непринужденно, а оттого так заставляют радостно вздрагивать своей узнаваемостью…

Я намеренно не касаюсь сюжета романа, который третий раз завистливо назову лихим и даже — разнузданным. Не буду лишать читателя удовольствия от соучастия в его раскрутке.

Скажу только, что все кончится — хорошо.

Павел Гутионтов

Отрывки из песен Вилли Токарева цитируются по магнитофонным записям

Все персонажи и события этой книги целиком и полностью придуманы, хотя на то не было никакой надобности

Автор признателен своим друзьям и близким, которые читали это в рукописи и говорили все, что о ней думают

Часть первая

Нью-Йорк

1990, октябрь

Глава 1

Кто не успел — тот опоздал. Так, кажется, нынче говорят.

Звучит по-идиотски, но по сути верно. Ничего и никогда не откладывайте на потом, будь то обучение игре в бридж или поездка в Париж, Афины, даже Саранск. При бесконечных отсрочках одни ваши планы так никогда и не будут выполнены, другие же, осуществившись, не принесут вам ожидаемой радости.

Отложил на неопределенный срок — и никогда уже не овладеешь восточными боевыми искусствами, не выучишь санскрит, не познаешь ласк таиландской девушки-цветка, а будешь, пока есть охота, тискать в пыльном учрежденческом коридоре старшего экономиста Алевтину из планового отдела. Заленишься, проваландаешься — выкинь из головы мечту написать роман-эпопею в трех томах, знай строчи себе ради грошового заработка и столь же ничтожной известности очерочки для молодежных газет и статейки в научно-популярные журналы. Не успел в свой срок съездить в Париж — не сможешь ночь напролет бродить по бульварам: еще до полуночи доползешь, кряхтя, до отельной койки и начхать тебе будет на ножки и прочие соблазнительные части парижанок — свои бы ноги вытянуть. Даже в Саранск в наши дни недолго опоздать — только соберешься, а там уже ввели визовый режим.

Мне было уже сильно за сорок, когда я наконец осознал эти нехитрые истины, трезво рассудил, что многое мне уже в силу возраста не успеть, и решил не опаздывать там, где еще не опоздал. Короче, я подкопил деньжат и собрался в Америку — по частному приглашению.

— Поздравляю, вот и у вас родственнички за океаном объявились, — сказал, просматривая мою выездную анкету, кадровик Владлен Максимович, гэбэшный отставник и известнейшая издательская сволочь. — Да вы, голубчик, не смущайтесь. Нынче у каждого второго родственники за границей. Теперь это можно.

— У меня не родственники, а друзья. И я никогда их не скрывал, — независимо ответил я и отодвинулся, потому что Владлен сделал попытку успокаивающе полуобнять меня за плечи.

— Друзья так друзья. Ваши проблемы. Мое дело анкетку заверить. И заверю, как только соберете подписи треугольника. Больше ничего и не надо. И в райком идти не надо. Видите, как просто… — последнее он произнес с явным сожалением.

Я шустро, за день, собрал треугольные подписи, а Владлен сдержал слово — поставил свой автограф и пришлепнул его печатью. Я выстоял очередь в ОВИРе, добрый месяц ходил на переклички у американского посольства, заполнил анкету, для чего мне пришлось несколько минут изучать себя в зеркале — никогда прежде не задумывался, какого цвета у меня кожа, глаза и волосы. С кожей все оказалось просто: речь шла о расе, я со всей очевидностью белый, стало быть, и кожа белая. Глаза же у меня какого-то мутно-болотного цвета, а волос осталось так мало, что говорить о их масти — людей смешить. Посоветовавшись с приятелями, я назначил себя сероглазым шатеном, что, как оказалось, ни у кого интереса, а тем более возражений не вызвало. Зато прыщавая американская девица, пытливо глядя мне в глаза из консульского окошечка, строго спрашивала, не занимал ли я выборных должностей в профсоюзе, есть ли у меня любовница, а если есть, живем мы с ней вместе или порознь, и чем это я собираюсь заниматься целый месяц в Америке, чьи интересы она, девица, здесь представляет.

Честно говоря, тогда я не ведал, во что выльется моя поездка и в какие передряги мне предстоит попасть, а полагал, что буду гулять по улицам, пялиться, задрав голову, на небоскребы, ходить в знаменитые музеи, наслаждаться видами, пить с Шуркой водку в свое удовольствие (как он выражался, в особо крупных размерах) и всласть закусывать — дом, в который я ехал, был на редкость хлебосольным и в Москве, где с закуской особенно не разгуляешься, а все разносолы добывались до недавнего времени, что называется, с боем. Я так и сказал девице: еду погулять, отдохнуть и развлечься. Она почему-то недоверчиво хмыкнула, но визу я получил.

И вот у меня в руке зажат билет, да не голубенькая бумажонка, с которой долетишь разве что до Питера или Екатеринбурга, а целая книжечка, даром что «Аэрофлот»; с такими точно билетами-книжечками летают во все концы света, летают бизнесмены, высокопоставленные чиновники, знаменитые писатели и актеры, одним словом, випы. И у меня точно такая. И я, зажав ее в руке, стою в международном аэропорту Шереметьево-2.

Ах, Шереметьево, Шереметьево, Шереметьево-два!.. Ворота в свободный мир!

Еще совсем недавно они были закрыты для меня наглухо. Я приезжал к этим воротам, чтобы проводить близких мне людей и попрощаться с ними навсегда. Стоял в толпе хмурых мужчин и женщин с красными от слез и бессонной ночи глазами, курил сигарету за сигаретой, незаметно бросая бычки под ноги. Говорить было уже не о чем, и мы просто смотрели друг на друга. А мимо шныряли носильщики, какие-то люди в военной форме, холеные девицы в аэрофлотовских одеждах, подозрительные личности с острыми глазками и растопыренными — чтоб лучше слышать — ушами. Говорят, провожающих зачем-то незаметно фотографировали. И от одной мысли об этом становилось холодно и жутко. Потом отъезжающие попадали в руки таможенников, серых, безликих, бесцветных, будто выдержанных в моче. Из тощих — их называли тогда еврейскими — чемоданов извлекался жалкий скарб, мелькало нижнее белье, вспарывались подушки, откладывались в сторону бесценные предметы народного искусства, наше национальное достояние, — грошовые матрешки, палехские коробочки. Молодой таможенник сладострастно выдавливал краски из тюбиков, а их владелец, тщедушный, заросший курчавым волосом художник, завороженно глядел на эту сцену печальными семитскими глазами и чуть раскачивался, словно в своей древней молитве. Какую-то волоокую матрону уводили на гинекологический досмотр, и нам никогда уже было не узнать его результаты: то ли она и впрямь столь изощренным способом вывозила из страны драгоценности, то ли ошибка вышла, и в ее интимных местах ничего предосудительного так и не обнаружили.

Наконец шмон заканчивался. Стихал шум и гвалт, и те, кого мы провожали, пятясь, удалялись от нас, отчаянно жестикулируя, что-то выкрикивая на ходу. Мы еще видели слезы на их глазах, но наши глаза тоже были застланы слезами, а фигуры отъезжающих уменьшались и уменьшались. Потом они поворачивались к нам спиной, упирались в какой-то новый барьер, преодолевали его и скрывались от нас навеки.

Это было место печали и скорби, место разлуки, место последнего «прости». Серое здание аэропорта, такое же серое и мрачное, как крематорий на Донском. И возвращались мы из Шереметьева будто с похорон: с теми, кто прошел таможенный контроль, больше не свидеться на этом свете, как не свидеться с теми, за кем под звуки органа сомкнулись жуткие створки.

И все-таки меня тянуло сюда.

Ах, Шереметьево, Шереметьево, Шереметьево-два!.. Крутой подъем автомобильной дорожки под указатель «Вылет» — кажется, прибавь газу и взлетишь на своем дряхлом «москвиче»; двери, которые сами собой разъезжаются перед твоим носом и, впустив тебя, затворяются за спиной; мелодичные звоночки перед каждым объявлением по аэропорту, да и сами объявления — с манящими названиями далеких городов и стран… Иногда я приезжал в международный аэропорт безо всякого дела — просто постоять и поглазеть, как уезжают другие, выпить чашечку кофе в буфете, купить банку пива или пачку сигарет. Так, должно быть, сухопутные жители приморского города приходят в порт и смотрят на уходящие в море суда. У них нет надежды когда-нибудь отплыть в дальние страны, да и делать им там нечего — что они там забыли? — а вот приходят и смотрят.

Я никогда не хотел уехать из своего города, но остро, до изжоги, завидовал улетающим. Даже затюканным провинциальным еврейским семьям с узлами, ревущими младенцами и горшками. Даже собакам в намордниках, которые через полчаса — час уйдут за таможню, за паспортный контроль, а потом во мраке и тесноте багажного отделения, до смерти перепуганные, скулящие от потерянности и страха, полетят туда, где мне никогда не бывать.

Но вот невозможное оказалось возможным, и пришел мой черед лететь в дальние страны. Я стою в недлинной очереди на таможенный досмотр и время от времени подталкиваю перед собой тележку с багажом. Не для кого-то, а для меня звучит мелодичный звоночек, мне, а не кому-нибудь ласковый девичий голос напоминает о том, что продолжается регистрация рейса номер триста восемнадцать Москва — Нью-Йорк. Я лечу в Америку! На душе легко и радостно. И маячащие за чужими головами и барьером таможенники уже не кажутся, как прежде, монстрами. Обыкновенные мужчины и женщины, простые советские трудяги, они делают свое, нужное моей стране дело.

Однако с приближением к таможенному посту меня охватывает легкое беспокойство. Я не безгрешен, у меня четыре, если можно так выразиться, уязвимые точки: рассованные по карманам баночки с икрой — сверх разрешенных, которые покоятся в багаже; лишняя (да разве может она быть лишней!) поллитруха водки — авось пронесет, а не пронесет, скажу, что не знал; заначенная, сложенная до размера почтовой марки двадцатидолларовая бумажка — это помимо законно обмененных после месячной очереди в банке денег; и наконец, подстаканник, который Шуркина теща попросила меня взять с собою для любимой дочери — клялась и божилась, что подстаканник мельхиоровый, но сама, старая, конечно же толком не знает, может оказаться и серебряным.

Ну вот я вкатываю тележку за таможенную ограду, впереди меня пожилая пара, их уже шмонают. Я смотрю на таможенника. Моего возраста грузноватый мужик — мышиного цвета мундир ему тесен, лицо интеллигентное, пожалуй, даже доброе. Нет, вполне определенно похож на человека. Не то что те, прежние. Тех, должно быть, уже давно сменили. Он даже не предлагает паре раскрыть чемоданы, только поглядывает на экран своего телевизора, потом что-то подписывает, штампует — проходите…

Теперь мой черед. Я суетливо снимаю с тележки битком набитые сумки с подарками, ставлю их одну за другой на ленту конвейера, подхожу к человеку в мышиной форме и кладу перед ним свои бумаги. ОН ИХ просматривает. Я переминаюсь с ноги на ногу, ощущая позорное желание сказать ему что-то приятное, ну о погоде, скажем.

— Ваши деньги, пожалуйста.

Я вытаскиваю бумажник и достаю жиденькую пачку долларов. Он бросает на нее взгляд, мне чудится, насмешливый, но деньги не пересчитывает, даже не берет в руки.

— Это все?

— Все, — отчаянно вру я и ощущаю приливающую к щекам кровь.

Но он смотрит не на меня, а на экран своего телевизора, где высвечены потроха моей сумки. Пол-экрана занимает казан для плова, видны очертания матрешек, корешки книг — я везу Шурке целую библиотеку. А вот и горлышки бутылок. Только слепой не увидит, что их три, а не две. Он же, словно ничего не замечая, нажимает на кнопку конвейера, и на экране появляется моя вторая сумка.

— Это что у вас, подстаканник?

— Совершенно верно, подстаканник, — неуправляемым, каким-то льстивым тоном подтверждаю я, а сам думаю: не пропустит, так не пропустит, а я не обязан знать, серебряный или золотой, и не те нынче времена, ничего мне за это не будет…

— Серебро?

— Нет, кажется, мельхиор.

Но он уже потерял интерес к подстаканнику и, повернувшись к своей конторке, стал размашисто черкать авторучкой по моей таможенной декларации. Пронесло, выдохнул я и расправил плечи. При этом в моих карманах предательски звякнули контрабандные баночки с кавьяром, но я знал — пронесло. Потерявший ко мне всяческий интерес таможенник протянул мне паспорт, авиабилет и декларацию и сказал:

— Забирайте вещи.

Я принялся громоздить на тележку сумки и тут увидел лежащую за мной в проходе картонную коробку. Идиот! За своими совковыми страхами перед таможней я забыл о Шуркином поручении.

— Бога ради, простите… — Я с отвращением почувствовал, что в голосе моем вновь появились угодливые нотки. — Извините, я тут забыл… У меня еще одно место…

— Ну так чего же вы? Ставьте.

Я торопливо подхватываю длинную, в человеческий рост, коробку — странно, она почти ничего не весит. Кладу ее на ленту, втискиваю конец в черное чрево просвечивающего аппарата. Таможенник со скучающим выражением нажимает на кнопку, лента ползет, коробка исчезает. Я распрямляюсь и смотрю на таможенника. На его лице служебная скука мгновенно сменяется изумлением, даже испугом.

Я перевожу взгляд на экран телевизора. На экране — человеческий скелет.

Уж не помню, сколько лет, но никак не меньше двадцати, я раз в неделю хожу с компанией друзей в баню. Поначалу выбирались, предварительно сговорившись, то в Сандуны, то в Центральные, а то и в баньки поскромнее — Ямские, Кадаши, Селезневские, Черныши. Мы были молодыми, легкими на подъем, подобно туристам-странникам не нуждались в постоянном пристанище, прекрасно себя чувствовали среди чужих голых мужиков — был бы пар покрепче. Однако с годами привычки у людей меняются. Потянуло нас на уют и комфорт, захотелось греть свои телеса не прилюдно, а среди своих, в узком кругу. Тут как раз по Москве стали плодиться сауны, и мы променяли русскую парную с веником на сухой финский жар.

По правде говоря, дело было вовсе не в паре и жаре. Мы и в сауне, когда хотели, устраивали настоящую русскую парную и хлестали друг друга березой до малинового цвета. Все дело в общении, в дружеской, клубной обстановке, которая невозможна в горкомхозовской бане, обстановке, которая, как классический театр, требует единства места и времени, известного комфорта, отсутствия чужих глаз. Поплутав из сауны в сауну, мы нашли то, в чем нуждались. Ничего особенного, но достаточно чисто, хотя время от времени отмечались тараканы. Просторно: можно, не наступая друг другу на ноги, скинуть исподнее, есть место для чаепития с самоваром — мы его окрестили ленинской комнатой, есть вместительный бассейн-окунальник, куда можно распаренным плюхнуться вниз головой и сделать два-три гребка до противоположного борта, визжа от обжигающей ледяной воды. И, что немаловажно, свой в доску хозяин сауны, официально, конечно, не хозяин, не владелец, но распоряжающийся всеми ее благами как собственными. Что-то мы платили в кассу, а львиную долю ему, Федору Федоровичу, в лапу. За что и получали постоянное время, покой и комфорт, включающий чистые простыни и раскаленную к нашему приходу, остро пахнущую сосновой доской и эвкалиптом жарилку.

Были у нас в компании мужики, которые за несколько часов нашего банного времени делали десяток заходов в стодвадцатиградусный жар (больше заходов — ниже себестоимость, так сказать, азы политэкономии социализма), но были и такие, кто приходил сюда вовсе не ради сауны, а ради трепа, дружеского общения в ленкомнате. Чего только не наслышались ее обшарпанные дощатые стены: и соленых мужских анекдотов, и махровой антисоветчины, и анализа текущих политических событий, и про баб, само собой. Тут мы обсуждали состояние здоровья очередного дряхлого вождя нации и прогнозировали его преемника, кляли за рюмкой водки противоалкогольную кампанию, судили-рядили о шансах «Спартака», судачили о биоэнергетике, обменивались овировскими сплетнями — кто подал документы на историческую родину, кому отказали, кто получил разрешение. Время от времени разрешение получал один из наших, он накрывал стол для всей честной компании, и мы, завернувшись в простыни, выпивали и сладко закусывали, подымали тосты за отъезжающего, дарили ему прощальные подарки.

Эта банная компания, мой ближний круг, который неудержимо сужался от прощаний в Шереметьеве-два, была неоднородной по национальному и социальному составу. Русские, евреи, украинцы, армяне, татары, затесались даже (правда, по одному) чеченец, караим и мадьяр — ну полный тебе интернационал; технари и гуманитарии, ученые люди, застенчиво носившие кандидатские степени, и неученый, но интеллигентней любого кандидата автослесарь, актер и торгаши, сделавшие не одну ходку в зону по делам хозяйственным, журналисты и фотографы, школьный учитель и ювелир, милейший парень, отмалчивавшийся, когда его спрашивали о профессии, и художники, живой писатель-классик и партийный работник. Последний — это и есть Александр Тимофеевич Сидорский, уже представленный читателю как Шурка.

В неписаном уставе нашей бани был ключевой пункт: есть всего лишь три уважительные причины отсутствия в сауне в банный день — отпуск, командировка и смерть. Возможная посадка (от тюрьмы и от сумы не зарекайся) приравнивалась к отпуску и тоже считалась причиной уважительной. Домашние обстоятельства, недомогание и свидание с дамой — нет. Конечно, наш устав, как и все прочие уставы, нарушался. Кто-то исчезал — на время или навсегда, кто-то приводил и рекомендовал новенького, и его после испытательного срока принимали. Состав клуба менялся. Оставалось неизменным его ядро, политбюро, как мы его называли, в которое входили человек семь, в том числе я и Шурка, причем Шурка был в политбюро, бесспорно, первым человеком: он собирал деньги на подарки к дням рождения и для расчета с Федором Федоровичем, он вел переговоры с последним, он «лечил» сауну, когда в ней от десятка распаренных мужских тел становилось влажно, отчего по законам физики падала температура и пропадал жар, он, наконец, священнодействовал с заварным чайником.

В общем, был Шурка непререкаемым авторитетом и общепризнанным старостой барака. Сочетание последнего почетного звания с должностью члена политбюро несколько эклектично, но мы жили, работали и ходили в баню в условиях развитого социализма, когда не удивляли и более причудливые сочетания.

Шурка — единственный из моих друзей детства, кого я не потерял, кого сохранил до своего перезрелого возраста. Остальные куда-то исчезли, пропали, растворились, сохранились в памяти только по школьным фотографиям. Он занимает в моей жизни особое место, ему же принадлежит важная роль в событиях, о которых я намерен здесь рассказать, поэтому его краткая биография будет никак не лишней.

В школе он был бойким малым. Учился хорошо. Но хорошо и безобразничал, был первым во всех хулиганских проделках и драках. Его отец, крупный министерский чиновник в сером костюме, и благоухающая «Красной Москвой» мать в чернобурке каждую неделю объяснялись с завучем и классной руководительницей. К старшим классам Шурка образумился: он по-прежнему отлично успевал по всем предметам, но добровольно отказался от роли лидера в мальчишеских безобразиях. Он стал ходить в секцию тяжелой атлетики, на уроках аккуратно заполнял тренировочный дневник — сколько центнеров поднял на последнем занятии и сколько поднимет на следующем. Шурка не получил золотой медали из-за одной-единственной четверки, но на следующий день после выпускного вечера, с которого ушел трезвым и раньше всех, выполнил норму мастера спорта.

От поднятия тяжестей или просто по Божьей воле он лет в четырнадцать перестал расти и остался этаким бычком — крепышом-коротышкой с неохватными бицепсами. На короткой могучей шее сидела украшенная львиной гривой голова античного героя. Несмотря на неудавшийся рост он был на редкость импозантен и пользовался успехом у школьных дев.

Ему легко давались науки, он был упорен и честолюбив — ему прочили большое будущее. Но он почему-то поступил в какой-то невзрачный технический вуз, после которого распределился в столь же невзрачный НИИ, где, впрочем, в очень короткий срок первым из однокашников защитил кандидатскую. В это же время Шурка женился на черноокой дебелой Рите, на голову выше его ростом, а она, не откладывая дела в долгий ящик, родила мальчишек-близнецов. На этом заканчивается первая часть Шуркиной биографии.

Какое-то время после рождения близнецов я редко видел Шурку, больше перезванивался с ним. Однажды он сообщил мне по телефону, что покончил с наукой-техникой, от которой ему ни радости, ни денег, а кормить семью надо, и он теперь на комсомольской работе, служит инструктором райкома, дело веселое, живое, среди людей, и к тому же всякие житейские блага. Прошло еще время, и мы стали видеться по крайней мере раз в неделю — в нашей жизни наступила банная пора. Шурка приходил в баню веселый, самую малость выпивши, неизменно в строгом костюме, белой рубашке и галстуке красных тонов, с шутками и прибаутками раздевался, обнажая бурую медвежью шерсть на груди и роскошную мускулатуру — штангу он давно забросил, но форму поддерживал. В общей парилке он выделялся среди прочего голого люда физической мощью, уверенностью и напористостью. Ему без разговоров предоставляли почетное право поддать, когда надо, жару — он покрикивал, приказывал всем пригнуться, а сам короткими волосатыми ручищами подкидывал из шайки в раскаленную каменку. Мужики в банях попадаются отчаянные, но никто не спорил, когда Шурка приказывал очистить парную, если решал, что пришло время ее «подлечить». А потом мы, распаренные, отдыхали в раздевалке и слушали, разинув рты, райкомовские байки — про веселые гулянки с девчонками из общего отдела, про поездки на загородные семинары и прочие лихие молодежные забавы, которыми жил в те годы славный ленинский комсомол.

Мы становились старше, у всех появились семьи, строились и незадавались карьеры, мы посолиднели и перебрались в сауну. Шурка немного погрузнел и основательно посерьезнел. Он закончил какое-то партийное учебное заведение — университет марксизма-ленинизма, а то и саму ВПШ, попреподавал историю партии в трамвайном техникуме, повкалывал научным сотрудником музея революции, за что в то время получил от нас прозвище Плачущий Большевик, и оказался вновь в райкоме, но теперь уже не комсомола, а партии. Начал инструктором, вскоре стал завсектором, потом завотделом.

Любопытнейший феномен: Шурка, сколько я его помню, человек умный, ироничный, циничный в меру, в годы своего партийного взлета неожиданно для всех переродился. Нет, он по-прежнему оставался компанейским малым, всегда готовым выпить с друзьями, поржать над анекдотом, посудачить о том о сем, одолжить до получки, выручить товарища, похлопотать за него, пользуясь своими немалыми райкомовскими и даже горкомовскими связями. Но стоило разговору повернуть на политическую тему, как Шурка становился тоскливо-дидактичным, как передовица в «Правде».

Понятное дело, в нашей разномастной банной компании Шурка был не единственным партийцем. Одни оказались в рядах коммунистов-ленинцев в несмышленом солдатском возрасте, другие заполучили партбилет из презренных карьеристских побуждений, а попросту говоря, чтобы не потерять возможность спокойно заниматься любимым делом, но все относились к этому легко и беззаботно и не изображали из себя страстно верующих. Скорее наоборот: коммунистическая религия была у нас главным объектом шуток и подначек. Как-то раз, к примеру, перед нами встала серьезная проблема. Банная компания разрослась, в сауне стало тесно, надо было избавляться от лишних из числа последнего пополнения. Созвали политбюро, и кто-то предложил формальный признак для чистки наших рядов: партийность, долой коммунистов!

Когда начинались подобные шутки, Шурка вел себя, как верующий на лекции по атеизму, — с каменным лицом молчал. Впрочем, его особенно и не доставали: Шурку в компании любили, к тому же понимали, что положение обязывает. И все-таки мы наградили его новым прозвищем — Любимец Партии, — к чему он отнесся довольно снисходительно.

К концу семидесятых кривая Шуркиной карьеры резко пошла вверх. В составе каких-то партийных делегаций он зачастил за рубеж, стал нарушать святая святых — наш устав: пропускал банные дни, возлагая обязанности старосты на меня. Как-то раз после месячного отсутствия он заявился в баню строгий и торжественный, райкомовский шофер внес за ним две картонные коробки — дюжину шампанского и фрукты. Мы обступили Шурку и стали его теребить — что за праздник у нас сегодня? Он отмалчивался и только после двух заходов в сауну, когда были откупорены первые бутылки, в белой простыне похожий на римского патриция, торжественно объявил: с сего дня он, Александр Тимофеевич Сидорский, не хер собачий, а второй секретарь райкома.

Он переехал в четырехкомнатную квартиру и, к всеобщему удивлению, зажал новоселье, а меня попросил не раздавать налево и направо его новый номер телефона. В баню он ходить перестал: сам понимаешь, старик, откуда время взять, я Ритку и пацанов неделями не вижу. И я видел его редко, а когда выбирался к нему, мы сидели на кухне за бутылкой, и он мрачно рассказывал мне о горкомовских интригах, о своих высокопоставленных недоброжелателях. Впрочем, были у него не менее высокопоставленные покровители, которые намекали ему, Шурке, что в райкоме он не засидится, что его место выше.

А потом закончился второй, партийный, этап Шуркиной биографии, и начался третий, опять же ко всеобщему удивлению, диссидентский.

После долгого перерыва Шурка появился в бане не в привычном темном костюме с депутатским значком на лацкане, а в заплатанных джинсах и свитере, и мы узнали, что он из райкома — ну их всех на хер! — ушел и работает теперь баллонщиком в мастерской по ремонту шин — приезжайте, мужики, я вам шины залатаю и колеса отбалансирую, вот вам адрес, вход со двора, спросите меня. И Шурка вновь стал старостой, которого мы знали и любили. Раньше, в партийный период, он мог запросто помочь любому из нас: замять неприятность, пристроить сына-дочку в институт, организовать «жигули» без очереди, мог даже квартиру пробить. И помогал, ничего не скажешь. Только как-то не очень хотелось обращаться к нему за помощью. А сейчас, когда возможности его донельзя сузились — он мог всего-то камеру без очереди залатать, — мы буквально не вылезали из его мастерской, ездили из центра к черту на рога в Вешняки, к самой кольцевой, словно не было в городе других баллонных мастерских.

Любо-дорого было смотреть, как он, посвежевший, скинувший десяток килограммов и лет, ворочал тяже-ленными колесами, волосатыми своими лапами орудовал монтировкой, как покрикивал на интеллигентных клиентов: ты бы, хозяин, протер свои колеса, я ведь тоже пусть простой человек, а пыль глотать не хочу. Приедешь к нему со спущенной шиной, а он тотчас же объявляет перерыв на обед — очередь пикнуть не смеет, — запирает двери, ставит чайник на плитку, сыплет заварку от души. Потреплемся всласть, а Шурка между делом и колесо тебе починит.

Если у кого случался непорядок с колесами, к нему ехали в будни после работы, благо мастерская была открыта допоздна, а уж в субботу к Шурке было настоящее паломничество. Однажды, прикупив новые шины, я позвонил ему, чтобы сговориться на выходной — подъехать и сменить резину.

— Я теперь в субботу не работаю, — каким-то постным голосом сказал Шурка.

— Давно пора, — согласился я с ним. — А то наши совсем тебя заездили. Знаешь что, тогда я завтра приеду к тебе домой, во дворе резину и поменяем. Договорились?

— Да нет, — ответил Шурка. — Я теперь по субботам вообще не работаю. Но ты все равно приезжай. Поговорить надо. А резину я тебе на неделе сменю.

Я приехал. Дверь открыла Рита, мы расцеловались, а потом она показала рукой куда-то в глубину огромной райкомовской квартиры и покрутила пальцем у виска.

Шурку я застал на кухне, он сидел за столом в халате, из распахнутого ворота выбивалась бурая шерсть. Он глянул на меня поверх сидевших на кончике носа очков, и что-то неожиданное в его облике, что-то старозаветное, остро противоречащее его, Шуркиной, сути остановило меня на полуслове, заставило остолбенеть с разинутым ртом. Боже, на густой его шевелюре, на жесткой меховой шапке, которая покрывала несуразно большой его череп, сидела еще одна шапочка — крохотная черная шелковая ермолочка, приколотая к волосам женскими заколками.

Да, Шурка сидел субботним утром за кухонным столом в кипе и, как правоверный еврей, читал Пятикнижие Моисеево. Перед ним лежала раскрытая книга, двуязычное издание: на левой странице текст на русском, правая страница испещрена загадочно прекрасным орнаментом иврита. Шурка читал Тору.

Итак, Шурка стал евреем. Его объяснения, где он выискал семитские корни, звучали как-то неубедительно, по крайней мере для меня: уж я-то хорошо знал его маму и папу — там евреи и близко не ступали. Но Шурка исправно ходил в синагогу, соблюдал субботу и подал документы в ОВИР. Рита была в ужасе.

В баню Шурка ходил регулярно, пропустил, помнится, лишь один раз, после того как подвергся обрезанию, — побоялся внести инфекцию. Но как только оперированное место поджило, вновь приступил к выполнению обязанностей старосты и охотно демонстрировал обновленную деталь, поясняя нам, скептикам, медицинскую и бытовую пользу ритуальной операции.

Чтобы быстрее перейти к действию, к дням нынешним, я скрепя сердце вынужден следующие шесть лет Шуркиной биографии втиснуть в несколько строк, хотя эти годы вместили столько событий, что могли бы лечь в основу отдельной книги, остросюжетной и увлекательной. Шурка получил не то пять, не то семь овировских отказов. Он то впадал в отчаянье, то загорался новыми надеждами. Он писал письма Горбачеву и Рейгану, писал в ООН и Международный Красный Крест, выходил на демонстрации, за что попадал на пятнадцать суток в кутузку, собирал на пресс-конференции иностранных журналистов, делился с нами в бане абсолютно сумасшедшими идеями бежать из Союза: вплавь из Сухуми в Турцию, на воздушном шаре в Норвегию, на лыжах через полюс. Будучи человеком действия, он немедленно приступал к реализации своих проектов: покупал гидрокостюмы и лыжи, ходил по магазинам в поисках материала для спроектированного им монгольфьера. И всякий раз нам не без труда удавалось его отговорить: кретин, ты посмотри на себя и Ритку, да еще пацаны, какой шар вас выдержит… В самом деле, несмотря на отчаянную борьбу за выезд, и Шурка, и супруга его изрядно раздобрели, да и близняшки, которым к тому времени стукнуло тринадцать, уродились в родителей, богатырями.

Я убежден: рано или поздно этот сумасшедший непременно выкинул бы нечто подобное. И страшно подумать, чем бы это кончилось для него, для Риты, для мальчишек. Слава Богу, то ли упорная Шуркина борьба с государством увенчалась успехом (сам он не сомневался, что это именно так), то ли просто время пришло, но его наконец выпустили. К этому времени Шурка окончательно разочаровался в еврейской идее, так что после похоронных проводов в Шереметьеве он со своей семейкой отправился в Штаты, обычным в те дни путем — через Вену и Рим.

Мы переписывались и перезванивались. Я знал, что он мыкается, меняет жилье и работу, но помочь ничем не мог. А потом вдруг получил от него роскошную бумагу с готическим шрифтом, с красной сургучной печатью и красной ленточкой, с подписью важного государственного нотариуса — приглашение. И решил ехать.

За несколько дней до отъезда меня разбудил ночной звонок из Нью-Йорка:

— Слушай, старик, огромная к тебе просьба: прихвати с собой казан для плова. Только побольше размером, самый большой какой найдешь. И непременно чугунный. Алюминиевый не бери. В этой проклятой Америке хорошего казана не найти. Будем с тобой плов варить…

— А риса, мяса — не надо? — Я окончательно проснулся и был способен язвить.

— Не валяй дурака, без казана не приезжай. — В этом был весь Шурка. — Да, кстати, чуть не забыл. В Шереметьеве к тебе подъедет мужик один, ну, в общем, мой партнер по бизнесу. Он тебе передаст небольшую коробку для меня. Так, ничего особенного. Сэмпл. — Шурка тут же перевел иностранное слово, словно давая мне ощутить дистанцию между ним, бизнесменом международных масштабов, и мною, совковым недоумком: — Образец. Коробка легкая, как суповой набор, тебе даже не придется за перевес доплачивать…

Да, не придется, подумал я, как же. Казан — тот, наверное, пуд потянет. Но спорить с Шуркой не стал, а с утра отправился на поиски казана, который удалось купить лишь в последний день и который в результате занял целую сумку.

А с коробкой и впрямь все оказалось просто. Я стоял в очереди на досмотр, когда ко мне подошел среднего роста молодой блондинчик с простоватым лицом, одетый в униформу московского кооператора — турецкую кожанку, турецкие же мятые слаксы и кроссовки. Он осведомился, тот ли я, кого он ищет по поручению Александра Тимофеевича. И когда я сказал, что тот самый, он положил поверх моих сумок длинную картонную коробку. Я ее поправил — в самом деле легкая — и покатил тележку к таможенной калиточке. Меня беспокоила моя собственная жалкая контрабанда, я слегка нервничал и забыл о Шуркиной коробке. Скелет на экране вовсе не похож на рентгеновский снимок, а прорисован четко, со всеми деталями, как в анатомическом атласе. У него, скелета, какой-то спокойный, умиротворенный вид, кажется, пустые глазницы глядят с ленивым удивлением: в чем проблема, ребята? Таможенник с трудом отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня.

— Так… А это что такое?

Я ошарашен. Ничего себе сэмпл! Хорош Шурка — хотя бы предупредил. Но я понимаю, надо что-то немедленно ответить таможеннику, как-то объяснить появление скелета на экране, а следовательно, в моем багаже. Как в ночном кошмаре, я пытаюсь выдавить из себя слова, но мои губы только беззвучно шевелятся. Все — съездил! Наконец я слышу, что начал произносить членораздельные звуки.

— Это не мое… Это… Сэмпл… Образец то есть… У меня поручение. Господи! — Я хлопаю себя ладонью по лбу. Как я мог забыть? — У меня есть бумаги, сопроводительное письмо…

Блондин в кожаной куртке дал мне какой-то конверт. Куда я его сунул? Я охлопываю себя по карманам. Ага, вот он. Я извлекаю плотный конверт с надписью «Министерство здравоохранения СССР» и протягиваю его таможеннику.

Таможенник медленно извлекает из конверта напечатанные на бланках бумаги, читает, смотрит на меня, снова читает. Несколько минут назад взгляд его был безразлично-благожелательным, теперь он смотрит на меня настороженно и даже враждебно. Он тянет руку в свою конторку, извлекает оттуда «уоки-токи» и что-то говорит в трубку. Минуту спустя рядом оказываются еще двое в серой форме, по виду и манерам чином выше моего. Все трое снова погружаются в бумаги.

Они вслух читают, комментируют прочитанное. На меня не смотрят, будто меня нет. Я же начинаю понимать, о чем в бумагах речь. Есть какое-то совместное, вроде бы советско-американское, предприятие при Минздраве. И наша его сторона посылает американской этот самый скелет для оценки соответствия заранее оговоренному качеству. Какое качество у скелета? Скелет он и есть скелет. Бред какой-то! Влип, ничего не скажешь…

За моей спиной очередь на досмотр начинает шуметь. Но тройка в серой форме не обращает на это ни малейшего внимания. Они выявили опаснейшую контрабанду и принимают соответствующие меры: передавая из рук в руки бумаги, они, кажется, в пятый раз перечитывают их. На конторке перед ними еще одна бумага, которую они пока не смотрели.

— Простите, вот еще какое-то письмо, — робко говорю я.

— Там не по-русски, — не поднимая головы отвечает мой таможенник.

Я беру в руки лист, вижу слово «договор» на английском, узнаю внизу Шуркину подпись.

— Давайте я переведу…

— Надо будет, сами переведем, — отрезает человек в сером, по всей видимости старший. — Положите на место!

Я молча выполняю приказ. Кажется, тройка в сером закончила изучать документы, по крайней мере, они больше ничего не могут из них выжать.

— Э, простите… — Старший таможенник заглядывает в мой паспорт, чтобы назвать меня по имени и отчеству. — Вы не знаете, этот… человек, он наш, советский гражданин или американец?

Откуда мне знать? Я пожимаю плечами. Впрочем, думаю, откуда у нас мог взяться американский жмурик, и отмечаю про себя, что таможенник назвал скелет человеком. Впервые за время затянувшегося шмона ко мне возвращается чувство юмора. Страх исчезает. Не пустят так не пустят. Видали мы эту Америку!

Тройка совещается, и старший принимает решение:

— Давайте-ка позовем Серегу, пусть он посмотрит.

Короткий разговор по «уоки-токи». Появляется Серега, молодой расхристанный парень, в рубахе, расстегнутой чуть ли не до пупа. Впрочем, лицо славное и неглупое. Держится независимо, явно не подчиненный никому из троих в сером.

— Чего у вас там? — Из заднего кармана джинсов Серега извлекает пачку «Мальборо» и зажигалку, закуривает и только после этого смотрит на экран. Картинка вызывает у него веселое изумление, он присвистывает и изрекает: — Ни хрена себе!

Налюбовавшись скелетом, Серега читает бумаги. Остальные участники сцены — таможенники и я вместе с ними — следят за выражением его лица. Оно абсолютно бесстрастно. Он читает второй раз, медленнее и внимательнее — видно, как глаза перебегают со строки на строку, — прищелкивает пальцами, отрывается от бумаг, кладет их на конторку, задумчиво смотрит в потолок. Мы напряженно следим за ним.

Наконец Серега давит в пепельнице недокуренную сигарету, смеется и говорит:

— Да хер с ним, пускай везет.

Напряжение мгновенно спадает, таможенники улыбаются. Я чувствую, что мои губы тоже растягиваются в улыбке. Кстати, к кому относится «хер с ним» — ко мне или к скелету? Какая разница — главное, что обошлось. Ай да Серега, пришел и все решил! Скелет исчезает с экрана, коробка выплывает из просвечивающего аппарата, я хватаю ее и бережно кладу на свою тележку.

— Мне можно идти? — спрашиваю я у своего таможенника.

— Идите, идите, вы и так очередь задержали, — говорит мой таможенник.

Я разгоняю тележку и, позвякивая контрабандными баночками икры в кармане, быстрым шагом устремляюсь к барьеру «Аэрофлота», к таинственным, исповедального вида будочкам паспортного контроля, к роскошному закордонному магазину дьюти-фри, к «боингу», который унесет меня в Америку.

Глава 2

Сильно забегая вперед, признаюсь: я обалдел, ошалел от Америки. И знаете, больше всего от названий городов, где побывал, и улиц, по которым бродил. Названия, с детства знакомые по книгам, литературные символы, картонные декорации, в которых жили в моем воображении герои классики, знаменитых полицейских и детективных романов. И вот на тебе — все это настоящее, все это я вижу собственными глазами, могу обнюхать и потрогать руками. И нюхаю, и трогаю.

Я валяюсь с банкой пива на травке Сентрал-парка, где катался на роликах и велосипеде Холден Колфилд. Я иду себе по Тридцать пятой, на которой жил ленивец и обжора и при этом великий сыщик Ниро Вульф вместе со своим неутомимым помощником Арчи Гудвином. Шурка везет меня в своей машине на Кони-Айленд по маршруту Великого Гэтсби. Электричка Нью-Йорк — Вашингтон, в которой я еду, на три минуты притормаживает на остановке с завораживающим мое воображение названием Делавэр, и я могу запросто здесь выйти, взять такси, побродить ночь по незнакомым улицам, а потом вернуться на вокзал и поехать дальше.

Немалым усилием воли я преодолеваю графоманскую страсть описывать многократно описанное, да к тому же перьями не чета моему. Дальше об Америке — лишь то, что имеет прямое отношение к делу.

«Боинг» коснулся полосы, и пассажиры дружно зааплодировали пилоту, который благополучно доставил их в Америку, пока они спали в мягких креслах, жрали ланчи и пили кока-колу. Я поаплодировал вместе со всеми, поглядел в окошко, обнаружив при этом, что поле аэропорта Кеннеди мало отличается от шереметьевского, и начал нервничать перед встречей с американской таможней. Тут уж меня совсем не заботили баночки с икрой, подстаканник, поллитра да заначенная двадцатка, зато я сильно беспокоился из-за скелета. То и дело ощупывая конверт с сопроводительными документами, я складывал в уме английские фразы для предстоящего объяснения.

Смешно сказать, но из полутора сотен пассажиров «боинга», должно быть, я один удостоился беседы с американским таможенником. Получив у огромного равнодушного (вот уж действительно «не повернув головы кочан») негра какую-то нашлепку в паспорт, я дождался своего багажа, ошалело огляделся в поисках тележки и, не найдя ее (десятки тележек, задвинутые одна в другую, стояли рядом со мной — где мои глаза были?), взвалил на плечи тяжелые сумки, взял под мышку коробку со скелетом и потащился в толпе прибывших куда все. Должно быть, мой навьюченный вид и привлек внимание скучающего таможенника.

— Простите, сэр, — прозвучало совсем рядом.

Я повернул голову и увидел седовласого загорелого мужчину в ладной полувоенной форме, подпоясанной широким кожаным ремнем, на котором были навешаны разные причиндалы, в том числе большая кобура, переговорное устройство и наручники. Впрочем, вполне возможно, наручники мне почудились — я ни на миг не забывал о своей страшной ноше. По сценарию, однако, наручники непременно должны были висеть на поясе седовласого, потому что он удивительно походил на хорошего шерифа из вестерна, стража порядка и закона, доброго к честным людям и безжалостного с преступниками. Он настолько смахивал на такого шерифа, что впору было ждать от него обращения «сынок».

— Простите, сэр, вы с какого рейса? С московского?

Итак, я, товарищ из товарищей, товарищ с чуть ли не с тридцатилетним стажем, с первых своих комсомольских собраний, впервые назван сэром — ни хера себе! И должен, меня предупреждали об этом, подобным же образом обращаться ко всем официальным лицам, даже к мальчишкам-полицейским, — никакого панибратства.

— Да, сэр, с московского. — Я опустил свой груз на пол и распрямил плечи.

— Вас не затруднит поставить ваш багаж сюда? — Он показал рукой на стойку. — Позвольте, я вам помогу.

— Что вы, сэр, не беспокойтесь, я сам… — засуетился я, ставя перед ним коробку со скелетом и одну из сумок. Но он уже подхватил другую, с казаном, тяжеленную, и легко, совсем не напрягаясь, поставил ее рядом с коробкой.

— Что это у вас такое тяжелое? — с улыбкой спросил он и постучал костяшками пальцев по казану.

— Казан… Ну котел такой…

Тут я должен сделать небольшое отступление. Мой разговорный английский ужасен — я изъясняюсь на корявом языке прочитанных детективов, при этом с жутким рязанским прононсом, и понимаю собеседника лишь тогда, когда он произносит слова медленно и отчетливо, в противном случае по нескольку раз переспрашиваю, с каждым разом все больше смущаясь, и в конце концов теряю нить беседы. Однако, чтобы не усложнять дальнейшее повествование, все диалоги на английском с моим участием я намеренно очищаю от этой шелухи.

— Котел? — переспросил добрый шериф. — Вы привезли с собою в Америку котел? Зачем?

— Плов варить, — ответил я довольно мрачно, ибо понимал полную нелепость перевозки через океан чугунного котла и еще понимал, что расследование по казану — только начало моих неприятностей, за ним неизбежно последуют расспросы по поводу скелета.

— Простите, сэр, а что такое плов?

— Ну, знаете, это такое восточное блюдо — рис, мясо, специи.

— Ага, ага, конечно, знаю, — почему-то обрадовался таможенник, должно быть, как все добрые люди, любитель вкусно поесть. — Пилав, кус-кус… Но зачем котел?

— Чтобы варить плов, — тупо повторил я.

— О’кей. Но зачем везти котел из России? Поверьте мне, сэр, у нас в Америке тоже есть котлы.

Я промолчал, полностью согласный с добрым шерифом — только Шурке могло прийти в голову дать мне такое поручение.

Таможенник улыбался, глядя на меня.

— Раскрыть багаж? — спросил я безнадежно.

— Что вы, что вы… Не надо. Все в порядке. — Добрый шериф нагнулся, выкатил из-под стойки багажную тележку и положил на нее мой груз. — Проходите, сэр, ваши родные и друзья, должно быть, вас заждались. Добро пожаловать в Америку!

Я поблагодарил таможенника — отнюдь не формально, а на самом деле испытывая благодарность ему и облегчение, — и покатил тележку к толпе встречающих, впереди которой подпрыгивали от нетерпения и махали мне руками Шурка, Рита и два их отпрыска, орлы гренадерского роста. Через несколько секунд мои кости хрустели в Шуркиных объятьях.

— Ты не можешь себе представить, старик, какое золотое дно эта остеология. Вот за того красавца, которого ты привез, я возьму не меньше восьмиста баксов, а может, выколочу и всю тысячу. А себестоимость там у вас, в Союзе, что-то около полутора сотен. Хорошо, накинь расходы на пересылку, накладные расходы — все едино прибыль не меньше четырехсот процентов. И никакого риска! Все, как в хорошем банке…

Мы сидели после плотного то ли обеда, то ли ужина на бруклинской кухне, как не раз сиживали на московской. Парни, деликатно извинившись, умотали по своим делам — Шурка подмигнул мне одобрительно: дескать, подружки ждут, дело молодое. Рита мыла посуду.

За обедом мы пересказали друг другу все новости, помянули всех друзей и знакомых — и здешних, и оставшихся в России, усидев при этом три бутылки, по бутылке на человека: богатырша Рита пила крепкое с нами вровень, а ребята довольствовались пивом. Но вот удивительно, мы ничуть не хмелели, разве что самую малость.

— Тут, понимаешь, воздух такой, нью-йоркский, сколько ни выпьешь, только здоровее становишься. Давай еще по одной, — гудел Шурка, разливая по рюмкам привезенный мною натуральнейший «Арарат». — Будем здоровы! И за нашу остеологию!

Мы махнули, и тут я наконец почувствовал, что слегка поплыл. С какой стати я пью за науку о костях, за кости, скелеты? Что за бред!

— Мужики, не гоните лошадей! — прикрикнула на нас Рита, расставляя вымытую посуду. — Оставьте мне немного коньяка. И хватит о костях. Ты поверишь, — она обращалась уже только ко мне, — с утра до вечера одно и то же: кости, скелеты, кости, скелеты… Они мне уже по ночам снятся.

— Ладно тебе. Хватит ворчать. Пусть снятся, лишь бы бабки платили. Лучше было на вэлфере сидеть? Брось свои тарелки, иди к нам! — Шурка снова налил, теперь уже в три рюмки, наплескав коньяка на скатерть.

Шурка всегда отличался глазомером и твердостью руки — я понял, он изрядно набрался.

— Ну, мальчики, давайте еще раз за встречу, — сказала Рита, усаживаясь за стол, и подняла рюмку.

Мы потянулись друг к другу, чтобы чокнуться, но тут Шурка внезапно поставил свою рюмку на стол, вскочил и, не сказав ни слова, выбежал из кухни.

— Сумасшедший… — успела проворчать Рита, а Шурка уже снова был около стола, с той самой картонной коробкой в руках.

— Постойте, постойте, так нечестно, без него нельзя… — бормотал он, разрывая шпагат на коробке. — Вот так, вот так… И ему нальем, обязательно нальем.

Мы с Ритой безмолвно наблюдали эту инфернальную сцену. Шурка распутал наконец шпагат, прислонил к стене коробку и сорвал с нее крышку. Мы смотрели на скелет, тот без особого интереса смотрел на нас. Шурка тем временем бросился к буфету, достал еще одну рюмку и, вернувшись к столу, плеснул в нее коньяку.

— Вот теперь давайте выпьем. Все вместе. За встречу. За удачу! — строго сказал Шурка. И мы не посмели возразить ему, ибо знали: когда он в таком состоянии, перечить ему нельзя.

Опрокинув свою рюмку, Рита извинилась передо мной и отправилась спать, а напоследок, уже на пороге кухни, показала на Шурку и покрутила пальцем у виска. И мы остались с Шуркой вдвоем. Нет, втроем: из глубины квартиры, цокая когтями по полу, пришел ризеншнауцер Жора с огромными некупированными ушами и, глубоко вздохнув, улегся у Шуркиных ног. А если быть совсем точным, то вчетвером, потому что скелет по-прежнему стоял в коробке у стены и смотрел на нас. Мне казалось, что смотрит он вполне дружелюбно, порою с некоторым даже любопытством. Впрочем, тут надо сделать скидку на выпитое.

Мы еще пили, но почему-то становились все трезвее и трезвее. Такое бывает, когда разговор за столом длится далеко за полночь и собутыльникам есть о чем поговорить.

Собственно, говорил один Шурка. Жора тихо посапывал, временами он подымал большую лопоухую голову и, убедившись, что все на месте, снова задремывал. Скелет, как и положено ему, не шевелился и был безмолвен. А я, разинув рот, слушал Шуркины байки.

Шурка — гениальный рассказчик. Думаю, главное объяснение его блистательной партийной карьеры, прерванной ради диссидентства и эмиграции, — хорошо подвешенный язык. Разумеется, были и другие немаловажные факторы: колоссальная энергия, способность к мимикрии, физическая мощь, — но главное все же язык. Шурка умел нести полнейшую околесицу так, что его слушали развесив уши, а он размашисто вешал на них лапшу своего краснобайства. В уже далекие счастливые банные времена он мог произнести часовой монолог — о пользе обрезания, или о внешней политике, или о достоинствах того или иного нашего государственного деятеля, или о рисунках шинных протекторов, или о сионизме, — и все забывали, зачем пришли: самые заядлые парильщики слушали его и даже не отлучались погреться. Он мог безжалостно исказить общеизвестные факты, перепутать имена и даты, но никому не приходило в голову поймать его на этом. Так велика была сила убеждения, которой он обладал.

Вот и сейчас, сидя с ним с глазу на глаз на кухне в Бруклине, я верил, что только роковое стечение обстоятельств не позволило ему до сих пор сделать миллионы на торговле недвижимостью, перепродаже самолетов, поставках мороженого из России и скупке дешевого, как картошка, золота в Бразилии. Да, всем этим он занимался и был на грани баснословного успеха, но всякий раз что-нибудь да случалось, и удача пролетала мимо. А его, Шуркины, проекты все как один гениальны. И он может хоть сейчас взяться за их реализацию, если удастся раздобыть начальный капитал. А раздобыть его ничего не стоит: кругом полно лохов, готовых отдать сотни тысяч под его проекты. Но теперь это ему уже не нужно, потому что он наконец-то нашел-таки свою золотую жилу. Имя ей — остеология.

Пришли от своих подружек близнецы и отправились выгуливать Жору, вернулись с прогулки и, пожелав нам покойной ночи, отправились спать; Жора, почавкав в огромной пластмассовой миске, тоже пошел на свое место в прихожей. У меня слипались глаза, а Шурка все говорил и говорил.

Он вышел на свою золотую жилу случайно, но ведь удача сопутствует только тем, кто ее ищет. Полгода назад он рылся в газетных объявлениях о продаже недвижимости и наткнулся на неожиданное: какой-то чудак желает купить несколько человеческих скелетов. Шурка созвонился с чудаком, потом с ним встретился и сразу почуял запах удачи. Разумеется, он не стал связывать свои планы с потенциальным клиентом, который замыслил декорировать только что купленный дом то ли под старинный родовой замок, то ли под жилище алхимика. Нет, Шурка поступил иначе. Он без труда отыскал фирму, поставляющую университетам и научным лабораториям всей Северной Америки кости и целые скелеты, выяснил цены и емкость рынка и сделал нахальное предложение: он готов начать поставки в следующем квартале.

Да, это было чистейшей авантюрой, ибо, предлагая респектабельной фирме контракт, Шурка мог рассчитывать только на собственный скелет, расставаться с которым вовсе не собирался. Но он твердо знал, что его далекая, теперь уже бывшая родина — гигантская сырьевая база скелетного производства, способная насытить американский рынок. Высокий партийный пост, который он занимал прежде, позволял ему знать абсолютно недоступное до недавнего времени нам, простым смертным, — в частности, сколько в одной только Москве невостребованных, никому не нужных покойников, ушедших в мир иной инкогнито, пролежавших в моргах свой положенный срок, после которого судебно-медицинская экспертиза с легким сердцем дает разрешение превращать их в учебные пособия: никому не были нужны при жизни — так послужите человечеству после смерти. С другой стороны, в христианской, богобоязненной, богатой до одури Америке сыскать бесхозного жмурика — задача неимоверно трудная. А если таковой и найдется, всегда найдутся также и доброхоты, готовые похоронить его по-людски за свой счет. И в то же время бесчисленные университеты и колледжи буквально задыхаются от бесскелетья, от нехватки человеческих костей россыпью и в сборе, которые необходимы, чтобы дать приличное образование миллионам шумливых, больше думающих о травке и траханье, чем об учебе, американских мальчишек и девчонок.

Здесь необъятный рынок, там неисчерпаемая сырьевая база. Остается их связать. Что Шурка и сделал. И на сей раз его расчет оказался верен.

Шурка сел за телефон и, потратив кучу денег на международные переговоры, с помощью старых своих горкомовских связей вышел на московских скелетников, на полукустарный цех при каком-то морге. Это было время, когда робко, с оглядкой — как бы не прихлопнули — создавались в Москве первые кооперативы, и начальник цеха Гриша Писаренко, малый не промах, тот самый парень в кожанке и слаксах, который провожал меня в Шереметьеве, оттяпал скелетное хозяйство у больницы и превратил его в кооператив. На этой стадии смены форм собственности и нашел его Шурка. Прислал приглашение, встретил в Нью-Йорке по-королевски, напоил, как говорится, в жопу и в результате подписал с ним все нужные бумаги на создание совместного предприятия, джойнт вентчер, по-ихнему, хотя последнее английское слово в основном своем значении — скорее приключение, риск, авантюра.

— Я знал, что иду на риск, — говорил Шурка, вновь, в несчетный уже раз, наполняя рюмки. Его распирала гордость собственной прозорливостью и деловой сметкой, он впервые, должно быть, заполучил благодарного слушателя и не хотел упустить возможность выговориться. Признаться, и я слушал его с интересом, хотя от выпитого мысли путались, а глаза слипались. — Один только приезд Гришки обошелся мне тысяч в пятнадцать. У меня, честно сказать, их тогда и не было — на мели сидел. Занимать пришлось. Зато теперь «Остеотраст» на пятьдесят процентов принадлежит мне, и я уже окупил все расходы. Теперь пойдет чистый профит.

— «Остеотраст», говоришь, — пьяно захохотал я. — Это что же получается в переводе? Доверие к костям… Так, что ли?

— Лингвист хуев… — буркнул Шурка добродушно, что было удивительно, поскольку он всегда относился к своим делам исключительно серьезно, требовал того же от друзей и легкомысленные шутки в этой сфере строго пресекал. — Хоть горшком назови. Вот смотри: я одних костей уже продал на пятьдесят тысяч без малого. Возьми, скажем, бедренную или большую берцовую…

Он вскочил, подбежал к скелету и, указывая на его детали, стал сыпать ценами. Было в этом что-то от мясного отдела гастронома. Я поежился. Шурка уловил мое состояние и вернулся к столу.

— Ладно, давай выпьем…

Мы чокнулись и выпили. После короткой паузы Шурка продолжал:

— Ты целку из себя не строй. Это бизнес. Обычный честный бизнес. Я не виноват, что люди умирают. А кости нужны живым. У меня знаешь сколько заявок. Кто-то в конце концов должен делать черную работу. Не я — так другой. — Видимо, решив, что моральная сторона дела полностью отработана, Шурка вернулся к деталям: — Это, знаешь, действительно золотая жила. Жду на днях партию ушей… — Увидев, что я опять изменился в лице, он поспешил меня успокоить: — Нет, не то, что ты думаешь, не ушные раковины… Внутренние детали ну, там, улитка, барабанная перепонка, ну сам знаешь.

По правде говоря, я не знал, то есть совершенно не помнил устройства уха, но был готов поверить, что для науки все эти внутренние детали нужны позарез, а значит, Шурка не просто зарабатывает деньги, но делает важное общеполезное дело. И на меня накатила пьяная волна доброжелательности к Шуркиному необычному бизнесу. Должно быть, он почувствовал это.

— Знаешь что, старик, — сказал Шурка, — бросай ты свои копеечные дела. Что ты там на своих статейках зарабатываешь, вдовьи слезы. Давай работать вместе, мы с тобой вдвоем горы своротим. Я здесь — ты там. Подумай!

— О чем мне думать? Что я делать буду в твоем бизнесе? — Я внезапно обозлился. — Людей в Союзе мочить? Заготсырье, да?

Шурка расхохотался.

— Ты замочишь… Тебе самому трижды глотку перережут, пока руку, интеллигент, подымешь. Да нет, есть вполне мирная и прибыльная работа. Мне вот готовы заказать двадцать… нет, тридцать тысяч кошек. Твое дело наладить отлов. Не самому за ними бегать — нанять пацанов. Рассчитываться с ними будешь рублями, а здесь нам будут платить баксы — по пять за кошку. Ну как?

Я жутко обиделся, и мне стало страшно жалко кошек. И я ответил Шурке словами, которые вряд ли вытерпит бумага, нынче уже почти смирившаяся с ненормативной лексикой. Помнится, я вскочил и полез на него с кулаками, и кончился бы мой первый день в Америке пьяной дракой с другом, не сохрани Шурка голову несмотря на выпитое. Он облапил меня своими волосатыми ручищами так, что я не мог и шелохнуться, говорил что-то успокоительное, постепенно я утихомирился, мы выпили по последней, а потом он увел меня в бедрум, где Рита постелила для меня на роскошной, чуть ли не пятиспальной американской койке, едва опустившись на которую я тут же и захрапел.

Насчет нью-йоркского воздуха Шурка не соврал: я проснулся свежий как огурчик, будто вчера не пил ничего, кроме диет-пепси. Уходя на работу, Рита оставила нам кухню прибранной, сияющей чистотой. Мы с Шуркой, оба в халатах, пили кофе и, как водится, подсчитывали выпитое намедни — чисто наша, российская черта: как отказать себе в удовольствии узнать, что усидели столько-то бутылок и при этом сохранили ясность мысли, — значит, еще годимся, значит, лихая молодость не прошла, значит, впереди еще много добрых застолий и других молодецких затей.

За окном было солнечное утро ранней осени, по-нашему бабье, по-ихнему индейское лето. Огромный город еще не нагрелся до нестерпимой нью-йоркской духоты. Вдоль Океанского бульвара (Оушн-парквэй — я уже сверился с картой Нью-Йорк-сити) дул свежий, понятное дело, океанский ветерок. На душе у меня было легко и празднично, хотя я слегка волновался перед первым своим выходом на улицы великого города: как-то он встретит меня, не разочарует ли, не почувствую ли я себя в нем потерянным жалким провинциалом…

Договорено было с Шуркой, что сегодня он бросает все дела и возит меня по Нью-Йорку от края до края, из конца в конец, чтоб я повидал весь Мохнатый (так они зовут здесь Манхэттен) — со статуей Свободы, Бродвеем, небоскребами, — а также весь Бруклин и, конечно, его жемчужину Брайтон-Бич, наш новый Порт-Артур, наш русско-еврейский Гонконг, наш форпост новой колонизации Америки. Я уже переоделся, а Шурка еще чухался в халате — перебирал какие-то бумаги, отправлял куда-то факсы. Как я понял, у «Остеотраста», этой грандиозной трансконтинентальной компании, еще не было собственного административного небоскреба из стекла, бетона и алюминия, не было даже офиса, а все операции осуществлялись на Шуркиной кухне, факс, по крайней мере, стоял почему-то на кухонном столе рядом с мойкой.

— Извини, старик, только один звонок, — сказал Шурка, — очень важный звонок. Не хочу его на завтра откладывать.

Он набрал номер и вступил в долгий разговор на английском. Шурка быстро и напористо говорил, потом надолго замолкал, изредка прерывая молчание коротким «я понимаю, я понимаю», потом снова в чем-то убеждал своего собеседника. Я понимал с пятого на десятое, но все же улавливал, что речь идет о привезенном мною скелете. Своего собеседника Шурка фамильярно называл Бобби, но в его голосе явно звучали почтительные, просительные, даже заискивающие интонации, ему абсолютно несвойственные. Судя по всему, Бобби представлял заказчика, и Шурка убеждал его взять скелет и не мешкая выписать чек, а еще лучше заплатить наличными, во всяком случае, короткое словечко «кэш» он произнес несколько раз. Упрямый же Бобби, как я понял, просил не гнать волну, а сперва тщательно проверить качество товара и для этого показать скелет его, Бобби, эксперту. Хотите верьте, хотите нет, но фамилия эксперта была не то Костогрыз, не то Костоправ, что меня основательно развеселило, хотя, по правде говоря, ничего в ней особого не было — фирма-заказчик, как сказывал Шурка, американо-канадская, а хохлов-эмигрантов с самыми причудливыми фамилиями в Канаде не счесть. Тем не менее я еще несколько минут, пока длился разговор, не без удовольствия предавался занимательному словообразованию: Остеогрыз, Остеоправ, но Костотраст.

От приятных лингвистических упражнений меня оторвал стук в сердцах брошенной Шуркой трубки и его раздраженный голос.

— Эсхол! Факинг бастард, едри его мать! — вяловатый английский матюжок Шурка подкрепил нашим, ядреным. Получилось крепко и убедительно.

Мы сели в Шуркин «олдсмобил», чей возраст и внешний вид выдавали очевидный факт — «Остео-траст» и его президент делают лишь самые первые шаги к процветанию, и покатили по Океанскому бульвару, мимо невысоких кирпичных домов, мимо странного вида, не по погоде одетых прохожих — в широкополых черных шляпах над длинными пейсами, в черных же пальто до полу, мимо маленьких улочек, а потом, уже куда-то свернув с бульвара, — мимо пыльных складов и закопченных мастерских, покатили по Нью-Йорку, совсем непохожему на Нью-Йорк из кино.

Глава 3

С первых же дней мои нью-йоркские каникулы потекли в устойчивом постоянном русле, будто приехал я сюда не вчера, а несколько месяцев назад и ежедневные выходы в город стали для меня привычным, рутинным делом, будто езжу я в одни и те же часы на работу и возвращаюсь домой тоже в одни и те же часы.

Вставал я не очень рано — Риты и мальчишек уже не было, — но и не слишком поздно — Шурка еще не выходил из своей комнаты, — варил себе кофе и с удовольствием лез в битком набитый холодильник. Потом не спеша шел до метро, покупал полукилограммовую «Нью-Йорк таймс» и жиденькое провинциальное «Новое русское слово», усаживался в вагон подземки, напяливал очки и принимался за чтение. Вся прелесть поездки заключалась в том, что читал я в свое удовольствие, не опасаясь проехать нужную остановку. Ведь выйти я мог в любом месте, потому что начинать шататься по этому городу можно и должно из любой произвольной точки. Разумеется, были у меня и плановые поездки, скажем, подняться на Эмпайр-стейт-билдинг, обойти залы Музея современного искусства, постоять возле Святого Патрика и Объединенных Наций, прогуляться по Уолл-стрит. Но чаще всего я выходил когда вздумается, ориентировался по карте, чтобы не заблудиться, и брел куда глаза глядят.

Я смотрел на фасады домов, сверкающие таблички банков, вывески баров и магазинов, время от времени сверялся с картой и шел себе дальше, а потом вдруг вставал как вкопанный, внезапно узнавая давно знакомое по какой-то книге место. Когда появлялся аппетит, останавливался у первой попавшейся уличной будки и с наслаждением жевал хотдог, пил что-то ледяное из горла, облизывал измазанные горчицей пальцы и брел дальше. Для тех, кто только собирается в Нью-Йорк, замечу, что в этом городе напрочь отсутствуют уличные туалеты, так что по мере необходимости я выбирал забегаловку подешевле, заказывал пиво или чашечку кофе и интересовался: где здесь у вас реструм. А потом, испытывая ни с чем не сравнимое чувство облегчения, закуривал и двигался дальше в шумной, пестрой, многоликой толпе, которой до меня не было никакого дела, в которой я был свой, был как все — как тот материализовавшийся сквозь вращающуюся зеркальную дверь тщательно одетый джентльмен, как тот неряшливый, разящий перегаром бродяга, трясущейся рукой протягивающий мне какую-то листовку — не то приглашение на проповедь, не то рекламу дешевой распродажи, как тот черный малый с курчавой, выстриженной в шахматную клетку головой.

Когда же наступал вечер и ноги мне окончательно отказывали, я покупал бутылку джина на вечер, находил ближайшую станцию подземки, прокладывал на карте маршрут с пересадками и отправлялся в Бруклин к Шурке, Рите, близнецам и Жоре.

Мне не было ни малейшей надобности выходить из дома и возвращаться домой в определенное время, но почему-то получалось именно так, словно я не бродил по городу, а служил в банке. Спустя несколько дней я стал встречать в поезде знакомые лица, раскланивался с черным священником на платформе, обменивался несколькими фразами с продавцом газет. Я быстро становился своим в этом чудесном городе.

Однажды утром мой распорядок неожиданно был нарушен. Я уже стоял в дверях, когда Шурка окликнул меня из своей спальни и попросил несколько минут подождать, если никуда особо не спешу. Вопреки своему обыкновению он не плескался полчаса под душем, собрался быстро, и мы отправились к очень нужному ему и крайне любопытному для меня, так он сказал, человечку.

Уже само место обитания человечка оказалось для меня крайне любопытным. Западная сторона Мохнатого, неподалеку от Гудзона, неизвестный еще мне индустриальный Нью-Йорк — гигантские склады, закопченные фабричные здания, подъездные пути. Мы запарковались в необъятном дворе среди огромных грузовиков, контейнеров и гор штабелированного металла, долго поднимались на медлительном грузовом лифте и наружной винтовой лестнице, вроде пожарной, потом шли бесконечными плохо освещенными коридорами и очутились наконец в зале размером что твое футбольное поле.

Зал гудел равномерным машинным гулом и человеческими голосами. Он был плотно уставлен рядами узких скамеек и столов, на столах одна к одной стояли зингеровские швейные машинки, а на скамьях, тоже одна к одной, сидели женщины и строчили на этих самых машинках. На первый взгляд все женщины казались одинаковыми — черноволосые, с раскосыми азиатскими глазами и матовой кожей, в пестрых халатиках. Но, всмотревшись внимательно, я обнаружил, что среди них есть молодухи и пожилые матроны, глубокие старухи и совсем девочки, едва ли не десятилетние. Колеса швейных машин непрерывно вертелись, но старухи, женщины, девушки, девчонки умудрялись при этом переговариваться, перекрикиваться через несколько рядов, они спорили, ругались, смеялись, протискивались меж скамеек, несли по проходам кипы ткани, тянулись в курилку, хотя и над столами то там, то здесь подымался голубой дымок — мне почудилось, совсем не табачный.

Все это напоминало невольничий рынок в таинственной юго-восточно-азиатской глубинке, кадры второсортного, наспех сляпанного фильма с Брюсом Ли. Вот-вот появится в дверях одетый в опрятное кимоно невысокий простодушный парень с прекрасным, как само добро, лицом, которое при столкновении со злом может стать суровым и безжалостным. Ему навстречу бросятся мерзкие китаезы, вооруженные ножами, цепями и смертоносными нунчаками. А он, один против дюжины коварных кровожадных врагов, соберется, спружинится, скопит внутреннюю энергию, сверкнет черными очами и бросится в бой: одного мерзавца поразит коротким тычком кулака или молниеносным ударом мозолистого ребра стальной ладони, другого в прыжке-полете настигнет сверху карающей босой ногой, от третьего увернется в головокружительном двойном сальто. И вот уже злокозненные китаезы корчатся на полу, а он, отважный и бескорыстный, говорит рабыням: вы свободны. Конечно, это будет не окончательная победа добра. Плохие люди вновь станут строить козни, делать свое черное дело — торговать наркотиками, захватывать заложников, мучить и убивать безвинных, — но он неизменно будет появляться когда нужно. И так — до полного торжества добра в конце фильма.

Я ждал появления Брюса Ли, но появился маленький квадратный человечек в незастегнутых на округлом брюшке джинсах и несвежей тишетке с портретом президента Рейгана на груди. Он был лыс, до крайности носат и слегка косил на правый глаз.

Человечек мелкими шажками подошел к нам и неожиданно сильно хлопнул Шурку по плечу.

— Привет, привет, Александр, все забываю, как там тебя по батюшке. Как жизнь молодая? Товар получил?

У него был писклявый голос и такой тягучий гомельский акцент, что я тут же вспомнил старый анекдот. Украинский еврей говорит белорусскому: «У вас даже названия городов такие длинные, что не выговоришь — Ми-и-и-нск, Пи-и-и-нск… А у нас короткие — Симфропл, Милтопл!»

— Товар? Знаете, с товаром пока… Вот познакомьтесь, мой старый друг из Союза. Всего несколько дней как из Москвы… Столько лет не виделись! — Было совершенно очевидно, что человечек не просто нужен Шурке, а очень нужен, во всяком случае, говорил он с ним еще почтительнее, чем с Бобби; с американцем он объяснялся на английском, где различие между «ты» и «вы», по крайней мере для меня, неуловимо, к человечку же в ответ на его «тыканье» Шурка обращался на «вы». Полагаю, такого он не позволял себе даже с первым секретарем райкома.

Между тем человечек наконец заметил и меня, оглядел с ног до головы, но обратился не ко мне, а к Шуре:

— Еще один пылесос?

Я уже знал, что пылесосами в новоэмигрантской среде называют жадных до покупок приезжих родственников, которые буквально высасывают тощие кошельки и чахлые банковские счета своей американской родни, поэтому обиделся и не счел нужным это скрывать.

— У вас я, кажется, еще ничего не просил. Мы с вами даже не знакомы, — отбрил я человечка, несколько скрадывая резкость дипломатической улыбкой.

— Ну так давай познакомимся, — сказал он и протянул мне маленькую, но мозолистую и очень крепкую ладошку. — Натан.

Он назвался с таким достоинством, словно из-за общеизвестности своего титула он его опустил как само собой разумеющееся: не принц Уэльсский Натан, не маркиз де Натан, а просто Натан.

Мне нравится это имя. Оно твердое и упругое, отскакивает от языка, как литой резиновый мячик от пола. Должно быть, потому, что это редкое слово-перевертыш: одинаково читается и слева направо, и справа налево. Хрестоматийный пример перевертыша: «А роза упала на лапу Азора».

Помнится, в редакции, где я давным-давно работал, было повальное увлечение перевертышами — целыми днями на службе мы корчились в творческих муках, а когда кого-то осеняло, он спешил поделиться со всеми своей находкой и орал: «искать такси!», или «укуси суку!», или «рислинг сгнил, сир!» Эта эпидемия закончилась столь же внезапно, как и началась. Были рождены перевертыши-эталоны, образцы, превзойти которые невозможно. Один из моих сослуживцев где-то наткнулся на бессмертную фразу: «Леша на полке клопа нашел». Другой же коллега сам сочинил настоящий шедевр: «Веер веял для евреев». Согласитесь, как не пыжься, выше не прыгнешь.

Должно быть, сентенцию про веер для евреев я пробормотал вслух, потому что Натан переспросил:

— Что-что? Что ты сказал, молодой человек?

— Ничего. Это я про себя, — ответил я и назвал свое имя.

Натан кивнул мне благожелательно и, тут же потеряв ко мне интерес, повернулся к Шурке. Я же получил возможность внимательнее рассмотреть нового знакомца.

Это только на первый взгляд Натан казался человечком — из-за малого роста и несоразмерного рубильника, который доминировал на его лице. На самом деле, несмотря на брюшко, он был ладно сложен — крепкий, кряжистый, этакий малогабаритный автопогрузчик. Этот тип хорошо мне знаком по славной когорте евреев-атлетов тридцатых — сороковых годов, из которой вышел наш великий силач Григорий Новак. В каждом движении Натана ощущалась уверенность и сила, будто он сию минуту готов выйти на помост, зачерпнуть мозолистыми ладонями жменю белой магнезии, наклониться над штангой вдвое тяжелее его самого и намертво, в замок, охватить короткими толстыми пальцами холодный железный гриф. Кстати, на пальцах Натана я заметил наколки-перстни и вытатуированные на костяшках крестики — принятые в блатном мире отметки, свидетельства о ходках в зону, то есть об отсидках. Крестиков было три.

Лицо Натана, при всей своей уродливости, тоже не казалось карикатурным, а, напротив, выглядело значительным, исполненным достоинства и силы. Смотрел он на собеседника с интересом, можно сказать, даже доброжелательно. Но неожиданно вспыхивал косящий правый глаз, и выражение неуловимо менялось — взгляд становился зловещим, угрожающим.

— Ты, молодой человек, погуляй пока по цеху, на девок погляди, тут у меня есть очень миленькие шиксы, — вновь обратился ко мне Натан. — А мы пока с Александром о нашем маленьком бизнесе потолкуем. Иди, иди, не стесняйся, выбирай. Если какая никейве понравится, получишь подарок от старика, от папы Натана.

Не дожидаясь ответа, он повернулся ко мне спиной и засеменил в дальний конец цеха, где, очевидно, был его кабинет. Шурка молча последовал за ним. Я же, задетый обращением «молодой человек» — Натан казался старше меня всего на несколько лет, ему никак нельзя было дать больше пятидесяти, ну пятидесяти пяти, — а еще пуще задетый предложенным подарком, все же отправился бродить по цеху.

Мне и прежде приходилось по журналистским делам бывать на сугубо женских производствах — швейных, прядильных, чтототамсборочных, — но я так и не привык к сотням любопытных, изучающих, оценивающих, насмешливых женских глаз, которые не отпускают тебя, пока, красный от смущения, ты не выскочишь из цеха. Не будучи специалистом в психологии толпы, а тем более толпы женской, я все же беру на себя смелость утверждать, что работницы разглядывают забредшего в их царство мужчину-чужака, если можно так выразиться, под двумя углами зрения. С одной стороны, они прикидывают, какого уровня начальство удостоило их посещением и чего можно ожидать от этого визита — наш народ, кстати, не привык ждать от начальства ничего хорошего; другой же угол зрения — чисто женский: что кроется у чужака под отутюженным костюмом и каков он, чужак, будет, коли его уложить в койку. Тут — это я о втором угле зрения — нет ничего суперэротического, просто женская толпа, занятая однообразным и, как правило, малоинтересным трудом, охотно отвлекается на внешние раздражители, причем самым простым, рефлекторным образом. Самая-самая что ни на есть скромница, которая на танцах забивается в угол и глаз на парня не поднимет, здесь, в цехе, оглядит тебя с ног до головы и оценит, правда, встретившись с твоим взглядом, тут же смутится, вспыхнет и потупится. В общем, я никогда, оказавшись в фокусе внимания сотен работниц, не впадал в эйфорию, не относил их интерес на счет своих мужских достоинств, понимая, что так они станут разглядывать любое человеческое существо противоположного им пола. Тем более что глядели они на меня в большинстве своем насмешливо. Ох, и умеют же наши бабы поставить возомнившего о себе мужика на место!

Здесь все было так и не так. Натановы работницы внимательно разглядывали меня и долго провожали глазами, в которых читалось и обычное житейское любопытство — зачем это к нам чужак пожаловал? — и досужий женский интерес, иными словами, налицо были те самые два угла зрения. Только не было в их глазах российского бабьего озорства и насмешливости — скорее, ожидание и тревога.

А хорошеньких девчонок, даже настоящих красоток, была и впрямь тьма-тьмущая. Казалось, мастерицы пряно-благоуханной восточной любви из Манилы, Бангкока и Гонконга, не дождавшись у себя на родине, хлынули сюда в Нью-Йорк, чтобы здесь перехватить меня, желанного. Однако я решительно отбросил игривые мысли и обратился к производству, которым были заняты восточные красавицы. Шили они всякую яркую ерунду: кофточки, маечки, свитерочки, нелепые трикотажные трусы до колена, чрезвычайно модные, как я успел заметить, среди нью-йоркской молодежи. Шили быстро, сноровисто, трусы, пара за парой, буквально отскакивали от зингеровских машинок.

Разглядывая швей (белошвеек, а?) и их работу, я дошел уже до конца цеха и тут увидел среди малорослых и худощавых азиатских женщин даму со всей очевидностью иного этнического происхождения и социального статуса. Она выделялась не только молочно-белой кожей и ярко-рыжими всклокоченными волосами, не только полной, без талии, фигурой, но хозяйской уверенностью и начальственной властностью манер. Рыжеволосая держала в одной руке кусок ткани, а в другой длинные ножницы и быстро-быстро, не примериваясь не то что семь раз — ни разу, выстригала ими, словно по лекалу, плавные обводы кроя.

— Вот как надо кроить, вот так… А что вы делаете — руки-ноги вам оторвать… Столько отходов, вейз мир! Мы так по миру с Натаном пойдем, — причитала она на диковатом даже для моего слуха английском. — Не пяльтесь по сторонам! Для кого я показываю? Для Пушкина?

То ли имя поэта подействовало, то ли пронзительный крик хозяйки, но работницы скучились вокруг рыжеволосой, всем своим видом показывая покорность и внимание. Тут она заметила меня.

— Вы кого ищете, мистер? — спросила она подозрительно.

— Никого не ищу. Я приезжий, из Москвы. Господин Натан попросил меня подождать.

— Ах ты, Боже мой! — вскричала рыжеволосая, переходя на русский. — Наташа всегда так — бросит гостя, а сам… Ну что за человек! Пойдемте, пойдемте…

Отшвырнув ножницы, она подхватила меня под локоть и поволокла через цех в кабинет Натана.

Собственно, это был никакой не кабинет, а конторка без окон. Мне это понравилось: я убежден, что для ведения самых серьезных дел достаточно письменного стола, стула и телефона, а огромный и богато обставленный кабинет свидетельствует скорее не о процветании фирмы и деловитости руководителя, а о его вздорных амбициях. Дело у Натана было явно не малое, а он, молодец, управлял им, и, видимо, недурно, из такой вот клетушки.

Шурка и Наташа, как называла Натана его рыжеволосая супруга Дора, должно быть, уже заканчивали разговор о своем маленьком бизнесе. Когда мы вошли, Шурка подписывал какую-то бумагу, а хозяин кабинета, положив ноги в рыжих стоптанных сандалиях на стол, развалился в обшарпанном кресле и ковырял в зубах зубочисткой.

— Ну как тебе, молодой человек, мой цех? Конечно, это не швейная фабрика «Большевичка», но кое-что. А? — Натан явно пребывал в прекрасном расположении духа.

Из вежливости я похвалил цех, но все-таки не удержался — обращение «молодой человек» крайне меня раздражало — и заметил, что швейные машинки, должно быть, сделаны при жизни старика Зингера. Натану я был безразличен, поэтому, наверное, он не обиделся и, продолжая ковырять в зубах, сказал:

— Я до последней своей ходки такими машинками весь Энск обшивал и еще полстраны. Когда б эти шмараки меня не засадили, и на Европу бы вышел.

Услышав название города, который был одет тщаниями Натана, я встрепенулся. Я не раз бывал там, хорошо знаю этот город, со мною послучалось в нем немало хорошего и похуже. Конечно, он вовсе не Энск, так города не называют, но настоящее его название я по ряду сугубо личных причин утаю.

— Ах, так вы из Энска… — обрадовался я, будто встретил друга юности.

— Оттуда, оттуда. Родился в Энске, в зону из Энска ходил, с Доркой познакомился, выездную визу получил. Эх, Энск-Шменск… — Казалось, все это Натан говорил самому себе, но вдруг он встрепенулся и спросил: — А ты что, бывал у нас в Энске?

А то нет! Тогда я не понимал, что происходит. Только много позже осознал, отчего меня вдруг понесло: просто мы, россияне, встретив за бугром земляка, слегка чумеем и не задумываясь готовы раскрыть ему свои объятья. И я поведал Натану о своих многократных поездках на нефтехим и на шинный, о гулянках в полу-люксе гостиницы «Восток» и в ресторане «Заречный», не удержался и прихвастнул, как был принят в горкоме, когда в московском журнале вышел мой очерк о герое Степане Крутых.

— Ты знал этого хазера, эту грязную свинью, этого вонючего ублюдка? — вскричал Натан, с поразительной ловкостью и быстротой сбросив со стола коротенькие ножки. Сейчас его никак нельзя было назвать ласковым именем Наташа — от бешенства к лицу прилила кровь, глаза горели лютой ненавистью. — Два раза герой, холера на голову его родителей! Бронзовый бюст в скверу поставили, так думал, что Натан до него…

Словно почуяв, что едва не сболтнул лишнего, Натан осекся и замолчал. Дора посмотрела на мужа и осуждающе покачала головой.

Я понял, что дважды герой труда и заодно мой литературный герой чем-то изрядно досадил Натану, но расспросы счел неуместными. Наступила неловкая пауза, которую первым нарушил Натан:

— Ты, молодой человек, не обращай внимания. Это у меня, старика, такой уж характер. Натан быстро рассердится, да быстро отойдет. — Он широко улыбался, показывая золотые зубы, вставленные конечно же еще в Энске-Шменске: в Америке таких не делают.

Я вдруг почувствовал, что отношение Натана ко мне резко изменилось: он встал, подошел ко мне и заглянул в глаза.

— Значит, говоришь, бывал у нас и всех знаешь. Ай да молодец! А на Болотной бывать приходилось?

Я кивнул.

— Ну вот видишь! И Болотную знаешь! Вот там на Болотной мы с Доркой и жили. Дом семь, это где собес, прямо за пивным ларьком. Знаешь, да? А в доме восемнадцать, в подвале, у меня цех был. На работу пешком ходил, домой обедать ходил…

Что ж, подумал я, и этому бандиту, впрочем, бандиту симпатичному, не чужда ностальгия, не чужда сентиментальность — приятно вспомнить даже о заплеванном пивном ларьке на родине, которая щедро поила березовым соком на свободе и прижимисто — баландой в зоне. Расчувствовался мужик, из Натана превратился в Наташу. А я для него — живая весточка с малой родины, кусочек этой самой Болотной, с собесом, подпольным цехом, замусоренными дворами, ржавыми гаражами. Он, должно быть, встретил бы как родного и уполномоченного районного ОБХСС, которому, наверное, ежемесячно отмусоливал, не мог не отмусоливать, изрядный куш.

— А ты, Дора, чего молчишь? — набросился Натан на рыжеволосую супругу. — Почему не приглашаешь молодых людей на вечер? Ты что, забыла? У отца твоих детей сегодня день рождения! — И, обращаясь ко мне и Шурке: — Не ахти какой праздник, азохен вей, с каждым годом ближе к могиле. А-а-а… ладно. Посидим, поговорим, немного выпьем, немного закусим, икорка там, то-се… Несколько родственников, друзья, только, знаете, самые близкие. Так что я вас жду, мы с Дорой очень обидимся, если не придете.

Натан величественным жестом прервал наши с Шуркой поздравления и нажал кнопку на своем письменном столе. Через минуту восточная рабыня подала чай в роскошном китайском сервизе.

Мы ехали к себе домой в Бруклин, и Шурка все пытался понять, с чего это вдруг мы оказались с ним в числе самых близких людей Натана.

Натан Казак (я аж подпрыгнул на сиденье: и фамилия — тоже перевертыш!) был известен в эмигрантских деловых кругах крайней удачливостью в бизнесе и предельной жесткостью в отношениях с партнерами. Приехал он сюда лет десять назад, неплохо, по советским, разумеется, меркам, упакованный: удачно продав свой подпольный цех в Энске, он умудрился перекинуть в Штаты не менее полутораста тысяч плюс посуда, мебель, ковры, даже небольшой морской пейзаж (двадцать на тридцать, холст, масло, предположительно Айвазовский). Но все эти советские богатства здесь вызывали лишь снисходительную улыбку. Старики эмигранты, приехавшие сюда в конце шестидесятых (анекдот: «Вы знаете, кто был первым эмигрантом? Нет? Так слушайте — Юрий Гагарин!» — «Почему?» — «Да он же первым сказал «поехали»!)», чувствовавшие себя здесь едва ли не пионерами с «Мэйфлауэр», посмеивались над родшильдами из Союза, переиначивая старую одесскую шутку: «Это в Гомеле вы хохим, а в Нью-Йорке — еле-еле поц».

Натан не хотел быть в Нью-Йорке поцем — ни полным, ни еле-еле. Он не стал очертя голову бросаться в здешний мелкий бизнес — все эти лавчонки, ресторанчики, похоронные бюро, брокерские конторки, а осмотрелся, нашел единомышленников и взялся за настоящее дело. Этим делом стала поистине гигантская афера с нефтью и нефтепродуктами, о которой подробно писали газеты — больше американские, но немного и наши. Она была раскрыта, и ее организаторы из так называемой русской эмиграции, а вместе с ними и мелкая сошка — рядовые исполнители, получили сроки на полную американскую катушку. Вышли сухими из воды лишь несколько человек, среди них Натан Казак. Как ему это удалось? Этого никто не знал. Сам же Натан в редкие минуты откровенности любил напустить туману: в Энске-Шменске и не из таких передряг выпутывались, а тамошняя ОБХСС даст сто очков вперед здешнему фэбээру, в общем, хорошая еврейская голова всегда смекнет, кому, когда и сколько дать.

Впрочем, Натан, поговаривали, умел не только отстегивать кому надо, он мог, коли потребуется, не раздумывая достать пушку из подмышечной люльки. Ничего себе цеховик из провинциального Энска! Брайтон-Бич слухами полнится. Один из слухов такой: в разгар нефтяной аферы ее организаторы зафрахтовали танкер-стотысячник и погнали его на Ближний Восток за левой нефтью, подобно тому как в Союзе за бутылку нанимали забулдыгу-шофера перебросить левый товар знакомому галантерейщику. Предприятие было рискованным, и возглавлявший экспедицию Натан распорядился установить на палубе пяток пулеметов. Несколько раз дело доходило до перестрелки, и тогда Натан самолично ложился у турели. Этот слух он не подтверждал и не опровергал — только загадочно улыбался. А вы бы стали добровольно брать на себя такое?

Сейчас, прикидывал Шурка, Натан тянет этак на двести — двести пятьдесят лимонов, а может, и больше — доподлинно этого никто не знает. Помимо фабрики, где мы только что побывали, известно, что он владеет домами на Брайтоне и на паях с кем-то нефтеналивными судами среднего водоизмещения, а также скупает по дешевке полуразрушенное жилье, считай, шеллс — пустые коробки, в Бронксе, очевидно полагая, что рано или поздно недвижимость в этом районе пойдет вверх. Нюх у Натана на такие дела, как у пойнтера на дичь, так что были бы у Шурки деньги (он сказал «свободные деньги», давая мне понять, что вообще деньги-то у него водятся, но они в обороте), он и сам вложился бы в Богом забытый Бронкс. Вообще же этот денежный мешок не гнушается и мелочами, если они сулят мало-мальски приличный прибыток. Например, Натан охотно покупает у Шурки скелеты, которые отбраковывает солидный американо-канадский партнер. Между прочим, не чье-нибудь, а именно Натаново газетное объявление натолкнуло Шурку на блестящую коммерческую идею начать остеологический бизнес, привело его к долгожданной золотой жиле. Зачем ему эти кости, одному Богу ведомо, но это не Шуркина забота. Натан платит наличными, вот и сегодня слегка авансировал, а задаток никогда не помешает… По моей просьбе мы приехали на Брайтон-Бич за полчаса до назначенной Натаном встречи в ресторане — мне хотелось еще раз прогуляться по новому нашему Порт-Артуру.

Вроде бы и смотреть не на что: коротенькая, узкая, запруженная автомобилями улочка, укрытая сверху эстакадой вылезшего здесь из-под земли на поверхность, на свет Божий мрачного нью-йоркского трейна, чуть пахнущая плещущимся рядом океаном, а больше чем-то вкусным и сытным — то ли свежесваренным, еще горячим борщом, то ли сложной смесью добротных деликатесов, из которой разве что самым современным хроматографом можно выделить отдельные компоненты: вот это пик паюсной икорки, а это — белужий бочок, а это — охотничьи, как были раньше, сосиски. Так, помнится, пахло в годы моей юности в Елисеевском магазине на Тверской.

Смотреть как будто не на что, а — целый мир: яркий, красочный, немного смешной, чуток карикатурный, но трогательный. Да, в Москве не врали — вот она, знаменитая вывеска: «Мы имеем свежий карп». Это возле небольшого деликатесного, куда едут гурманы со всего необъятного Нью-Йорка, хотя здесь тебя иной раз и обхамят, как в Москве, Одессе или Смоленске. Меня, было дело, и обхамили: «Вам, видите ли, другую селедочку, а эту куда мне девать, в жопу запихнуть, да?» Круто! Так и у нас не скажут. Впрочем, пусть обхамят по-нашенски — старые привычки живучи, — но ведь они и впрямь «имеют свежий карп» и еще много-много свежайшей всякой всячины, как выглядит которая мы давно уже забыли. А у их соседей, магазины по всей улочке дверь к двери, свой «свежий карп»: телевизоры, магнитофоны, носильное барахло, то, что у нас хозтоварами называется, выпивка со всего света и наша в том числе, в общем, нет разве что черта-дьявола. При этом, поверьте, ничего покупать вовсе и не хочется — уж больно много всего.

Впрочем, они-то покупают. «Лиечка, детка, постой здесь, покарауль сумки, пока я делаю шопинг…» Со вкусом, в свое удовольствие «делают шопинг». Или просто гуляют погожим вечером — людей смотрят и себя показывают. Прошли три старика в соломенных шляпах, похоже, еще из ЦУМа, у всех троих на пиджаках внушительные сколки орденских планок да по ордену Отечественной войны. Говор московский — будто не на Брайтоне, а на Сретенке. Девчушки пробежали, так они по-английски щебечут, должно быть, русский у них с заметным акцентом — ничего удивительного: говорить, наверное, учились уже здесь, а может, и родились в Нью-Йорке…

Нашему брату приезжему здесь можно провести целый день — не наскучит. Но поспешили в ресторан, заставлять Натана ждать, по мнению Шурки и Риты, было неловко.

Знаменитый ресторан на Брайтон-Бич — тоже ничего особенного: зал просторный, интерьер современный, много дерева, но в общем не ахти, к тому же неудержимо выпирает российская провинция: да, до боли знакомые кадочки с пальмочками-фикусами-кактусами. Нет разве что плюшевых портьер.

Натан с Дорой встречали гостей в холле. Мы церемонно поздравили виновника торжества и вручили подарки.

Кстати, из-за подарка я сильно перенервничал.

В самом деле, что такой, как я, может подарить человеку, цена которому четверть миллиарда? Дома я наверняка придумал бы подарок-шутку, приятный одариваемому и доступный мне. Но здесь?

Когда я поделился с Шуркой своей заботой, он рассмеялся:

— Тоже проблема! Не держи в голове — здесь просто дарят бабки, в конверте.

Час от часу не легче: какова же должна быть сумма, приличная для вручения такому богатею? Шурка твердо сказал: важно внимание, а не сумма, по полсотне с носа вполне довольно — Натана и десятью тысячами не удивишь, а наши возможности он прекрасно себе представляет.

Вообще-то говоря, пятьдесят долларов для меня тоже сумма немалая, но я положил ее в конверт и в холле ресторана неловко протянул Натану. Тот благосклонно кивнул и небрежно сунул конверт в карман.

Вскоре после нашего прихода подтянулись последние гости, и Натан пригласил всех в зал. Стол был накрыт человек на двадцать, и Дора как хозяйка вечера рассадила нас, видимо, по тщательно продуманному плану. Поближе к виновнику торжества разместился люд постарше: плохо сидящие дорогие костюмы, много апломба и золотых зубов, на дамах — драгоценности с очевидным перебором и меха. В общем, те же персонажи, что и у нас, когда собираются в своем кругу цеховики, директора магазинов, кладовщики баз (не военных баз, а продовольственных), снабженцы больших заводов, словом, хозяева жизни образца пятидесятых — шестидесятых годов. Мне не раз приходилось бывать на таких застольях.

За столом Натана в этой традиционной компании выделялись две пары: скуластый мужичок татарского типа с курносой и голубоглазой женой и элегантная темноволосая пара в безукоризненных, словно прямо с показа моделей, костюмах. Шурка шепнул мне, что скуластый мужичок — персона весьма важная, поскольку представляет здесь какой-то российский нефтяной гигант, а темноволосая пара — очевидный признак смычки итальянских мафиози с их примерными русскими учениками, которые со дня на день превзойдут своих учителей.

Шурка, я и между нами Рита были помещены посредине длинной стороны стола, как бы отделяя старшее поколение гостей от молодежи. Молодежь же была представлена тремя дочерьми Натана и Доры, рыжими, носатыми и неуклюжими девицами от семнадцати до двадцати лет, которые, впрочем, вели себя шумно и заносчиво, Шуркиными близнецами и еще несколькими девами и юнцами, причем двое из числа последних были почему-то в черных шелковых ермолочках. На молодежной стороне стола, прямо напротив Натана и Доры, сидели еще двое парней: кряжистый армянин с приплюснутым носом и смятыми, пережеванными ушами и высокий сероглазый славянин, единственный среди гостей в смокинге, его светлые длинные волосы на затылке были связаны черной ленточкой в конский хвост, так, кажется, называется эта прическа у нас, а по-английски — пони-тэйл. Еще до Шуркиных объяснений я догадался, кто эти двое, — уж больно красноречив был их облик, к тому же слева под пиджаком армянина выпирала такая гуля, что оставалось лишь гадать, спрятан там у него наш родимый «калаш» или какой-нибудь непатриотичный «узи».

Ну а сам стол, сам стол был хорош. Жирные антрацитовые пласты паюсной икры, янтарные отвалы семги, бесстыжие говяжьи языки, дрожащие телеса студня, груды салатов-винегретов, зелени-шмелени, овощей-фруктов. Собственно говоря, нас, советских, всем этим не удивишь: когда надо, все это невесть откуда появляется и на наших столах. Но не в таких количествах, не с такой естественностью, доступностью и недостижимым для нас разнообразием. Вы понимаете, что я хочу сказать? Хорошая наша хозяйка и к новогоднему столу раздобудет свежие помидорчики на Центральном рынке по цене тройской унции золота и этим ограничится, и будет счастлива. А здесь подадут к столу голландские помидорчики, и израильские, и калифорнийские — кому какие больше нравятся. Разумеется, стол у Натана был не просто хорошим, это был хороший еврейский стол: и гефилте-фиш, и печеночки, и форшмачки, и какие-то салатики прямо из Израиля. Это я только о закусках, которые мы, гости, застали, когда уселись за стол; потом были бесчисленные, я сбился со счету, перемены.

Однако все расселись. Пожилые гости с вожделением поглядывали на закуски и потирали руки, предвкушая гастрономические наслаждения. (Я же, странное дело, не испытывал ни малейшего аппетита, хотя в тот день и не пообедал. Черт его знает, может, и в самом деле не так уж и сладок хлеб чужбины, а может, просто слегка замутило меня от жирного изобилия. Но потом ничего, после второй-третьей рюмки аппетит все-таки с некоторым опозданием, но появился…) А Шурка разглядывал бутылочные этикетки. Он, большой знаток выпивки, похвалил ее качество, но не преминул отметить некоторую эклектичность подбора: отличный «Бурбон» соседствовал со «Столичной», элитарный французский коньяк — с нашими «тремя звездочками», а среди бургундского торчали бутылки «Хванчкары» и «Кинзмараули» — тут тебе и пыль в глаза самым дорогим, самым отборным, и дань эмигрантской ностальгии.

Хлопнули пробки, официанты разлили шампанское в хрустальные бокалы. Поднялся сидевший рядом с Дорой седенький еврей (похоронное бюро плюс два магазина — шепнул мне на ухо Шурка) и принялся за жизнеописание Натана. На мой вкус, биография излагалась излишне комплиментарно — выходило вроде бы так, будто в сквере у энского горкома надо было ставить бронзовый бюст Натана, а никак не моего героя, знатного сборщика большегрузных шин Степана Крутых. Минут этак десять владелец похоронного бюро уделил энскому периоду жизни Натана, при этом он деликатно обошел ходки в зону, лишь смутно намекнул на тяжкие испытания, которые преодолевал на родине виновник торжества. Перейдя к нью-йоркскому периоду, похоронщик сообщил, что дорогой наш друг приехал в Америку голый и босый (тут старики потупились — они-то знали, с чем приехал сюда Натан), но упорный труд для счастья детей (потупились рыжие дочери) позволил ему быстро подняться и занять подобающее место на новой родине. Мазлтов, дорогой наш Натан! Долгих тебе лет, и здоровья, и благополучия, и процветания — на радость дорогой нашей Дорочке, Бог тебе дал такое сокровище, и твоим дочкам-красавицам (потупились все), и сотням, тысячам бедных людей, которым ты так щедро, отказывая себе во всем, даешь работу, хлеб и крышу над головой!

Седенький расцеловался с Натаном, потянулись к нему с бокалами и другие, а те, кто не мог дотянуться, повскакивали со своих мест и пошли чокаться. Мы тоже встали и направились к Натану.

Шурку и Риту он ничем не выделил среди прочих гостей — чокнулся и с улыбкой кивнул, однако меня, к моему удивлению, притянул к себе, обнял за плечи и прошептал в самое ухо:

— Спасибо, что уважил старика. Натан сразу видит, кто ему настоящий друг. Мы с тобой еще поделаем дел, чтоб я был так жив.

Итак, в первый день знакомства я стал настоящим другом забавного злодея. Не стану врать, что это меня сразу обеспокоило и заставило задуматься о последствиях скоротечной дружбы и делах, которые мне предстояло поделать с Натаном, но я был озадачен проявленным ко мне вниманием и догадывался, что за ним что-то кроется. Должно быть, самые проницательные из гостей заметили, как Натан со мной шептался; моя котировка за столом сразу поднялась — во всяком случае, представитель братской мафии пристально посмотрел на меня, склонился к своему соседу, который до этого переводил ему первый тост на английский, и что-то спросил. Я же не удержался от остроты и тихонько, чтобы не услышали чужие, сказал Рите и Шуре: мол, итальянский бандит мог бы выучить русский только за то, что «им разговаривал» Натан.

Стол вел седенький. Дав гостям слегка закусить после своего тоста, он поднял скуластого мужичка, представляющего здесь российскую нефть или что там еще. Тот изрядно смутился, но все же забормотал что-то официальное насчет сотрудничества двух великих стран, в котором кровно заинтересованы деловые круги по обе стороны океана, которые, то есть деловые круги, вовсе никакие не круги, а живые люди, которые, то есть среди которых есть такие замечательные личности, как господин Казак, который… Запутавшись в придаточных, мужичок запнулся, покраснел и выпалил: «Будем здоровы!»

Вместе со всеми я выпил хорошую стопку водки и тут-то наконец увидел немыслимо аппетитные закуски глазами пропустившего обед здорового человека. Я навалил себе полную тарелку — всего, до чего смог дотянуться, — намазал ломоть белого хлеба маслом, сверху от души положил шмат паюсной икры, зажмурился от удовольствия и откусил. И тут же услышал голос седенького:

— А теперь мы послушаем нашего замечательного московского гостя, который сделал нам очень приятно, потому что не пожалел своего драгоценного времени и прилетел на самолете в наш маленький Нью-Йорк.

«Брайтонский остряк, — подумал я, — ишь ты, наш маленький Нью-Йорк… Но сразу заметил, что весь стол смотрит на меня. Боже мой, так замечательный московский гость это же я!»

— Просим, просим… Давайте-ка все попросим! — голосом затейника из парка культуры имени отдыха гундел седенький.

Попросили, захлопали в ладоши. И не только за нашим столом, но и за соседними. Видимо, Натана здесь знали — во всяком случае, от чужих компаний нам уже присылали шампанское и коньяк: с нашего стола — вашему столу!

Мне продолжали хлопать, а Шурка, перегнувшись через Риту, отчаянно шипел мне в ухо:

— Ну давай же, старик, вставай! Неудобно!

Я поднялся, не догадываясь еще, о чем буду говорить. Все замолкли, уставившись на меня.

Есть такой шаловливый перифраз: взялся за грудь — говори что-нибудь. Следуя этой мудрости, я противным бодрым голосом велел наполнить бокалы до краев или даже через край, причем кому здоровье позволяет, наполнить напитками крепкими, настоящими, а не этой сладкой шипучкой, а когда бокалы были наполнены, произнес короткий, но донельзя лживый тост. Я, увы, не могу, как большинство здесь собравшихся, гордиться многолетней дружбой с господином Казаком, счастливый случай лишь сегодня свел меня с этим замечательным человеком, его доброй и верной спутницей, его милыми дочерьми. Но и нескольких коротких часов оказалось достаточно, чтобы ощутить теплоту, которую он излучает, которая покорит любой холод, любые расстояния, которая, верю, будет греть меня долгие-долгие годы, когда я вернусь домой, греть сильнее, чем греет, сгорая, топливо из самой лучшей нефти (я улыбнулся нефтяному мужичку), чем греет самый большой банковский счет. Нам всем повезло, что мы оказались в облаке этого тепла (во загнул!) — спасибо тебе за это, дорогой Натан!

Я «тыкнул» умышленно: во-первых, так теплее и интимнее, недаром у гроба говорят «спи спокойно, дорогой товарищ, пусть земля тебе будет пухом», а не «спите» и не «вам»; во-вторых, я рассчитывал таким образом выровнять свои отношения с Натаном, избавиться от подчиненности, встать с ним на одну доску. Как впоследствии оказалось, мой расчет был наивен. Но тост приняли хорошо — все долго хлопали, Дора прослезилась, а Шурка благодарно посмотрел на меня. Не было никаких сомнений: с моей помощью он набирал очки в отношениях с Натаном. По крайней мере, ему так казалось.

Тут у меня за спиной грянул оркестр, слаженный и на мой, правда, не очень компетентный, слух довольно профессиональный, — ничего удивительного: сколько первоклассных скрипок, клавишных, ударных и духовых понаехало сюда из Союза, выбор, слава Богу, есть. Только было в его звучании что-то старомодно-провинциальное, этакое оркестровое переложение мотивчика эстрадных куплетов — помните: концертино, Шуров и Рыкунин, «с Пал Васильичем вдвоем мы частушки вам споем»? Но играли они, ничего не скажешь, громко и от души. Шуркины близнецы церемонно пригласили противных Натановых дочек, думаю, выполняли отцовскую инструкцию. Молодежь пошла танцевать. Из молодых за столом остались только Натановы бодигарды: Грегор с жеваными ушами и Олег с конским хвостом. Они вообще за весь вечер ни разу не поднялись со своих мест, даже в туалет. Служба!

Ну а старшее поколение продолжало выпивать и закусывать, Дора озабоченно верещала «ой, вы ничего не кушаете!», седенький острил и насиловал тостами. Но застолье уже пошло по своим рельсам: компания разбилась на группки, в которых выпивали приватно, мужчины степенно беседовали о моргиджах и лоанах, дамы — о модах и дороговизне. Принесли горячее, и молодежь вернулась к столу, чтобы не упустить свое. И вдруг зал грохнул аплодисментами. Я обернулся.

На сцену, где оркестранты, словно и не играли уже добрый час, снова вразнобой пробовали свои инструменты, вспрыгнул высокий человек в ладно сидящем светлом костюме. Густые волосы, хорошее мужское лицо, очень много, чтобы не сказать слишком много, усов. Под овацию зала человек размашистым шагом подошел к микрофону.

— Добрый вечер, дорогие друзья, дорогие гости! Надеюсь, вы не обидитесь, если я вам немного спою о наших с вами делах. Как поется в одной из моих песен, позвольте с вами разговорчик замесить, — приятным, слегка хрипловатым баритоном сказал он, и тут же оркестр без раскачки, бодро, даже лихо, как концертино в руках знаменитого эстрадника-куплетиста, врезал первые такты вступления, а баритон, не дожидаясь, когда оно будет доиграно, решительно ворвался в мелодию и перекрыл покорно стихших музыкантов.

Я даю сигналы SOS:

К нам приехал пылесос —

Первый муж моей второй жены…

Зал вздохнул от радостного узнавания — и любимого шлягера, и, что важнее, хорошо знакомой комической ситуации. А баритон с усами, похохатывая, перечислял своих гостей-пылесосов: «даже дедушка Матвей хочет видеть наш Бродвей, приезжает с бабушкой весною…» — и их бесчисленные покупки. «Из Союза к нам летят, покупать тряпье хотят там, где покупает Рейган с Нэнси… ха-ха-ха». В общем, обобрали пылесосы доброго бедолагу, и остался он «со своим большим еврейским носом», ой-вэй!

Майкл Джексон спятил бы от зависти, услышав такую овацию и истошные крики: «Виля, валяй нашу!» Как я понял потом, все песни усатого были «наши», но он безошибочно выбрал ту, которую зал в эти минуты требовал от него, и запел с доверительной, простите, какой-то даже утесовской интонацией:

Я приехал сюда, захотел миллион,

Очень быстро его заработал.

Я закона не знал, я нарушил закон,

И меня повязали в субботу.

Но родные друзья не забыли меня,

И охрану они подкупили.

Просидел за решеткой я только три дня,

А потом за свободу мы пили…

Я подумал было, что это шутка артиста, что песня не всерьез, и готов был рассмеяться, но вовремя спохватился: блатную белиберду слушали тихо и задумчиво. Наш тамада, этот провинциальный застольный хохмач, сидел пригорюнившись, а на глазах Натана, мне показалось, блеснули слезы.

Интерпол сбился с ног — все шукает меня.

Уверяю, напрасны старания:

Чтобы мне не погибнуть сейчас от огня,

Я водою запасся заранее…

Прокурор и судья

Не дождутся меня —

Не понять им, что я невиновен,

Но компьютеры в памяти прочно хранят

Обо мне много всяких хреновин…

Боже ты мой, жива, стало быть, порожденная годами советскими великая российская воровская баллада… И не просто жива, а пересекла океан, впитала в себя приметы времени — Интерпол, компьютеры, но при этом Интерпол-то шукает, а в памяти компьютеров не какая-то там унылая информация, а много всяких хреновин.

Я по свету кручусь, заметая следы,

Третий день проживаю я в Чили.

Мне пока что везет — ухожу от беды.

Я не дам, чтоб меня замочили!

Что за прелесть эта рифма! Интересно, кто пишет тексты усатому Виле — сам или…? Вот и я родил нечто вроде «Чили-замочили»!

Песня резко оборвалась, и какие-то секунды в зале было тихо, даже не звякали вилки и ножи. Потом захлопали, но не так неистово, как после шлягера о пылесосах, а вроде бы задумчиво. Однако душевный человек Виля не позволил дорогим друзьям и дорогим гостям долго грустить, он умел миксировать печальное и веселое, минорное и мажорное, так что сразу грохнул ритмичное: «А мне мама запретила встречаться с тобой, говорит, что ты не очень обеспеченный бой…» И парни подхватили девушек, мужчины — дам, и застонал паркет под сотнями ног, обутых в добротную и элегантную обувь.

Лихую песню пел Виля. Мать велит дочке встречаться с парнями обеспеченными: «В нищете, говорит, прозябаю сама». И дочка, обращаясь к другу, сетует: «Был бы ты, мой дружок, ну хотя б ювелир или, скажем, такой небогатый банкир, если б ты бы имел хоть один лимузин, если б ты бы имел хоть один магазин…» Мать не хочет зятя-музыканта — «и при чем тут его золотая душа, если нет у него за душой ни гроша». И знаете, ведь мамаша-то по-своему права. Но у дочери есть сильный контраргумент: «Я сказала ей: мама, боюсь катастрофы, что случилась с моею подругою Софой». Софа-катастрофа, согласитесь, тоже неслабо. А катастрофа у Софы вот какая: позарилась на миллионы, вышла за старика и вот теперь кусает локти. Впрочем, ситуация, видимо, не тупиковая, и потому припев полон оптимизма:

Я обожаю очень овощи и фрукты —

Они богаты витамином е-бэ-це.

И признаю я только свежие продукты,

Знать не желаю о соленом огурце.

И не хочу я никакие миллионы,

И никакой не убедит меня мудрец,

Я ни за что не променяю на соленый

Шершавый, свежий и упругий огурец!

Тут уж зал не танцевал, а плясал. Потому что было отчаянно весело от того, что Софа выбрала все-таки молодость и силу, а не старческую немощь с миллионами. А миллионы все едино придут, никуда не денутся. И еще подкупало Софино озорство: никому не надо было объяснять, что имеет она в виду, распевая про свежий и упругий огурец. К тому же, для полной ясности, и шершавый — кто не знает нашего «загнать шершавого». Ай да Софа! Ай да Виля!

Я сам не заметил, как стал отстукивать ритм ладонью по столу, но тут услышал свое имя. Повернул голову и увидал, что Натан манит меня пальцем.

Я встал из-за стола и подошел. Натан крепко взял меня за руку и усадил на место Доры, которая отплясывала с седеньким под «шершавого».

— Ты знаешь, — заговорил Натан, впервые назвав меня по имени, — я на тебя сразу глаз положил, как только увидел. Александр говорит, ты статейки пишешь. Я писателей не люблю, их всех купить можно. А тебя, вижу, не купишь.

Я молча согласился.

— Знаешь что, сынок, я сейчас кого хочешь могу купить, с парнусой у меня все в порядке. Могу полицию купить, могу фэбээр купить, за президента не скажу, Натан хвастать не любит, но на сенатора капусты хватит… А ваш брат писатель, так это ж просто даром, дешевле картошки на Первомайском рынке…

Натан замолчал и прислушался. Виля пел грустную историю про супружескую измену: «Поступила она не кошерно, поступила она, как свинья. Был в Одессе я мужем примерным, рогоносец в Америке я. Я от ревности пью много суток и по Брайтону грустный хожу. Здесь неверных стреляют, как уток, — я пойду пистолет заряжу…» Видимо, решимость обманутого мужа, у которого от горя «голова словно перхоть бела», Натана вполне удовлетворила. Он согласно кивнул и продолжал:

— Да, о чем я говорю? А! С Натаном не надо ссориться, с Натаном лучше дружить. Тут один шмак хотел меня немного употребить — на сто пятьдесят кусков. Он теперь имеет большие цоресы, я ему не завидую. А мои друзья, — широким жестом он обвел стол, — мои друзья за Натаном, как у Христа за пазухой, так говорят гои? Ну, в общем, как за каменной стеной, чтоб я был так здоров. О чем хочешь меня проси, Натан для тебя все сделает.

Я ответил, что мне, слава Богу, ничего, собственно, не надо, у меня все в порядке, спасибо за доброту, а больше всего на свете я ценю его дружбу и расположение. Мой ответ был в духе сказки о всесильном владыке и скромном добродетельном бедняке, который ничего не просит у сильных мира сего, но в результате получает все мыслимые блага, а корыстные просители, напротив, как сказал бы Натан, одни болячки.

— Молодец! И я такой, никогда ничего не прошу, — восхитился моим ответом Натан. — Знаешь что, ты говорил, что бывал в Энске, да? И даже этого мамзера знал, с шинного, которому цацку из бронзы отлили… — Косой правый глаз Натана вспыхнул ненавистью. — У меня в Энске кое-какие дела остались. Я хочу тебя попросить, если надо будет — съездишь, а? Нет-нет, там никаких гешефтов, так, мелочи, личные дела… Не в службу, а в дружбу. О расходах, какие там расходы, не держи в голове. Все за мой счет. Ну и ты понимаешь, за Натаном не пропадет…

А почему бы не уважить Натана, почему бы не махнуть в Энск? Побродить по улицам, посидеть на набережной. Просто так, без дела, без визитов в горком, без обрыдшей ходьбы по цехам, отделам, парткомам-профкомам и всей этой связанной с моим ремеслом тягомотины. Поваляться с книжкой в гостинице, попить пива в уютном «Заречном», где официантки ходят в домашних шлепанцах. И все это — не за свой счет, не из моего тощего кармана, а из необъятного Натанова.

Я готов был ответить согласием. Но тут из туалета пожаловали свеженапудренные наши дамы во главе с Дорой, и мне пришлось уступить ей ее место, а самому вернуться на свое. Тут, помнится, на стол валом повалил десерт: официанты поволокли фрукты, огромную клубнику, многоцветное мороженое, кофе, ликеры. Пошли новые тосты. Потом опять танцевали, и я, обычно не большой любитель этого занятия, вытаскивал из-за стола и увлекал на бальный паркет по очереди Дору, голубоглазую спутницу нефтяного мужичка, Натановых дочек, плясал даже с черноокой мафиозной красавицей, от которой призывно пахло жутко дорогими, должно быть, духами.

А потом на сцену вернулся усатый Виля:

Я не скажу, что от Москвы совсем отбился,

Мне этот город ближе, чем любой другой,

Но я в Нью-Йорк пo-сумасшедшему влюбился,

Как только первый раз ступил сюда ногой.

Нью-Йорк, Нью-Йорк, Америка!

Россия далеко —

От берега до берега

Добраться нелегко…

Тут мною овладела слезливая грусть: захотелось домой, в Москву, от которой, нет же, я совсем, даже самую малость не отбился, но до которой так нелегко добраться, в свою однокомнатную квартиру, к расколотому и склеенному клеем «Момент», обмотанному для прочности изолентой телефону — набрать номер и сказать, что в гостях хорошо, а дома лучше. А Нью-Йорк? Нью-Йорк как Нью-Йорк, хер бы с ним, — захватывай бутылку и приезжай…

Было уже за полночь, когда мы проводили Натана и его семейство до машины — отнюдь не шикарного, кстати, хотя очень большого и вместительного «шеви». Долго благодарили друг друга: мы их за гостеприимство, они нас за то, что не погнушались и пришли. Потом обнимались, потом помогали рассесться на задних сиденьях. Наконец Грегор сел за руль, Олег с ним рядом, и «шеви» отплыл от ресторана. Мы же втиснулись в Шуркин «олдс» и через несколько минут были дома, где нас радостно встретил заждавшийся Жора.

Я еще переодевался в домашнее, когда в спальню зашел Шурка и протянул мне белый конверт.

— Натан велел передать. Не удивлюсь, если там чек. Старик полюбил тебя как родного сына. С чего — ума не приложу.

Я раскрыл конверт и достал его содержимое — пачку хрустящих стодолларовых банкнот. Десять бумажек, ровно тысяча.

Глава 4

Проснулся я со смутным ощущением беспокойства. Открыл глаза, увидел залитую солнцем спальню и сразу же, вместо того чтобы радоваться солнечному утру и свежей голове, почувствовал какую-то тяжесть, как говорит один мой добрый друг, на душе стало несвежо.

Такое у меня нередко бывало и прежде, когда грядущим днем предстояло что-то тягостное: похороны, неприятное объяснение на службе, разрыв затянувшейся связи, визит к зубному. Однако у меня, непутевого, утренняя тревожность чаще всего связана с денежными трудностями: продираешь глаза поутру в самом лучезарном настроении, и вдруг набегают тучки, и не знаешь еще, откуда они пришли, и вдруг вспоминаешь, что сегодня позарез нужны деньги — то ли старый долг отдать, то ли заплатить за телефон, не то отключат, то ли пообедать не на что, — у кого же перезанять?

Впрочем, последние годы я научился жить в мире с самим собой и, отнюдь не разбогатев, все-таки перестал влезать в долги, как-то выкручивался. И просыпался, радуясь предстоящему дню как младенец. Душевная несвежесть застала меня врасплох.

Итак, вчера хорошо посидели в ресторане на Брайтоне, но я, слава Богу, не перепил и ничего такого не выкинул. Что же тревожит меня, чистого и безвинного? Ба! Да конечно же Натановы деньги, целая штука в зеленых, сумма для меня просто фантастическая. Это что, подарок? Но я в таких вопросах предельно щепетилен — дорогой подарок приму только от самого близкого человека, и то, если знаю, что смогу с лихвой отдарить. Здесь не тот случай: бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а в мышеловку, которую приготовил для меня Натан, попадать никак не следует. В общем, деньги надо немедленно вернуть.

Прокрутив все это в голове, я немного успокоился и пошел будить Шурку.

Он не спал, а курил в постели, стряхивая пепел на пол. И озабочен был не меньше моего.

— Натан — мужик жесткий, в делах просто беспощадный. Не скажу, что за копейку удавится, нет, если почует запашок выгодного дельца, запросто рискнет сотней тысяч, — вслух размышлял Шурка. — Но я не слышал, чтобы он просто так дал кому-нибудь один сраный бакс. Повторяю — просто так. Вчера он отстегнул мне аж двести, но это аванс под скелеты. Зачем они ему? Не знаю — его дела, но раз дал задаток, значит, очень нужны. Однако расписку взял, хотя знает, что я никуда не денусь. Гришка должен прислать товар через неделю, с поправкой на его российское распиздяйство я обещал Натану через две недели. На это время он должен был меня забыть. Так? Однако сразу же, ни с того ни с сего, он полюбил нас обоих как родных и пригласил в кабак. Вывод? Думай, Моня, думай… — Шурка насмешливо посмотрел на меня, предлагая отгадать загадку.

(Меня, между прочим, зовут вовсе не Моней, а «думай, Моня, думай» — из бородатого анекдота про мальчика и учителя в еврейской школе.)

Моня ничего не придумал, и я промолчал.

— Мыслитель, аналитик… Тебе бы советником президента работать, не нашего, американского, конечно, а вашего, — продолжал издеваться надо мной Шурка. — А думать-то, собственно, и нечего. Ты ему зачем-то понадобился, он что-то унюхал. А вот что? Ладно, рано или поздно это выяснится, а пока он нам с тобой отец родной, и этим грех не пользоваться. Но вот что с этой штукой делать?

— Немедленно вернуть, — твердо сказал я. — Вставай, поехали в цех.

— Не знаю, не знаю… — пробормотал Шурка, задумчиво расчесывая пятерней шерсть на груди. — Может, лучше сначала попробовать по телефону?..

Трубку поднял сам Натан и, узнав меня, изобразил неподдельную радость:

— Привет, привет, дорогой! Как головка? Трещит небось? Ай, молодежь, молодежь… А мы с Дорочкой с восьми уже в лавке, и ничего. Потому что старая закалка, ха-ха-ха… А ты поправься рюмочкой и погуляй на свежем воздухе. Отдыхай и ни о чем не думай, зай гизунд…

Я сказал Натану, что, спасибо за заботу, головка у меня в полном порядке, но я недоумеваю по поводу денег, тут какое-то недоразумение, так что когда их можно ему завезти? В голосе Натана неподдельная радость сменилась столь же искренним изумлением:

— Ой-вэй, какие деньги, о чем ты, мой мальчик, говоришь? Да у тебя девичья память! Ты же обещал Натану съездить в Энск! Обещал? Обещал. Ты берешь свое обещание обратно? Нет. Слава Богу, а то я бы и не знал, что тогда делать. Ну так это тебе на расходы. Ну? — Натан не давал мне вставить слово. — Тебе в Энск-Шменск нужно? Это мне нужно! Почему ты должен платить? Ты что, миллионер? Рокфеллер? Трамп? Я вижу, какой ты, азохен вэй, миллионер. Но ты держись Натана, и мы твои дела поправим, чтоб я был так жив.

Своей тирадой Натан выбил почву у меня из-под ног, лишил уверенности и решимости. Я смущенно пробормотал, что готов, если Натан настаивает, принять небольшую сумму на покрытие будущих дорожных расходов, но, право же, не столько.

— А я знаю, сколько тебе понадобится? — возразил Натан. — И ты не знаешь. Пусть будут. Останутся — вернешь. Ты же не пропьешь! Ты же не босяк, не какой-нибудь шикер, Натан видит, с кем имеет дело…

Шурка, который слушал наш разговор по параллельной трубке, корчил гримасы и по-лошадиному тряс головой, давая мне понять, что Натан прав, инцидент исперчен и довольно мне ломаться. Я тоже начал склоняться к компромиссу и сказал Натану, что после поездки дам ему полный отчет о расходах и верну что останется. Ну вот и замечательно, ответил Натан, ты же умный парень и все понял, еще увидимся и поговорим о поездке, а сейчас, прости, родной, надо бежать в цех, не то эти шиксы такого понашьют, Дорочка, она рядом, велит кланяться…

Фамилия костяного эксперта была вовсе не Костогрыз и не Костоправ.

Мы с Шуркой вышли из лифта на одиннадцатом этаже респектабельнейшего билдинга, прошли по ковровой дорожке и остановились перед дверью с начищенной, как самовар в московской комиссионке, медной табличкой: доктор Джеймс Р. Костоломофф. Каких таких наук этот доктор, я так и не выяснил, но было полное ощущение, что мы с Шуркой попали не к скелетознатцу, а к дорогому врачу, да что там к врачу, к медицинскому светилу.

Несколько минут мы смущенно топтались в просторной приемной с венецианскими окнами, один вид из которых на Пятую авеню стоил, должно быть, несколько тысяч в месяц. Наконец где-то рядом застучали каблучки, и перед нами предстало столь прекрасное, что я едва не выронил коробку со скелетом. Оно было длинноногое, точеное, снежной белизны зубки сверкали на шоколадном личике, огромные карие глазища с фарфоровыми белками, ресницы, как у Барби. Облаченное во все белое, оно казалось таким чистым и безгрешным, что я просто не мог даже мысленно назвать это совершенное существо женщиной или девушкой. Оно приветливо прощебетало, что доктор нас ждет, Шурка направился к обитым черной кожей дверям докторского кабинета, а я замешкался посреди приемной, потому что не мог оторваться от прекрасного видения: глаза только начинали адаптироваться к этой яркой вспышке, выхватывая очертания груди и бедер под крахмальным медицинским халатиком.

Кажется, я не успел еще окончательно осознать, что передо мной не оно, а она, когда яростное Шуркино шипенье: «Ты что, заснул!» — заставило меня встряхнуться, поудобнее перехватить коробку со скелетом и проследовать в кабинет доктора Джеймса Р. Костоломоффа.

Фамилия доктора оказалась значащей лишь наполовину. Если первая ее часть полностью отвечала профессии владельца, то вторая категорически противоречила его внешнему облику: доктор Костоломофф был маленьким сморщенным старичком с седеньким пухом на голом, покрытом старческими коричневыми пятнами черепе. Впрочем, старичком живым и энергичным.

Когда мы вошли, хозяин ловко выбрался из-за огромного письменного стола, позади которого в застекленных шкафах темного дерева стояли в неестественно развязных позах витринных манекенов пять или шесть скелетов. Он встретил нас посреди кабинета, усадил в глубокие кожаные кресла, протянул ящичек с сигарами (мы с Шуркой, поблагодарив, отказались и засмолили свои сигареты), просеменил к бару и выудил из него бутылку виски и стаканы. От выпивки мы отказываться не стали и, прихлебывая желтенькое, выслушали историю костоломоффского рода, уходящую в глубины истории российской. Впрочем, обе истории он излагал на английском: прадед эмигрировал в Америку еще в прошлом веке, понятное дело, правнук по-русски не понимал ни бельмеса. Однако этимологию своей фамилии он знал и не без самодовольства тщательно выговорил:

— Ломат коуст… Звучит весьма символично, не так ли, господа?

Господа вежливо согласились, а Шурка, очевидно, решив, что сейчас самое время покончить с формальностями, взял быка за рога.

— Кстати, о костях. Может быть, мы посмотрим наш экземпляр?

— Конечно, конечно. С огромным удовольствием. Мне и самому не терпится посмотреть первый в моей жизни экземпляр из России. Прошу вас, господа, прошу. Я так много слышал о ваших… э-э-э…

Он так и не договорил, о чем так много слышал — о русских ли скелетах или о русских умельцах, которые эти скелеты изготовляют, но всем свои видом изобразил и доброжелательность, и готовность помочь, и полнейшую уверенность, что все обойдется наилучшим образом. Так говаривали у нас старики доктора, которые нынче повывелись: «Ну-с, батенька, что там вас беспокоит? Разоблачайтесь-ка, а мы вас сейчас послушаем, да-с, послушаем…»

Шурка суетливо развязал коробку, бережно извлек содержимое и вопросительно посмотрел на Костоломоффа.

— Вот сюда, пожалуйста, поближе к свету. Вот так. — («Вот сюда, голубчик, укладывайтесь-ка на кушеточку. Вот так».)

Странное дело. Я видел наш скелет всего лишь третий раз — на шереметьевской таможне, дома у Шурки в день своего приезда и вот сейчас, — но он уже не был для меня ни символом смерти, ни останками еще недавно жившего человека, даже ни учебным пособием. Как бы вам это объяснить? Не то чтобы он теперь казался мне живым существом, нет, до такого бреда я пока не докатился, но все-таки он не был для меня и неодушевленным предметом. Увы, кажется, я так и не сумею передать свои ощущения, свое отношение к этой конструкции из человеческих костей. Тогда скажу проще: с каждой новой встречей мне все больше хотелось назвать его по имени, которое, не помню точно когда, уже всплыло у меня в голове. И сейчас, в дорогом манхэттенском офисе я почему-то твердо знал, что его зовут Геной.

Шурка пристроил его у стены неподалеку от письменного стола хозяина и хозяйских же скелетов в шкафу. Мне почудилось, что они, скелеты-аборигены, смотрят на нашего Гену свысока, хотя тот на голову их выше ростом, а он, Гена, в незнакомом месте и среди незнакомых скелетов слегка тушуется, чувствует себя смущенно и неуверенно. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, и оно исчезло, испарилось: вполне реалистичная мизансцена, правда, в несколько вычурных декорациях. Впрочем, ощущение театра абсурда, в котором я играю отнюдь не последнюю роль, осталось.

Доктор Костоломофф доброжелательно оглядел Гену издали и засеменил к нему, на ходу роясь в карманах. Вот сейчас он извлечет старомодный фонендоскоп, вставит наконечники в заросшие седым пухом старческие уши и прижмет к костлявой груди пациента холодную металлическую блямбу. Однако старичок вытащил из кармана не медицинский прибор, а что-то вроде кронциркуля и стал неторопливо прикладывать его к ребрам и грудной кости. («Дышите глубже, голубчик, а теперь совсем не дышите, вот так, хорошо…») Потом попросил Шурку повернуть скелет задом наперед и опять мерил, раздвигал и сдвигал ножки циркуля, что-то бормоча себе под нос. («А теперь спинку послушаем… дышите… не дышите…»)

Ощупав пальцами и обстукав молоточком череп, ключицы, лопатки, локтевые и коленные суставы, Костоломофф оставил Гену в покое и уселся за свой письменный стол. Мы с Шуркой молча ожидали приговор.

— Ну что ж, господа, вы привезли великолепный экземпляр, прекрасный рост, идеальные пропорции, русские коллеги умеют подобрать материал, этого у них не отнимешь, — с бодрой улыбочкой заговорил старичок. («Вы, голубчик, просто богатырь…») — Мне было в высшей степени приятно еще раз убедиться в том, что на родине моих предков, как и в прежние времена, живут такие крепкие и здоровые люди…

— Ну вот, а Бобби сомневался. Я же говорил ему, что у меня первосортный товар! — перебил хозяина Шурка. — Я могу ему передать, что все о’кей? Или вы сами позвоните?

— Позвоню, непременно позвоню, — отозвался доктор Костоломофф, делая пометки в настольном календаре.

— Чего откладывать, звоните прямо сейчас. Мы сразу и отвезем… — Шурке явно не терпелось избавиться от Гены.

— Погодите, господа… Вы, молодые, всегда торопитесь, а спешка, поверьте мне, далеко не всегда на пользу дела. Вы, господин Сидорски, до сих пор поставляли нам исключительно костные фрагменты, не так ли? — Шурка кивнул. — К их качеству у нас не было ни малейших претензий. У нас… у нас, русских, хорошие руки.

Мы с Шуркой молча приняли этот комплимент, хотя, если вдуматься, в данных обстоятельствах он прозвучал несколько двусмысленно.

— Сейчас же, если не ошибаюсь, вы представляете нашей фирме свой первый целый скелет, — продолжал доктор Костоломофф. — Это, господа, поверьте мне, совсем иное. Одно дело костный фрагмент, другое — скелет в сборе, который, как вы, надеюсь, помните, состоит ровно из двухсот шести костей. Разумеется, не считая зубов. — Старичок заулыбался, обнажая по-американски безукоризненный ряд фарфоровых фрагментов, предназначенных не столько для пережевывания пищи, сколько для таких вот улыбок.

По правде говоря, я не то что не помнил точное число костей в человеческом скелете, но никогда и не ведал, сколько их там наберется даже приблизительно. Шурка, скорее всего, тоже. Но он теперь наверняка запомнит это число на всю жизнь и потом до конца дней будет им щеголять. Я недооценил Шурку — он начал им щеголять немедленно.

— Простите, доктор, но если уж каждая из двухсот шести костей и косточек у вас не вызывает претензий, то какие могут быть претензии ко всему скелету?

— Замечательно! Вот мы и подошли к самому главному! — обрадовался доктор. — Я не стал бы даже называть это претензиями. Нет, просто некоторые недоработки, столь естестственные для первого, пробного экземпляра и столь же легко устранимые. — («Все в порядке, голубчик, ничего, слава Богу, серьезного. Вот пропишем вам микстурку, попьете и будете как новый, мы, батенька, еще на вашей свадьбе погуляем…») — К примеру, только к примеру… — Костоломофф выпрыгнул из-за стола, подбежал к Гене и ткнул пальцем в череп, — обратите внимание на лямбдовидный шов, он немного расходится, это почти не видно, но мы-то с вами, господа, специалисты, мы не имеем права закрывать глаза на мелочи…

Слышать такое было лестно, но ни я, ни — готов поклясться — Шурка не смогли бы найти этот шов даже под угрозой неминуемой гибели. И потому продолжали молча выслушивать костоломоффский диагноз.

— Или вот, посмотрите: трещина на лобной кости, а вот еще одна — на височной. Не стану обсуждать генезис этих небольших повреждений, трудно предположить, что наши русские коллеги испортили столь великолепный материал во время технологической обработки, скорее всего… э-э-э… это прижизненная травма… я не могу исключить…

— Простите, доктор, — вновь перебил старичка Шурка, — криминальные сюжеты здесь просто исключены. Все сделано по закону, на каждый экземпляр мои московские партнеры получают разрешение судебно-медицинского эксперта. Как это по-английски? Коронер?

— Что вы, что вы, я совсем не о том! Происхождение материала нас не интересует, мы не сомневаемся в абсолютной честности своих партнеров, законности всех их действий. Однако подобные мелочи упускать нельзя — качество нашего с вами товара должно быть безукоризненным. — В голосе Костоломоффа внезапно пропали добрые докторские нотки. — В противном случае… Впрочем, господа, никакого противного случая нет и быть не может. Дефектных экземпляров мы не берем.

— Что же мне теперь с ним делать? — поникшим голосом спросил Шурка. — Выбрасывать?

— Это ваши проблемы, — жестко ответил Костоломофф, он уже снова сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Наступила тяжелая пауза. Похоже, добрый доктор не может сказать ничего утешительного, а мы, близкие безнадежно больного пациента, настолько убиты горем, что тоже не находим слов. Однако старичок внезапно смягчился:

— Не надо вешать носа, господа, все к лучшему. На одном этом, повторяю, великолепном экземпляре мы с вами должны постичь все тонкости нашей совместной работы, которая, я ни минуты не сомневаюсь, продлится долгие годы. Да, господа, у нашего сотрудничества, несомненно, прекрасная перспектива. А сейчас мы сделаем вот что…

Он протянул руку и ткнул пальцем в какую-то кнопку на письменном столе. И тут же распахнулась дверь, и в кабинет вошла она — шоколадная, огромноглазая, в белоснежном одеянии. И я забыл о скелетах, о Шуркином бизнесе, о своем твердом намерении здесь, в Америке, напрочь выбросить из головы все мысли. Об этом.

Любопытнейший, необъясненный, может быть, даже необъяснимый феномен. Готов биться об заклад, девять из десяти российских мужиков репродуктивного возраста, выезжая хотя бы на самый короткий срок за границу, мечтают о любовном приключении, а то и деловито планируют его — уж если не роман, то хотя бы интрижку. Не вульгарное посещение борделя или сеанс массажа на дому, чему тоже, как правило, не суждено сбыться — за это надо платить, а денежки-то считанные, денежек в обрез. Нет, они планируют настоящее приключение, бесплатное, так сказать, по любви, ну как не раз бывало в Сочи или каких-нибудь подмосковных «Елочках».

Мечтать, конечно, не запретишь даже самому себе — самые причудливые эротические фантазии лежат за пределами рационального, но трезвый деловитый расчет здесь более чем смешон. Он нелеп.

Мужикам, с малолетства наслышанным об аморальности и половой распущенности заграницы, мерещится, что заграничные дамы и девы только и грезят о том, как бы улечься под нашенского парня, который не то что обычаев, в том числе и сексуальных, но и языка толком не знает.

Это только красивые слова, будто язык любви интернационален и не нуждается в словарях. Тот, кто берет на себя смелость утверждать подобное, забыл, наверное, как сам часами убалтывал простушку на коктебельском пляже, прежде чем уложить ее в свою скрипучую пансионатскую койку. Нет, язык ухаживания, язык любви, как брачные церемонии оленей, как токование глухаря, полон тонов и полутонов. И коли выхолостить его, лишить красок и нюансов, останется бесцветное «я хотел бы вас видеть голой» — помните, из ильфовских записных книжек?

А наш-то… Он не ведает даже, как звучат на английском или там французском заветные слова, обозначающие прекрасные части женского тела. Какие уж там полутона!

Я столь подробно и столь толково все это изложил, а сам-то, не буду скрывать, где-то глубоко, в подсознании, какие-то надежды питал. Смешные, романтические, пустые, Да, пустые — потому что в скорости после приезда в Штаты я узнал, что шансов у меня здесь нет. Америка — религиозная страна, понятие «грех прелюбодеяния» здесь отнюдь не абстрактен, это раз. Второе: женщина здесь деловита и самостоятельна, и она тысячу раз подумает, прежде чем спутаться с чужаком, у которого — наша отличительная черта — скверные зубы, смутные представления о личной гигиене и вообще вид довольно помятый. А самое главное — тут смертельно боятся эйдса, будь он трижды неладен.

Узнал я все это не от кого-нибудь, а от людей авторитетных — знатных московских ходоков, которые в эмиграции на собственной шкуре убедились, что здесь не разгуляешься. Сами они, если позволяют средства, время от времени срываются отсюда в Москву, Питер, Киев, Одессу, просто чтобы всласть натрахаться, и возвращаются на свою новую богатую родину, как мартовские коты после недельной свадьбы.

Мораль: лучше и желанней наших баб в мире нет, мы принадлежим им и только им, а заграничным и даром не нужны.

В общем, где родился, там и пригодился.

…И тут распахнулась дверь, и она вошла. И все, тщательно продуманное, разложенное по полочкам, раз и навсегда решенное, вылетело из головы. Осталось одно: непреодолимое желание встать, подойти к ней, дотронуться, взять за руку, увести. Но я оставался в кресле и оцепенело пялился на нее.

Из оцепенения меня вывел голос Костоломоффа:

— Мисс Барбара… э-э-э… Бэб, милочка, будьте добры, возьмите этот экземпляр, джентльмены привезли его из России. — (Сверкнули белки, махнули ресницы Барби… Она и есть Барби: Барбара, Бэб, Барби, Варя, Варенька… Заинтересованный взгляд. Приоткрылись пухлые губки, зубы — нет, таких не бывает… Улыбка. Мне? Мне!..) — Да, дорогая, не удивляйтесь, из самой России, из Москвы. Джентльмены — наши новые партнеры. Мы будем с ними работать. Да их экземпляр… Подготовьте описание и отметьте дефекты, записывайте… — И пошел чесать на чистейшей латыни.

А она присела на стул около письменного стола, вытащила из кармашка блокнот с ручкой и стала записывать, а я смотрел на ее коленки и выше, благо халатик на ней короче не бывает, короче — это уже не халатик, а что-то другое, черт знает что, и задыхался — впору расстегнуть ворот рубашки, попросить валидол. Она, не отрываясь от блокнота, глянула на меня, заерзала на стуле — вроде бы стараясь припрятать открытое моему блудливому взору, а как припрятать, когда руки заняты, а были бы свободны, такое коротенькое на коленки никак не натянешь, — заерзала на стуле и улыбнулась мне. Мол, все равно от тебя никуда не деться, пялься уж, меня от этого не убудет.

Я почувствовал, как кровь приливает к щекам.

Старичок Костоломофф тем временем закончил перечислять Генины недостатки, их, кстати, набралось изрядное число, и снова перешел на английский.

— Ну вот, господа. Все это ваши мастера без труда поправят. И конечно же заменят суставные сочленения. Ваши искусственные суставы, уж вы простите старика, никуда не годятся. Мисс Барбара пришлет вам, господин Сидорски, несколько комплектов суставов, а вы, милочка, не забудьте, наш видеоролик. Так сказать, учебное пособие. Я нисколько не сомневаюсь, что после его просмотра ваша серийная продукция станет безупречной.

Костоломофф вылез из-за стола, мы тоже встали. Он потряс нам руки и проводил до дверей кабинета.

В приемной Бэб заверила Шурку, что рассыльный доставит ему коробку со всеми причиндалами не позднее завтрашнего вечера. Я с Геной под мышкой мешкал, пытаясь ей что-то сказать, сам не знаю что, но Шурка буквально вытолкал меня за дверь.

— Кобель, — буркнул он уже в коридоре.

— Какой там кобель, скорее мерин, — мрачно возразил я. — Не тебе, а мне тащить обратно в Москву твои недоделанные кости…

Знаете, в старых немых фильмах встречается титр «в тот же вечер». Он почему-то всегда вызывает у меня смутную тревогу: что же стрясется этим вечером?

В тот же вечер мы с Жорой отправились на прогулку.

Обычно я довольно трудно схожусь с людьми, но очень легко с собаками. При первой нашей встрече Жора тщательно меня обнюхал, смерил тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, которые, кстати сказать, в Шуркиной семье были постоянным объектом политических шуток, и тут же признал за своего. Мы стали друзьями.

Жора живет у них со щенячьих дней — близнецы подобрали его едва ли не месячным еще на венской перевалке, то ли заблудившегося, то ли брошенного хозяевами, которые вывезли из Союза породистую собаку как валюту, а потом поняли, что много на ней наварить не получится, да и хлопот не оберешься, — таких случаев было немало. Щенок оказался крепкого здоровья и непривередливым в еде, легко перенес все эмигрантские тяготы, а когда пришло время, беззаботно перелетел через океан и, ничуть не обременяя Шурку с домочадцами, вместе с ними помыкался по нью-йоркским квартирам.

Никто им особо не занимался, гулять выводили когда придется и на сколько придется, ни о какой собачьей учебе, понятное дело, не могло быть и речи. Впрочем, кормили Жорку от пуза, и вымахал он в кобелище-гиганта с тяжелой башкой и аспидно-черной блестящей, словно нагуталиненной, шерстью. Разумеется, никому и в голову не пришло вовремя купировать ему уши, а может, и не знали, что ризеншнауцеру это положено. Так что висели они у Жоры тяжелыми лопухами черного атласа, и оттого, наверное, не было в его облике ничего мефистофельского, что отличает ризенов, — напротив, выглядел он парнем простецким, словно его родословная не уходила в глубь десятилетий, а обрывалась на еще здравствующей где-то в России незамысловатой парочке Бобик — Жучка.

Никем и ничему не ученный, он тем не менее был из тех собак, которые все понимают, только сказать не могут. Жора присутствовал на всех семейных посиделках, любил гостей, но никогда со стола не клянчил, а лежал в сторонке, прислушиваясь к разговору. Близнецы обращались к нему то по-русски, то по-английски, и он одинаково хорошо понимал оба языка, причем не только стандартные команды, но и облеченные в произвольную форму просьбы. Чтобы он улегся, совсем не обязательно было орать «лежать» или «даун», он на такие окрики недоуменно поднимал голову, хотя и делал, что говорят, достаточно было сказать: «Лег бы ты, Жорка, в сторонке, а то всем дорогу загораживаешь» — и он отходил, укладывался поодаль, стараясь при этом ничего не упустить, остаться в гуще событий.

Когда я начинаю рассказывать о полюбившейся мне собаке, а признаться честно, не помню, чтобы невзлюбил хоть одну, то уже не могу остановиться. А остановиться пора. В общем, Жора был псом, с которым на редкость приятно гулять. Этим все сказано.

В этот вечер близнецы припозднились, Рита хлопотала на кухне, а Шурка вообще не любит пешие прогулки. Я кликнул Жору, он был тут как тут с широким брезентовым ошейником в зубах; короче, мы быстро, по-солдатски, собрались и направились к двери.

— Не забудь прихватить с собой деньги, — крикнул Шурка, оторвавшись от телевизионных новостей, — и не забирайся дальше трех блоков направо, там у нас начинается самая чернота.

Это верно. У них в Нью-Йорке границы национальных и расовых поселений проложены на удивление четко, словно прочерчены мелом по асфальту. Переступишь невидимую черту и из итальянской цветистости мгновенно окунешься в атмосферу азиатского лукавства — кругом одни узкоглазые китайские лица; только что мелькали лапсердаки и широкополые черные шляпы над пышными подкрученными за чтением священных книг пейсами, как вдруг оказываешься в Черной Африке.

Шурка жил в белом месте, густая чернота начиналась в каких-то двухстах метрах от его дома без всяких переходов и полутонов. Пересекать границу белого и черного без особой надобности не рекомендовалось.

Мы шли по Шуркиной улице, по здешним меркам небогатой, но чистой, застроенной двухэтажными особнячками с маленькими палисадниками, ну прямо тебе дачное место. Жора трусил впереди, то и дело припадая черным кожаным носищем к земле, вынюхивая следы сук и жирных бруклинских белок — первых он обожал, вторых ненавидел лютой немотивированной ненавистью бытового антисемита. Время от времени он останавливался, чтобы, как орел крыло, вскинуть заднюю лапу и оросить мощной струей аккуратно подстриженный кустик. Я следовал за ним и размышлял о природе расизма.

О нравах здешнего черного дна я уже имел кое-какое представление — ужасов наслушался немало. Собственными глазами видел, как ладные полицейские шмонают на улице рядком поставленных лицом к стене черных парней — поднятые вверх руки упираются в шершавый бетон, обтянутые джинсами зады цинично отклячены, на мрачных лицах недобрые усмешки. И все же я симпатизировал этим людям. Сказывалось воспитание, привычные стереотипы: дядя Том, Поль Робсон, великие джазмены и прочее и прочее. Как же так можно — «туда не забирайся, там у нас самая чернота»?! Но, с другой стороны, не испытываю ли я сам, этакий убежденный противник расизма, некоторого раздражения, когда на Черемушкинском рынке меня обступают наши «черные»? И это при том, что у меня есть грузинские, армянские, чеченские друзья и приятели и я прекрасно осведомлен о замечательных чертах кавказских народов. В общем, как любят говорить интеллигентные юдофобы, среди евреев тоже попадаются приличные люди…

И еще, по правде сказать, мне не по душе американский народный обычай — держать при себе десятку на отмазку от уличных наркоманов и пьянчуг. Как-то это не вяжется с образом настоящего американца. Ну представьте себе Чака Норриса, который покорно лезет в карман за десятидолларовой бумажкой и отдает ее вымогателю, счастливый, что легко отделался.

Однако ради Шуркиного покоя деньги я взял, хотя ни под каким видом никому отдавать не собирался. Впрочем, подумал я, согласно учению Антона Павловича насчет ружья в первом акте, эти деньги должны найти применение, а именно: на них следует немедленно купить выпивку, чтобы в последнем акте, то есть когда мы с Жорой вернемся домой, по-московски посидеть с Шуркой и Ритой на кухне.

Мы прошли до конца нашей чистенькой улицы и свернули направо. Здесь уже дачным поселком и не пахло. Пыльный тротуар, щербатые дома, мусор, довольно тусклое освещение. Впрочем, три-четыре витрины ярко светились: прокат видеофильмов, продуктовый магазинчик «севн-элевн» (то есть работающий с семи утра до одиннадцати вечера, а практически круглосуточно), что-то там еще и «лика-стор» — место торговли спиртным, у нас в дни моей молодости такие места почему-то, уже не помню почему, звали «Голубой Дунай».

Возле бруклинского «Голубого Дуная» топтались с полдюжины чернокожих пареньков лет шестнадцати-семнадцати, угловатые, ломкие, мосластые, словно пятимесячные щенки. Высокие, по щиколотку, кроссовки, огромных размеров пестрые майки, надетые задом наперед бейсбольные кепки. Парни дурачились, подначивали друг друга, приплясывали под гремевший в «Голубом Дунае» магнитофон. И мне их бояться! Если уж от кого ждать неприятностей, то скорее от тех вон бритоголовых белых парней в коже, что продефилировали по противоположной стороне улицы, окинув нас недобрыми взглядами. А эти — да просто смешливые губошлепы, точь-в-точь наши старшеклассники, только рожи не веснушчатые, а шоколадные. Сами Жору боятся, жмутся в сторонку.

— Ой, ваша собачка не кусается, сэр?

Сейчас спросят, можно ли погладить. Не спросили — и впрямь боятся. Я усадил Жору у входа, зашел в магазин и купил плоскую, в размер заднего кармана штанов, поллитруху джина, и мы двинулись дальше.

Я взял за правило, гуляя с Жорой, всякий раз заворачивать направо: тогда непременно замкнешь прямоугольный маршрут и выйдешь точно к Шуркиному дому, не заблудившись в чужом городе.

Мы миновали еще два блока и повернули направо. И шли теперь по узкому пустынному проезду. Слева — высокая железнодорожная насыпь, по которой уже дважды прогромыхал городской трейн, и вдоль нее пыльный и захламленный кустарник, справа — глухая бетонная стена, густо расписанная незамысловатыми американскими матюгами. В тусклом свете редких фонарей щербатый бетон напоминал лунную поверхность, на которой шкодливая рука скучающего вдалеке от родной Земли астронавта напылила разноцветными спреями бесчисленные «факи». Авторы непристойных надписей проявили немало изобретательности и эротической фантазии, можно даже сказать, что выдумкой они не уступали собратьям, расписывающим сортирные стены на необъятных просторах России.

В общем, на редкость киногеничная стена, я еще подумал: вот идеальное место для съемки детектива.

Жора копошился в кустах, а я не спеша двигался вдоль стены; под ногами громко хрустели пластмассовые одноразовые шприцы — то еще местечко!

Три темных силуэта внезапно материализовались в полусотне метрах впереди — вынырнули из темноты между фонарями и стали быстро приближаться. Через несколько секунд я опознал троицу бритоголовых в коже. Еще через несколько секунд они остановились передо мной: в центре — невысокий крепыш с глубоким шрамом на подбородке, я его сразу окрестил коренником, по бокам — ростом повыше пристяжные, безо всяких примет, абсолютно неотличимые друг от друга. У всех троих одинаково пустые светлые глаза, лица неживые, будто обтянутые маской-фантомаской, чулком.

— Привет, — сказал коренник.

— Привет, — машинально ответил я, еще надеясь, что пронесет.

— Угости сигаретой, мужик, — сказал коренник и шагнул ко мне, сокращая дистанцию до вытянутой руки.

Хорошо знакомая, стандартная завязка. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений — уже не пронесет. Значит, надо бить первым. Я изготовился, но коренник опередил меня. Искры в глазах, сильный удар головой о стенку, легкая тошнота, слабость в ногах.

По затылку потекла теплая струйка, но голова оставалась ясной.

Извини, коренник, но это был не удар — просто резкий тычок в лицо, расчет на внезапность, на мгновенное ослепление противника. Если не в кино, если всерьез, так драку не начинают. Надо, чтобы первый удар был и последним. Ты, коренник, пренебрег этой первейшей заповедью уличной драки, не обессудь — теперь мой черед поискать свой шанс.

Мой шанс заключался в том, что я был прижат к стене. Звучит парадоксально, но это так: не было места для маневра, зато прикрыт с тыла и флангов — трое не могли атаковать меня одновременно. А по одному…

Я постигал науку уличной драки в московском дворе середины пятидесятых, когда у нас слыхом не слыхивали о восточных искусствах, но дрались пошибче и искусней любого тибетского монаха. Закреплял и совершенствовал — в маленьком провонявшем потом полуподвале с полом в бурых пятнах крови, пролившейся из наших сопливых носов. «Раз, два, три — в корпус, в головку! Раз, два — в головку! — учил меня сериям бывший призер чего-то, обожаемый мальчишками Михалыч. — Не жмурься, пацан, глазки раскрой…»

Многое забылось, ножки и ручки, когда за сорок, уже не те, а вот головка навсегда запомнила: как бы ни было страшно, глазки жмурить нельзя.

Коренник двинулся ко мне. Не за сигаретой — чтобы добить. Чувствуя дистанцию до миллиметра, я распрямляюсь на стене и хлестко выбрасываю ногу — в пах ему. Попал. Хорошо попал. Коренник сгибается пополам, и я бы ничего не стоил, если б не добавил ему коленом в лицо.

Он переворачивается и грохается навзничь. Отпал. Считай одним меньше. Остались двое.

У пристяжного справа от меня в руке клинок — перо, перышко. Держит грамотно, не на отлете, а плотно прижав к бедру. Но в левой руке — левша? А я правее него. И это — мой новый шанс. Оставаясь у стены, я рву дистанцию, делаю полшага влево. Он разворачивается, теряя какие-то доли секунды, и выбрасывает кулак с зажатым пером прямо мне в живот. Успеваю подставить руку. Не совсем удачно — нож скользит по предплечью, однако боли почти не чувствую.

Было бы грамотно, пока он не восстановил равновесие, тут же его достать. Нет, не успеваю. Второй пристяжной — я вижу его боковым, периферийным зрением метрах в трех от стены — вытягивает из кармана и медленно наставляет на меня черный предмет. Ствол. Где он теперь, мой шанс?

Не промахнется. Скажут: убит выстрелом в упор.

(«Мама, где у мужчин упор?» — спросила у моей приятельницы шестилетняя дочка. «Какой там упор? Где ты такого нахваталась?» — «Сейчас по телевизору сказали, дяденьку застрелили в упор…» А где он у меня? Какая теперь разница! Но стоило ли за этим ехать в Америку? Лучше уж дома. Где тоже нынче неплохо стреляют. В упор.)

Нет у меня никакого шанса. Теперь уже нет. Сейчас из ствола полыхнет. Или не знаю, как это будет, — меня никогда не убивали выстрелом в упор.

Не полыхнуло. Из кустов донесся треск ломаемых ветвей, и тут же на голову пристяжного обрушился черный смерч. Грохнул выстрел, взвизгнула срикошетившая пуля, посыпалась со стены бетонная крошка. И все. А я жив и снова могу оценить диспозицию.

Диспозиция такая. Коренник лежит, где я его положил, и тихо постанывает. Пристяжной с ножом, отчаянно виляя задом, мчится прочь. Второй пристяжной распластался ничком рядом со мной и тянется рукой к картинно лежащей на асфальте пушке. Сделавший свое дело Жора сидит рядом в довольно-таки развязной позе — лапа отставлена, язык наружу — и, кажется, усмехается. Все же пес он добродушнейший, а искусству задержания его никто не учил.

Пальцы пристяжного уже в нескольких сантиметрах от рукояти пистолета. Я делаю короткий прыжок и ногой припечатываю его кисть к асфальту. Он вопит от боли, а я другой ногой отфутболиваю пушку в сторону.

Бой, длившийся от силы полминуты, окончен. Мы с Жорой одержали безоговорочную победу. Что дальше?

Дальше нам не пришлось принимать никаких решений, потому что где-то совсем рядом взвыла сирена и на поле отгремевшего боя, бешено мигая маячками, выкатил длинный полицейский автомобиль. Из него выскочили два мужика со свирепыми лицами цвета ночи — и меня повязали: бесцеремонно швырнули мордой на капот, руки в наручниках за спиной — весьма неудобная поза, доложу я вам. Протестовать в такой позе, даже пытаться что-то объяснить — вещь абсолютно невозможная. Я и не протестовал, когда меня грубовато запихнули на заднее сиденье, только попросил, чтобы не бросали на улице Жору.

Спасибо свирепым черным мужикам: запихнув в машину вслед за мной двух моих недавних противников — третий все-таки смылся, — они позволили Жоре примоститься у меня в ногах. В тесноте мы доехали до полицейского участка, а там выяснилось, что у свирепых мужиков на самом деле на редкость добродушные физиономии. Сдавая нас дежурному, они уже разобрались, кто есть кто, — бритоголовых в районе знали.

Минут через сорок меня и Жору с улыбками, шутками-прибаутками и наилучшими пожеланиями передали из рук в руки примчавшемуся на подмогу Шурке.

Веселые и возбужденные приключением мы отправились домой. Рита заклеила мне пластырем ссадину на затылке и перевязала порезанную руку — все-таки тот меня зацепил здорово. Жоре навалили полную миску американской собачьей жратвы. Потом накрыли стол на кухне. И тут как нельзя кстати пришлась чудом уцелевшая у меня в заднем кармане фляга с джином. Тысячу раз прав Антон Павлович!

Глава 5

На сей раз целительный нью-йоркский воздух не помог. То ли мы с Шуркой и впрямь перебрали все мыслимые нормы — к моей фляге, понятное дело, было добавлено, и немало, то ли сказались последствия удара о зафаканную бруклинскую стенку, но весь следующий день я провалялся в постели с головной болью. Пытался читать, но быстро уставал и откладывал книгу, глотал аспирин, смотрел какой-то вздор по телевизору, ненадолго задремывал.

Время от времени в спальню, громко топая лапами, забредал Жора — участливо заглядывал мне в глаза, присаживался у изголовья и скорбно вздыхал. Наверное, его надо было вывести, но у меня не было сил подняться.

Ближе к вечеру головная боль поутихла, и я заснул.

Я гнал машину по узким улицам, уворачиваясь от понаставленных с обеих сторон мусорных баков. Машина была совсем новой, только что купленной, и я больше всего на свете боялся замять двери, а сидевшая рядом Барби почему-то тихо плакала, я успокаивал ее, поглаживая правой рукой теплые коленки, и очень хотел ее, хотя знал, что не должен хотеть, а должен убрать руку, чтобы крепче ухватить руль, не то не удержу машину и обдеру двери, но не мог убрать руку, потому что тогда Бэб еще сильнее расплачется, а дорога хуже некуда — сплошные ухабы, словно едешь по терке, тряска нарастает, того и гляди посыплется трансмиссия…

Шурка так тряс меня за плечо, что у меня голова болталась, как у тряпичной куклы.

— Чего ты… чего ты? Что случилось? — забормотал я, еще не проснувшись.

— Чего-чего! Ну ты, Рэмбо хуев! — орал Шурка, тыча мне под нос какую-то газету. — Национальный герой… Тобой восхищается вся Америка, все бабы твои, а ты дрыхнешь. Вставай, сейчас прилетят из Голливуда подписывать контракт, а ты в одних трусах.

Я откинул одеяло, спустил ноги с койки и взял из Шуркиных рук газету. С фотографии на одной из последних полос «Пост», здешней вечерки, на меня смотрел свирепого вида черный пес, в котором я немедленно узнал Жору; рядом с ним стоял невзрачный плешивый субъект в мешковатых брюках. Глаза субъекта закрыты, словно фотограф подловил его за молитвой. Сразу не опознаешь, но, если внимательно вглядеться, несомненно, ваш покорный слуга.

Вспомнил: в участке нас действительно пару раз щелкнули со вспышкой — я тогда подумал, что это полицейская формальность. И вот нате — мы с Жорой на газетной полосе. Тут же небольшая заметка о бесстрашном русском, который вместе со своей собакой бросил вызов нью-йоркскому преступному миру. Происшествие в общих чертах описано верно, хотя и допущена небольшая промашка — репортер исказил имя главного героя. Но это, скорее, по моей вине: когда дежурный полицейский попросил написать кличку собаки, я машинально сделал это русскими буквами. И в результате получилось вот что: не Жора, а Жопа. Впрочем, американскому читателю все едино.

Мы еще весело ржали по поводу этой мелкой накладки и наперебой окликали ничего не понимающего пса его новым, газетным именем, как зазвонил телефон. И потом уже звонил не переставая.

Я и не подозревал, сколько у меня уже завелось знакомых в Нью-Йорке. Звонили Шуркины подельцы по его прежним неудачным начинаниям в бизнесе, звонил черный проповедник, с которым я раскланивался на платформе сабвея (Благослови тебя Бог, сын мой!), звонили из гастролировавшего в Нью-Йорке какого-то провинциального российского цирка, из корпункта московской молодежной газеты (Ох, молодец, старичок, уделал их, знай наших!), дал о себе знать даже дедуля Костоломофф.

Ровно в восемь позвонил Натан. Трубку снял Шурка, с минуту сосредоточенно слушал, время от времени согласно кивая головой, потом молча передал трубку мне.

— Поздравляю, поздравляем тебя, родной! — восторженно пищал Натан. — Честно тебе признаться, мы с Дорочкой поначалу подумали, что ты немного шлемазл. Ты знаешь, что такое шлемазл?

Я сказал, что знаю, кто такой шлемазл.

— Поверь мне, Натан разбирается в людях. Но на этот раз Натан ошибся. Как говорят, на всякую старуху… Извини меня, дорогой! Ты оказался настоящим героем. Я бы для тебя звезды не пожалел, ха-ха-ха… Но я не цэка, у меня лишних побрякушек нет, так, кое-какие цацки у Дорочки, э-хе-хе… Ты сделал нам всем прямо-таки праздник. Очень тебя прошу приехать к нам на скромный субботний ужин.

Мне не хотелось выходить из дома, голова еще давала о себе знать, но устоять перед напором Натана было невозможно.

— И не вздумай отказываться, ты нас очень обидишь. И еще одну особу, которая просто тобою восхищается и очень хочет сказать тебе лично свое восхищение… Так ты приедешь? Я за тобой человека послал. Ждем тебя, родной.

Одеваясь, я гадал, что за особа мечтает выразить свое восхищение моим подвигом. Должно быть, Дорина подружка, одна из грудастых, без малейших признаков талии брайтонских матрон, которых я вытанцовывал в ресторане на дне рождения Натана. Так что меня, безусловно, ждет увлекательнейшее романтическое приключение.

В дверь позвонили, на пороге стоял Натанов охранник Олег.

Мы ехали на Лонг-Бич в черной спортивной машине, длинной, приземистой и донельзя роскошной внутри. Скорость не ощущалась, хотя, скосив глаза на спидометр, я отмечал, что стрелка порой упиралась в сотню — миль, разумеется, а не наших коротеньких километров. Я смотрел в окно, за которым мелькал океанский берег, и размышлял об иронии судьбы: это надо же — еду прямиком в логово еврейского крестного отца, поселившегося в тех же местах, где некогда жил со своими домочадцами сам Дон Корлеоне.

Олег всю дорогу не раскрыл рта, только в самом конце пути спросил, какой пистолет был у моих вчерашних обидчиков — ну хотя бы какого калибра. Я смущенно ответил, что не рассмотрел, не до того было, да и вообще, я в этом деле несведущ. Олег еще плотнее сжал губы, мне показалось — даже несколько презрительно, и больше не произнес ни слова. Да и о чем говорить с человеком, оказавшимся профаном в единственном на свете стоящем деле?

Особняк Натана, двухэтажный, благородно темно-коричневый, сложенный из неправильной формы камня, стоял на взгорке, к улице от него полого спускался ухоженный газон.

Натан встретил меня на мраморном крыльце и, обняв за плечи, повел в дом, потом из просторного вестибюля по широкой деревянной лестнице на второй этаж. Я отнюдь не специалист по интерьеру, но обстановочка в Натановом доме не могла не вызывать улыбки. Большая комната, скорее даже зала, куда он меня привел, — то ли гостиная, то ли столовая, — была обставлена дорогой современной мебелью не без налета техно, но тут же громоздилась явно привезенная из Энска-Шменска горка, а рядом с кожаными креслами помещались яркие шелковые пуфики. На стенах между купленными чохом абстракциями висели русские березки под Левитана, не было разве что рыночных лебедей. Готов биться об заклад, в спальне должен был стоять белый египетский брачный комбайн — советская греза семидесятых годов. Впрочем, это мои домыслы — в спальню меня не водили.

Появилась Дора, по-матерински расцеловала меня и принялась собирать на стол. Она выбегала на кухню, возвращалась с блюдами и горшочками, снова убегала, но старалась не упустить ни слова из моего рассказа, всплескивала руками, ахала и охала. А я, возбужденный ее и Натана восхищением, вспоминал все новые подробности и, боюсь, не избежал при этом некоторой гиперболизации собственной доблести.

— Нет, он настоящий герой! — выкрикивал Натан тонким голосом, подбегая ко мне со стаканом виски и демонстративно ощупывая мои бицепсы. — Нет, ты только потрогай, Дорочка, это же сталь, настоящая сталь, чтоб я был так здоров. Нет, ты подумай, он же был на волосок от смерти. Будь на его месте другой, не такой молодец — и все кончено. Как у нас говорили, поздно, Фира, пить кефир. А он! Одного уложил, второго…

Отужинали мы втроем — таинственная особа так и не объявилась, и, пока сидели за столом, Натан не уставал восхищаться моими подвигами, задавал бесчисленные вопросы, переспрашивал и снова восхищался. Признаться, мне это было приятно, хотя в восторгах Натана я и улавливал некоторую фальшь.

— Дорочка, ты нас извини, — сказал Натан, когда мы покончили с десертом. — По субботам о делах не говорят, но у меня с нашим дорогим гостем есть небольшой мужской разговор.

Мы перебрались в кабинет, и тут Натан мгновенно переменился.

— А теперь, сынок, давай оставим эти майсы для баб. Мне вся история от начала до конца не нравится. Ты сам-то что об этом думаешь?

Я промямлил что-то о мелком хулиганье, которого и в России не счесть, мол, мне не впервой, и не так страшен черт. Но Натан резко перебил меня:

— Оставь. Все это холыймес. Мои ребята тех парней знают. Таких, как ты, они не чистят — с тебя взять нечего. А если бы думали мочить, будь уверен, замочили — и пикнуть бы не успел. Профи, не голодранцы какие-нибудь.

— Когда б не Жора, и замочили бы, — робко возразил я. Натан сухо рассмеялся:

— Не будь поцем. Когда хотят прибрать, закурить не просят. Шмаляют из пушки с глушаком, а потом — контроль в затылок. И здесь так работают, и там, у нас. У вас, — поправился Натан. — Ладно. С этим все ясно. Пугнуть хотели, не иначе. Кто хотел? Зачем хотел? Алик! Гриша!

В дверях кабинета в тот же миг появились Олег и Грегор.

— Ну что? — коротко спросил Натан.

— Сегодня утром их выпустили, — доложил Олег.

— А ствол? Пушка какая?

— Какая там пушка, Натан Семенович! Пугач, пукалка двадцать второго калибра. Осталась в участке.

— Вот видишь, — обернулся ко мне Натан. — Слышишь, что мальчики говорят? Двадцать второго калибра!

— Мне бы и двадцать второго хватило, — сказал я, еще не понимая что к чему, но уже чувствуя полный крах своей геройской истории. — Не на кабана небось шли.

До сих пор приземистый мрачноватый Грегор не произнес ни слова, он вообще не производил впечатление говоруна, но полное непонимание очевидного, должно быть, потрясло и его.

— О чем говоришь, дорогой! Какой кабан? Почему кабан? Люди хорошо работают, хорошим оружием работают. — В голосе Грегора зазвучали уважительные нотки. — Они в игрушки не играют. Почему не понимаешь?

— Успокойся, Григорий, что ты пенишься, как «жигулевское», — прервал его Натан. — Наш гость не по этому делу.

— Прости, хозяин, — мрачно сказал Грегор и плотно сжал губы, словно давая клятву никогда больше не раскрывать рта.

— Последние контакты проверили? — спросил Натан, обращаясь к Олегу.

Тот кивнул.

— Итальяшки?

— Молчат как рыба об лед.

Теперь согласно кивнул Натан. Я же не понимал ровным счетом ничего. И Натан немедля дал знать, что мне понимать нечего.

— Ладно, сынок, не держи в голове, не отравляй себе отдых. Сколько тебе здесь осталось? Неделя? Вот и отдыхай, кушай, пей, имей свое удовольствие и не думай о глупостях. А Натан за всем остальным присмотрит.

Он сделал знак бодигардам, и они исчезли.

Натан в задумчивости, я таким его еще не видел, прошелся по кабинету, подошел ко мне и, привстав на цыпочки, обнял за плечи.

— Вот так и живем. Это тебе, сынок, не Союз, тут крутиться надо, много думать надо, каждый день загадки отгадывать. — Мне показалось, что Натан говорит это не мне, а самому себе, оттого и неожиданно искренний, исповедальный тон, усталость в голосе, даже какие-то жалостливые нотки, столь несвойственные, как мне думалось, этому разбойнику. — Ой-вэй! Здесь платить надо, там платить надо, здесь надо договориться, там надо договориться, а если недоглядишь… Я дома, в нашем с тобой Энске-Шменске, все делал этой вот аидише головой. — Он постучал коротким пальцем по лысине. — Никакой мокрятины. Пусть в это играют гои, у Натана хватит мозгов все улаживать без пальбы, так я говорил и так делал. Как-то в Одессе был, предложили на базаре «макара». Я взял и купил — пусть, думаю, будет. Так он десять лет в комоде пролежал под Дориными лифчиками. А здесь у меня, смотри, хватит на взвод спецназа.

Исповедь усталого пожилого цеховика закончилась так же внезапно, как и началась. Натан бодро просеменил по кабинету, подлетел к сейфовой двери в стене под небольшим штормовым пейзажем, должно быть, тем самым — то ли Айвазовский, то ли нет, и стал возиться с кодовым замком. Наконец замок поддался, Натан широко распахнул дверь и с торжествующим видом встал рядом.

Это был не сейф, а целая комната, или, если хотите, большой бронированный чулан. Две его стены занимал стеллаж, плотно заставленный инструментами для быстрого и рационального проделывания (просверливания, прожигания?) дырок в человеческом теле.

Если бы я хотел порисоваться, если бы мечтал прослыть знатоком, то непременно сказал бы: вот это «люгер», вот это «беретта», вот это «магнум». Но я (увы или слава Богу — не знаю) не смыслю в огнестрельном оружии ни бельмеса. Скажу только, что Натанова коллекция впечатляла. Жирно поблескивали на полках вороненые и хромированные, длинные и короткие стволы и стволища, просились в руку ухватистые, покрытые хитрыми насечками рукояти. Этот натюрморт довершали снаряженные пистолетные и карабинные обоймы, автоматные рожки, увенчанные остроконечными и тупоголовыми пулями разнокалиберные патроны россыпью, ремни, портупеи, кобуры и прочая оружейная кожгалантерея. Пахло ухоженным металлом, машинным маслом, ненадеванной кожей, немного порохом.

— Ну как тебе, мой мальчик, это нравится? — Видно было, что самому Натану нравится, и очень. И сама коллекция, и возможность продемонстрировать ее гостю, и естественный восторг, который она у гостя вызовет. — Что скажешь, оружейная палата, а? Теперь ты понимаешь, почему с Натаном шутки плохи? Нет, ты только посмотри на эту дулю! — Натан выхватил с полки какой-то особенно массивный пистолетище и принялся любовно оглаживать тяжелый вороненый ствол. — Слона уложит, а всего-то шума, будто карлик пукнул. — Натан на секунду замолчал, словно прикидывая, как громко пукают карлики, и для убедительности добавил: — За стенкой.

Но меня уже не интересовала любовно собранная Натаном оружейная палата, не интересовали слоны и физиологические отправления карликов, мой взгляд был прикован совсем к другому.

Третья стена чулана, гладкая, беленая, была пуста, возле нее стоял высокий, ростом с Шуркиного Гену, скелет. Слева у него на ребрах сверкали подвешенные рядышком две золотые геройские звезды.

Натан перехватил мой взгляд. Косой глаз внезапно вспыхнул уже знакомой мне злобой.

— А-а-а… этот… Это наш с тобой дружочек, этот большой балабус с шинного, чтоб ему было неладно. Узнал поганца?

Я промолчал.

— Что, непохож? Ничего, будет похож. Пока только цацки похожи, потому что не фуфло, а настоящие. Велел купить там, на барахолке. Задорого купил, денег не пожалел. Натан за настоящее хорошо платит, ни рублей, ни зелени никогда не жалеет.

Я поднял глаза на сомнительного Айвазовского, вспомнил левитановские пейзажи в столовой, но тут же подумал: на чем, на чем, а уж на золотишке Натан ни в жизнь не проколется. Звезды были самые что ни на есть настоящие.

— Как это у вас говорят, — визгливо продолжал Натан, — бюст на родине героя, а? Пусть пока постоит на родине, в скверу. Будет время, будут деньги — а куда они денутся? — сюда перенесем, на новую родину. На стол себе поставлю. — Натан оглядел письменный стол, словно выбирая место для бюста. — Или в цеху. Еще не знаю, надо с Дорочкой посоветоваться. А потом и самого привезу. В деревянном ящике. От Натана не уйдешь, не спрячешься. Он как думал? Уехал Натан в Израиль — и отрезано, концы в воду. Можно и дальше гулять, на заседаниях сидеть, в распределителе отовариваться. Все, мол, забыто. Никто не забыт, ничто не забыто.

Это кощунство так комично прозвучало в устах Натана, что я невольно улыбнулся.

— Я тебе ничего смешного пока не сказал, — одернул меня Натан. — У Натана хорошая память. Натан все помнит, и плохое, и хорошее. И не смейся. Сказал, привезу его в деревянном ящике, и привезу. Тогда-то и спрошу его: что же ты, Боренька, сделал? Пока хавал и пил на халяву, девок щупал на обкомовской даче да парнусу имел с моего цеха, старик Натан был нужен, дружить с Натаном было не западло, ходить домой к Натану, брать бабки у Натана было не западло, а как Натан стал не нужен, так на нары Натана…

Картина начинала проясняться. Непонятно было только, что за Борька и какое он имеет отношение к бывшему моему герою, знатному сборщику шин Степану Крутых. Или я с самого начала все перепутал?

— Простите, Натан Семенович, а кто такой Борька? — спросил я.

— Не знаешь? А должен знать. Писатель! Ты когда в газетах о нем, герое, хуйню нес, дома-то у него был?

Я кивнул.

— Во! Большой двор на Ленинском помнишь? Мы с ним оба с того двора. Только я после второй ходки туда не вернулся, обратно не прописали, а он там еще долго жил и после тебя, пока в «дворянском гнезде» не дали квартиру мерзавцу. Мы с ним одной битой в расшибец играли — первые свои медные гроши зарабатывали, вместе чеканочку до грыжи колотили. У меня кликуха была Косой, а у него — Борька. У нас такая присказка была: Боря это Брохес, а Брохес это тохес, а тохес это жопа, а жопа это Степа. Не слышал? Ну вот, потому он и Борька. Через тохес.

Картинки детства на Ленинском, расшибец и чека-ночка, приставшие на всю жизнь невинные мальчишеские кликухи — все это, должно быть, смягчило Натана, охладило его гнев. Он неторопливо затворил дверь своей оружейно-скелетной палаты, набрал код, прикрывая от меня замок плечом, и повернул ключ.

Мы помолчали. Не знаю, о чем думал Натан, но мне после его обещаний привезти сюда Борьку-Степу в деревянном ящике стало здорово не по себе. Он командирует меня в Энск и даже выдал под отчет командировочные, которые я с легким сердцем принял. Теперь предстоит ехать. Зачем? Может быть, как раз на меня и возложена приятная миссия уложить Степана Крутых в этот самый деревянный ящик, забить его гвоздями и послать малой скоростью в Нью-Йорк?

Извините, Натан Семенович, как вы сами верно заметили, я не по этому делу. Крутых меня на нары не сажал и вообще не сделал мне ничего дурного, более того, о встречах с ним у меня сохранились самые лучшие воспоминания. Есть люди, попившие у меня и моих друзей немало кровушки, — тот же Владлен, наш издательский гэбэшник, — добра я им не желаю, но укладывать собственноручно в ящик не собираюсь. Не мое это. Если Натан в чем-то на меня рассчитывает, в наши отношения надо внести полную ясность.

— Скажите, Натан Семенович, — спросил я, — что я должен сделать для вас в Энске? Надеюсь, это никак не связано с вашими… э-э-э… старыми счетами со Степаном? В противном случае я…

— Ах, как умно, дорогой, ты изъясняешься! Старые счеты… В противном случае… Одно слово — писатель. За кого ты меня принимаешь! Сейчас старик Натан напишет тебе задание, цель командировки — замочить Степана Сидорыча Крутых. Об исполнении доложить!

Забавно: мысль о командировке пришла нам в голову обоим.

— Такое надо придумать! Ты больше Натана слушай, я со зла чего не наговорю. Мне этот хазер и на хер не нужен, пусть живет себе, свинья трефная, пока сам не сдохнет от белой горячки. — Натан снова стал заводиться. — А если надо будет кого прибрать, разве мне придет в голову, чтобы ты, мой гость, родной мне уже человек, руки пачкал, рисковал, время свое дорогое на всякую мразь тратил. У меня на эти дела очередь желающих стоит, только свистни. Так что выкинь из головы, у меня и в мыслях такого не было, клянусь тебе аф бене мунес.

Натан сделал страшные глаза и приложил короткопалую ручонку к груди.

— Но тогда, быть может, вы расскажете мне, в чем же состоит мое дело в Энске. Ну хотя бы в общих чертах.

— Ай, пустяки! Кой-какие бумажонки собрать — там, здесь, собес-шмобес, я знаю…

Наверное, я бы все-таки вытянул из Натана какие-нибудь подробности предстоящей командировки, но в этот момент в дверь постучали, и, словно слуга в старой пьесе, вошел Грегор.

— Она приехала, хозяин.

— Пусть зайдет.

Грегор распахнул дверь и, посторонившись, впустил в комнату Барбару.

Глава 6

— А, поздняя птичка, наконец-то! — завопил Натан, переходя на английский (жуткий английский, немыслимый английский, я бы сказал, энский-шменский диалект этого довольно распространенного языка). — А мы тебя заждались, милочка, мальчик прямо-таки извелся. Я ему обещал встречу с очаровательной особой, которая по нему сохнет, а особы все нет и нет. Где тебя черти носят, проблядушка черномазая?

Последние слова Натан произнес по-русски, но по выражению лица Барбары можно было заключить, что она не впервые слышит такое обращение, знает смысл этих слов и, понимая их шутливый оттенок, вовсе не обижается.

Она подошла к нам легкой вызывающей походкой манекенщицы и остановилась рядом с Натаном.

— Я же тебе говорила, Нат, что приеду прямо с занятий.

— Пошла ты в тохес со своими занятиями. Твое занятие — в койке кувыркаться, — с нарочитой свирепостью произнес Натан и с размаху звонко шлепнул Барби по обтянутой линялыми джинсами попке.

— Ах так! Ты еще будешь лапы распускать, старый козел! — Она молниеносно выбросила руку с растопыренными пальцами прямо в лицо Натану, как бы намереваясь в отместку за шлепок выколоть ему глаза.

Обменявшись привычными, похоже, шутками, они расхохотались.

Отсмеявшись, Барбара аккуратно промокнула платочком глаза, оглядела себя в зеркальце и только после этого посмотрела в мою сторону.

— Добрый вечер, сэр, извините за опоздание.

Я что-то залепетал в ответ, но Натан прервал меня:

— Слушай, милка, какой он тебе на хрен сэр. Свой парень в доску, мой друг, мой гость дорогой. Вот что, дети, не выпендривайтесь и зовите друг друга по имени. А сейчас пошли чай пить.

— Прости, Нат, но я только на минутку, — сказала Барбара. — Еле живая, с семи утра на ногах. Как-нибудь в другой раз посидим.

Натан посмотрел на часы.

— Ого! Двенадцатый час, а мне в шесть вставать. Ладно, милка, езжай, Бог с тобой. Слушай, а ты гостя в Бруклин не подбросишь? Чтоб мне Алика ночью не гонять. Ну спасибо, моя сладкая, Натан, как всегда, твой должник. Езжайте, дети, с Богом…

И старый сводник так откровенно и недвусмысленно подмигнул Барби, что до меня дошло наконец, что все заранее было спланировано и рассчитано — и ее позднее появление в доме Натана, и его неожиданная просьба к ней подкинуть меня домой, что эта девушка, которую я так хочу, которая уже являлась ко мне во сне, не что иное, как еще один знак внимания Натана, дополнение к тысяче зеленых, полученных мною за будущие услуги. Я понимал, что у меня еще остается небольшой шанс выплюнуть наживку, но не смог устоять перед соблазном и заглотил ее.

У Барби была двухдверная крошка «хонда», карамельно ярко-красная, как ноготки ее хозяйки. Тихо играло радио, она постукивала этими ноготками в такт по баранке, и мне хотелось взять их в рот и сосать, как карамельку. Я даже ощущал во рту их кисло-сладкий освежающий вкус.

А вот о чем говорить, я не знал. Тяжелая, тупая застенчивость, замораживающая язык, словно только что вырвали зуб. У меня такое уже раз было — сто лет назад, в студенческие годы.

Мы с приятелем вернулись с двухмесячного армейского сбора и, едва отмокнув в ванне, двинули в парк культуры за кадрами. Нам сразу повезло — склеили двух длинноногих девчонок в юбках-колокольчиках чуть пониже трусов, так тогда ходили. Вернее, повезло ему, склеил он, а я, как и сейчас, не мог рта раскрыть и молча плелся за ними по аллее, остро завидуя приятелю и лихорадочно соображая, как вклиниться в разговор, чтобы не быть лишним на этом празднике жизни. Я так ничего и не придумал, но набрался храбрости, забежал вперед и, заискивающе заглядывая в девчоночьи глазки, выпалил: «А вы читали книжку?..» Какую книжку, я так и не придумал, потому что в те дни ничего читать не мог — одно было в голове. Но ничего, сработало, меня приняли в разговор, а потом приняли вообще. Вот такая была история.

Барби сосредоточенно смотрела на дорогу, у нее и впрямь был усталый вид. Где она, моя спасительная «книжка»? Позвольте закурить. Курите — она вдавила в панель кнопку прикуривателя. Что за занятия задержали ее? Нью-Йоркский университет, антропология. Ага, и тут кости, и там кости — так сказать, по специальности. Да, в этом смысле ей определенно повезло. (Кажется, потихоньку пошло.) А в чем не везет? Ну, знаете… (Так я тебе все и выложила.) С Натаном знакомы давно? Не очень, у хозяина с ним дела всего полгода. Забавный старикан, да? Который — Натан или Джеймс? Пожалуй, оба. Угу…

Я исчерпал все ходы. Других «книжек» у меня не осталось.

«Хонда» внезапно остановилась — я узнал дом Шурки.

Надо было благодарить, прощаться и вылезать из машины. Я медлил. Барби молча смотрела перед собой.

— Давай выкурим по сигарете, и я пойду, — предложил я.

Мы закурили и продолжали молчать. Когда моя кэмелина догорела до фильтра, я швырнул бычок в окно и обреченно взялся за ручку двери. Барбара, аккуратно придавив свой окурок в пепельнице, повернулась ко мне.

— Бога ради, прости меня за сегодняшнее. Я правда очень устала. Если хочешь… Если хочешь, встретимся завтра. Ладно? — И она легонько-легонько коснулась кончиками пальцев моей заросшей щеки. — Ты позвонишь?

Я завязывал галстук перед зеркалом, а Шурка, ехидно улыбаясь, наблюдал за моими приготовлениями.

— Хорош невозможно! И галстук в тон, под цвет глаз.

Шурка был прав: галстук из его гардероба я почему-то выбрал красноватых тонов, и глаза у меня почему-то были красные — то ли и впрямь перебирал в последние дни, то ли просто переволновался.

— Но я бы на твоем месте непременно еще раз побрился, — продолжал издеваться Шурка. — Когда идешь на свидание с такой чистой, целомудренной девушкой, я бы сказал, с цветком благоуханным… Станешь ей цветы преподносить, ручку целовать и ненароком между ног небритой щекой оцарапаешь.

И тут его ирония была небеспочвенной: я только что второй раз за день побрился — моя не такая уж нежная кожа плохо перенесла внерегламентный уход, щеки и подбородок были покрыты мелкими кровоточащими порезами. Впрочем, иронизировать Шурке уже надоело — он перешел к прямым оценкам моего, как он считал, абсолютно неадекватного поведения.

— Ну ты и мудила, однако! Упал на первую смазливую рожу. На кой хрен тебе сдалась эта черножопая, скажи на милость? Коли уж Натан ее под тебя подкладывает, значит, там и впрямь пробу некуда ставить.

— А мне плевать, мне очень хочется… — пропел я, пытаясь отшутиться, хотя Шурка, по правде говоря, меня уже изрядно достал.

— Хочется — перехочется, — упорствовал Шурка. — Через несколько дней уезжаешь, неизвестно, когда теперь снова увидимся, мог бы и с нами посидеть. А уж коли так подперло, я тебе по телефону такую кралю вызвоню, пальчики оближешь. Хочешь черную, хочешь белую, как молочный поросенок, хочешь желтую, что твоя болезнь Боткина. Хоть в клеточку. Сама сюда приедет, чистенькая, подмышки выбриты, пахнет дезодорантом, аккуратненькая, — отсосет, все сделает как надо. В сотню уложимся — плачу я.

Должно быть, Рита слышала весь наш разговор и наконец не выдержала. Из кухни раздался ее зычный окрик:

— А ну прекрати! Чтоб я такого больше не слышала! — Она появилась в дверях, вытирая руки о фартук. — Ну чего пристал к человеку? Уж если девка ему так приглянулась…

В вопросах морали Рита, не чета мужу, была до пуританства строга и бескомпромиссна, никакого легкомыслия в отношениях полов не признавала, не переносила на дух даже фривольные разговоры, и раз уж она дала мне «добро» на встречу с Барби, я отправился на свидание с легким сердцем и чистой совестью. Хотя и волновался, как мальчишка.

По узкой подвальной лестнице я выбрался из подземки и, как было договорено с Барби, встал под часами на перекрестке.

Это когда будем в Москве, я напишу, что стоял на углу Тверской и Газетного, или Скатертного и Никитской, или Старосадского и Покровки. И сейчас за язык тянет сказать, что караулил Барби на каком-нибудь знаменитом пятачке вроде Таймс-сквер, но не стану врать, не помню. Вылез из-под земли, где она велела, и стал нетерпеливо топтаться, ждать.

Ждать, если она, конечно, явится точно, оставалось минут десять: я, опасаясь опоздать, приехал загодя. И вот теперь нелепо топтался под часами, изображая карикатурного влюбленного. Недоставало только букета в руках.

Терпеть не могу попадать в дурацкие ситуации, терять лицо. Может, в самом деле Шурка прав и вся эта затея ни к чему. Что за блажь — непременно трахнуть черную! Через несколько дней я в Москве, где родился и кой-кому уже пригодился, а там, глядишь, еще кому-нибудь пригожусь, где мои друзья и подружки, где все эти проблемы решаются легко, просто, без надрыва. А сейчас сидели бы с Шуркой и Ритой на кухне, перемывали косточки знакомым и ржали над старыми анекдотами. Или напоследок выгулял бы всласть дружка своего сердечного Жору — близнецы-то долгими прогулками его не балуют.

Ладно, решил я, буду ждать ровно пятнадцать минут; меньше вроде бы неловко, больше — ни к чему. Придет — хорошо, не придет — еще лучше. Лучше? Что-то кольнуло внутри — лучше ли?

Черный, будто вырезанный из мореного дуба красавец вырос передо мной. На голову выше меня ростом, на шее, что твой мухинский рабочий с колхозницей, гирлянда цепей. Именно цепей, а не цепочек. И на запястьях тоже цепи — раб с плантаций, да и только… Просто невероятно, чтобы человек вышел на улицу, неся на себе добрый килограмм золота. Ювелирные изделия желтого металла, как пишут у нас в милицейских протоколах. Нет уж, такой парень латунную цепь на себя не повесит…

Брату что-то нужно? Покурить, понюхать, поширяться? (Тамбовский волк тебе брат. Или алабамский койот. Это если койоты водятся в Алабаме…) Нет, спасибо, сэр. Девочку, мальчика? Нет, спасибо, сэр. (Сейчас начнет предлагать представителей местной фауны. Спасибо, сэр, не надо.) Ага, мой брат — нездешний, форинер, он хочет позвонить на родину, домой? Париж? Тель-Авив? Берлин? Нет проблем. Десять баксов — соединю за минуту, и говори до усрачки.

Золотой мальчик, мой из-под земли появившийся черный братишка, указывал пальцем на никелированный телефонный аппарат в двух шагах от нас.

— Москва, — неожиданно для себя самого выпалил я.

Золотоносный брательник воздел черные ручищи и по касательной легонько шлепнул ладонью о ладонь — таким жестом на бакинском базаре выражают удовлетворение совершившейся сделкой. Засим последовал еще один жест — не столь размашистый, но понятный любому от Огненной Земли до Чукотки: парень нежно потер большим пальцем по среднему и указательному. Я вложил в протянутую лапу десятку.

Закованный в золото раб шагнул к автомату, воровато оглянувшись, сунул в щель какую-то карточку и спросил у меня московский номер. И так же неожиданно для самого себя я назвал номер той, кого ни разу не вспомнил здесь, в Нью-Йорке, кого и в Москве вспоминал последнее время не часто, кому звонить отсюда не было ни малейшей надобности, ибо не мог я сесть в такси и очутиться через полчаса в пахучей однокомнатной квартире с опущенными тяжелыми шторами и профессиональной, два с половиной на два с половиной метра, тахтой. Хотел сбежать к ней от Барби? Может быть.

В трубке звучали долгие басовитые московские гудки. Потом раздался ленивый утренний голос:

— Але. Говорите. Кто это?

— Кто, кто… Я.

— Приехал, что ли?

— Нет, еще не приехал.

— А чего звонишь?

— Так просто.

— Где ты?

— В Нью-Йорке. — И добавил наобум, для весомости: — Я на Бродвее.

— Ну ты даешь! — Впрочем, сказано было это без особых эмоций, так же лениво, как первое «але».

— Знаешь… — начал я и осекся. Потому что через неширокую гудящую улицу, не знаю какую, может, это и впрямь был Бродвей, лавируя между желтыми нью-йоркскими таксомоторами, размахивая большой красной, как ее «хонда», сумкой, ко мне вприпрыжку бежала Барбара. У меня зашлось сердце. — Знаешь что, не могу сейчас говорить. Потом позвоню… — Я бросил трубку на рычаг и кинулся ей навстречу.

— Ты куда, брат?! Давай я снова соединю! — кричал мне вслед владелец золотых цепей, хоть и явный жулик, но, должно быть, твердо придерживающийся кодекса уличной чести — коли уж взял деньги, так пусть наговорится человек и впрямь до усрачки. Наверное, не надул бы меня, заплати я ему за травку, за девочку, за мальчика или еще за какое-нибудь экзотическое удовольствие.

Но я не слушал его, мне плевать было на выброшенные на ветер деньги, потому что я держал в руках тонкие длинные пальцы Барби.

Потом мы сидели в маленьком ресторанчике в Виллидже, его выбрала она, столик был на двоих, и приветливый паренек-официант таскал нам огромные порции немыслимо вкусной снеди, и мы уплетали ее так, словно проголодали месяц, и с набитым ртом говорили друг другу что-то невнятное, и пиво, которое мы пили, было таким вкусным и славно утоляющим жажду, каким оно бывает только в московской бане с хорошей парной. И я думал, это ж каким надо быть дебилом, чтобы измыслить такое: не придет — еще лучше. И становилось жутко от одной мысли, что она могла не прийти.

Паренек принес кофе и пирожные, каждое размером с наш московский небольшой торт. Мне не то что есть, смотреть на них было страшно, а Барбара с чисто американской страстью не оставлять на столе ничего несъеденным набросилась на сласти — щедро облитые кремом кусищи проваливались в ее широкий африканский рот, над верхней губой выросли шоколадные усики. Я любовался ею, как родители любуются своим здоровым ребенком, уминающим за обе щеки манную кашу. Впрочем, мои чувства к Барби на самом деле были вовсе не родительскими, а уж если их таковыми называть, то это скорее ощущения будущего отца перед зачатием ребенка. Короче, я жутко, до боли внизу живота, хотел ее.

Наконец паренек приволок два графина — с коньяком и ликером — и сказал, что это бесплатно, это от заведения. Я засмущался, но Барбара успокоила меня: мол, мы здесь с тобою столько уметали, что хозяин должен на столик мемориальную доску поставить, а не два паршивых графинчика.

Хорошо было с чувством исполненного долга перед хозяином ресторанчика потягивать ликер, затягиваться сигаретой и смотреть в глаза Барби. Она говорила, а я слушал, время от времени поддакивая — да, да, я тебя понимаю — или просто кивая головой. Меня она ни о чем не расспрашивала, просто рассказывала о себе.

Ей двадцать семь. Живет одна, район вполне приличный, квартирка небольшая, но уютная, да ты сам увидишь (сладко екнуло сердце), дедуля Костоломофф платит вполне прилично, можно кое-что откладывать, а работенка не пыльная, да и, как ты уже верно заметил, близка к будущей специальности. Изучает антропологию, интересуется особенностями своей расы, пишет работу о выдающихся черных атлетах. Много материала вытянула (смеется) из мужа. Какого еще мужа? Да, уже разок сходила замуж, но давно разбежались — тот еще козел! Хотя и знаменитость, да ты мог его видеть по телику: играет за «Дьяволов», под семь футов ростом, ну, знаешь, наверное, с виду свирепый такой, бритый наголо.

Я люблю смотреть баскетбол и видал на площадке добрую дюжину черных гигантов с обритой головой, а какой из них Барбин, конечно, не ведал, но на всякий случай в очередной раз кивнул. И внезапно почувствовал, что мучительно ревную: ну пусть развелись, так ведь спали ж вместе, и он как мужик, должно быть, мне не чета — одни мускулы, о мужских достоинствах черных парней вообще ходят легенды, куда ж это я — с суконным рылом и прочим в калашный-то ряд…

Надо полагать, муки ревности столь недвусмысленно проступили на моей физиономии, что Барби внезапно оборвала свой рассказ. Некоторое время она молча изучала меня, а потом весело расхохоталась:

— Дурачок! Ты и он — сравнил! — Она коснулась пальцами моей щеки, как тогда, в машине. — Да ты… да ты на голову выше его и всех «Дьяволов», вместе взятых. — И снова рассмеялась, потому что на самом деле это смешно: я на голову выше центрового из команды НБА. — А вот что в тебе, прямо скажу, так себе… Это… Для такого парня, как ты, ну, знаешь, для парня, который ничего не боится, в общем для такого парня, мне кажется, ты слишком робок с девушками. Хотя, — задумчиво продолжала она, — пожалуй, мне это даже немного нравится. Знаешь что, хватит болтать, поехали ко мне. Взявшись за руки, мы прошли несколько плохо освещенных кварталов до запаркованной у платного счетчика «хонды». Барбара остановилась возле своей карамельной машинки, порылась в сумке и протянула мне ключи.

— Садись за руль, я что-то совсем закосела. С чего бы это? — засмеялась она. — Держи, держи ключи. И вези меня. Мужик ты или нет?

Я взял ключи, открыл пассажирскую дверцу и галантно усадил свою шоколадную подружку. Обошел машину, распахнул водительскую дверь, уселся сам и вставил ключ в замок зажигания. Барби прижалась ко мне, я ощутил ее теплые губы у себя на шее и ее запах — смесь корицы, гвоздики и антоновки, теплый аромат глинтвейна, сваренного на подмосковной даче поздней осенью, когда сгребают и жгут опавшие листья. Я обнял ее, почувствовал ее невесомую руку — сначала на колене, потом на бедре, рука медленно поднималась выше и выше, ноготки впивались в меня. Стукаясь коленями о рычаг передач, ручник и еще что-то — чертова теснотища в этой «хонде»! — я развернулся лицом к Бэб, прижал ее к себе изо всех сил и нашел губами ее губы. Вот так! Крепче! Коснулись зубами. Еще крепче! Ее язык вошел в мои разомкнутые губы, словно что-то искал…

Внезапно Барби резко отстранилась.

— Я так больше не могу… Поехали ко мне… Ну, быстрее… — прошептала она.

Я повернулся к рулю и несколько секунд сидел неподвижно, успокаивая дыхание. Потом повернул ключ. Тихо зажужжал мотор, и в то же мгновение сзади раздался низкий мужской голос:

— Не дергайся. Слушай меня.

Я все-таки дернулся: вздрогнул от неожиданности и попытался обернуться. Но тут же получил весомый тычок в голову холодным металлическим предметом, который после удара не убрался, а, напротив, жестко уперся мне в затылок,

— Руки! Руки на руль!

Я положил руки на руль и замер, пытаясь разглядеть незнакомца в зеркале заднего вида. Слишком темно — вырисовывался лишь смутный силуэт. Рядом со мной зашевелилась Барбара.

— Сидеть, с-су-у-ка!

Теперь и Барбара сидела неподвижно, я слышал только ее неровное дыхание. Скосил глаза — встретил испуганный взгляд.

— Трогай! Поехали.

— Куда? — спросил я.

— Увидишь, — отозвался голос сзади. — Пока прямо, а там скажу. Ну ты что, заснул? Дерьмо! Хуесос! Трогай, не то башку продырявлю!

Холодная железка больно надавила в основание черепа. Похоже, не шутит — и впрямь может шмальнуть. Я воткнул первую передачу и медленно отъехал от тротуара.

— Слушай меня, ублюдок. Езжай, как скажу. Скажу поворачивать — поворачивай. Скажу остановиться — останавливайся. Не выполнишь приказа или попытаешься привлечь внимание легавых — стреляю без предупреждения. Сначала в тебя, потом в черномазую. Обоим мозги повышибаю. Понял?

Чего уж тут непонятного! Я кивнул.

— Послушайте, это ошибка. Вы нас с кем-то спутали… — это заговорила Барби, голосом неожиданно спокойным и рассудительным. — У меня есть деньги. С собой немного, но дома…

— Засунь их себе в задницу!

— Но я… мы…

— Молчать, сука!

Выполняя приказы незнакомца, я сделал несколько поворотов и сразу потерял ориентировку — где мы и куда движемся. Впрочем, через несколько минут, когда мы выкатили на широкую набережную, я сообразил, что до сих пор ехали на запад, а сейчас — на юг вдоль Гудзона.

Времени было около десяти, немыслимый вечерний нью-йоркский траффик давно миновал, вести машину было легко. Набережная хорошо освещалась, и теперь в зеркальце я мог разглядеть нашего похитителя: мужик моего возраста, густая темная шевелюра над низким лбом, мясистый носище, впалые щеки, вроде бы недешевый двубортный пиджак, светлая рубашка, галстук.

Светофор впереди переключился на красный, я притормозил и медленно подкатил к линии «стоп». Помимо нашей «хонды» зеленого ждала только одна машина — новенький «меркьюри», за рулем седовласый джентльмен, рядом немолодая дама, на заднем сиденье еще двое, видно, что мужчины, однако лиц не разобрать.

Кто нас похитил? Зачем? Куда едем? Я уже несколько минут задавал себе эти вопросы, но вразумительного ответа не находил. Похищение должно иметь какой-то смысл, с чем-то или с кем-то должно быть связано. С Шуркиными скелетами, с делами Натана? Но при чем здесь я, а тем более Барби? Впрочем, разобраться с этим еще будет время. А сейчас надо бы подумать о том, как освободиться. Пока стоим у светофора — а простоим еще секунд десять, — можно попробовать, лучшего момента может и не представиться. Заорать, чтоб услышали в «меркьюри»? Ну и что? Если и услышат, то наверняка не поймут, в чем дело. А поймут — дернут со страху прочь, только я их и видел. Нет, это не пойдет. А что пойдет? Убрать руки с баранки, резко ударить с разворота. Мешает Барби. Ох уж эта «хонда» — ни подраться, ни потрахаться. А может, локтем? Локоть проходит. Надо пробовать.

Медленно убираю руки с баранки, подтягиваю к груди. И тут же сильный тычок стволом. И резкий окрик:

— Руки на руль!

Бдительный, сволочь.

Кладу руки на баранку, и тут же включается зеленый. «Меркьюри» солидно, словно лодка от берега, отчаливает от светофора, я медлю.

— Пошел!

Трогаю с места, а сам соображаю: можно резко прибавить, достать «меркьюри» и вмазаться ему в зад. Мелькает нелепая мысль: жалко Барбину «хонду». Ловлю в зеркальце взгляд низколобого. Тот как будто прочитывает мои намерения.

— Не дури! Стреляю!

Я отпускаю «меркьюри», и тут же звучит команда:

— Сбрось газ и остановись вплотную за вэном.

Впереди метрах в тридцати стоит у тротуара фургончик с погашенными габаритками, вроде нашего «рафика». За ним мне и следует остановиться. Выкручиваю руль вправо. Прямо за тротуаром парапет набережной — можно в парапет. А толку что? Послушно ставлю «хонду» вплотную к вэну и выключаю двигатель.

И в то же мгновение, словно операция по нашему с Барби захвату тщательно спланирована и рассчитана по секундам, с обеих сторон распахиваются двери вэна и четверо мужиков, по двое с каждой стороны, бросаются к «хонде». Успеваю заметить, что все они крепкие рослые ребята и одеты в одинаковые двубортные костюмы.

Двое рвут дверцу с моей стороны, выволакивают меня и, заломив мне обе руки за спину, тащат к вэну. Сопротивление бесполезно. Я и не упираюсь, просто поджимаю ноги — пусть тащат, подонки, на себе.

— Оставьте в покое эту черную блядь! Она нам не нужна — лишняя морока.

Узнаю голос нашего похитителя. Ага, значит, Барбару они отпускают, и то слава Богу! Выворачиваю шею, чтобы бросить на свою подружку, на свой столь скверно обернувшийся роман последний ритуальный взгляд, и вижу: те двое, что были брошены на захват Бэб, уже шагают к вэну, а сама Бэб лежит ничком на радиаторе «хонды».

Меня охватывает тревога: что с ней, что они ей сделали?

— Барби, Бэб, держись! Я выберусь! — ору я уже перед распахнутой дверью вэна и получаю тут же болезненный удар по почкам.

— На кладбище выберешься, ублюдок, — успокаивает меня кто-то из похитителей, пытаясь затолкнуть в автобус.

И тут — крик. Пронзительный, страшный, переходящий в визг, за пределами частот человеческого голоса, нечеловеческий. Барби?! Я начинаю червем извиваться в руках своих носильщиков; руки у меня по-прежнему вывернуты за спину — нестерпимая боль в плечах. Они стараются запихнуть меня в дверь, я отчаянно выкручиваюсь и цепляюсь наконец ногой за подножку вэна, выигрывая секунду-другую.

Вижу: Бэб, встрепанная, с окровавленным лицом, в порванной юбке, прыжками несется ко мне, уворачиваясь от мужиков-перехватчиков в двубортных костюмах, — ну прямо-таки сцена из американского футбола, не хватает только кожаной дыньки в руках. Вижу ее широко раскрытый рот с оскаленными белыми зубками. И слышу ее крик — пронзительный, нечеловеческий.

Мы кичимся нашим русским матом: мол, ни у одного народа мира нет столь изощренной, многоэтажной брани, и это не только свидетельство сказочного богатства нашего родного языка, но еще и показатель силы нашего духа, термометр нашего эмоционального накала. Может, классический английский вместе с его американской разновидностью и впрямь блекнет перед русским, когда дело доходит до крепкого словца, но, должно быть, есть в любом языке скрытые, глубинные слои, до которых не добираются зануды-лингвисты и собиратели фольклора. И нужны особые обстоятельства, чтобы из этих пластов языка ударил фонтан неслыханного сквернословия.

Обстоятельства были налицо, и фонтан ударил. Нежные уста моей подружки изрыгали такой мат-перемат, от которого разинул бы рот мой старый приятель, баллонщик из шиноремонта в Вешняках, где некогда работал Шурка. Бэб нанизывала на шампур адресованных нашим похитителям проклятий все мыслимые и немыслимые сексуальные извращения, которым якобы предаются они и предавались их предки до седьмого колена, плела настоящие кружева из внешних и внутренних органов человека и других млекопитающих, органов, так или иначе причастных или вовсе не причастных к репродуктивной функции.

Это надо было слышать. Мало было слышать — я слышал, но воспроизвести не в состоянии. Это надо было писать на магнитофон, расшифровывать, исследовать, публиковать в специальных изданиях. Это не было сделано, и блистательный мат Барбары, увы, безвозвратно потерян для человеческой культуры.

Последнее, что я видел, — совсем рядом искаженное лицо Барби, вцепившейся ногтями в шею одного из моих носильщиков, извивающейся в его лапах. Последнее, что я слышал, — ее истошный визг:

— Я вырву твои грязные яйца, мазерфакер, вот такой тебе в глаз, в рот, в печень!

Потом — звон в ушах и тьма кромешная.

Сначала я почувствовал тупую боль в затылке, потом мерное, вызывающее тошноту покачивание. Сообразил: я в машине, машина едет. Перед глазами в узкой полоске света матовая поверхность с геометрическим узором. Запах резины.

Я лежал на полу вэна в проходе между креслами, уткнувшись носом в пластиковый коврик. Руки туго связаны за спиной. Попробовал пошевелить ногами — не получается, стреножен. Веселые дела! До предела, сколько позволяла затекшая шея, задрал голову. Впереди, в просвете между двумя темными силуэтами на переднем сиденье, кусок ветрового стекла, а за ним — ярко освещенная кишка убегающего вдаль туннеля. Знакомый путь, мы не раз проезжали здесь с Шуркой, — значит, едем в сторону Бруклина.

Опустился носом на коврик, передохнул несколько секунд, медленно повернул голову налево. Под пассажирским сиденьем ноги в хорошо начищенных франтоватых штиблетах, с кожаными бантиками и металлическими украшениями — такую обувку, по моему разумению, должны носить сутенеры. Снова вернулся в исходную позицию — носом в пол — и повернул голову направо. Прямо надо мной в проход свисали с сиденья две ноги в чулках и туфельках.

— Барби! — вырвалось у меня.

Ноги в чулках и туфельках дернулись. Раздался сдавленный звук, не то стон, не то мычанье. И тут же — сильный удар слева под ложечку, должно быть, ногой, штиблетом с бантиками.

— Ну что, говнюк, оклемался?

От адской боли в боку перехватило дыхание, и я не сразу сообразил, что сказано это было не по-английски, а на чистейшем русском языке.

— Куда вы нас везете? — простонал я. От звука родной речи у меня на душе почему-то стало спокойнее, несмотря на болезненный удар.

— В гости, — угрюмо ответил обладатель штиблет и прикрикнул, тоже по-русски, на мычащую Барбару: — Заткнись, сучонка, не то матку вырву!

— Говори по-людски! — раздался низкий голос с переднего сиденья, я узнал нашего первого похитителя. — И вообще, кончай с ними трепаться. Понял?

— О’кей, командир.

Мы выскочили из туннеля — я увидел городские огни — и, не сбавляя скорости, неслись по хайвею в сторону океана. Впрочем, о направлении я мог только догадываться.

Несколько минут спустя моя догадка подтвердилась: по обе стороны шоссе во мраке угадывалась вода, лишь далеко впереди светилась полоска берега. Насколько я мог судить, мы пересекали Ямайка-бей в направлении узкой косы, отделяющей этот заливчик от открытого океана. Очень важно, чрезвычайно важно запомнить дорогу, твердил я себе, глядишь, появится возможность позвать на помощь, дать знать о себе, внимание, запоминай каждый поворот, каждый клочок пейзажа, мелькнувший между темными силуэтами похитителей на передних сиденьях, только в этом надежда на спасение…

Какая-то развязка. Притормозили. Поворот направо. Снова прибавили. Еще несколько минут гонки в полном молчании. Наконец голос того, кто назван командиром:

— Сбрось скорость, а то проскочим. Вот здесь.

Свернули. Опять направо. Медленно проехали метров триста. Остановились. Водитель выключил мотор, перемахнул через спинку своего сиденья и встал надо мной. Из-за его спины голос командира:

— Тащите их сюда. Обоих.

Меня подхватывают, волокут по проходу и бросают на переднее пассажирское сиденье рядом с дверью. Вслед за мной выволакивают Барби. В отличие от меня, она продолжает сопротивляться — извивается всем телом. В полумраке салона сверкают белки ее глаз, рот заклеен здоровым куском пластыря — вот почему она мычала. И сейчас отчаянно мычит, мотая растрепанной головой. Внезапно мне приходит в голову, что она влипла как кур в ощип ни за что ни про что, все из-за меня, она-то им ни к чему, а в вэн полезла, чтоб только меня не бросать, тоже мне жена декабриста. Как бы я, мужик, повел себя на ее месте? Вздор это, впрочем: не бывать мужику на бабьем месте — нечего рассуждать на эту тему и гадать, как бы сам поступил. А вместо рассуждений надо просто отдаться накатившей волне благодарности и нежности к этой черной девчонке с кровоточащими ссадинами на щеках. Что я и сделал.

Мы сидим с Барби рядом — два манекена со связанными за спиной руками и стреноженными ногами. Перед нами — водитель и тот, кто обут в штиблеты и может говорить на чистом русском языке. К ним присоединяется командир. Ага, значит, двое остались на набережной.

У командира в руке продолговатый предмет, он приближает предмет ко мне — жмурюсь от нестерпимо яркого света.

Низкий голос командира:

— А теперь поговорим без спешки. Кто тебя послал?

Я молчу, потому что ничего не понимаю.

— Кто тебя послал? Ну, говори, сукин сын…

— Я вас не понимаю. Куда послал?

— Не понимаешь? Сейчас поймешь!

Ослепленный фонарем, не вижу, кто из троих бьет мне по лицу. Не очень сильно и не очень больно. Но губы немеют, вкус крови во рту. Молчу.

— Повторяю вопрос: кто послал тебя к еврею? — Голос командира ровен и бесстрастен.

Так я и знал. Натановы дела. Предчувствовал: за ласку бандита придется расплачиваться, однако не думал, что так скоро.

— Я действительно не понимаю вас. Кто меня послал? Не знаю. Ну ОВИР, мне там паспорт дали…

— Так-то лучше. А кто такой Овир?

Хорош вопросик! В другое время и в другом месте можно было бы и посмеяться. Впрочем, из него следует, что командир — вовсе не такой уж большой командир. Простой исполнитель. Но с какими полномочиями — вот что интересно.

— Не кто, а что. Контора у нас такая. Отдел виз и разрешений. Хотят выпустят, хотят не выпустят.

— Слушай, сучонок, ты нам мозг не еби, а то кровью нахаркаешься. — Это говорится по-русски, но сейчас родной язык меня больше не радует. Обладатель сутенерских штиблет переходит на английский и обращается к командиру: — Да он смеется над нами! Дай-ка я его разговорю.

— Погоди, успеешь, — бросает командир русскому и говорит мне, по-прежнему спокойно и бесстрастно: — О’кей. Пошутили, и будет. Теперь к делу. У меня к тебе три вопроса. Ответишь по-хорошему — останешься жив. Не захочешь отвечать — все равно заставлю. Но потом обоих закопаю. Здесь же. Лучше места не придумаешь. Сам посмотри. — Он убирает фонарь.

Я озираюсь по сторонам. Рядом со мной тяжело дышит Барбара. За окном темнота, только вдали, на самой оконечности мыса виднеется полоска огней. И впрямь подходящее местечко.

— Три вопроса — и ты уйдешь живым. И девка тоже. Кто послал тебя к Казаку? Раз. Что ты ему привез? Два. Что повезешь обратно? Три. Отвечай! Ну?

Я не герой, я не партизан и не хочу им быть. Не хочу быть закопанным на узкой полоске американской земли, омываемой Атлантическим океаном, а хочу жить, спать с Барби, пить с друзьями, хочу вернуться домой. Не хочу из-за темных делишек Натана выплевывать кровь, которая натекает в рот из рассеченной губы. Не хочу! Я готов расколоться, рад бы расколоться, рад бы выложить все, что знаю, все до последней детали. Но мне выкладывать нечего, потому что ничего не знаю.

— Послушайте, я на самом деле ничего не знаю. Меня никто к Казаку не посылал, никто ничего не передавал для него, он мне ничего не давал. Говорю вам, я ничего не знаю.

— Ладно. Не знаешь так не знаешь. Может, забыл. Что ж, будем вместе вспоминать.

Командир говорит это спокойно, без малейших следов раздражения. Он уверен, что своего добьется, а спешить ему некуда.

— Доставай инструмент, — бросает он русскому.

Не могу оторвать глаз от длинного штыря с проводами, который держит в руках русский. Штырь только что был темным, но вот начинает испускать слабый, едва уловимый свет, становится темно-красным, потом ярко-малиновым. Он приближается к моему лицу, я ощущаю исходящий от него жар.

— Расстегни ему рубашку! — приказывает командир. Чья-то рука хватает меня за ворот и рвет. Сыплются пуговицы. — Давай! — приказывает командир. И тут же меня пронзает нестерпимая боль. Я слышу свой вопль и ощущаю запах жареного мяса.

— Теперь будешь гово… — Командир замолкает на полуслове.

Мне кажется, я еще кричу, но это не крик боли, а визг тормозов. Где-то за стенами пыточной, за бортом нашей тюрьмы на колесах кто-то включает рубильник — мощный сноп света бьет в глаза. Мы, пять человек в вэне, освещены им, как рыбы в аквариуме.

Снаружи раздается усиленный микрофоном голос:

— Вы окружены. Бросьте оружие и выходите!

— За руль! — орет командир.

Я вижу, как водитель перемахивает через спинку сиденья и плюхается на свое место. Слышу звук стартера, вслед за ним автоматную очередь и звон рассыпающегося стекла. Оттолкнувшись связанными ногами от пола, кренюсь направо, подминаю под себя Барби, и мы оба словно кули с ватой скатываемся на пол.

Еще одна очередь. Хлопают двери. Топот ног. Треск пистолетных выстрелов. И все стихает.

Кто-то поднимает меня за плечи и разрезает веревку сзади. Не оборачиваясь, разминаю онемевшие руки и смотри в глаза Барби. Она лежит на полу и смотрит на меня. Кажется, она улыбается. Ну и девка!

— Быстро, быстро, нет времени телиться, — торопит знакомый голос.

Я оборачиваюсь и вижу озабоченное лицо Олега.

Появляется Грегор и еще какой-то незнакомый парень. Нас с Барби торопливо освобождают от пут и запихивают в спортивную машину Олега. Машина срывается с места; последнее, что я вижу, это изрешеченное пулями лобовое стекло вэна и уткнувшуюся в руль неподвижную голову водителя.

На набережную мы возвращались той же дорогой. И доехали, мне кажется, быстрее, чем на вэне в обществе похитителей. То ли Грегор — за рулем сидел он — был водитель лучше покойника, то ли мне действительно просто так показалось, потому что я не лежал носом в пол, а утопал в мягких кожаных подушках и держал за руку Барби.

Собственно говоря, возвращаться на набережную не было никакого резона, а следовало, как настаивал Олег, ехать прямо к Натану и по горячим следам разбираться в том, что с нами приключилось. Признаться, я тоже склонялся к этому. Но Барбара, что называется, уперлась рогом и ни в какую: ее машина брошена открытой, там сумка, деньги, ключи от квартиры, водительское удостоверение, да и вообще время позднее и Натан давно уже спит, успеем все обсудить утром.

Я поглядел на часы — было за полночь. Натан и впрямь, скорее всего, уже спит, и что толку его сейчас будить. Олег нехотя согласился, но скрупулезно допросил меня, выпытывая мельчайшие подробности. На сей раз он мог быть мною вполне доволен — похоже, я ничего не упустил. А при упоминании штиблетов с бантиками он даже одобрительно закивал головой.

А «хонда» стояла, как мы ее бросили, — дверцы распахнуты, ключ в замке, Барбина красная сумка на заднем сиденье. К машине, похоже, никто и не подходил. Впрочем, отсутствовали мы, если разобраться, всего минут сорок, не больше.

Олег, как заправский сыщик, обшарил «хонду» в поисках вещдоков, ничего не нашел и пожелал нам с Барби покойной ночи. Я сел за руль, Барби примостилась рядом, и мы, разом повернувшись друг к другу, поцеловались, словно перевели стрелки на час назад.

Спустя вечность, когда мы оторвались друг от друга и я завел мотор, Барби достала сигарету, поднесла к ней прикуриватель, пыхнула мне в лицо синим дымком и заговорила довольно-таки стервозным тоном:

— Ты тоже хорош! Это ж надо — ехать к Натану! Я с тобою таскаюсь всю ночь, чтоб к этому козлу съездить в гости, да? Ты со мной собираешься спать или с Натаном? Если с Натаном, так прямо и скажи — я тебя мигом отвезу к нему.

Я заверил Барби, что спать намерен с ней и только с ней. А с Натаном — ни в коем случае.

И мы поехали к ней.

Глава 7

Сказать честно, я полагал, что, очутившись в квартире Барби, мы больше не станем оттягивать сладостный миг, а немедленно сорвем с себя покровы и бросимся в койку. Мне казалось, она ждет не дождется этого. Не тут-то было!

Едва включив свет, не дав мне даже осмотреться, она велела следовать прямо в ванную, полюбоваться в зеркало, на кого я похож, немедленно раздеться, бросить все шмотье на пол (не в бельевой бак, а на пол — я потом выброшу) и — в ванну. Барби, которая совсем недавно задыхалась в моих объятьях на переднем сиденье «хонды», куда-то исчезла, а вместо нее со мной осталась строгая негритянская мамаша, распекающая сына — драчливого уличного сорванца.

Я послушно проследовал в ванную и встал перед зеркалом. Матушка Барбара была права: с чудищем, которое на меня глядело, ни одна нормальная женщина просто не могла лечь в постель. С жовтно-блакитным фингалом на пол-лица, с раздувшейся губой и запекшейся на подбородке кровью, я походил на монстра из фильма ужасов. А моему выходному, купленному в Москве итальянскому костюму и впрямь место было в мешке для мусора — лацканы в крови и масле, один рукав оторван, пуговицы вырваны с мясом.

Я с отвращением сбросил с себя лохмотья, открутил краны и встал под горячие струи. И простоял под душем добрых десять минут, ни о чем не думая, не желая ничего, кроме тепла и покоя. Стоял бы еще и стоял, но в ванную без стука вошла мамаша Барбара и стала ворчать, что я напустил полную квартиру пара — не продохнуть. Она бесцеремонно откинула прозрачную занавеску, закрутила краны и, накинув на меня махровую простыню, вытерла меня насухо, как вытирают после купанья младенца, прежде чем уложить его на стол и присыпать нежные места тальком.

Потом она накинула на меня махровый халат — огромный, до полу, оставшийся от центрового, не иначе, — и вытолкала в комнату, а там так же бесцеремонно уложила на кушетку и принялась исцелять мои раны: чем-то промывала, чем-то смазывала. Временами было немножко больно, особенно когда она дотрагивалась до ожога на груди, я постанывал и вообще капризничал, но рука у Барби была легкая, и мне на самом деле было хорошо и покойно. Смешно, думал я: за двое суток я дважды был на волосок от смерти, ран схлопотал больше, чем дома за последние десять лет, а на душе так легко.

Я прикрыл глаза, но чувствовал рядом тепло Барби, она стояла надо мной, прикладывая ватку с чем-то прохладным к обожженному месту, убирала ватку и дула на ожог, потом снова его смазывала и снова дула — чтоб не было больно. Не открывая глаз, я протянул руку, нашел ее коленку, нырнул пальцами под юбку и начал медленное восхождение по атласному бедру. И тотчас схлопотал по шкодливой ручонке.

— Ну-ка оставь свои жеребячьи штучки! Всему свое время, — строго сказала мамаша Барбара. — А сейчас марш в постель.

Сбросив халат своего предшественника, я залез под одеяло — у них в Америке удивительные одеяла: тонкие-тонкие, шелковистые и таких необъятных размеров, что под ними уместится стартовая пятерка баскетбольной команды вместе с женами и подружками. Лег на спину и стал ждать, когда строгая и недоступная Барбара наплещется в ванне и придет ко мне, обернувшись ласковой и желанной Барби.

Бежали минуты, мое нетерпение приближалось к пределу, а из ванной комнаты по-прежнему доносился плеск и журчанье воды из крана. Тут у меня от желания одеяло на пол сползает, злился я, а она, вот паршивая девка, устроила себе банный день. Прошло еще несколько минут, я почувствовал, что злость проходит и вместе с нею испаряется мое нетерпение, у меня начали слипаться глаза, под конец я вспомнил давным-давно читанный рассказ Мопассана — там измотавшийся на охоте любовник тоже томится в постели, ожидая свою подругу, и в конце концов, не дождавшись, засыпает, — я улыбнулся и подумал: я-то дождусь, уж я-то не засну. И заснул.

А когда проснулся, Барби лежала, прижавшись ко мне, и легонечко покусывала мне плечо, шею, ухо.

— Ты так устал, милый, — шептала она. — Честное слово, я не хотела тебя будить, но я так все равно не засну. Иди ко мне…

И я пришел к ней.

Как это было? К возможному разочарованию любителей мягкой эротики, я не стану рассказывать, как это было. И вовсе не потому, что настоящие мужчины о таком не рассказывают. Еще как рассказывают! С подробностями.

Нет, дело вовсе не в моей целомудренной сдержанности — я начисто лишен сей благороднейшей черты. Просто если об этом поведать словами, получится чистейшая банальщина. Поверьте, я не вчера лишился невинности, так что с полным знанием дела могу засвидетельствовать: с небольшими вариациями все происходило так, как бывало у меня с московскими девчонками. Я так же обнимал ее, и мои руки блуждали по тем же местам, и она так же, как наши бабы, с подобающими случаю телодвижениями отдавалась еще крепкому и в меру искушенному мужику (простите, что я так о себе), радовалась получаемому от этого удовольствию, издавала звуки, свидетельствующие об испытываемом наслаждении (или его имитирующие), добиралась жадным ртом до тех моих мест, до которых прежде добирались другие.

В общем, мы не сделали никаких открытий и ничего нового не изобрели. Но, Боже мой, как хорошо мне было!

Необъятных размеров американское одеяло давным-давно сползло на пол, и мы лежали с Барби неукрытые, по очереди затягиваясь одной сигаретой. Не гаснущие ночью огни какой-то там авеню, куда выходили Барбины окна, освещали комнату, и я получил наконец возможность проникнуть в давно мучившую меня тайну черной расы: есть ли у них, у черных женщин, разумеется, еще где-нибудь такие розовые, словно вытертые, места, как на ладошках. Когда я спросил об этом Барби, она расхохоталась и предложила мне провести самостоятельное антропологическое исследование.

Я самым бесцеремонным образом переворачивал ее, крутил так и этак, а она принимала соблазнительные скульптурные позы и хохотала при этом словно от щекотки. Розовых местечек я не нашел, напротив, ее ровного светло-шоколадного цвета кожа в ложбинке между грудей, в складках внизу живота слегка темнела, приобретая сизоватый оттенок чрезмерного южного загара.

— Ну что, сэр, вы собрали материал для курсовой работы? Для докторской диссертации? Вы намерены, сэр, материал публиковать, придать гласности? — потешалась надо мной Барби. — Как видишь, у меня нигде не вытерто. Да и откуда взяться вытертому, если все мужики вроде тебя: минуту-другую потрутся, а потом исследуют, как Джеймс скелеты. Ой, не уходи, не уходи, я шучу, шучу, иди сюда… сюда…

Потом она незаметно уснула. Лежавшая у нее на бедре моя рука ощутила пупырышки гусиной кожи, я укрыл Барби, а сам отправился на поиски спиртного.

Искать долго не пришлось — все Барбино хозяйство умещалось в одной комнате, другой не было. Кажется, у них это называется студией: и спальня, и гостиная, и прихожая, и даже кухня — все вместе, без перегородок, только ванная с туалетом, как у нас говорят, совмещенный санузел, отдельно. Я залез в бар-холодильник и извлек из него — что бы вы думали? — нашу родимую матушку «Столичную». И так умилился нежданной-негаданной встрече на чужой земле, что, свернув колпачок, разом отхлебнул добрую треть прямо из горлышка. Хорошо пошла! А дальше буду пить по-ихнему, цивилизованно, решил я. Взял стакан, лед и, чтобы не тревожить сон Барби, отправился в ванную.

Зажег свет и, стоя перед раковиной, напихал льда в стакан, плеснул немного «Столичной», добавил воды из-под крана. Попробовал — не по-нашему, не залпом, а чуть-чуть, глоток, как отхлебывают нашу водочку они. Тоже ничего. Со стаканом в руке я подошел к приоткрытому окну и выглянул на улицу.

Окно ванной выходило не на авеню, а во двор, мрачный бетонный колодец, на дне которого между мусорными баками стояла машина, в салоне горел свет. Приглядевшись, я различил темный силуэт на водительском месте. События последних двух дней настроили меня на определенный лад, и я невольно подумал, что человек в освещенной машине — замечательная мишень. Эта мысль потянула за собой следующую: на фоне залитого светом оконного проема я тоже мишень хоть куда, пали — не хочу.

Я отскочил от окна, вырубил свет в ванной, вновь приблизился к окну, но на сей раз не высунулся, а встал сбоку, прижавшись к раме. Мне показалось, что силуэт немного переместился, словно человек за рулем откинулся на сиденье. Свет в салоне погас. Обе мишени убрались.

Прошло всего несколько секунд, я еще стоял у окна, как из комнаты послышался сдавленный крик. Я бросился к Барби.

С искаженным от ужаса лицом она сидела на краю постели и указывала трясущейся рукой на дверь.

— Там кто-то есть… — прошептала она. — Смотри, смотри!

Я обернулся к двери. Там никого не было. Но дверная ручка медленно поворачивалась. Пол-оборота направо. Остановка. Пол-оборота налево. Остановка. Снова пол-оборота по часовой стрелке…

Я хотел было двинуться к двери, но Барби вцепилась в меня мертвой хваткой и закричала, как тогда, на набережной возле вэна, — пронзительно и дико:

— Не ходи туда, они тебя убьют!

Зажав ей рот ладонью, я потянулся к столику возле постели и схватил телефонную трубку.

— Замолчи! Как звонить в полицию?

В этот момент дверная ручка перестала вращаться, и за дверью явственно послышались удаляющиеся шаги. Загудел мотор лифта.

— Как звонить в полицию? — повторил я вопрос.

Тут в телефонной трубке щелкнуло, раздался гудок, потом второй. Передвинув переключатель на прием, я протянул трубку Барби. Но она замотала головой, и я понял, что говорить она не в состоянии.

— Алло, — сказал я. — Слушаю вас.

— Прости, что беспокою посреди ночи, — это был голос Олега. Кстати, я не помнил, когда мы перешли на «ты». — Знаю, что не спишь.

— Где ты? — спросил я.

— Где, где… В Караганде! Ты ж видел — сижу во дворе под окнами. Из машины звоню. Натан велел до утра караулить, пока не натрахаетесь. — Олег зевнул.

Нас охраняют, тогда все в порядке. Я улыбнулся Барби и погладил ее по щеке.

— Наши, — шепнул я ей и громко сказал в трубку: — Слушай, только что кто-то ломился в дверь. Я хотел звонить в полицию.

— Никуда не звони, отдыхай. Грегор проверял, как вы заперлись. Отдыхай, — повторил Олег и снова зевнул.

— Спасибо, — сказал я.

— Ладно уж. Трахайтесь, молодожены, а мы тут до утра посидим. Бай. — И отключился.

Я принес Барби из ванной свой недопитый стакан «Столичной». Ее била дрожь, водка выплескивалась из стакана, и мне пришлось поить ее из рук, как ребенка. Цокая зубами по стеклу, она сделала несколько глотков и стала успокаиваться.

Мы легли под одеяло, я обнял ее и прижал к себе.

— Перепугалась? — спросил я шепотом.

Она кивнула и тихо заплакала, как тогда, когда она мне приснилась. И точно так же, как в том сне, я гладил ее теплые ноги и успокаивал, только мы были не в мчащейся по нью-йоркским закоулкам машине, а в мягкой постели под надежной охраной отчаянных Натановых бодигардов: выручая нас, они одного уже, не задумываясь, замочили, коли Натан прикажет, замочат еще десяток. Другой вопрос, зачем все это Натану, но это не сейчас, главное сейчас — мы с Барби в безопасности и вместе.

— Ну что ты, глупая, — нежно шептал я, — успокойся, все в порядке. Ты же там, на набережной, была молодцом. Не испугалась, сама ввязалась в драку. А здесь чего…

— Да, не испугалась… Скажешь, не испугалась… — всхлипывала Барби. Но она уже пришла в себя и улыбалась мне. — Я еще штанишки не застирала, после того как не испугалась.

Потом мы снова занимались любовью. Ох, как мы ею занимались!

Потом просто валялись и дурачились. Барби вышучивала мой книжный, старомодный английский: ну-ка повтори, как ты сказал, ой умора! И устроила мне настоящий экзамен по языку: прикладывала мою лапу к своей груди, животу, ягодицам и строго спрашивала, как это называется. Я отвечал, словно школьник у доски. И споткнулся лишь единожды, когда она запихнула мою руку себе между ног, а я смущенно назвал предъявленную часть тела, совершив при этом постыдную ошибку в произношении «u» в закрытом слоге. Отхохотавшись над моим произношением, Барби поинтересовалась, как это звучит по-русски, и мечтательно повторила за мной грязноватое словцо.

Потом она внезапно замолчала и задышала глубоко — я понял, что она спит. У нее вообще был дар засыпать мгновенно, как засыпают щенки: только что резвился, играл со своим хвостом — и вдруг ткнулся носом в теплое и тотчас засопел.

А я не спал и все думал. Сначала — о нашем похищении, об убитом при мне человеке: перед глазами маячила уткнувшаяся в руль неподвижная голова. Потом — о нас с Барби.

Я представил себе ее не со мною, а в объятьях мужика ее расы — могучего, жилистого, неутомимого, сравнил его с собой — немолодым, изрядно потрепанным. На кой ляд я ей? А что, если и впрямь все, что уже было между нами, а может, еще будет, дай Бог, чтобы было, куплено на Натановы деньги — с расчетом подмаслить меня, сделать уступчивым и сговорчивым должником. В чем уступчивым, на что сговорчивым? Не важно. Не об этом сейчас речь. Что, моя Барби — обыкновенная блядь, которую можно вызвать по телефону? За сотню или дороже — дела не меняет. Я в этом слабо разбираюсь, но, наверное, хорошая профессионалка может убедительно сыграть и нежность, и заботливость, и страсть. А что, ее отчаянная храбрость во время нашей переделки — это тоже игра? Любопытно, сколько берут, сколько надо платить за такую игру — со смертью…

И еще я думал о барьерах, которые нас разделяют и будут разделять всегда, — разные обычаи, традиции, культуры. Все тот же пресловутый языковой барьер: конечно, я научусь правильно называть заветное местечко, только никогда не смогу различать полутона Барбиной речи, не пойму, когда она искренна, а когда лукавит. И так и не узнаю, серьезна ли моя Барби или легкомысленна, застенчива или развратна, умна или не очень.

А может быть, так и надо — брать женщину, не зная, какая она, не пытаясь ее постичь. Может быть, достаточно (необходимо и достаточно), что ты ее хочешь, когда, кажется, нет уже никаких сил хотеть, что ты с ней моложе, чем на самом деле, что тебе с ней просто хорошо. Может, и впрямь лучше не понимать до конца друг друга из-за проклятого языкового барьера и так прожить долгие годы, оберегая друг от друга собственные маленькие тайны. Может, так и надо жениться — на иностранке?

Вот было бы шуму, если бы я привез в Москву черную жену. Вот был бы переполох в узком кругу, где я пользуюсь широкой известностью. А что, если и в самом деле взять ее в охапку и увезти?

Что ж, как справедливо сказано в том анекдоте, остается заручиться согласием английской королевы.

С этой мыслью я и уснул.

Глава 8

В последующие три дня я безвозвратно загробил свою репутацию.

Я слыл теплым и родственным человеком, но так и не навестил своего тяжело больного двоюродного дядьку, которого не видел десять лет и к которому клятвенно обещал заехать хотя бы на полчасика. Меня числили культурным, но я отказался от билета на бродвейскую премьеру и не попал в Музей Гуггенхейма. Наконец, меня не без оснований считали хорошим товарищем, а я пренебрег возможностью провести последние свои дни в Америке в обществе Шурки и Риты.

Трое суток я пробыл в сладком плену у Барби и не пытался из него вырваться.

Она как-то договорилась со старичком Костоломоффым, так что большую часть времени мы проводили в постели, выбираясь из нее, только чтобы поесть. Оказалось, что Барби вполне прилично стряпает. У плиты она ненадолго превращалась в матушку Барбару, но это меня уже не пугало. Я научился без труда вызывать обратное перевоплощение: достаточно было подойти к ней сзади, когда она стояла у плиты или резала салат, тихонько обнять, положить ей руку на грудь, как она начинала тяжело дышать и тут же с молниеносной быстротой стягивала с себя одежду.

Пожалуй, до этого я лишь раз в жизни видел, чтобы люди так быстро раздевались, — в первые свои солдатские дни, когда сержант-сверхсрочник с вылетевшей из моей головы хохляцкой, то ли Черненко, то ли Охрименко, фамилией выстраивал нас, новобранцев, возле палатки и свирепо командовал: «Тридцать секунд. О-о-т-бой!» Сбивая друг друга с ног, мы врывались в полумрак брезентового шатра, на ходу выпрыгивали из сапог и галифе, рвали через голову гимнастерки и с размаху летели на нары. Сержант неторопливо входил в палатку, и, если заставал хоть одного замешкавшегося в белых кальсонах возле нар, следовала команда «По-о-о-дъем!», и — все с начала.

Думаю, что Черненко-Охрименко остался бы доволен Барби: она ракетой вылетала из дизайнерски драных джинсов, бабочками вспархивали в воздух тишетка и трусики, мелькал до умопомрачения соблазнительный шоколадный зад, в который хотелось впиться зубами, и — она в койке. Какие там тридцать секунд — я не успевал и пуговицу на рубашке расстегнуть.

После такого отбоя мы забывали обо всем на свете, а потом ели обуглившиеся гамбургеры. Впрочем, ели их с отменным аппетитом — энергозатраты требовали компенсации.

Пару раз выходили на улицу — прикупить еды, выпивки, сигарет. Нагруженные пакетами, медленно шли по Барбиной авеню, жмурились от теплого осеннего солнышка, останавливались перед витринами. Потом нечаянно касались друг друга руками, переглядывались и бежали к себе, едва не роняя покупки.

Барби не была бы нью-йоркской девчонкой, а тем более черной девчонкой, когда бы хоть изредка не баловалась травкой, а я не был бы любопытным до всего нового московским мужиком, если бы удержался от соблазна попробовать. В общем, мы с Барби выкурили пару косяков. Сказать правду, ни капли кайфа я не словил, а может, эта капля просто растворилась в той радости, которую приносила мне Барби.

О нашем приключении с киднэппингом и стрельбой мы как будто забыли. Впрочем, однажды, когда Барби включила телевизор, чтобы посмотреть местные новости, мелькнули знакомые кадры: вэн с изрешеченным пулями стеклом и голова убитого на руле. Диктор коротко сообщил о происшествии на Рокэвей-Парк-Бич и добавил, что, по мнению полиции, имела место разборка между мафиозными группами, обстоятельства которой расследуются. Я не без иронии подумал, что основательно уже наследил в американских массмедиа, а Барби успокаивающе погладила меня по щеке: выкинь, мол, из головы. Я и выкинул.

Заезжал Шурка, привез мне одежду — порванный и измызганный выходной костюмчик и впрямь пришлось выкинуть. Барби приняла его по-светски чопорно: кофе подала не в кружках, как обычно, когда мы были вдвоем, а в красивом сервизе, лед к виски — в серебряном ведерке, беседовала с Шуркой о погоде — ах, какое нынче выдалось индейское лето, — то и дело вставляя обращение «сэр». Я же чувствовал себя смущенно, памятуя об отношении Шурки к Барби и вообще к нашему роману и опасаясь, как бы «сэр» с его длинным грязным языком чего не отмочил. Но Шурка вел себя безукоризненно — держался так, словно пришел навестить немолодую супружескую пару, от рискованных шуточек и намеков воздерживался, а напротив, поддерживал светскую беседу с Барби и хвалил сваренный ею кофе. Я был ему несказанно благодарен за это.

Да, конечно же звонил Натан. Сначала он долго беседовал с Барби, она смущенно хихикала, поглядывала на меня, сразу же опуская глаза, и несколько раз, фыркая, обзывала его старым козлом. Представляю себе, какие сальности он ей говорил.

Со мною же Натан был краток и предельно любезен: ни о чем, сынок, не беспокойся, накладочка вышла, но ребята уже во всем и со всеми разобрались, да ты сам знаешь, как они такие дела улаживают, жаль, конечно, что эти мамзеры тебе с девочкой немножко подпортили настроение, но, как я, старик, понимаю, вы после маленького приключеньица легко, хе-хе-хе, оправились, оно и понятно, дело молодое, а попрощаться непременно попрощаемся, хотя жаль, что ты уже так скоро уезжаешь, буду по тебе скучать, ладно, иди, иди к своей девочке, она, наверное, тебя заждалась.

Как в воду глядел старый греховодник: примостившаяся рядом со мной Барби уже расстегнула на мне все, что можно было расстегнуть, и добралась своими длинными пальчиками до всего, до чего хотела добраться. Весьма своевременно прервал разговор мой новый друг и благодетель.

Но вот и закончился наш трехдневный медовый месяц. Пришло время собираться в дорогу, а назавтра и улетать.

С утра за мной заехал Шурка, и мы направились в офис Аэрофлота — я до последнего дня оттянул какую-то связанную с моим билетом формальность. Был самый что ни на есть час пик, самое время приезжему познать все прелести манхэттенского траффика. Я где-то слышал, что математики рассчитывают уличное движение по уравнениям гидравлики — автомобильные потоки якобы движутся по тем же законам, что вода в трубах. Не берусь судить о том, в чем ни черта не смыслю, но в этот час движение никак не походило на течение струй, скорее по широким трубам авеню и узким трубочкам стрит продавливалась вязкая желеобразная масса.

Мы поднялись в этом киселе по Пятой авеню до пятидесятых улиц, вдавились в одну из них и притормозили у дома, где помещался наш родимый Аэрофлот. О месте для парковки в этот час и в этом месте мог мечтать лишь умалишенный, так что Шуркин «олдс» стоял у тротуара во втором ряду, мне велено было занять водительское место и изображать секундную остановку, а сам Шурка, зажав в руке мой билет, помчался в офис.

Я включил радио и принялся искать музыку под свое несколько меланхоличное настроение. Кто-то требовательно постучал по полуопущенному стеклу. Я обернулся и увидел темнокожую женщину средних лет, очень похожую на голливудскую звезду с еврейской фамилией, ну знаете, она всегда играет характерные роли. Только у звезды во всех ее фильмах лицо озорное и оттого обаятельное, а эта, одетая в форму дорожной полиции, смотрела на меня сердито и казалась донельзя безобразной. Я вообще успел заметить, что на улицах Нью-Йорка полным-полно дамочек-гаишниц и все они, мягко говоря, далеки от эталона женской красоты. Может, это делается нарочно, чтобы давить на психику водителей-мужчин.

— Здесь стоять нельзя, проезжайте, — каркнула полицейская.

Я, признаться, всегда тушуюсь перед властями, а поскольку из всех представителей власти чаще всего приходится иметь дело с инспекторами ГАИ, то перед ними — особенно. Никак не могу заставить себя обращаться с ними запанибрата: привет, командир, какие проблемы? скорость превысил? говна пирога! на, держи трояк и разъехались… Не умею я так и всякий раз, когда меня останавливают властным взмахом жезла, чувствуя себя в чем-то виноватым, сбиваюсь на отвратительно угодливый тон: слушаю вас, капитан, со мною что-то не так? а, просто проверка документов… пожалуйста, пожалуйста, вот права, вот техпаспорт… Тьфу, самому противно.

Чувствуя, что расплываюсь в просительной улыбке, и испытывая от этого отвращение к себе, я стал подробно объяснять черной гаишнице свой статус гостя в Нью-Йорке и необходимость короткой стоянки. Когда бы американец в Москве рассказал подобное нашему инспектору, тот, скорее всего, стрельнул бы сигарету и позволил стоять хоть до второго пришествия. Увы, я был не в Москве. Дамочка выпалила гневную тираду, из которой я уловил, что должен немедленно тронуться с места, иначе… Дальше я не все понял, но выхватил словечко «тикет».

Тикет, то бишь штрафной квиток, который такая вот красавица запросто может пришлепнуть на ветровое стекло за неправильную парковку, считается здесь серьезной неприятностью, которой следует избегать всеми правдами и неправдами. Шурка, например, человек широкий, способный не задумываясь истратить те же несколько десятков долларов на что угодно, боится получить тикет, как мы в юности страшились подцепить смешную болезнь. Я представил себе его досаду из-за штрафа, что называется, на ровном месте, повернул ключ и медленно тронулся с места, пытаясь влиться в вязкий поток машин.

У нас дома скорее помрут, чем пропустят, а тут, к моему удивлению, передо мной притормозили, освободив местечко для старого Шуркиного «олдса». Кинув взгляд в зеркало заднего вида, я успел заметить, что за мной пристроился еще один отъехавший от аэрофлотовского офиса автомобиль — темно-синий величественный джип «гранд чероки». Это сейчас в Москве их, наверное, больше, чем в Нью-Йорке, а тогда я видел их впервые и, как у нас нынче говорят, от них тащился. А этот «чероки» вообще нельзя было не приметить — он был украшен всеми мыслимыми автомобильными прибамбасами: тут тебе и широченные шины, и усиливающие передний бампер хромированные трубы, и консоль с прожекторами на крыше.

Отъехав и влившись в поток, я стал лихорадочно соображать, что делать дальше. Шурка вот-вот выйдет, меня не найдет, станет паниковать. Ага, делать надо вот что: доехать по этой стрит до ближайшей авеню, взять направо, еще раз направо на следующую стрит, еще раз направо и еще раз направо — я снова окажусь на том же месте. Спасибо вам, первые застройщики островка Манхэттен, за мудрую планировку.

Так я и сделал — прополз минут за пятнадцать полкилометра и вновь подъехал к тому месту, с которого меня согнала уродина в полицейской форме. Прежде чем остановиться, я глянул в зеркало и увидал там все тот же «чероки», должно быть выполнявший мой маневр по такой же причине. Шурки на тротуаре не было, зато стояла черная полицейская и с очевидным злорадством ждала, когда я перед ней остановлюсь. Я не стал делать этого, а пошел на второй круг. Представляю себе, как бы потешался надо мной любезный мой московский дружок Левушка Корсунский и как бы он обложил мерзкую гаишницу. «Чероки» остался у меня на хвосте.

Слава Богу, когда я третий раз подъехал к Аэрофлоту, Шурка уже метался на тротуаре. Полицейской не было. Я распахнул пассажирскую дверь, Шурка плюхнулся на сиденье, и мы потащились на квартиру Барби. Где-то позади мелькнул последний раз разукрашенный джип и исчез из поля зрения.

Вечером, по сценарию моего последнего дня в Америке, предстояла парти в честь отъезжающего гостя. Надо сказать, что это мероприятие уже несколько дней вызывало определенные трения. Барби ни в какую не хотела уступать Шурке право на устройство прощального ужина, шли напряженные телефонные переговоры, но в конце концов она сдалась: в ее студии было бы не повернуться.

Вновь по завету Антона Павловича стрельнуло ружье, появившееся аж в первом акте: Шурка наконец-то достал из кладовки привезенный мною казан и полдня священнодействовал с рисом, бараниной и одному ему известными специями. Если бы не изменения в моей личной жизни, я бы тоже был при деле: когда Шурка варил плов в Москве, я непременно приезжал загодя, и мы возле булькающего казана попивали водку — обязательно из пиалушек, для колорита. И порой к приходу гостей изрядно набирались.

А тут мы приехали точно к назначенному часу, к сбору гостей. Собралось человек пятнадцать, в том числе, разумеется, Натан с Дорой и дочками. По настоянию Шурки плов, который, к слову сказать, удался как никогда, ели руками прямо из огромного блюда — на стол умышленно не поставили ни тарелок, ни столовых приборов. Незнакомые со столь варварским застольным обычаем американцы поначалу тушевались, но устоять перед ароматом плова было невозможно, и вскоре они усерднее нас, русских, принялись шуровать пальцами в рассыпчатом янтарном рисе, прорывая ходы в пловной горе, что твои строители славной Байкало-Амурской магистрали. И Барби, моя Барби, смирно сидевшая весь вечер рядом со мной, запихивала себе в рот жменю за жменей Шуркиного варева.

Шурка был в ударе: не закрывая рта, он потешал гостей историями о наших с ним московских похождениях. Я смеялся вместе со всеми, но мне было грустно.

Было много тостов, как тогда, на дне рождения Натана. Но сейчас пили за меня, и каждый считал своим долгом перечислить мои истинные и мнимые достоинства, словно отмечался мой по меньшей мере семидесятипятилетний юбилей. А когда меня особенно захваливали, глаза Барби сверкали неподдельным счастьем и ее нога под столом нежно прижималась к моей.

Расходились в первом часу. Я обнимался в прихожей с гостями и говорил всем, что еще приеду, непременно приеду, а сам не верил в это.

Натан расцеловал меня троекратно и сказал, что наша дружба только в самом начале, она еще расцветет пышным цветом и принесет щедрые плоды, одним из которых станет мой прочный материальный достаток — ты, сынок, не имеешь права быть голодранцем, с твоей-то головой. А о деталях поездки в Энск-Шменск — ты, конечно, родной, не забыл о моей просьбе? — он известит меня письмом или по телефону.

Когда за последним гостем захлопнулась дверь и остались только свои, возникла неловкая пауза. Наконец Рита, помявшись, предложила нам с Барби остаться ночевать. Я видел, чего это ей стоило: греховная парочка в семейном доме — что близнецы подумают? Но Барби решительно отвергла великодушное Ритино предложение:

— Спасибо, мэм, мы поедем домой.

У нас, мол, есть свой дом, и нам нет никакой надобности таскаться по чужим постелям.

Рита обиженно поджала губы, а Барби, отстояв свое право на собственную семейную жизнь, тут же загладила обиду — нацепила фартук и пошла мыть посуду. Хозяйка присоединилась к ней, и неловкость была забыта.

Этой, последней, ночью мы почти не спали. Барби не знала угомону в любви и наградила меня глубокими кровоточащими царапинами на спине, которые потом сама же смазывала какими-то своими африканскими снадобьями. Вообще, она вела себя истерично, к утру принялась рыдать, и я никакими ласками не мог ее утешить.

Утром мы поругались.

— Ну вот и все, — сухо сказала матушка Барбара, старательно оправляя складки покрывала на постели. — Ты меня хорошенько употребил, как хотел, теперь спокойно можешь лететь к себе домой.

Я попробовал отшутиться, потом постарался урезонить ее: ну о каком употреблении ты говоришь, хорошая моя, нам же так славно было вдвоем, мы же еще… Я хотел сказать, что ничего не кончено, что мы еще встретимся, но оборвал себя на полуслове, потому что это была заведомая ложь, а лгать Барби я не хотел. Скажи я, что люблю ее, может, она бы и оттаяла, но матушка Барбара уже стала меня раздражать, и говорить о любви язык просто не поворачивался. Какая уж там любовь!

А матушку Барбару понесло: черненького захотелось, что ж полакомился черненькой и проваливай к своим белым русским шлюхам, чтоб мои глаза тебя больше не видели. И пошла, и пошла.

Я тоже завелся. В общем, вышла безобразная сцена, ну прямо как в итальянском кино: я залепил ей пощечину, она швырнула в меня ведерко для льда (попала, стерва, в голову — шишка, еще одна отметина нью-йоркских приключений), я схватил свою дорожную сумку и, на ходу напяливая пиджак, бросился к выходу, она опередила меня и закрыла собой дверь, как амбразуру.

Потом она билась в истерике, я отпаивал ее водой. Мы вроде бы помирились, но, когда за мной приехал Шурка, все еще едва разговаривали.

Барбара сказала, что ненавидит проводы и в аэропорт не поедет. Присели на дорогу, посидели минуту, и я взвалил сумку на плечо. Барбара поцеловала меня в щеку и отвернулась к окну: езжайте с Богом.

Шурка уже завел машину, когда Барби вылетела из подъезда, размахивая своей красной сумкой.

— Стойте, ублюдки! Вы что, подождать не можете?! — И ворвалась в машину, и прижалась ко мне.

Возле аэропорта была автомобильная сутолока, и Шурка, чертыхаясь, долго искал место для парковки. Когда наконец мы вылезли из машины и выгрузили мой багаж и картонную коробку с Геной, я заметил запаркованный неподалеку от нашего «олдса» такой же, как давеча, накрученный «гранд чероки» и ничуть не удивился — мало ли таких в Нью-Йорке, уж наверняка не меньше, чем в Москве по-кавказски щедро разукрашенных всевозможными автомобильными примочками «жигулей». А потом сообразил: да это же давешний «чероки» — вчера крутился, как и я, у Аэрофлота, а сегодня подвозит кого-то к моему рейсу.

Словно подтверждая мою догадку, из машины вылезли трое. Молодой светловолосый вихрастый парень, должно быть водитель, бросился открывать заднюю дверь и выгружать багаж на аэропортовскую каталку. Затем появился высокий атлетически сложенный мужчина в элегантном блейзере. Последним из машины неуклюже выбрался невысокий человек в мешковатом костюме и непримятой, как на магазинной полке, шляпе. Его лицо показалось мне знакомым. Я пригляделся. Ба! Старый знакомец: скуластый нефтяной мужичок с дня рождения Натана. Не иначе летит со мной вместе — возвращается в свой нефтяной Мухосранск после успешной деловой поездки.

Я помахал мужичку рукой. Он посмотрел на меня и отвел глаза — должно быть, не узнал. Впрочем, неудивительно. Зато его высокий спутник пристально меня оглядел.

— Чего ты там копаешься? Нам еще надо успеть в дьюти-фри отовариться, — крикнул мне Шурка.

Я взял Барби за руку и поспешил за ним.

В предотлетной суете, среди своих соотечественников, закованных в негнущиеся, впервые надетые джинсовые костюмы, навьюченных коробами с видеотехникой, я еще раз увидел высокого человека в блейзере. Ни на кого не глядя, он катил перед собой тележку с багажом. Мухосранского магната рядом с ним не было.

Мы курили в ожидании, когда объявят посадку. Шурка стоял отвернувшись, а Барби и я молча глядели в глаза друг другу.

Посадку объявили, Барби стала лихорадочно вытаскивать из красной сумки какие-то сверточки и пихать мне в карманы.

— Это тебе, это тебе… — повторяла она, будто я не понимал кому.

Мы расцеловались, Барби еще раз прижалась ко мне, и я пошел в толпе по коридору. У поворота оглянулся и в последний раз увидел ее — она стояла на цыпочках и махала мне рукой.

Тут-то я и понял, что уже уехал.

Ветер подул с океана,

Ветер привет мне принес.

Снова далекие страны

Снова щекочут мне нос.

Снова лечу я в Европу,

Снова сажусь я в «конкорд»,

Снова знакомые тропы,

Снова гитарный аккорд.

Нью-Йорк, Нью-Йорк, Америка —

Россия далеко,

От берега до берега

Добраться нелегко…

Так, помнится, пел в ресторане любимец публики усатый Виля. А что до России, то добраться до нее легче легкого.

Часть вторая.

Москва

1990, ноябрь — декабрь

Глава 9

Среди моих многочисленных слабостей есть одна, которая доставляет мне больше всего неудобств, а порою просто отравляет существование. Прожив всю сознательную жизнь при социализме, я так и не адаптировался к его доминантной черте, я бы даже сказал, к основному закону социализма — к очередям. Попросту сказать, я ненавижу очереди и не умею стоять в них.

Боже, сколько нужных вещей я не купил, сколько раз остался голодным, сколько упустил приятных или абсолютно необходимых поездок. И все из-за того, что даже самая пустяковая очередь — за импортными штанами, за куском колбасы, за билетом на поезд — вызывает у меня беспокойство, тревогу, страх. Стоит мне встать в затылок за другим соискателем блага, которое выдается из-за прилавка или из окошечка кассы, и я уже почти уверен, что это благо мне не достанется. По мере приближения к прилавку или окошечку нарастает тревога и ненависть к стоящим впереди: им-то достанется, а мне нет.

Уже давным-давно один мой приятель, собирая пожитки, чтобы навсегда покинуть страну, уговаривал меня к нему присоединиться. Я отнекивался: мне и тут хорошо, здесь родился, здесь и помру. А он в ответ: помереть-то помрешь, никуда не денешься, но перед смертью жалким немощным стариком настоишься в очереди за кефиром.

Я не уехал и никогда никуда не уеду, но с тех пор, стоит чему-то не заладиться, встает перед глазами страшная картина: согбенный старик, с палкой, со слезящимися глазами, в очереди за кефиром. Хорошо бы не дожить до этого.

Родина встретила меня двумя хорошими очередями: на паспортный и таможенный контроль. Однако на сей раз очереди эти ничуть не омрачили моего приподнятого настроения. Я знал, что в данном случае искомое благо никуда от меня не денется — Родина не может не принять своего блудного и блудливого сына. Меня то есть.

Я отстоял первую очередь и после бдительного изучения моего паспорта и сопоставления фото в нем с оригиналом был допущен в Россию — к транспортеру, по которому с минуту на минуту должны были появиться мои пожитки. В ожидании их я стал оглядываться по сторонам и среди других своих попутчиков заметил того высокого — спутника нефтяного магната. Теперь поверх блейзера на нем был плащ из тонкой черной лайки. Ростом своим, статью, породистостью и уверенностью в себе он выделялся из джинсовой толпы моих земляков, вернувшихся из Америки пылесосов. На него поглядывал не я один.

Но вот поползла конвейерная лента, и все взоры обратились к ней — не пропустить бы свой багаж. Флагманом чемоданной флотилии по конвейеру проползла перекошенная смятая картонная коробка, за нею нелепый куль в черном пластиковом мусорном мешке, затем пошла сама флотилия — обшарпанные, перепоясанные скотчем чемоданы, короба с техникой, узлы. Издалека я увидел свою синюю матерчатую сумку — она солидно, как эскадренный миноносец, плыла в фарватере еврейского чемодана, а за нею, словно сопровождающий сторожевой катер, двигался картонный пенал с Геной.

Изловчившись, я снял свой багаж с ползущей ленты. Неподалеку от меня высокий укладывал на тележку дорогие кожаные кофры.

С сумкой в руке и Геной под мышкой я встал в длинную очередь на таможню, а высокий направился к дипломатической стойке, и я на время потерял его из виду.

Присутствие Гены в моем багаже меня не смущало. Теперь-то я был тертым калачом и заставил Шурку составить на скелет полный комплект необходимой документации. Когда картинка из анатомического атласа высветилась на экране, таможенник пролистал предъявленные мною бумажки и нажатием кнопки прогнал Гену на родную, затаможенную территорию. В общем, обошлось без всякой суеты и приглашения Сереги. Моя сумка тем более не вызвала у служивого никакого интереса, и он занес было руку, чтобы проштамповать таможенную декларацию и отпустить меня с Богом, как что-то его насторожило. Перехватив его взгляд, я увидел другого таможенника, топтавшегося у выхода в зал аэропорта и делавшего моему какие-то знаки. Рядом стоял высокий в черном плаще.

— Погодите. Вам придется минуту подождать, — сказал мой таможенник, мгновенно подобравшись и посуровев.

Я не успел даже сообразить, что происходит, как возле меня уже стояли двое молодых мужчин в серых костюмах.

— Пожалуйста, пройдите с нами, — сказал один из них, крепко взяв меня под локоть.

— Куда? Зачем? — ошарашенно вопрошал я. — Мои вещи…

Но меня уже выдернули из очереди и, не выпуская локтя, провели через зал, через узкий светлый коридор, распахнули передо мной дверь без таблички, даже без номера, и запихнули в небольшую комнату с письменным столом и несколькими стульями. Над столом на зеленой, выкрашенной масляной краской стене висел скромный, в одну краску напечатанный портрет Дзержинского, на подоконнике стоял чахлый фикус в горшке.

— О вещах не тревожьтесь, никто их не тронет, — успокоил меня тот, что вел под локоть.

— Но в чем дело? Вы бы хоть объяснили… — промямлил я, стоя перед столом, за которым сидел третий человек в сером костюме.

— И объяснять нечего. Формальности, кое-какие формальности, — сказал сидевший за столом. — Таможня осуществляет выборочный дополнительный контроль советских и иностранных граждан, пересекающих государственную границу. Ничего особенного, и не стоит подымать шум. Скажем так: не в ваших интересах подымать шум. Не сочтите за труд, выложите на стол все, что у вас в карманах.

Наверное, и в самом деле шум подымать бессмысленно. Я пожал плечами и стал выкладывать из карманов их содержимое: мятый носовой платок, связку ключей, сигареты с зажигалкой, бумажник, наконец, скрепленную аптечной резинкой пачку писем — от Шурки и его приятелей их московским родственникам.

Человек за столом, он явно был здесь старшим, брезгливо отодвинул носовой платок и взял пачку писем, но рассматривать не стал, а молча протянул одному из моих конвоиров. Тот быстро вышел из комнаты.

Старший покрутил в руках мои сигареты и взялся за бумажник. Выложив на стол несколько купюр и водительские права, он помял бумажник пальцами и посмотрел на меня.

— С собой больше ничего нет?

— Как видите, — ответил я.

— Отлично, — сказал старший. — Тогда последняя формальность. Надеюсь, вы не станете возражать против личного досмотра. Согласно постановлению номер… — он неразборчиво назвал несколько цифр, — мы имеем на это право при осуществлении выборочного таможенного контроля.

— Мне что, раздеться? — хмуро спросил я.

— Ну зачем же, — заулыбался старший, — у нас тут не баня.

Тот, что водил меня под локоток, подошел вплотную и быстрыми привычными движениями ошмонал меня с ворота рубашки до низа штанин. Его ловкие пальцы пробежали по галстуку, ненадолго задержались у меня под мышками, стало даже щекотно, жестко прощупали талию, скользнули по ширинке.

— Осторожнее! Здесь у меня самое дорогое, — буркнул я.

— Ну вы шутник! — хохотнул старший. — С таким приятно дело иметь.

— Пожалуйста, снимите туфли, — попросил шмональщик.

Я не нагибаясь, нога об ногу, разулся.

Шмональщик поднял туфли, тщательно оглядел каждый и аккуратно, даже услужливо, как камердинер, поставил их рядышком передо мной.

Я залез в туфли.

В комнату неслышно вошел другой конвоир и положил на стол письма.

— Ну вот и все, — весело сказал старший, — вот и все формальности. Можете идти, надеюсь, мы вас не очень задержали.

— Что вы, что вы, — ответил я, распихивая по карманам личные вещи. — Приятно было встретиться. Жаль только, в жопу ко мне не заглянули. Я слышал, там обычно контрабанду провозят.

— Где контрабанду искать, это, гражданин, предоставьте решать нам, — строго сказал старший.

Я не стал с ним больше собачиться и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

В чем старший был прав, надолго они меня не задержали. В мое отсутствие таможенник успел пропустить всего несколько человек. Взяв у него свой паспорт, подхватив сумку и коробку с Геной, я направился к выходу на Родину.

Ярко освещенный таможенный зал отделяла от свободного мира стена из полупрозрачного пластика, за которой можно было различить силуэты встречающих. Силуэты суетились и размахивали руками, стремясь привлечь к себе внимание встречаемых. А те, измученные перелетом и таможенным шмоном, толкая перед собой тележки с грудой багажа, спешили к двери, за которой их ждали объятия родных.

Я подошел к двери и шагнул в полумрак аэропортовского зала, в толпу встречающих. Толпа расступалась перед прибывшими — тележки с барахлом медленно катили по узкому проходу между плотно стоящими людьми. Прежде обычно встречали с цветами, сейчас вдоль живого коридора то там, то здесь тоже мелькали букеты, но больше было плакатов с названиями фирм, банков, туристических агентств, с иноземными именами. Люди вглядывались в незнакомые лица прибывших, пытаясь отгадать, не тот ли это, кого послан встретить.

Я не успел пройти и нескольких шагов по живому коридору, как услышал свое имя. Незнакомая девушка шагнула мне навстречу и вцепилась в рукав.

— Вы от господина Сидорского, я не ошиблась?

Я кивнул.

— Слава Богу, слава Богу, я уже думала, что пропустила вас, мне бы голову оторвали, — щебетала она.

У нее была хорошая головка со смазливым личиком, и мне никак не хотелось, чтобы из-за моей нелепой задержки какие-то злые люди ее оторвали.

— Вы, наверное, догадались, я от господина Писаренко, — продолжала она. — Он приболел и послал меня, чтобы вам не таскаться с коробкой. — Она потянулась к зажатому у меня под мышкой Гене.

Сзади раздавались недовольные голоса, в спину мне уперся здоровый сундук. Я не без облегчения передал девушке коробку со скелетом и двинулся дальше.

— Вас подвезти? Я на машине, — крикнула она мне вдогонку.

— Спасибо, меня встретят. Привет Григорию, — ответил я, не оборачиваясь, и двинулся дальше среди леса плакатов.

«Doctor Shapiro». Это не я. «Фонд «Восхождение». Это не за мной. «Miss Helen. IBM». Я вам не мисс и к Ай-Би-Эм никакого отношения не имею…

Метрах в десяти впереди по коридору встречающих мое внимание привлекла небрежно начертанная на картоне надпись: Moskwa privetstvuet vtorogo prizera konkursa MUDAKOV! Сначала мне показалось, что это полная абракадабра, потом я решил, что написано по-польски, и попробовал прочесть, а прочитав, расхохотался. Кто, кроме Артюши Косова, мог придумать такое, кто среди прибывших, помимо меня, мог удостоиться столь пышного титула! С почетом, собаки, встречают!

И вот уже двухметровая каланча Артем и стокилограммовая туша Стас Загорский тискают меня по очереди и так лупят по спине, что у меня трясется голова. А в сторонке стоит и смущенно улыбается мой единственный сынок Славик.

До сих пор я не акцентировал внимание читателей на своей биографии и семейном положении, полагая, что эти второстепенные детали не имеют прямого отношения к описываемым событиям. Я и сейчас так считаю. Однако вольно или невольно я уже дал понять, что семьей не обременен. Верно, я холост, точнее, разведен. Первый, а скорее всего, и последний мой брак был не очень удачен, зато, к счастью, очень короток: он продлился что-то около полугода. Но этого оказалось достаточно, чтобы на свет появился маленький мальчик, который через двадцать лет превратился в довольно симпатичного парня ростом на полголовы выше своего отца, меня то есть.

Итак, меня встретили, потискали, охлопали, облобызали и, расталкивая толпу, повели к выходу из аэровокзала. То и дело какие-то хмурые личности преграждали нам дорогу и спрашивали: «Машину не надо?» Почему-то звучало это так, словно нам предлагали не обычные транспортные услуги, а по меньшей мере щепоть анаши. Стас, который шел впереди с моей сумкой и расчищал дорогу, вежливо отвечал: «Спасибо, есть».

И в самом деле: машина у нас была. У тротуара прямо перед выходом стоял довольно-таки обшарпанный, с выгоревшим брезентовым верхом «козел», наш несравненный российский джип, а рядом с ним невысокий взъерошенный мужичонка с черными усами отчаянно вырывал из рук милиционера номерной знак.

Бог мой! Как же я забыл о Левушке Корсунском! Да разве мог он меня не встретить, вернейший из верных, надежнейший из надежных!

Увлеченный поединком, он не замечал нас. Лейтенант-гаишник был на голову его выше и килограммов на сорок тяжелее, Левушке же приходилось рассчитывать лишь на свою ловкость и неукротимую волю к победе, удесятеренную лютой ненавистью к ГАИ. Да, добряк Левка, неспособный обидеть муху, готовый отдать незнакомому человеку последнюю рубаху, на дух не переносил автоинспекторов, то и дело вступал с ними в конфликты и в результате постоянно ездил без прав, по временным бумажкам.

Сейчас очередной конфликт был в самом разгаре. Его причину нетрудно было реконструировать. Очевидно, поджидая нас, Левка ненадолго оставил «козла» в самом что ни на есть запретном месте, и лейтенант стал откручивать передний номерной знак. Лева застал его за этим занятием и немедленно вступил в борьбу. Стало быть, мы появились вовремя.

— Мандаты наголо! — скомандовал Стас, извлекая из бумажника удостоверение телевидения, и шагнул к схватке.

Мы тоже приблизились. В этот момент Левушка блистательно выполнял свой коронный прием: крепко ухватившись за железную пластину, он перестал упираться, и лейтенант, что называется, провалился — полетел назад, едва не сев на асфальт. Воспользовавшись его замешательством, Левка резко рванул железяку в сторону и завладел ею. Сделано было классно — я еле удержался, чтобы не зааплодировать.

— Бога ради, простите, капитан, — сказал Стас, обращаясь к взбешенному, красному от натуги лейтенанту. — Не беспокойтесь, с водителем мы разберемся и накажем его. Вы понимаете, встречаем очень важного гостя, — Стас широким жестом указал на меня, — из Америки, да… Водитель хотел подать машину как лучше, ну вот и поставил под знак. Еще раз — извините.

Лейтенант посмотрел на меня, окинул взглядом «козла», и в глазах его явственно проступило недоверие. Но я уже протягивал ему нераспечатанный блок «Мальборо» и зажигалку.

— Ну нельзя же так… — заговорил наконец лейтенант, еще тяжело дыша. — Ну мог бы водитель по-хорошему… сказать… объяснить что к чему. Я бы понял… Всегда можно договориться…

— Понимаю вас, капитан, прекрасно понимаю. — рокотал Стас, обнимая гаишника за плечи. — Можете быть спокойны, больше такое не повторится. Ну, будьте здоровы, мы поехали.

Все время, пока шли переговоры, Артем крепко держал Левушку, а тот взъерошенным воробьем рвался из рук. Отпускать его было нельзя, ибо Левушкина ненависть вновь могла вылиться в непредсказуемые действия и перечеркнуть миротворческие усилия Стаса. Был у нас уже такой случай совсем недавно, весною.

Ехали на этом же «козле» за город, на дачу, ехали той же компанией: Артем, Стас, я и Левушка за рулем. Гнали от души, за сто. Инспектор из лютого подмосковного дивизиона тормознул Левушку и отобрал у него права. Стас, как всегда, виртуозно вел переговоры, а виновник стоял поодаль, глядя в землю и ковыряя в ней носком ботинка. Наконец умиротворенный инспектор протянул ему документы и заметил напоследок — так, для порядка, — мол, возвращаю вам, товарищ водитель, права, а вы уж впредь не превышайте скорость, и вообще не грех бы машину помыть. Левушке бы благодарно кивнуть, схватить права и дуть с места происшествия. А он тяжело посмотрел на инспектора и брякнул: «А пошел ты на хуй!» За свою принципиальность Левушка на пару месяцев лишился прав, и одному Богу ведомо, сколько стоило нам труда и денег получить их обратно.

Эта печальная история еще свежа в нашей памяти, поэтому Артем, ни слова не говоря, запихнул Леву на водительское место, мы мгновенно расселись, и «козел» тронулся, смачно стрельнув выхлопной трубой. Левушка, по своему обыкновению, хорошо взял с места, и вот мы уже понеслись по шоссе, обгоняя «волги», «жигули» и иномарки.

Споро шел наш «козел», даром что неказист. Но есть, как ни обидно, машины и помощнее, и побыстрее. Сзади требовательно погудели, да не по-нашему, а как-то пронзительно и угрожающе. Я обернулся и увидел горящие фары прямо на хвосте нашего «козла». Еще раз гуднули и еще. Ох как не хотелось уступать дорогу, но сила силу ломит, а скорость — скорость. Левушка матюгнулся в усы и взял вправо. И мимо нас, словно «козел» встал на месте, просвистел «гранд чероки» с теми же нью-йоркскими наворотами, только не темно-синий, а темно-вишневый.

Я успел заметить рядом с водителем благородную голову своего знакомца — высокого, а за его спиной — женскую головку. И мне показалось, скорее всего, только показалось, что эта головка мне тоже знакома — та самая головка, которую, не ровен час, могли оторвать по моей вине.

Я и прежде, в тинистые, подернутые зеленой ряской времена, возвращаясь домой, в Москву, после недельной отлучки, поражался и радовался истинным и мнимым переменам. Меня умиляли сущие пустяки: по-новому оформленная троллейбусная остановка на Тверской, вспыхнувшая на знакомой крыше неоновая реклама, подросший в мое отсутствие на этаж строящийся на выселках, где я живу, дом. К радости примешивалась легкая обида: надо же, мой город жил без меня, и вроде бы даже неплохо. А с недавних пор в голову полезло совсем дурное — вот не станет меня, но все равно будут подыматься этажи, загораться рекламы, ходить по улицам молодые длинноногие бабы в юбках, каких при мне не было, в общем, отряд не заметит потери бойца…

Вот и сейчас всего месяц не был в Москве, а казалось, что Ленинградский проспект, Тверская, Садово-Каретная изменились до неузнаваемости: понаставили палаток-ларьков, что-то сломали и обнесли забором, а забор облепили яркими рекламами, знакомый с детства дом покрыли зеленой вуалью — не иначе за переделку взялись умельцы-турки. А тут еще Артем со Стасом наперебой подкидывают городские новости.

С т а с. Слушай, в палатке на Никольской, рядом с ГУМом, сидельцы выставили во-о-т такой член из пластика.

Я. Ну да?!

А р т е м. Сами видели. Несказанной красоты вещь: розовый, в натуральную величину.

С т а с. Ну уж не совсем чтобы в натуральную — на свой-то давно последний раз смотрел? То-то же. Раза в полтора больше — на зависть кавказцам.

А р т е м. Почему кавказцам? Зачем кавказцам? Всем крещеным и некрещеным.

Л е в а (с каменным лицом, не отрываясь от дороги). Обрезанным и необрезанным.

Пошли-поехали, ерники…

Я. И что, покупают?

Стас. Врать не стану, при мне не брали. Но дамочки смотрят, облизываются.

Л е в а (мне). Могу поставить оптовую партию. Но не меньше тысячи штук. Берешь?

Я. П-о-о-шел…

Милые вы мои, как же я по вам соскучился, по рожам вашим и голосам, по ленивому московскому стебу, по розыгрышам и подначкам, по чуши, которую вы несете с самым серьезным выражением, по вашей перманентной готовности помочь, отдать последнее и тут же разыграть, одурачить, сделать козу. И как не хватает здесь Шурки, чтоб подхватить шутку, развить ее, довести до абсурда. Нас четверо плюс он, Шурка, это и был костяк нашего испытанного временем, несгибаемого банного политбюро.

Я (вслух). Все в сборе, кроме Шурки. Кворум.

Л е в а. Назвался членом — иди на пленум. Собрали кворум — отдули хором. Чем Шурка-то занимается?

Я. Скелетами торгует.

В с е (хором). Ну да?!

Трясущийся на московских ухабах и колдобинах «козел» — не лучшее место для подробного и обстоятельного рассказа, которого ждали от меня мои самые близкие люди, тем более что я, словно впервые попавший в Москву иноземец, то и дело вскрикивал: «А это что?» В общем, разговор наш перепрыгивал с одной темы на другую.

Стас сказал, что в моем издательстве обвальное сокращение и я запросто могу остаться на улице. Неприятная новость, но переживу. Левушка тут же пообещал взять меня к себе на автобазу, он, между прочим, там человек не последний, ее начальник.

Я спросил у Славика, что у него с академической задолженностью, и мой сынок, гордость моя, не без достоинства ответил: полный порядок — все раскидал, папаня. Стас тут же пробурчал что-то насчет яблока и яблони.

Да, а что с баней, в сауну-то ходите? Какая там сауна?! Федор Федорович зарегистрировал фирму «Здоровье» и лупит теперь столько, что потеть начинаешь, едва услышишь цену, — никакая сауна не нужна. Беда!

Вспомнилось, что Артюша аккурат перед моим отъездом стал появляться на людях с длинноногой блондинкой-манекенщицей. Как роман-то развивается? А никак, отвечает Артюша и делает несчастное лицо: «Не взяли Артема в депо». Я не перечитывал ту великую книжку со школы, но твердо помню, что Артемом звали старшего брата Павки Корчагина. Наш Артем любит повторять эту фразу и утверждает, что точно цитирует классику, — поди проверь. Впрочем, жалуясь, что не взят в депо, Артюша чаще всего просто брешет: он, красавец и дамский любимец, отказа не знает, можно сказать, все депо для него открыты. Кокетничает, мерзавец.

Между тем мы уже почти приехали. Промчались по проспекту до последней станции метро — отсюда видна кольцевая автодорога, развернулись и ушли в жилой массив. Пошла череда одинаковых многоэтажек улучшенной (по сравнению с чем?) планировки, по-осеннему тоскливые голые деревья, развезенная по асфальту глина, переполненные мусорные баки, сиротливые машины, скучившиеся на узких тротуарах. А вот и моя одноподъездная башня, вот и мой старичок «москвич», на всякий случай — береженого Бог бережет — стреноженный, хитроумно обездвиженный мною перед отъездом.

Я дома.

Мы уже входили в подъезд, когда меня окликнули. Оглянулся — сосед Гоша, в ватнике и обвисших на коленях трикотажных тренировочных штанах, возится в своем «жигуле» семьдесят какого-то года выпуска. Колоритнейшая личность этот Гоша, доложу я вам. Профессор юриспруденции, разочаровавшийся в советском праве и, как он сам говорит, ушедший из него влево: в своей квартире он выгоняет тюльпаны к великому всенародному празднику Восьмое марта и продает их на рынке. Я зову его цветоводом-мичуринцем.

— С приездом, сосед! — крикнул мне профессор Гоша, высовывая голову из-под капота.

— Здорово, мичуринец! — ответствовал я. — Как луковицы?

Гоша распрямился и, приложив черный от машинного масла палец к губам, скорчил страшную мину — его деятельность на ниве цветоводства известна всему дому, но гриф «совершенно секретно» еще не снят. Я понимающе закивал головой: мол, все понял, больше ни слова.

— А я тебя, сосед, давно поджидаю. Тут на прошлой неделе у тебя делали уборку, я и спросил, когда хозяина ждать. Сказали, вот-вот прибудет. Как съездил-то? Как там Америка?

Я насторожился. Убирать мою квартиру никому не поручалось, да и ключи я никогда никому не оставляю. Ну разве что Артюше Косову — когда ему негде уединиться с очередной подружкой.

— Кто делал уборку? Ты ничего не перепутал?

— Да нет. Я как раз к машине спускался, а они твою дверь отпирали — мужчина и женщина, очень миленькая, я еще тебе позавидовал. Приветливые такие…

Не дослушав Гошу, не рассказав ему, как там Америка, не удостоверившись даже, что с луковицами все в порядке, я взбежал на третий этаж и вставил ключ в замочную скважину.

Времена нынче наступают тревожные, давно пора укрепить дверь и врезать новый, приличный замок — так поступают нынче все серьезные люди, но я тот еще разгильдяй, к тому же убежден, что брать у меня в квартире нечего. С полоборота ключа я отпер разболтанную дверь и шагнул в крохотную прихожую. Мои спутники стояли у меня за спиной.

У меня типовая из типовых однокомнатная квартиренка. Открыв входную дверь, сразу обозреваешь все свои владения: десятиметровая (предмет всеобщей зависти) кухня справа и двадцатиметровая жилая комната слева — как две неравные штанины. Когда несколько лет назад я сюда въезжал, планировал порушить стену между комнатой и кухней и создать единое пространство обитания. Я тогда и не ведал о существовании жилищ, вроде Барбиной студии, поэтому считал себя пионером-квартиропроходцем и очень гордился своей идеей, однако до реконструкции руки не дошли, и перегородку я так и не снес. Ограничился тем, что побелил все стены, а ванную комнату выкрасил в черное — по-моему, красиво.

Итак, я вошел в квартиру и включил свет — уже смеркалось. Бросил взгляд на кухню и увидел, что светлый блестящий линолеум покрыт отпечатками ног. Натоптали сильно. Сомнений не было: в квартире без меня побывали.

Холостяцкая жизнь действует на людей по-разному. У одних она формирует неряшливость и полное пренебрежение к своему быту, у других — гипертрофированную, нездоровую тягу к стерильной чистоте и образцовому порядку. Пожалуй, я ближе ко вторым. Я не то чтобы особенно забочусь о чистоте своего жилья, нет, порой не мету и не вытираю пыль неделями, но не переношу, когда что-то не на месте, и испытываю едва ли не физическую боль, если мой гость, достав с полки книгу и полистав, небрежно бросит ее на диван, хотя стараюсь не подать виду, что страдаю. Кухонные табуретки должны быть задвинуты под кухонный стол, прочитанные газеты — запихнуты в газетницу, книги должны стоять на полках ровно — корешок к корешку, а бумаги на письменном столе — лежать ровными стопками, ни в коем случае не наперекосяк, а непременно параллельно краю стола. Полагаю, что эта дурь — примета надвигающейся старости, но ничего не могу с собою поделать. А в остальном, поверьте, я вовсе не педант.

Понятное дело, уезжая на месяц, я с особым тщанием расставил все на места, и это сейчас облегчало мою задачу — обнаружить, что похищено во время «уборки». К тому же рядом был Артюша.

Да, представляя читателю Артема Косова, я забыл упомянуть его профессию. С недавнего времени он бригадир шабашников — строит дачи и загородные коттеджи по индивидуальным проектам и весьма недурно зарабатывает. А до нынешней эпохи массовой смены профессий он был, как и все мы, нищим — работал следователем, впрочем, не простым сыщиком, а следователем по особо важным делам, важняком, районной прокуратуры, это что-то вроде комиссара Мегрэ. В общем, сыскного опыта ему не занимать.

Артюша усадил Стаса, Леву и Славика на диван, чтобы не путались под ногами, и стал показывать мне, где и что смотреть. Первым делом мы отправились на кухню и ничего существенного, кроме упомянутых уже следов, там не обнаружили. На кухнях домушники непременно ищут ценности в сыпучих продуктах: почему-то считается, что манка, сахарный песок и соль — самое надежное место для хранения бриллиантов, изумрудов и золотишка. Ни того, ни другого, ни третьего у меня отродясь не было, впрочем, крупу и сахар-песок я тоже не держу. Есть банка с хорошим чаем и жестянка, полная зерен кофе, — я внимательно слежу, чтобы эти жизненно важные для меня припасы никогда не переводились. В банки никто не лазал.

У меня много книг, и одна кухонная стена занята полками со справочной литературой, которая не поместилась в комнате. Вот здесь мы обнаружили следы поисков: книги местами стояли неровно, два словаря вообще валялись на полу.

Мы вернулись в комнату. Здесь беспорядка было больше — у меня все стены в книжных полках, а книги почему-то больше всего интересовали «уборщиков». И еще письменный стол, все ящики которого были выдвинуты, а бумаги в беспорядке разбросаны.

Поправляя сдвинутые корешки книг, я пытался понять логику побывавших здесь в мое отсутствие людей. Что они искали? Неужели не увидали сразу, что ценностей здесь нет и быть не может? Самая дорогая вещь у меня, единственный предмет роскоши, — новенькая электрическая машинка «оливетти». Ее не взяли — вот она стоит, только почему-то сдернут чехол. Что берут еще? Произведения искусства — даже полуграмотный домушник знает: нынче они в цене. Но все на месте: яркие веселые «Праздники» письма начала века, несколько работ моих друзей-художников — живопись, акварельки, гравюры. Дорогие, очень дорогие мне вещи, но мне и только мне — ох, отнюдь не художественные ценности, рыночная стоимость близка к нулю.

Что еще? Техника нынче в цене. На месте пятнадцатилетний двухкассетник «Сони», на месте черно-белый «Шилялис». А кому они нужны? Антиквариат? Нет его у меня. Разве что поршень от ЗИЛа, старый подарок Левушки, он мне служит и пепельницей, и грузом, которым я придавливаю бумаги, и гнетом для жарения цыплят табака. Разве что макет гранаты, который я зачем-то сунул в карман, когда последний раз проходил военные сборы, и уже несколько лет держу на своем столе. Не то, не то, не то…

Мы с Артемом молча обследуем комнату пядь за пядью, Стас, Левушка и Славик молча наблюдают за нами. Наконец начитанный Славик не выдерживает.

— Дядя Артем, может, сфотографировать следы, поискать отпечатки пальцев? — спрашивает он.

— Непременно сфотографируем и повесим на стенку, — угрюмо отвечает Артем.

— Контора? — это вопрос Стаса.

— Похоже на контору. Очень похоже, — так же угрюмо говорит Артем, валится в кресло и закуривает. — Погляди бумаги. Кроме бумаг, их как будто ничего и не интересовало.

Разбираться в своих бумагах могу лишь я один, тут Артем мне не помощник. Перебираю разбросанные папки и отдельные листки, рукописи, правленые корректуры, файлы, блокноты, связки писем, пухлые кляссеры с накопившимися за годы журналистской работы визитными карточками.

Проходит минут двадцать, и я начинаю понимать, что обнаружить все пропажи мне все равно сразу не удастся, они будут выявляться со временем, когда мне понадобится та или иная бумажонка, а я ее не найду и буду грешить на «уборщиков», хотя на самом деле вполне мог и сам куда-нибудь ее запихнуть. Сейчас же можно констатировать исчезновение: моей толстой телефонной книжки, куда я свожу все адреса и телефоны, которые когда-нибудь могут понадобиться, моего ежедневника-поминальника за этот год, папки со старыми записями и газетными вырезками по Энску, ленты из пишущей машинки. Все.

Остается оценить тяжесть утраты. Ленту давно пора менять, энско-шменское досье давно пора выбросить — отработанный пар, репортерская тема, к которой я вряд ли когда-нибудь вернусь. Переживу. Восстановить сводную телефонную книгу по старым карманным книжкам можно — на это уйдет не меньше недели, но тоже переживу. А вот без ежедневника нынче я как без рук. Там все мои дела и деловые встречи на ближайшие недели — тщательно расписанные и спланированные еще до отъезда, там бездна нужных имен, телефонов и адресов, которые я не успел переписать в другие записные книжки. Это катастрофическая потеря, и я не знаю, как ее восполнить, как выбраться из информационной ямы, в которую я угодил по злой воле таинственных недругов. И главное: кто они, эти недруги? чем я им насолил? зачем им бесценные для меня, но больше никому не нужные записи?

Растерянный, я сижу в кресле возле письменного стола, и вид у меня, должно быть, такой убитый, что Славик вскакивает с дивана, подбегает ко мне и участливо обнимает за плечи. У нас с ним внешне сдержанные мужские отношения — подобных телячьих нежностей прежде никогда не было.

Артем, Стас и Лева молча ждут, когда я заговорю. Наконец я стряхиваю с себя оцепенение и перечисляю пропажи.

— И все? — с облегчением спрашивает Стас.

Я киваю головой.

— Больше ничего не тронули, — констатирует Стас. — Контора! Точно контора! — Такое впечатление, будто он признает за гэбухой естественное право вломиться в мою квартиру и взять, что ей понадобится, будто благодарен ей, что все сделано чисто и ничего ценного не пропало.

— Что у них к тебе? — хмуро спрашивает Артем и, не дожидаясь ответа, размышляет: — Телефонная книжка, ежедневник, лента от машинки, то есть последние записи… Значит, интересуются контактами. Когда ты был последний раз в Энске?

Да, Энск, энская папка. Переживая пропажу ежедневника, я как-то выпустил ее из виду, между тем она была недвусмысленным указующим перстом: неясный мне, но явно нечистый интерес Натана к своему родному городу, его счеты с Борей-Степой. Какая-то муть — гешефты, полууголовщина, а может, и безо всяких «полу». Все это уже непонятным образом прилипло ко мне как банный лист, повлекло за собою — прямо или косвенно — ночные нью-йоркские кошмары, которые я хотел было выкинуть из головы, ну не выкинуть, так законсервировать в виде приятных на расстоянии романтических приключений, случившихся со мной далеко-далеко, за океаном. Ан нет, оказывается, никуда от них не уйдешь, не денешься: «Я по свету кручусь, заметая следы, третий день проживаю я в Чили…» Кажется, приехал к себе домой и — в полной безопасности. А на самом деле ты у них — у кого «у них»? — как на ладони: «Но компьютеры в памяти прочно хранят обо мне много всяких хреновин…»

Паскудно стало на душе, несвежо. И тут Лева, замечательный наш Левушка, привыкший жить не счетом, а чувством, не склонный к умствованиям и анализу, предпочитающий рубить, а не распутывать, вскочил на ноги и сказал самое мудрое, что можно было сказать в ту минуту:

— А пусть они подавятся! Давайте, мужики, на стол собирать.

Не могло быть сказано ничего точнее и своевременнее. Словно топором обрубило жирные щупальцы, опутавшие мою однокомнатную квартиру, словно свежим ветром сдуло гнетущую тревогу, словно мокрой тряпкой стерло зеленую совковую тоску — исчез холодный враждебный мир, а мы остались в теплом уютном коконе любви и дружбы, взаимной приязни, доброй шутки и беззлобной подначки. И вот уже Артем раздвигает посреди комнаты стол-раскладушку, Стас расстилает на нем клеенку, Левушка тащит из своего «козла» пакеты с выпивкой и закуской, Славик крупными ломтями режет черняшку, вкус которой я чуть было не забыл на чужбине, а я лезу в холодильник, где кое-что припас к возвращению — не на веки же уезжал. И бутылочка «Столичной» у меня нашлась — не позарилась на нее контора, и литровая банка соленых огурцов под раскидистым укропным зонтом, и килька пряного посола (посол Советского Союза — чудесная застольная шутка!), и сопливые грибочки, с ними намаешься — ни в какую не хотят цепляться на вилку, и печень трески, которая, говорят, вредная, потому что много жиру, но зато шибко вкусная — так и тает во рту…

Выпили с приездом, выпили за встречу, выпили за присутствующих дам, хотя дам никаких не было — просто дурачились. Я незаметно для Славика дал мужикам знак притормозить: как-никак парень к нашим космическим скоростям не приучен. Тут подоспела сваренная Левой картошка, и за неторопливой трапезой я стал рассказывать о поездке.

О манхэттенской суете рассказывал и о бруклинском захолустье, о Лиечке, которая на Брайтон-Бич делает себе шопинг, как у себя в Гомеле, о Натановом цехе и черном телефонном жулике, о Шуркином житье-бытье и конечно же о замечательной науке остеологии, которая не сегодня завтра озолотит нашего заокеанского друга. Показывал в лицах наш визит к старичку Костоломоффу — все помирали со смеху.

Не обо всем подряд я рассказывал, кое-что утаил. Вскользь упомянул Барби: мол, у старика костознатца черненькая секретарша — пальчики оближешь, и все. Не рассказывать же мне при сыне, что мы вытворяли с нею в ее студии на просторной и пружинистой койке. Честно сказать, вряд ли и без Славика я бы заговорил о ней — что-то не улеглось еще у меня, что-то саднило, беспокоило, в этом «что-то» мне предстояло разобраться. Зато поведал об уроке уличной драки, который я преподал нью-йоркским качкам, — у Славика глаза загорелись от гордости отцом, а у меня — от счастья, что он гордится мною. Когда же дело дошло до газетной заметки, где геройского пса Жору окрестили Жопой, все буквально рыдали от хохота. А вот о другом ночном приключении я рассказывать не стал — сам не знаю почему.

Когда я закончил свой рассказ, как водится, пошли расспросы: что делает тот, где устроился этот и вообще как, что и почему. Разумеется, интерес моей аудитории больше был сосредоточен на Шуркиных делах и его фантастическом скелетном бизнесе. Левушку интересовало, где «Остеотраст» раздобывает сырье, то бишь покойников, законник Артем, понятное дело, расспрашивал о правовой стороне дела. А Стас выслушивал их вопросы и мои ответы и что-то, хитрец, соображал.

— Послушай, старик, — наконец заговорил он, обращаясь ко мне, — познакомь меня с этими ханыгами, с Шуркиными подельщиками из этого, как его, «Остеотраста».

— А я с ними видеться не собирался. Шуркино поручение выполнил, скелет отдал — на кой они мне? Что я там забыл?

— Тебе-то они, наверное, и впрямь ни к чему, а мне могут пригодиться, — ответил Стас задумчиво, и все мы, зная его деловую хватку, поняли: что-то наш Стасик замыслил серьезное.

— Тоже задумал кости продавать? — спросил Левушка, и все мы засмеялись, представив, как Стас торгует скелетами у себя на телецентре в Останкине.

Один Стас не смеялся и даже стал еще более задумчивым, он мял пятерней свои пухлые щеки, словно проверял, хорошо ли выбрит, и шевелил губами, будто подсчитывал расходы-доходы.

— А вы знаете, кажется, и в самом деле буду продавать, — сказал он наконец. — Непременно буду. Считайте, уже продал. Хороший сюжет продал. У нас чернуха сейчас в цене. А тут еще бизнес, да к тому же международный, да к тому же с участием, как у нас теперь говорят, бывших соотечественников, волею судеб оказавшихся за рубежом. Не смейтесь, я из этих скелетов конфетку сделаю. Когда я подавал заявку на блядей, все тоже смеялись…

Тут Стас внезапно умолк, глянул на часы, хлопнул себя по лбу и завопил:

— Опоздали! Включай телевизор!

Старый «Шилялис» бесконечно долго нагревался, Стас ерзал на табуретке и бормотал: «Как же я мог забыть, ай-яй-яй, совсем голова никуда…», — наконец экран засветился, мелькнула, исчезая, заставка, и перед нами появился еще один Стас — на экране.

Стас, что сидел с нами за столом, расплылся в довольной улыбке — он любил себя в телевизоре и искренне верил, что делает в нем важное и полезное для общества дело. Тот, что на экране, стоял в клетчатой кепке, с микрофоном в руке под козырьком парадного входа в отель «Интурист» на Тверской и низким телевизионным Стасовым баритоном рассказывал о нелегкой судьбе и нелегкой работе ночных бабочек.

— Сейчас я вам покажу… — произнес экранный Стас, но мы так и не узнали, что он покажет нам и миллионам прочих телезрителей: конец фразы был заглушен нашим гоготом.

Гоготали же мы вот над чем.

Давным-давно в славном городе Риге жил-был неплохой, вполне профессиональный журналист. Недурно писал, много печатался, знали его и за пределами Латвии. Была у него единственная слабость, причем, увы, в сексуальной сфере, — он был экс… тьфу, не могу выговорить этого слова, эксгибиционистом. Но кто, скажите, без изъяна? До поры до времени о порочной наклонности нашего журналиста знал лишь узкий круг его друзей и сослуживцев, но в один прекрасный день он не удержался и прямо из окна редакции стал демонстрировать прохожим то, что имел склонность демонстрировать. А денек и на самом деле выдался прекрасный, был любимый латышами летний праздник, когда чистые девушки с льняными волосами ходят по улицам и поют песни чистыми голосами. И вот чистые девушки увидали нечистое зрелище, и сделался большой скандал, и выгнали нашего журналиста из редакции. А потом задумались: вполне идеологически выдержанный товарищ, к тому же, что особенно важно, национальный кадр — такими не кидаются. Еще подумали и решили: пусть работает на идеологическом фронте и искупает свой не такой уж страшный проступок на местном телевидении. Вот тут-то и загоготала вся журналистская братия по всей необъятной нашей стране.

— Показывай, не томи душу, показывай… га-га-га… — гоготал Левка.

— Ах ты наш выставочник! Что ж ты нам покажешь? — закатывался Артюша.

— А ну вас, черти, — беззлобно огрызался Стас за столом. — Бросьте ржать. Дайте же послушать, Христа ради.

Застольный Стас хотел послушать Стаса экранного. Мы потихоньку угомонились и дали ему такую возможность. И сами стали слушать и смотреть. И прониклись симпатией к девчонкам, чья профессия до недавнего времени у нас и вовсе профессией не считалась, а считалась сплошным срамом, упоминать который можно было разве что в милицейских протоколах. А ведь проблема-то существует. И Стас наш — вот смельчак! — взял да поставил ее.

Мужики разошлись за полночь, а Славик остался ночевать у меня. Я постелил ему на диване, и он моментально уснул. А я немного прибрал и улегся в свою койку. Скрипнули пружины, я натянул одеяло на голову и второй раз за этот длинный день подумал: слава Богу, я дома.

Глава 10

Странная штука. Жил себе припеваючи в городе, побывать в котором мечтал сызмальства, вел жизнь богатого бездельника, был окружен заботой и вниманием, в общем, как говорится, сыт, пьян и нос в табаке, да еще такая баба, можно сказать, подарок судьбы, но нет же — сидело, извините, шило в заднице: тянуло домой, к друзьям, к работе, привычному обиходу, к родной речи на улицах, к родной пьяни у магазина.

Дождался — вернулся домой, получил что хотел. Вот оно — кругом все родное: под окном набравшийся с утра дворник-лимита Николай костерит почем зря профессора Гошу, забывшего возле своей машины пустую картонную коробку; у соседнего дома стоит мебельный фургон, что-то выгружают — судя по сочным репликам грузчиков, тяжелое; по загаженному сырому газону носятся собаки — хозяйские и бездомные; с грузовика торгуют картошкой и антоновкой. Ни словечка по-английски, все на русском.

Все свое, понятное. Но отчего так тревожно?

Я сидел перед окном за машинкой — вставил свежую ленту, вставил чистый лист бумаги — и пытался восстановить в памяти неотложные дела и встречи из похищенного ежедневника.

Ладно, Бог с ними, с делами, что вспомню, то вспомню, а что забуду — Земля не перевернется. Но отчего так муторно?

Там, в Нью-Йорке, была реальная опасность, хотя ни я, ни хитрый Натан толком не знали, откуда она исходит. Накладочка вышла, говорил Натан. Каждая из двух этих нью-йоркских накладочек могла оказаться в моей жизни последней, но настоящего страха тогда я почему-то не испытал — может, просто не успел? Мой неновый организм ответил на стрессы хорошим выбросом адреналина, и такая физиологическая реакция на опасность, как я потом заключил, даже чуть омолодила меня, в немалой степени помогла мне не осрамиться перед Барби, наверняка знавшей мужиков не чета мне.

Отчего же так тревожно, так муторно сейчас?

Шмон в Шереметьеве, шмон в моей квартире. Рука конторы.

Артем спросил: что у них к тебе? Откуда я знаю? Да ничего! Какие у меня дела с конторой, какие у конторы дела ко мне? Да никаких! Впрочем, почем я знаю?

Контора, гэбуха, Галина Борисовна… Всемогущая, всевидящая, вездесущая. Я всегда посмеивался над контороманией: на работу не взяли — контора, вынули статью из полосы — контора, баба не дала — тоже контора. А кто ее в глаза видел, эту таинственную Галину Борисовну?

Не надо лгать самому себе — видел! Глаза в глаза смотрел, когда пытались вербовать на заводе, где работал после армии. Каждый день сталкивался в коридорах издательства с ее полномочным и почти не скрывавшим своих полномочий представителем Владленом Максимовичем. Наблюдал живьем, в деле, когда до самого отъезда диссидентствовавшего Шурку водила наружна. Мало того что видел, в гостях побывал у нее, в самом ее логове.

Лет пятнадцать назад было дело. Посреди рабочего дня у меня на столе зазвонил телефон. Незнакомый мужчина назвал меня по имени и отчеству, представился именем же и отчеством, которые, впрочем, попросил вслух не повторять, и выразил надежду, что я не сочту за труд подъехать к нему на короткий разговор в райотдел комитета. Это зачем? — поинтересовался я. Не по телефону, ответил звонивший. Так не сочтете за труд? Не сочту.

Я приехал на указанную улочку, нашел строение номер три (не дом, заметьте, строение) и неприметную дверь без таблички, нажал на кнопку звонка, и мне тотчас же отворили. Я назвал имя и отчество меня пригласившего. Как же, как же, добро пожаловать, вас уже ждут. Действительно, ждали: по коридору мне навстречу шел, радушно улыбаясь, аккуратно причесанный, с проборчиком, молодой человек в недорогом, но тоже аккуратном костюмчике, воротничок накрахмален, неброских тонов галстук на месте. Протянул руку, назвался, провел в кабинет.

Поговорили о том о сем. Вернее, он говорил, а я односложно отвечал. Он почтительно похвалил мои публикации, с уважением отозвался о печатном органе, где я работаю, и одобрительно — о теплом климате, который царит в редакции. Откуда вы об этом знаете, о климате-то? А как не знать, как не знать, когда я ваш куратор. Так вот, без экивоков, — куратор.

Еще о том о сем, а потом напрямую: у вас случайно не завалялась страничка-другая этих самых стишков? Знаете, всякие разговоры ходят, а мы все не в курсе, нам бы хоть разок глянуть, о чем там речь-то.

Вот оно в чем дело! В то время у нас по редакции гуляли любительские вирши — не то чтобы антисоветчина, но никак и не советская поэзия. Помнится, что-то про бровастого генсека и его дикцию: «сиськи-масиськи» — так старец выговаривал нелегкое политическое слово «систематически» — и прочее. Довольно нескладные вирши: глагольная рифма на глагольной рифме и глагольной рифмой погоняет, да и с размером не все в порядке. Но читали и посмеивались. Какой-никакой, но самиздат.

Теплый климат в редакции конечно же царил, но два стукача полагались в обязательном порядке, и мы их давно уже вычислили. Так что врать — мол, не видал, не слыхал — было просто смешно. Однако я не спешил идти на выручку куратору: о чем это вы? Но зачем же вы так — прекрасно знаете о чем. И все-таки — о чем? Я уже сказал русским языком, а вы заставляете меня повторяться — о стишках антисоветских, о поклепе на нашу партию и ее руководителей. Заметно было, что куратор начинает раздражаться: раскраснелся, кулачком по столу еще не стучит, но постукивает.

Ну, говорю, что-то слышал. А сами не читали? Нет, отвечаю, не интересно. А у нас есть сведения, что читали. Ошибочные сведения, возражаю, ваши стукачи мышей не ловят. Ладно, ладно, идет на попятный куратор, мы вас ни в чем не виним и вообще о вас самого лучшего мнения. Тронут. Так что рассчитываем на сотрудничество: нам любопытно знать, кто же автор этого злостного пасквиля и кто способствует распространению. Ничем не могу помочь — за пределами моей компетенции. И все же постарайтесь. И стараться не стану, у меня дел выше головы, сами знаете, вворачиваю я, идеологический фронт — не хухры-мухры, а ваши люди в редакции даром комитетский хлеб едят. И все же, и все же, и все же…

Долго тянулась эта тягомотина. За окном уже стемнело. Несколько раз звонил телефон, и куратор односложно — да… нет… хм… — отвечал кому-то, а потом непременно извинялся передо мной и вновь заводил свое. Наконец куратор — то ли утомился, то ли понял, что ничего от меня не добьется, — сказал: как бы то ни было, он не теряет надежды на плодотворное, полезное для обеих сторон сотрудничество. Если что узнаете-увидите-услышите, вы понимаете, о чем я, непременно позвоните, вот вам телефончик, только не записывайте, запомните, смотрите, какой простой номер — все двойки да нули. Запомнили? Чтобы отделаться, я кивнул, а куратор, проводив меня до двери райотдела, долго тряс руку и благодарил за то, что я при всей своей занятости на идеологическом фронте выбрал время и так вот запросто, не чинясь, заехал.

Выйдя на улицу, я смачно сплюнул и сунул ключ в дверной замок своей машины. И тут же себя обложил — надо же, так перепугался вызова в гэбуху, что забыл запереть дверь. Лишь усевшись и включив зажигание, я обнаружил: забывчивость ни при чем — машина внаглую взломана и обчищена. Понятное дело, специалистам конторы ничего не стоило аккуратно открыть двери, но они просто выдавили форточку. Почему? Может, это была открытая угроза, может, жалкая имитация заурядного уличного грабежа — это под дверью-то райотдела! Но скорее всего, они просто поленились подобрать ключ.

Я кинулся смотреть, что пропало. На заднем сиденье, на грязном снегу возле машины были разбросаны гаечные ключи и отвертки. Взяли только спортивную сумку, которая служила мне одновременно и портфелем, и авоськой. В качестве авоськи она содержала батон хлеба и пакет полугнилой картошки из овощного рядом с редакцией — пусть подавятся, а вот в портфеле я хранил целую пачку документов, рукописи и записные книжки, в том числе телефонные, в том числе ежедневник.

И тогда уперли ежедневник, и сейчас уперли ежедневник! Я вспомнил, как куратор во время беседы со мною угукал и хмыкал в телефонную трубку, должно быть, давая «добро» на взлом моей машины, и меня охватила ярость.

Я бросился к двери райотдела и так вдавил кнопку звонка, что у меня побелел палец. Дверь мгновенно отворилась, словно куратор ожидал моего немедленного возвращения. Он стоял на пороге и всем своим видом демонстрировал фальшивое удивление и озабоченность. Ай-ай-ай, какая неприятность! Документы, бумаги, что вы говорите, ах, какая неприятность! Я немедленно вызову милицию, только вы им не говорите, что были у нас, скажите, просто зашли в магазин…

Милицейский наряд в желтом «уазике» появился через несколько минут, но врать мне не пришлось, потому что поблизости никакого магазина не было, а менты, смущенно отворачиваясь от меня и не задав ни единого вопроса, быстренько составили протокол, пообещали позвонить, если пропажа обнаружится, и так же быстро укатили.

Я поднял воротник куртки — из разбитой форточки отчаянно дуло — и поехал домой. Рукописи, документы и блокноты я нашел через пару недель в своем почтовом ящике. Батон и картошку не вернули.

Любопытно, как будет на сей раз, — подбросят в почтовый ящик или нет. Впрочем, какая разница…

Когда видишь опасность, допустим, угрожающего тебе ножом ублюдка, хоть знаешь, что делать: можно изловчиться и вырубить его или перехватить нож, на худой конец просто бежать. Контору не вырубишь и от нее не убежишь, но коли известно, почему она тобой интересуется, всегда есть возможность принять какие-то меры, погасить ее интерес к тебе. Тогда, пятнадцать лет назад, я сделал все возможное, чтобы больше не видеть и не слышать зловредные стишки, и конечно же предупредил всех, кого мог предупредить. Разумеется, об этом стукнули куратору с пробором, он еще раз позвонил мне в редакцию и стал выговаривать: как же так, мы же с вами договаривались о полной конфиденциальности, надо бы еще раз встретиться и все обсудить в деталях. Надо встретиться, ответил я и назло ему громко, чтобы все слышали, обозвал его по имени и отчеству, так присылайте повестку. Больше он меня не беспокоил.

Какие меры я могу принять сейчас? Как избавиться от навязчивого внимания конторы? Для этого прежде всего надо понять, чем вызвано ее внимание. Ждали, что я привезу с собою нечто, и поэтому подобающим образом встретили. Гену не тронули, — значит, ароматный Шуркин бизнес исключается, тут все в порядке. Что-то искали у меня дома, по компетентному мнению Артюши, контакты, вот уж мерзкое слово. Ладно, все мои контакты в телефонной книге и поминальнике, ищи, Галина Борисовна, рой носом, анализируй. Мне же, выходит, ничего пока не остается, как ждать, что она нароет. И пока выкинуть все из головы. А лучший способ выкинуть все из головы — заняться повседневными, будничными делами.

У меня всегда так получается. Перед отпуском, перед длительной командировкой я счастлив забыть о нерешенных проблемах, скомкать их, запихнуть в дальние ящики памяти и письменного стола — отложить неприятные объяснения, неотвеченные письма, неоплаченные счета. По возвращению все это выплескивается на мою непутевую голову ушатом холодной воды.

На сей раз я мог оставить до возвращения все, кроме одного: в моих отношениях с той, кому я звонил из нью-йоркской телефонной будки, давно следовало поставить точку. Я же малодушно не сделал этого до отъезда, а своим звонком из-за океана засадил абсолютно неуместную, ненужную нам обоим запятую. Всегда я так.

Первые три дня в Москве я так и не набрался мужества ей позвонить. И вот дождался — она позвонила сама.

— Але, куда ты пропал?

— Здравствуй. Да вот собирался тебе позвонить. Сама знаешь, как в первые дни…

— Знаю. Знаю, что собирался. Только вот из Нью-Йорка все-таки собрался, а здесь трудно номер набрать.

— Будет тебе. Столько навалилось… — Это я зря, не следует уходить в глухую защиту.

— Ладно. Ты приедешь?

Решительный, узловой момент разговора. Нет, милая, больше не приеду, не нужно ни тебе, ни мне, отработано, кончилось, пусть у тебя все будет ладно — вот как надо бы. Но это, в скобках, как комментарий к шахматной партии, — вариант с восклицательным знаком, прозеванный, упущенный шанс. Мой же следующий ход был беспомощным и заслуживал жирный знак вопроса:

— Приеду. Но я сегодня…

— Меня самой сегодня дома не будет. Завтра вечером приезжай. Соберется немного народу. Стас будет, еще кое-кто. Приедешь? Ладно, до завтра. — И повесила трубку.

Она решительная, и ее много: с меня ростом, высокая грудь, широкие бедра, крупная белокурая голова на крепкой шее — не толстая, даже не полная, но статная, словом, валькирия, а по-нашему — конь-баба. Я еще пошутил, едва мы познакомились, мол, у всех девушек имена в единственном числе — Маша, Галя, Лена, — а ваше во множественном.

Ее зовут Нелли. Познакомился я с нею без малого год назад в Останкине — она служит в редакции, где подвизается Стас. Она из тех редакторов программ, которые ничего не редактируют, а плетут интриги по телефону, болтают в коридорах, но знают на телевидении все и вся. И еще она вяжет на спицах — в редакции, в гостях, у себя дома, мне порою чудилось, что она считает петли, когда мы с нею в постели. Нет, это, кажется, я уже перебираю — даже расставаясь с женщиной, нельзя давать волю накопившемуся раздражению. Вяжет Нелли чисто и бескорыстно, обвязывает друзей и знакомых, вот и на мне сейчас весьма недурной пуловер ее работы.

Тем не менее идти к ней мне очень не хотелось: будут ее приятели и приятельницы с телевидения, будет скучная светская болтовня, а кончится все тем, что после ухода гостей я у нее останусь и наш завядший роман получит новый, мне абсолютно не нужный импульс.

Смертельно не хотелось ехать. И наверное, не поехал бы, а позвонил и что-нибудь наврал: нагрянули гости, срочная корректура, машина не завелась, голова раскалывается — умер-шмумер, лишь бы здоровье хорошее… Потом еще раз увильнул бы, потом еще. И так без объяснений, без слез и упреков, звонки все реже и реже, поздравлю с Рождеством, весною — с днем ангела, к тому времени авось кто-то у нее появится, и мы останемся друзьями.

Размечтался! Еще один комментарий к несыгранному варианту. В сыгранной же партии все вышло иначе.

Утром мне на работу позвонил Стас. Потрепались о разном, потом, прощаясь, он спросил как о само собой разумеющемся:

— Так у Нельки сегодня будешь? Тогда до вечера.

— Не знаю, честно говоря, не собирался…

— Как так не собирался? Странно. Она уверена, что будешь. И я ей обещал прийти только из-за тебя.

— Ты хочешь скрасить мне вечер?

— Не валяй дурака, нам надо поговорить.

— Ну и приезжай ко мне! — обрадовался я: вот он и повод остаться дома.

— Нет, не годится. Надо поговорить втроем. А Нель-ка к тебе приехать не может — народу наприглашала.

— Во-первых, что у нас за дела втроем? — упорствовал я. — А во-вторых, если так уж необходимо, давай встретимся у меня завтра.

— Не годится. Завтра подписываем договор.

— Договор?

— Ну да. Получасовой сюжет об этом твоем «Остео-трасте». Ты думал, я просто так языком молол? Что ты! Приняли на ура, звонят не переставая: когда будет заявка? Не беспокойся, заявку я сам накатаю — только мелочи уточним. К утру сделаю, и поедем договор подписывать.

— Ты с ума сошел! При чем здесь я, при чем здесь Неля?

— Интересно! Я в этих скелетах ни уха ни рыла, а ты весь в материале. Сценарий — твой. А чей еще? Тебе что, деньги не нужны? Ну, а Нелька — редактор, все уже договорено. Ты что-то имеешь против?

По правде говоря, я был полностью и решительно против, хотя что-что, а деньги мне были ох как нужны. Однако с ходу я не нашел никаких веских аргументов и потому все-таки согласился, впрочем с большой неохотой, приехать вечером к Нелли. А повесив трубку и еще малость подумав, пришел к выводу, что подписывать договор без ведома Шурки нельзя: а вдруг передача ему как-то навредит. И вообще, этично ли устраивать телешоу на костях, причем в буквальном смысле последнего слова? Наконец, мне вовсе ни к чему вступать с Нелли еще и в производственные отношения — с личными бы разделаться. С этим я и отправился вечером на Сретенку, где она жила.

Люблю ездить по Москве вечером. Особенно в скверную погоду — чем она хуже, слякотнее, тем лучше. На улице мерзко, пешеходы прячутся под зонтами, но все равно промокли с ног до головы, а в машине сухо, тепло, накурено, негромко верещит кассетник — хоть и плывет звук, но вполне различимы и слова, и мелодия, — раз в несколько секунд щетки лениво смахивают капли с ветрового стекла, и никуда не спешишь, не несешься, как днем, очертя голову из пробки в пробку, норовя обогнать, прижать, впихнуться в крохотный просвет в потоке, проскочить на желтый, а медленно накатываешь на светофор и бездумно, словно в костер, пялишься на красный свет, на его отсветы в осенней мороси, на его отражения в зеркальцах луж и мокрого асфальта. Чтобы смахнуть дневную усталость, озабоченность, раздражение, мне довольно прокатить по бульварам — от Гоголевского до Яузского, — скользнуть взором по знакомым с детства фасадам, по темным фигурам нахохлившихся под дождем классиков.

На Пушкинской у тротуара перед редакцией «Московских новостей» приплясывала от нетерпения мокрая, без зонтика, девчонка. Я тормознул и приоткрыл правую дверь. Были у меня черные времена, когда приходилось подрабатывать извозом, впрочем, не такие уж и черные: пусть и сидел на мели, но был весел и беззаботен, и с легким сердцем выезжал вечерами пошабашить, и всякий раз привозил домой свой четвертной — тогда это были деньги. Теперь такими делами не занимаюсь, хотя, признаться, иногда и не помешало бы, а сейчас тормознул просто от неожиданной жалости к промокшему и озябшему живому существу.

Девчонка сунула нос в машину: до Трубной, командир! Садись, кивнул я, и почему-то вспомнил того командира — нью-йоркского, с паяльником. И еще подумал, что в свои извозчичьи времена был бы доволен такой посадкой: целая рублевка всего за минуту работы — прекрасный почин! Доехали до Трубной, и она, скомандовав остановиться, принялась рыться в сумочке. Не нужно мне твоих денег, сказал я, дуй себе, не задерживай. Она удивленно посмотрела на меня, неожиданно чмокнула меня в щеку и выпрыгнула из машины. Нет, ты только подумай, старик, как хорошо в Москве!

Как и прежде сто раз бывало, сняли с меня бульвары душевный неуют от предстоящего визита, сняли все тревоги и преследовавшие меня последние дни тяжелые мысли о конторе. Я молодо, по-раллийному рванул с места, пересек Трубную, поднажал вверх по Рождественскому бульвару, не сбавляя скорости, свернул на Сретенку и еще раз налево — в узкий Печатников переулок, где молодцевато остановился у старого пятиэтажного дома, едва не вмазавшись радиатором в солидный зад вишневой иномарки.

Из скупых сведений о себе, которые я успел походя выложить, уже известно, как я зарабатываю свой хлеб. Пишу в основном на промышленные и экономические темы, в общем, банальная журналистика. Но, признаться, тянет на большее — плох тот солдат, который не мечтает, и так далее, — словом, уже напечатал два небольших рассказа, пока что в провинциальном журнале. Это я к тому, что не чужд сочинительства. Так вот, в своих придуманных сюжетах я старательно избегаю неправдоподобных совпадений. Коли уж Бог не дал таланта — а я знаю точно, увы, не дал, — пусть хоть не упрекнут меня в сюжетных натяжках.

Запирая машину, я еще раз посмотрел на вишневое авто впереди и обнаружил, что это та же самая модель, которая последние дни столь навязчиво вертелась перед моими глазами, джип «гранд чероки». Впрочем, решил я, совпадение не из невероятных, не из немыслимых.

По стертым ступеням лестницы, сохранившей медные колечки для ковра, я поднялся на второй этаж, остановился у высокой двери темного дуба и позвонил. Дверь открыл Стас и, даже не поздоровавшись, умчался в глубь квартиры, к телевизору: показывали, должно быть, что-то особое.

Квартира у Нелли однокомнатная, но огромная. Несколько лет назад коммунальный клоповник, в который за советские годы превратился добротный купеческий дом, расселили из-за капитального ремонта, а из коммуналки, где жили моя валькирия с дочкой и еще десяток семей, выкроили две квартиры, благо со старых времен сохранился черный ход. Соседи безропотно уехали в Бибирево и там осели, а Нелли грудью встала за свое святое право жить на Сретенке. Осененная Останкинской телебашней, она сражалась как львица и, к удивлению друзей и сослуживцев, победила. Все это было давным-давно, до меня, но всякий раз, появляясь здесь, я дивлюсь немосковской роскоши Неллиного жилища.

В необъятной прихожей с потолком, что твой купол планетария, пахло старым паркетом, воском, лавандой и еще чем-то непонятным, напоминающим о гарднеровском фарфоре, фамильном серебре, шелковых платьях и тростях с монограммами. Непостижимо, как сохранился этот аромат старины, каким чудом он победил капустный дух общей кухни, вонь примусов, керосинок, газовых плит, душок общего на двадцать душ сортира, тяжелый запах неоплаченных жировок, нищеты, доносов, горя и квартирных склок.

Все-таки молодчина Нелька: она не только отвоевала для себя совершенную среду обитания, но и обставила ее так, чтобы вытравить из памяти старого дома десятилетия коммунального бесстыдства. В семидесятые все это стоило гроши — зеркало в лепной раме, напольные часы, массивная вешалка темного дерева, кованый сундук.

Я бросил на сундук куртку, пригладил перед зеркалом пучки волос вокруг плеши и, отведя рукой тяжелую портьеру, вошел в комнату.

Метров сорок в этой комнате. Примерно такая же площадь, подумал я, как Барбиной студии. За первым сравнением последовали другие. У тонкой изящной Барби — легкая современная мебель: изысканный в своей простоте стол из пластика, тонкая консоль, точно рассчитанная на вес небольшого телевизора. У ширококостной статной Нелли — массивный дубовый стол под бархатной скатертью и шелковым абажуром, свисающим с лепного потолка, старинный секретер с десятками ящичков, тяжелые кресла на гнутых резных ножках. Полное соответствие обстановки образам хозяек. А вот противоречие, причем довольно забавное: у темнокожей Барби на удивление светлое, все какое-то выбеленное жилище, а комната белоснежной лебеди Нелли выдержана в темных, багрово-коричневых тонах — и портьеры, и обои, и ковер, и мебель. Студия Барби современна, утилитарна, геометрически правильна, Неллина комната неправильной формы — с эркером, выступами, альковом. И та и другая отнюдь не дуры с комфортом поспать и от души заняться любовью. Только московская постель скрыта за тяжелым балдахином, а нью-йоркская — на виду, выражаясь военным языком, она есть господствующая высота Барбиной студии. И впервые после нашей разлуки я ощутил, как скучаю по Барби, как желаю ее, как хочу вновь завладеть той господствующей высотой.

В комнате был полумрак, в свете затененной настольной лампы и телеэкрана я едва различил лица гостей. Кроме Стаса у телевизора, как я и ожидал, сидели две Неллины подружки с Останкина, невзрачные, но шустрые девчоночки лет под сорок, и муж одной из них, известный сценарист. Еще три кресла, повернутые к экрану, были не заняты, на одном лежало вязанье.

— Всем привет, — сказал я. — А где хозяйка?

Никто не обернулся, только незамужняя девчоночка неопределенно махнула рукой в сторону кухни.

Я посмотрел на экран. Показывали съезд народных депутатов, транслировали живьем, что в ту пору было для нас внове.

Все было для нас в ту пору внове: и кооперативы, и уличная торговля, и баночное пиво, и ученое слово «плюрализм». Мы еще с трудом выговаривали это слово, а партийные бонзы, всего несколько лет назад готовые распять любого, кто его произнесет, со смаком шепелявили с трибун: плу-ра-лизьм. В то чудное время в Кремлевском дворце съездов порой заседали до рассвета, и до рассвета же светились окна квартир голубоватым телевизионным сияньем, и мог мне в четыре утра позвонить Левушка, или Артем, или Стас: ты слышал, что этот отмочил?

На экране мелькнула трибуна с бронзовым ботаническим гербом, потом взбудораженный зал, потом лысая с отметиной голова Горби — он объявил перерыв. Сидевшая ближе всех к телевизору незамужняя девчоночка щелкнула выключателем, экран погас, зрители отодвинули кресла и повернулись ко мне.

Н е з а м у ж н я я. Ты слышал?

Я. Нет, я только что вошел. А что?

С ц е н а р и с т. Они совсем с ума посходили — предлагают убрать Ленина из Мавзолея. Что вы на это скажете?

Я. Ничего. Мне все едино — что есть он, что его нет. Он мне не мешает.

Н е з а м у ж н я я. Довольно распространенная и весьма подленькая точка зрения. Если все так станут рассуждать…

Я. Чего ты от меня хочешь? Мне действительно все равно.

Н е з а м у ж н я я. Тебе все равно, ему все равно, им все равно… А лысый лежит себе и будет лежать до скончания века. И пока лежит, в этой несчастной стране ничего не переменится.

С ц е н а р и с т. Оставьте Ленина в покое. Если что-то здесь еще объединяет людей, так это он и то лучшее, что он создал. Никто работать не хочет, а ты талдычишь о переменах.

З а м у ж н я я. Но, согласись, в их аргументах есть разумное. Его же собственная воля — быть похороненным рядом с матерью. Разве это не заслуживает уважения? Наконец, мы не язычники, мы живем в христианской стране…

С ц е н а р и с т. А, и ты о христианстве вспомнила! Сколько лет живу с тобой, что-то раньше такого не слышал. Ты только подумай, какое незаслуженное оскорбление эти крикуны наносят миллионам стариков, ветеранам.

С т а с (задумчиво). Едет ветеран в трамвае, стоит в проходе, за петлю держится. А рядом с ним здоровый парень развалился на сиденье. Ветеран его совестит: «Вот ты, молодой, сидишь, а я стою на протезе — в сорок третьем ногу потерял». А парень ему отвечает: «Чего, дед, привязался? Я на сорок третьем не езжу и твоей ноги не видал».

Все смеются. Стас, мастак травить анекдоты, вовремя разряжает накалившуюся было обстановку. Острая политическая дискуссия завершена. Здесь, по незыблемым законам драматургии, кто-то должен войти, дабы началось новое действие.

Портьера распахнулась, и в комнату вплыла Нелли с горою закусок на обширном жостовском подносе.

— Ну и разгалделись же вы! Как народные депутаты на съезде. На кухне было слышно. Опять картавого не поделили?

Она сделала вид, будто только заметила меня, и двинулась ко мне — впереди поднос, за ним высокий бюст, словно встречала хлебом-солью партийно-правительственную делегацию. Я встал и шагнул ей навстречу.

— Наконец-то явился, путешественник. Ну здравствуй, милый, — сказала она и, не выпуская подноса, подставила мне щеку.

Я неловко потянулся через поднос и коснулся губами ароматной Неллиной щечки.

— Ну вот все и собрались. Сейчас будем садиться за стол, — продолжала Нелли и, обернувшись к двери, добавила: — Проходите, Вячеслав Харитонович, будьте как дома.

Я тоже обернулся к двери. Между портьер, словно задрапированный в бархат, стоял высокий.

Глава 11

— Позвольте представить вам моего старого доброго друга, — сказала Нелли высокому, светским жестом показывая, что старый добрый друг это я.

Не будучи знатоком этикета, я тем не менее с досадой и удивлением отметил, что она представляет не его мне, а наоборот. Почему-то это слегка меня уязвило. Кроме того, я сделал вывод, что остальным гостям Вячеслав Харитонович уже представлен.

Не трогаясь с места, я повернулся к нему и кивнул. Высокий же широким шагом пересек комнату, подошел ко мне и протянул большую руку в белоснежной манжете. Сверкнул камушек на золотой запонке. Мы обменялись рукопожатием.

— Мы с Нелли Викторовной всего три дня как знакомы, но она много успела рассказать о вас, — сказал Вячеслав Харитонович и добавил, приятно улыбаясь: — Хорошего.

— Спасибо ей, — ответил я и подумал, что это в ее духе — подцепить неизвестно где нового мужика и тут же излить ему душу. Именно так было, когда мы с ней познакомились. Интересно, что она успела ему наплести про меня, не удивлюсь, если он уже в курсе интимных подробностей наших отношений. Дура толстозадая! Я постарался скрыть раздражение и сказал высокому: — А я уже имел удовольствие встречаться с вами.

— Что вы говорите! Где же?

— Мы недавно летели из Нью-Йорка одним рейсом.

— Верно, верно, я прилетел меньше недели назад. Значит, вы тоже были в Нью-Йорке? Потрясающий город, ошеломляющие впечатления, не правда ли? — Он сделал паузу, как бы ожидая, что я соглашусь с его оценкой Нью-Йорка, и закончил: — А вас что-то не припоминаю.

— Не важно, — сказал я.

Ничего удивительного, что он не обратил на меня внимания ни в Кеннеди, ни в Шереметьеве, а в самолете он вообще меня не видел — летели в разных классах. Но тут же перед глазами встала картина в аэропорту: высокий рядом с таможенным чином, сигнал моему таможеннику и последовавший личный досмотр, шмон под портретом Дзержинского. Случайность? Совпадение? Может, и совпадение, но из числа тех, которые я в своей ученической прозе тщательно отфильтровываю и отбрасываю.

— Не важно, — согласился со мною Вячеслав Харитонович. — В конце концов нас свела судьба в лице очаровательной Нелли Викторовны, и мы познакомились в ее гостеприимном доме.

Нелли метнула на него кокетливый взгляд, я молча кивнул.

Сидевший со скучающим видом Стас воспользовался паузой и ленивым голосом сказал:

— Неля, девочка, ты что-то говорила насчет стола.

— Конечно, конечно, — засуетилась Нелли и стала перекладывать закуски с подноса на вишневую бархатную скатерть. — Ну вот и все. Прошу всех к столу. Виктор Харитонович, не стесняйтесь, присаживайтесь вот сюда. Да, а где же ваш товарищ? Мы про него совсем забыли. Он не заблудится в дебрях моей квартиры?

В ответ ей откуда-то со стороны кухни послышался звук, напоминающий то ли раскаты грома, то ли рев водопада.

— Слава Богу, нашелся, — заметил Стас. — А я уж собирался снаряжать спасательную экспедицию.

Все заулыбались: неповторимый звук спускаемой воды в Неллином клозете был предметом бесконечных шуток. Там, в клозете, с дореволюционных, как утверждает Нелли, времен высоко, чуть не под потолком, стоит чугунный сливной бачок с отлитой готическим шрифтом, словно на старинном памятнике, надписью: «The Best Niagara». Так живший век назад неизвестный нам фабрикант сантехники, рекламируя свой товар, унизил великий водопад. Стоит дернуть за ручку, тоже старинную, бронзовую, массивная цепь потянет рычаг на бачке, приводя в действие таинственный, на славу сработанный механизм, и по длинной трубе в унитаз обрушится настоящий водопад — что твоя Ниагара. Сгинули владельцы дореволюционных апартаментов, съехали и тоже бесследно потерялись десятки коммунальных жильцов, унеся с собой свои тряпичные мешочки для обрывков газет — советской туалетной бумаги, воспетой бытописателями социалистического периода, через сортир прошли сотни небритых сантехников в телогрейках, но их дрожащие с похмелья руки, их ржавые разводные ключи не осквернили знаменитого бачка, ни разу его не коснулись — надобности не было. И слава Богу, что не коснулись, иначе бы не пережить ему лихолетья, не дожить до наших дней на радость хозяйке Нелли и ее гостям. Может, и не унижен вовсе великий американо-канадский водопад, а, напротив, восславлен на столетия — тем, что на чугунном бачке вот уже больше века красуется его гордое имя…

У любой медали есть оборотная сторона. Чудо сантехники, украшение квартиры порою приносило неудобства. Застенчивым гостям затруднительно было незаметно отлучиться по своим надобностям. Да и сама Нелли, дама отнюдь не закомплексованная, порой испытывала неловкость, когда Ниагара громогласно извещала гостей: «Вот наша хозяюшка и пописамши! А вы тревожились, куда это она пропала. У-у-у!»

Итак, собравшиеся в Неллиной гостиной заулыбались. Кроме высокого, который был в доме впервые и, должно быть, Ниагарой еще не успел воспользоваться, и меня — я любопытствовал, кого еще он с собою привел.

Долго любопытствовать мне не пришлось — вновь отодвинулась портьера, знаменуя очередное явление в этом спектакле: те же и…

На пороге, смущенно переминаясь с ноги на ногу, стоял полноватый человек среднего роста.

Я узнал его сразу, хотя видел только однажды и с той поры минуло больше пятнадцати лет. Это был куратор.

Тогда, в строении номер три, я беседовал с худощавым, спортивного склада молодым человеком, теперь он раздобрел, появились брюшко и второй подбородок, но мальчишеский вид сохранился — недаром говорят, что маленькая собачка и в старости щенок. Та же наигранная приветливость, тот же аккуратный проборчик, такой же недорогой, но тщательно отутюженный костюмчик, крахмальный воротничок, комсомольско-пионерский галстук.

— Познакомься, это Май Игоревич, товарищ и коллега Вячеслава Харитоновича, — сказала Нелли, на сей раз представляя не меня, а мне, как того требовала, должно быть, сложившаяся у нее в голове табель о рангах.

— А мы давно знакомы, — радостно сказал куратор, протягивая мне руку.

Я подумал, что эта его реплика как бы зеркальное отражение моей — когда Нелли представляла меня высокому, но сделал вид, что не заметил его протянутую руку, и свою не подал.

Куратор тоже сделал вид, что не заметил моей не-дружелюбности, и как ни в чем не бывало продолжал:

— Если не запамятовали, мы встречались по общим делам, когда я еще служил в комитете.

Это меня взбесило. Не хватало мне репутации стукача.

— Не было у меня с вами общих дел, — отрубил я.

— Разумеется, разумеется. У меня к вам дело было, у меня, — охотно поправился он и, уже обращаясь ко всем собравшимся, весело пояснил: — Их брат журналист любил позабавиться самиздатом, а нам, в райотделах, приходилось отдуваться. Ох и болела же у нас голова из-за этих пасквилей! Из-за самиздата, я хочу сказать. Что ни день — на ковер. Что нам делать оставалось? Мне сверху накачку дают, а я спускаю вниз, своим подопечным. Так вот и жили. Так и познакомились.

— Хорошее знакомство, — сказал я. — Вы и с моей машиной в тот раз неплохо познакомились. Думаете, забыл?

— Да ладно вам, — примирительно сказал Май Игоревич. — Обычная оперативная работа. Время такое было.

— Такая оперативная работа во все времена называлась одинаково. Кражей со взломом. Кстати, сейчас у меня машина на сигнализации. Если снова приметесь за свою оперативную работу, так взвоет, что весь дом в окна высунется. Надеюсь, вы этого не хотите?

Должно быть, я хватил лишку — выяснение отношений могло зайти слишком далеко. Нелли почувствовала это и взяла меня за руку.

— Успокойся, ради Бога! Охолонись! Кому нужна твоя машина? И вообще, кто старое помянет… Все. Закончили. — Она громко хлопнула в ладоши. — Сколько можно заставлять ждать хозяйку, господа? Все за стол!

— Очень верно сказала Нелли Викторовна. Нечего старое ворошить, — заметил куратор, пододвигая себе кресло, чтобы усесться за стол. — К тому же я уже в комитете давно не работаю, ушел. А сигнализация… Ерунда все это. Наши ребята любую систему отключат в секунду.

Май Игоревич с такой гордостью и с такой нежностью сказал об умельцах-ребятах, что сразу стало ясно: хоть и ушел он из конторы, но душою по-прежнему с ней — не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым! Я хотел было обратить внимание собравшихся на это, но передумал и принялся молча откупоривать бутылки.

Два человека сразу же безраздельно завладели вниманием стола: не давая никому и рта раскрыть, Стас и Вячеслав Харитонович состязались в благородном искусстве тоста. Пили за хозяйку, за приятное знакомство, за гласность, за вторую древнейшую профессию, которая за столом была представлена абсолютным большинством, за будущее страны — класс предпринимателей (его, как выяснилось, представляли здесь высокий и куратор), снова за хозяйку и ее кулинарное искусство.

Последний тост провозгласил Вячеслав Харитонович, а Стас, хотя и выпил, скорчил такую кислую мину, что всем стало немного не по себе. Нелли — та еще кулинарка. Она неспособна испортить разве что шпроты и колбасу. Все остальное при одном прикосновении ее белых ручек становится несъедобным, даже рыночная квашеная капуста, которую она считает необходимым зачем-то заправлять. Но самое ужасное — это ее пироги: недопеченные или пересушенные, тонкие, как подошва бальных туфель, плоские, как грудь монашенки, пресные, как армейские галеты из просроченного стратегического запаса.

Я крошил пальцами на тарелке кусок Неллиного пирога с невразумительной начинкой и злился.

Вячеслав Харитонович довольно занудно рассказывал о своих американских впечатлениях. Стас, склонив голову набок, подчеркнуто внимательно слушал его и время от времени с самым серьезным видом вставлял что-нибудь вроде «ах, эти каменные джунгли», или «вот уж воистину город желтого дьявола», или «нет, это не для нашего человека». Справедливости ради надо сказать, высокий, несомненно, понимал, что его подначивают, и поглядывал на Стаса умными насмешливыми глазами. Остальные слушали его разинув рты. Особенно куратор и Нелли. Она усадила высокого подле себя, ежеминутно подкладывала ему что-нибудь на тарелку и вообще не спускала с него глаз. Я же сидел на другом конце стола и потихоньку накачивался.

Обычно я не пью, когда за рулем. Ну, две-три рюмашки — только чтобы поддержать компанию. Мне не нужны неприятности с ГАИ: волка ноги кормят, а мои ноги — машина.

На сей раз я отпустил тормоза — поставил перед собой бутылку своего любимого «Наири» и наливал рюмку за рюмкой. Накачивался и злился.

Злился на себя, что сижу за одним столом с людьми из конторы — пусть куратор не рассказывает байку, будто ушел из гэбухи, из нее так запросто не уходят, пусть высокий не корчит из себя цивилизованного предпринимателя, знаем мы этих лубянских наследников русского купечества. Мало того что сижу, еще и выпиваем вместе. Хорош, нечего сказать. Злился на Нельку, которая чуть не ложится под Вячеслава Харитоновича, и это у меня на глазах, хоть из приличия не прижималась бы к нему при всех. Взять бы ее за это самое, и оттащить в альков, и вытряхнуть из блядского шелкового платья, и поставить в ее излюбленную позицию. Злое пьяное желание охватило меня.

Несколько секунд стояли у меня перед глазами сладострастные сцены, но я усилием воли стряхнул их: что же ты, идиот, себе позволяешь? для чего пришел сюда? только что не знал, как от нее отделаться, а теперь снова захотел? да Бога молить надо, чтобы этот козел, Вячеслав Харитонович, ее оттрахал, тебе же проще будет, кретин, баран, недоумок… Я мысленно награждал себя все новыми и новыми нелестными эпитетами, и муки ревности потихоньку оставляли меня. Тут я услышал свое имя.

— А что же ты ничего нам не расскажешь? — обращалась ко мне незамужняя девчоночка. — Тоже ведь в Америке был, тоже, наверное, кое-что посмотрел.

— Да, да, пожалуйста, — поддержал ее Май Игоревич, — расскажите о ваших впечатлениях, о встречах…

— О каких еще встречах? Кто вас на сей раз интересует? — грубо огрызнулся я.

— Ну что ты сегодня такой бука? — укоризненно сказала Нелли. — Все просят тебя, всем интересно послушать, а ты заставляешь себя упрашивать.

Я угрюмо молчал.

— Они сегодня не в настроении, — изрекла Нелли тоном мамаши, чадо которой, общепризнанный вундеркинд, отказывается прочесть взрослым стишок.

— А я, господа, думаю, что наш уважаемый мэтр вовсе не должен нам ничего рассказывать, — вмешался Вячеслав Харитонович, и тон у него был спокойный и доброжелательный. — Уверен, свои наблюдения, впечатления, мысли публициста он сберегает для будущих публикаций и не хочет…

— Метать бисер перед свиньями, — вставил Стас и смешно хрюкнул. Довольный, сытый, лоснящийся, с маленькими хитрыми глазками, он и впрямь походил сейчас на элитного борова.

— Да, не хочет растрачивать впустую, — продолжал Вячеслав Харитонович. — Я вот человек отнюдь не пишущий, но прекрасно вас понимаю. — Он мягко улыбнулся мне, и я внезапно ощутил нечто вроде благодарности.

— Вы совершенно правы, Вячеслав Харитонович, можно, я буду называть вас Славой? Спасибо, — затараторила Нелли. Знакомая тактика, подумал я. Не осрамись, друг Слава, тебе, похоже, предстоит сегодня весьма ответственная, хотя и приятная, работа. — Но мы еще должны выпить с вами на брудершафт, да? Так о чем я? Он всегда так: молчит себе, молчит, а потом — раз и… У него, как у фокусника в рукаве, всегда есть какая-нибудь история. Вот сейчас — эти скелеты. Просто уму непостижимо…

— Скелеты? — испуганно переспросила до сих пор не участвовавшая в общей беседе жена сценариста.

— Скелеты, милая, самые натуральные скелеты, — радостно подтвердила Нелли. — Представляешь себе, их со Стасиком приятель, не помню, кажется, друг детства, эмигрировал в Америку, чтобы продавать там наши русские кости.

Нелли понравилась собственная шутка, и она засмеялась, оглядывая своих гостей.

— Если не ошибаюсь, я тоже что-то слышал об этом. Кто-то мне в Нью-Йорке рассказывал, — заметил Вячеслав Харитонович.

— Ну вот, я же не выдумала, — сказала Нелли. — В общем, сенсационная история. Мы со Стасиком готовим часовой сюжет. — Ого, уже часовой, подумал я. — Кстати, тебе надо поторопиться со сценарием. — Она обернулась ко мне, и на ее лице появилась деловитая служебная мина.

Я неопределенно кивнул и опрокинул очередную рюмку.

— Ну, со сценарием я вам могу подсобить, — с наигранным равнодушием сказал сценарист, цепляя вилкой шпротину.

— Ты помнишь анекдот про слона? — отвечал ему Стас. — Съест ли слон центнер бананов? Съесть-то съест, да кто ему даст. Так что насчет сценария не беспокойся, отдыхай. И вообще, друзья мои, хватит об этом, до поры до времени я тему закрываю. Впредь до особого распоряжения ставлю на скелеты гриф дээспэ, для тех, кто забыл о главлите, — это означает не «древесностружечная плита», а «для служебного пользования». Понятно? Допуск к документам и материалам только у троих: у меня, у Нелечки и, само собой, у него. — Стас многозначительно кивнул в мою сторону. — Разглашение государственной тайны карается немедленным выдергиванием ног откуда они растут. Ясно?

Почувствовав, должно быть, что шутки Стаса на самом деле не такие уж и шутки, все замолчали. Молодчина, подумал я, если бы не заткнул эту дурищу, она бы все и выложила. Впрочем, что она могла выложить, что ей известно? Да ничего. И сам Стас пока что знает немного. Не рассказывал я ему о скелете в шкафу у Натана, о бронзовом бюсте, которым мой новый друг и благодетель хочет украсить свой манхэттенский цех, о своей предполагаемой командировке в Энск за его счет. Счел маловажным и неинтересным? Утаил от друзей? Приберег для следующего рассказа?

— Простите, а вы в Энск больше не собираетесь?

Услышав этот вопрос, я вздрогнул и резко повернулся к задавшему его Вячеславу Харитоновичу. Вот оно! Кончили ходить вокруг да около. Пошли напрямую, в лоб.

— В Энск? Почему вы спрашиваете об Энске?

— То есть как — почему? Мы в свое время зачитывались вашими энскими репортажами и очерками.

— Кто это «мы»? Лубянка?

— Да бросьте вы, Бога ради! Что вы все Лубянка да Лубянка! Я к органам никакого отношения не имею и не имел. До недавнего времени работал в министерстве, в сырьевом главке у Вартаняна.

Верно, ничего не путает: был такой главк, и возглавлял его старик Вартанян.

— И что же вы от Вартаняна ушли?

— От него я никогда бы не ушел. В позапрошлом году похоронили Гамлета Арменаковича, вечная ему память. Замечательный был человек!

Ай-ай-ай! А я ничего не знал. Выходит, нет больше старика Гамлета, с его знаменитым на все министерство «пить или не пить — нет такого вопроса!». Любил выдержанные коньяки своей исторической родины и щедро угощал ими всех, кого ценил, кого любил. Мне последний раз поднес стопку «Наири» в недоброй памяти оголтело антиалкогольном восемьдесят пятом. Не запирая кабинета поднес, при всех — не побоялся. Мало было таких, кто не боялся. Ладно, не с этим же хлыщом мне поминать Вартаняна…

— И вам в главке больше нечем было зачитываться?

— Либо вы скромничаете, что похвально, но несовременно, либо просто не понимаете.

— Я вам тоже тогда говорил, что скромничаете, — вставил куратор.

— Погоди, Май, не мешайся, — отмахнулся от него Вячеслав Харитонович. — Пусть не прямо, пусть эзоповым языком, но вы говорили людям правду о состоянии экономики, о том, куда она идет, где та последняя черта, у которой еще можно остановиться перед пропастью. Такие, как вы, я не побоюсь громких слов, были предтечами гласности и перестройки. Это сейчас можно молоть языком что хочешь, вот и пишут кто во что горазд, попробовали бы тогда. А вы не боялись резать правду-матку.

— Правду — в матку, — строго поправил его Стас.

— Ну тебя, Стасик, вечно ты лезешь с глупостями, — одернула Стаса ставшая серьезной Нелли. — Слава дело говорит, а тебе все хаханьки…

— Сейчас как никогда нужны такие публикации — спокойные, сдержанные, аналитические. Надо понять, куда идет наша экономика, каким ориентирам следовать. Вот почему я поинтересовался, не собираетесь ли в Энск. Единственная причина, и никаких задних мыслей, — закончил Вячеслав Харитонович.

— Собираюсь ли в Энск, спрашиваете, — пробормотал я. — А вы знаете, что у меня обыск был и все энские записи пропали? Не знаете? То-то же. А сейчас, извините, мне надо в туалет.

Я встал и, слегка пошатнувшись, вышел из комнаты.

На кухне было тепло, — видимо, уже начали топить. Я подошел к запотевшему окну, вытер стекло ладонью и прижался к нему лбом. Холодный компресс мгновенно протрезвил меня. Я посмотрел на улицу. Моя машина стояла, как я ее оставил, носом в зад вишневому джипу Вячеслава Харитоновича, и я подумал, что стоящие рядом два автомобиля точно отражают раскладку сил: потрепанный «москвич» и новенький «гранд чероки», я и эта банда. Сволочи! И здесь меня достали, обложили, как медведя в берлоге. Что им от меня надо?

За спиной раздался стук каблуков. В кухню вошла Нелли.

— Что с тобой, детка? Какая тебя сегодня муха укусила? Мне прямо стыдно перед людьми. — Голос у нее был звонкий и злой.

— Перед людьми? — переспросил я не оборачиваясь. — Это не люди, а нелюди. Где ты подцепила эту парочку монстров?

— Почему нелюди, почему монстры? Зачем ты так? Нормальные, цивилизованные люди, пришли к нам в редакцию, интересовались, как отснять рекламный клип. Обходительные, вежливые. — И добавила ни к селу ни к городу: — Я вчера с ними ужинала в китайском ресторане. Так вкусно, просто фантастика какая-то!

Впрочем, так ли уж ни к селу ни к городу, подумал я, Нелечка просто так ничего не скажет, ясное дело, намекает, что со мною по ресторанам не разгуляешься. Я промолчал, и она, приняв это за отступление, продолжала выговаривать мне:

— Ты на себя посмотри. Как раз ты неразборчив в знакомствах. Не я, а ты. Один ваш хулиган Лева чего стоит! Что у тебя, известного журналиста, может быть общего с этим шоферюгой пархатым?

Я оторвался от стекла и повернулся лицом в Нелли. Раньше такого за ней не замечалось.

— Ну что ты на меня уставился? Да, он тебе не компания. От таких знакомств как раз и бывают сплошные неприятности. Или этот ваш Шура. Он, кажется, полужидок, да? Впрочем, это не важно. Но вот что я тебе, детка, скажу. После твоего звонка из Нью-Йорка, от этого Шуры, мне буквально на следующий день позвонили с телефонной станции и расспрашивали про него, про тебя…

— С телефонной станции?

— Ну да, так они сказали. А что тут такого? Я им ничего особенного не сказала…

— Что они у тебя спрашивали?

— Да я же тебе говорю, ничего особенного. Давно ли знаю тебя, этого вашего, как его, Сидорского, а я его и в глаза не видала, он же уехал еще до того, как мы с тобой…

— Слушай, у тебя что, действительно куриные мозги? Какая телефонная станция, о чем ты говоришь? Неужели ты не понимаешь, откуда тебе звонили? — Внезапно я почувствовал жуткую усталость и безразличие. — Ладно, Бог с тобой, я пойду.

— Никуда ты не пойдешь! — Она схватила меня за руку. — Это будет натуральным хамством с твоей стороны. Пожалуйста, милый, останься. — Она резко сменила тон: — Мы же не виделись больше месяца. И потом… Пойми, у них деньги, и Слава… Вячеслав Харитонович хочет их выгодно вкладывать. Сейчас нельзя без спонсоров, все ищут спонсоров…

— Ну вот, считай, ты и нашла, — сказал я, освобождая руку, — а мне спонсоры не нужны, я брезгливый.

Я отодвинул Нелли, вышел в прихожую, подобрал с сундука свою куртку и, хлопнув дверью, стал спускаться по лестнице.

В машине меня снова развезло, и, хотя я разгрыз несколько японских шариков-протрезвителей, не помню, как доехал до дому.

Я еще возился с ключом, когда в квартире зазвонил телефон. Это был Стас.

— Как доехал, алкаш?

— Доехал.

— Ни разу не тормознули?

— Не-е-е.

— Слава Богу, а то ты был о-о-чень хороший. Я тебя давно таким не видел. Закусывать надо! Комитетчики смылись вслед за тобой. Ничего ребята, а? Ладно, потом обсудим. Нелька шипит, как сковорода. Бедная девочка! Снова придется одной идти бай-бай. Верно говорят про двух зайцев. Если б я был хорошим товарищем, я бы принял удар на себя, но я старый, толстый и больной человек. У меня одышка, когда я на них залезаю. Может, вызвать Артема? Ой, она идет сюда! Все, еду спать. Созвонимся. Обнимаю.

Конечно, созвонимся. Куда мы друг без друга денемся? И я тебя, толстяка, обнимаю, а сейчас под душ, под душ, под душ.

Стоя под душем, я слышал еще звонки и знал, что это конечно же Артюша и Лева — кто же еще? Они всегда звонят, когда добрые люди давно спят уже, — но бежать к телефону ленился, а только подставлял голову, грудь, спину под горячие струи, смывающие и хмель, и тревогу, и злость.

Потом я накинул халат, вскипятил воду, кинул в заварной чайник пять ложек индийского, залил кипятком, сунул чайничек ватной бабе под юбку и, выждав положенные три минуты, налил себе полную кружку. Может, кто другой заваривает иначе и у него получается лучше моего, но мне лучше не надо. Такого цвета я нигде больше не видел. И чтобы так хорошо оттягивало.

С кружкой в руке я прошел в комнату и включил телевизор. И тут же позвонили в дверь.

Полночь. Это время профессора Гоши — морочить мне голову. Ничего не поделаешь, за дружбу и добрососедство приходится платить. Я запахнул полы халата, подтянул кушак и пошел открывать дверь.

Передо мной стоял вовсе не Гоша, а квадратный белобрысый парень в черной кожаной тужурке, за ним еще один, такой же комплекции. Впрочем, я не успел их толком рассмотреть, не успел даже спросить, кого или чего им надо, потому что белобрысый сильно пихнул меня в грудь. Я отлетел через прихожую аж в комнату, а незваные гости вошли в квартиру и прикрыли за собой дверь.

— Что вам надо? — спросил я.

— Сейчас узнаешь, — ответил тот, кто стоял впереди, и шагнул в комнату. За ним последовал второй.

— А ну, вытрите ноги! — крикнул я. — Смотри, сколько грязи нанесли.

Честное слово, это был с моей стороны никакой не трюк, просто я не знаю как разозлился, увидев грязные следы на полу.

— Ну ты, отец, даешь, — усмехнулся белобрысый и сделал еще шаг ко мне.

Я отступил к письменному столу.

— Что вам надо? Я сейчас позвоню в милицию.

Не глядя я шарил рукой по столу в поисках аппарата.

— Как же, звони, звони, чего не позвонить-то… — недобро усмехнулся парень.

Телефонного аппарата я не находил, но рука наткнулась на какой-то твердый предмет. Я схватил его, поднял над головой и замахнулся.

Белобрысый, который стоял уже в двух шагах от меня, переменился в лице и попятился.

— Ты что, ты что… Думаешь, крутой? Крутой, да? — Он продолжал пятиться, и у него было совсем детское лицо, на котором застыл ужас, губы дрожали. Казалось, он сейчас расплачется и станет размазывать сопли по физиономии.

Не сводя с меня глаз, он отступал, вытесняя из комнаты своего напарника, я двигался за ними.

— Ладно тебе, отец, ладно… Успокойся, мы сваливаем. Уходим, уходим… — Только в дверях он повернулся ко мне спиной, и они оба, громко стуча ботинками, посыпались вниз по лестнице.

Я опустил руку и посмотрел, что зажато у меня в кулаке. Это была граната — тот самый муляж, который я, не помню уж сколько лет, зачем-то держу на письменном столе. Вот, оказывается, зачем.

Скорее всего, со мной случилась истерика. Согнувшись пополам, я стоял в прихожей и корчился от хохота. Крутой, я в самом деле крутой, вот какой я крутой. Я только начинал успокаиваться, как снова вспоминал испуганную и какую-то даже обиженную морду белобрысого качка и истерически ржал, рыдал от смеха, не успевая утирать слезы. Это надо же, пришли на простенькое дельце — пощупать мирного папашу, а он, нате вам, хватается за гранату. Обидно? Еще как обидно.

Когда зазвонил телефон, я еще не проржался и, прежде чем ответить, хохотнул в трубку.

— Слушаю вас. Ну, говорите, кто это? Смольный слушает. — На том конце молчали, слышно было, как кто-то дышит в трубку. — Ну что, будем запираться или начнем давать показания? В ваших же интересах сотрудничать со следствием. — Я не сомневался, что это Левка или Артюша.

— Я вас не разбудил? — раздался наконец голос Вячеслава Харитоновича. — Чему вы так радуетесь?

— А, это вы… Чему радуюсь? Такая вот смешная история вышла. Хотел уже спать ложиться, а тут двое ваших зашли на огонек. А я их гранатой, гранатой…

— О чем вы? Какой гранатой?

— Понятное дело, противопехотной.

— Я ничего не понимаю. Кто к вам пришел? Вы в самом деле взорвали гранату? — В голосе Вячеслава Харитоновича послышалось беспокойство.

— Все вы прекрасно понимаете, — сказал я совсем серьезно, потому что уже окончательно отсмеялся. — А за своих людей не тревожьтесь. Я гранату им только для острастки показал и отпустил их с миром. Оказались смышлеными ребятами. И смелыми. Бежали, доложу я вам, быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Конец цитаты. Но в следующий раз, обещаю, шутить уже не стану — вам придется отдирать их от стенки по кускам. Работа, знаете, не из приятных.

Какое-то время мой собеседник молчал, потом сказал:

— Давайте сменим тему. Вы так неожиданно ушли, что я не успел с вами поговорить.

— А мне кажется, мы всласть наговорились.

— Нет, у меня к вам очень важный и серьезный разговор. Без посторонних. Нам непременно нужно встретиться. В любое удобное для вас время, в любом месте, где скажете. А лучше всего у меня. Я очень прошу вас приехать ко мне в офис. Попьем кофейку, потолкуем. — Я молчал, и ему, должно быть, показалось, что уговорил меня. — Давайте завтра. Когда вам удобно?

— Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Мне не о чем с вами разговаривать. Я как-то уже говорил вашему Маю Игоревичу, что без повестки больше к вам не приду. Будет повестка — посмотрим.

— Дорогой мой человек, опять вы за свое. Я уже объяснял вам, вы меня не за того принимаете. К нам приходят без повестки. И когда приходят по своей воле, с открытым сердцем, получают очень большие привилегии. Итак?

— Спасибо, не надо. У меня достаточно привилегий.

— Ой ли? Ну что ж, посмотрим. Одно скажу, вы к нам все равно придете. Лучше бы завтра, а там, глядишь, и поздно будет. Так я вас последний раз прошу…

Тут я почувствовал, что мне до тошноты надоела вся эта тягомотина и нет больше сил слушать бархатный голос, и я сказал Вячеславу Харитоновичу об этом, и еще послал его туда, куда Левушка, когда допекут, посылает инспекторов ГАИ, и шарахнул трубку о рычаг, да так, что склеенный и обмотанный изолентой аппарат развалился на части, но мне не было жалко, потому что давно пришло время его менять — нельзя же держать дома такую рухлядь.

Я прихлебнул из кружки, чай совсем остыл — вот тут я и расстроился. Но отворилась дверь — я так и не запер ее после бегства качков, — и вошел наконец-то профессор Гоша, и я по новой вскипятил воду и заварил чай, и мы с ним хорошо почифирили.

Как учит профессор Гоша, хочешь чаю — будь им.

Глава 12

Послав Вячеслава Харитоновича, куда Левушка посылает ненавистных гаишников, я успокоился. Однако, сколько ни размышлял, так и не понял, что послужило тому причиной. То ли сработал вполне материальный гормональный механизм, а эмоциональная концовка беседы лишь послужила спусковым крючком, то ли и впрямь некоторые русские слова обладают волшебной силой, что, кстати говоря, находит подтверждение в сокровищнице нашего фольклора. Профессор Гоша, например, склоняется ко второму объяснению феномена. Подобно многим нынешним интеллектуалам, он не только верит в сверхъестественное, но любит прихвастнуть, что сам наделен экстрасенсорными способностями. Так это или нет, я не знаю, но несколько раз Гоша легко избавлял меня от головной боли, хотя справедливости ради надо сказать, он гораздо чаще вызывает у меня головную боль, понуждая дегустировать в больших дозах самогон собственного приготовления. Но это, согласитесь, к биоэнергетике прямого отношения не имеет.

Так вот, Гоша утверждает, что у индивида, который в сердцах произносит это короткое энергичное слово, резко изменяется аура, укрепляется и расширяется биополе — не поручусь за точность терминологии, но по смыслу так.

Как бы то ни было, я его произнес и успокоился. Не забыл, не выбросил из головы события последних дней и недель, а принял их как данность и стал относиться к ней, как относятся люди к явлениям природы. Вот сейчас, ноябрьским утром, за окном закружились первые предвестники зимы — белые мухи. Что мне, рвать на голове оставшиеся волосы? Да нет же — надо просто готовиться к зиме: вытащить теплую куртку, сменить в машине масло.

Я так и поступил: оделся потеплее и пошел к машине. Я был безмятежно спокоен и не вышел из себя, даже увидев, что все четыре колеса моего «москвича» спущены, — не иначе белобрысый и его спутник отвели душу. И с этого момента стал жить своей нормальной московской жизнью. А именно: сдал в прачечную постельное белье, купил-таки новый телефонный аппарат, принялся наконец за работу.

Собственно говоря, после возвращения в Москву я уже несколько раз забегал в издательство, обозначив, что приступил к выполнению служебных обязанностей. Большего не требовалось: в издательстве всегда царил бардак, оставалось только гадать, как при этом выходили книги, сейчас же из-за сокращения неразбериха приняла просто фантастические масштабы. Зафиксировав свой выход на службу, раздав положенные после зарубежной поездки сувениры — зажигалки, ручки, пузырьки с белилкой для подчистки рукописей и прочую дребедень, выкурив пачку сигарет на лестничной площадке, я на неопределенное время мог исчезнуть, тем более что, как оказалось, лично мне сокращение пока не угрожало: ежегодник, который я составлял и готовил к печати, оставался в плане, к тому же по неведомым мне причинам его держал на контроле главный редактор издательства. Короче, прикрываясь великолепным эвфемизмом «библиотечные дни», я мог продлить свой отпуск и предаться сладостному безделью.

Увы, это не для меня. Более четверти века непрерывного трудового стажа сделали из меня рабочую лошадь, которая на отдыхе в стойле отчаянно мается, не находя себе места. Кроме того, жалкая мерка овса, которую этой лошади выдавали в издательстве, сулила лишь полуголодное существование. Надо было прекратить лениться и начать прирабатывать. И я решил: хотя ежегодник служит мне надежной крышей, сохранять которую следовало бы как можно дольше, все-таки я его быстренько добью, сдам, а там видно будет.

Приехав в издательство к обеду, я уже в коридоре обнаружил признаки праздничных приготовлений. Дверь в дамский туалет была распахнута настежь. Поравнявшись с нею, я деликатно отвернулся, но услышал шум воды из крана и звон посуды. И тут же, едва не сбив меня с ног, из туалета вышла заведующая моей редакцией Виолетта Петровна с подносом, на котором громоздились свежевымытые рыночные яблоки, укрытые гроздьями винограда.

— Боже мой, кого я вижу! Не иначе как на запах пожаловал. А мы тебя сегодня не ждали, думали в библиотеке, — затараторила Виолетта. — Умничка, не забыл про Зиночкин день рождения, она очень рада будет. Ну, проходи, проходи…

В комнате редакторов и впрямь пахло вкусно — чесноком, копченостями, капустным пирогом. Несколько столов, в том числе и мой, были сдвинуты вместе, застелены клеенкой и бумажными салфетками, затейливо, с фестончиками, вырезанными из старых корректур. Я озабоченно оглянулся в поисках бумаг со своего стола — после редакционной гулянки обыщешься, прежде чем соберешь их по папке, по листочку.

— Никуда твои драгоценные бумаги не денутся. Я все запихнула в шкаф, — успокоила меня Виолетта, всем своим видом утверждая примат отдыха и дружеского застолья перед скучной и никому не нужной работой.

Да простят меня мои бывшие сослуживцы и сослуживицы, я отношусь к ним тепло, но истина дороже: за редкими исключениями они полностью профнепригодны. Нет, не бездарны, более того, в большинстве своем небесталанны, но занимаются явно не своим делом. Они не умеют выпускать книги, даже не знают толком, как это по-настоящему делается, им скучно на работе. Зато как они горячи, увлеченны, талантливы в том, что у нас называется соцкультбытом. Устроить выставку детских рисунков, организовать экскурсию в Суздаль, причем непременно посреди рабочей недели, отметить день рождения — вот их стихия. Здесь они чувствуют себя как рыба в воде, здесь не жалеют сил и талантов, уменья и выдумки. Ведь могли бы разложить все на газетах, так нет же — вот вам салфетки с фестончиками.

С перемытой посудой дружной стайкой впорхнули в комнату остальные редакционные дамы, среди них младший редактор Зиночка, румяная, счастливая, в праздничном платьице. Я расцеловал ее. Разумеется, ни о каком дне рождения я не ведал, но нерозданные сувениры оставались, так что я преподнес виновнице торжества косметический набор из своих запасов и, кажется, угодил. Зиночка еще больше раскраснелась и поцеловала меня в щеку.

Остальные жены и девы тоже были мне рады и не скрывали этого. Дело в том, что в редакции я единственный мужик, если не считать ветерана партии, войны и труда Певзнера, которого издательское начальство давно пытается выкурить на пенсию. До поры до времени это не удавалось, потому что старика каждый год избирали в партком, но нынешнее сокращение всем развязывало руки, и сейчас Певзнер в отчаянной попытке пересидеть черные дни взял бюллетень и на службу не ходил. Впрочем, наши редакторши и машинистки его и за мужика не считают — при нем, не смущаясь, могут спустить колготки, чтобы прихватить поехавшую петлю, или выкинуть что-нибудь еще в этом духе, на что никогда не решатся при мне. Я же не просто мужчина еще репродуктивного возраста, но еще и холостяк, а добрая половина штата нашей редакции — незамужние жены и девы. Все их попытки изменить мой семейный статус давным-давно пресечены, но надежда, как известно, умирает последней.

В общем, мне были рады.

Быстренько накрыли на стол, расселись вокруг него, достали из-под него шампанское. Я не оговорился: сформировавшиеся в годы антиалкогольной кампании партизанские привычки настолько въелись в кровь, что бутылки на стол в открытую до сих пор не ставили — а вдруг ворвется начальство. И боялись в первую очередь нашего первого гэбэшника, замдиректора по кадрам Владлена Максимовича, страстного и непримиримого борца с распитием на рабочих местах. На его черной совести с добрый десяток пойманных с поличным и уволенных за это с его подачи.

Тем не менее под дамский визг я откупорил бутылки, разлил шампанское по стаканам и чашкам, и мы весело выпили за здоровье Зиночки. Виолетта вытащила купленный в складчину подарок — модную мохеровую кофточку. Зиночка ее тут же надела, покрутилась перед зеркалом и по очереди расцеловала сослуживцев, в том числе и меня. Я разлил по новой, выпили, чтоб обновка носилась, и дружно принялись закусывать. Тут в дверь робко постучали.

— Кто там еще? — недовольно пробурчала Виолетта и сделала нам знак рукой, чтобы убрали бутылки.

Бутылки вновь исчезли под столом.

— У нас обед! Приходите через час, — громко и отчетливо произнесла Виолетта, повернувшись к двери.

Но дверь уже приоткрылась, и в щель просунулась голова Владлена Максимовича.

— Покорнейше прошу прощения, что прервал ваш обед, но мне надо бы…

Обычно Владлен входил без стука, широко распахивая дверь, и не думал при этом извиняться. Что-то новое, подумал я, что-то рухнуло в этом мире.

— Присаживайтесь, Владлен Максимович, — голосом радушной хозяйки сказала Виолетта. — Девочки, прибор Владлену Максимовичу, — и, подумав, добавила: — И стакан. Налейте-ка ему штрафную!

Это был ход! Все равно раскрасневшиеся лица дам, стаканы с недопитой шипучкой выдавали нас с головой. Со всей очевидностью здесь пили, и, хотя это давно уже не было тем страшным криминалом, что в середине восьмидесятых, коллективная пьянка на рабочем месте, да еще во время сокращения, могла иметь самые серьезные последствия. Так вот, мудрая Виолетта приняла единственно верное решение: повязать кровью главного стукача издательства. Владлен был явно не готов к такому ходу.

— Да я на минутку, я только… мне только… — мямлил Владлен, но редакционные дамы уже подхватили его под белы рученьки, и отволокли к столу, и сунули в руку полную до краев майонезную банку.

И непреклонный кадровик, этот противоалкогольный Торквемада, смущенно сказав «будем здоровы», поднес банку к губам. «Пей до дна, пей до дна!» — верещали расшалившиеся жены и девы, в глотке Владлена забулькало, и, запрокинув голову, он вылил в себя штрафную до последней капли, потом по-крестьянски утерся ладонью и с идиотским видом уставился на нас. А к нему уже тянулись нежные ручки с нанизанными на вилки изысканными редакционными закусками.

Он вел себя за столом, как плененный мышами кот: робко, но в самых изысканных выражениях — успехов тебе в труде и счастья в личной жизни — поздравил Зиночку, послушно пил шампанское, когда ему подливали, нахваливал домашние пирожки от Виолетты, а под конец даже рассказал невинный анекдот.

Незаметно пролетели минут сорок, и мудрая Виолетта, демонстративно поглядев на часы, велела девочкам убирать со стола — посуду перемоем после работы: мол, делу время — потехе час, погуляли в обед, и будет, рабочее время у нас в редакции святыня. Владлен засуетился, поспешно встал из-за стола и смущенно обратился ко мне:

— А я, знаете, собственно говоря, зашел-то за вами. Мне сказали, что вы приехали, вот я и зашел. Тут дельце небольшое. Может, не будем женщинам мешать, пойдем ко мне?

Мы спустились на этаж и вошли в небольшой кабинет Владлена.

— Садитесь, пожалуйста. Вот сюда. — Он указал не на казенный стул подле приставленной к хозяйскому письменному столу тумбы, куда обычно усаживал приглашенных на разговор сотрудников издательства, а на мягкое кресло в углу кабинета.

Я расположился в кресле, а Владлен подошел к стенному шкафу и распахнул дверцу.

— Коньячку не хотите?

Я отказался.

— А я, с вашего позволения, выпью глоточек, — извиняющимся тоном сказал Владлен. — Знаете, от всего этого голова кругом идет.

Он стоял ко мне спиной, но по его движениям можно было догадаться, что он плеснул в стакан из бутылки и выпил.

— Ну вот. Так-то лучше. — Он аккуратно прикрыл шкаф и уселся в кресло напротив меня. — Курите.

Я достал сигареты и закурил. В прежние времена заходить с сигаретой в кабинет некурящего Владлена строго-настрого запрещалось.

— Такие вот дела… — сказал Владлен. — Голова кругом идет. Вы не поверите, только за последний месяц тринадцать человек подали заявления из партии. И какие люди! Ну и времена… Вот вы умный человек, в министерствах бываете, в Америку съездили, как вы думаете, что все это значит, чем все это кончится?

Я пожал плечами.

— Да, дела… При отделе сбыта создают кооператив. У нас, в издательстве, кооператив! Представляете себе? Мне, кстати, предложили участвовать. Как вы считаете, стоит?

Я снова пожал плечами.

— Ладно, поживем — увидим. Слушайте, а что там с вами стряслось в Америке?

— Со мною? — Я насторожился.

— Ну да, с вами. С кем еще?

— Да вроде бы ничего не стряслось. А почему вы спрашиваете?

— Как вам сказать… — замялся Владлен. — Вообще-то я не должен вам об этом говорить, но вы знаете, я вам всегда симпатизировал, и в дирекции вы на хорошем счету. В общем, так: вами интересовались, — выпалил он.

— Кто интересовался? Чем?

— Ну знаете, что за детские вопросы! Кому надо, те и интересовались. — Сейчас передо мной был прежний Владлен, строгий и многозначительный.

— Из комитета, что ли? — напирал я.

— Вы от меня слишком много хотите. Я и так наговорил лишнего. — Внезапно Владлен понизил голос до полушепота и придвинулся ко мне вплотную. У него скверно пахло изо рта. — Спрашивали, с кем общаетесь в издательстве, с кем приятельствуете, кто у вас бывает, просили показать рабочее место.

— И что, показали?

— А как я мог иначе? Отвел их, когда женщины разошлись. Они посмотрели, так, знаете, поверхностно, не то что обыск или что. Перекидной календарь полистали, что-то записывали. Я же не мог у них спрашивать, чего им надо. Не положено.

К Владлену у меня вопросов больше не было. Я даже не поинтересовался, как выглядели комитетские гости, были ли среди них Вячеслав Харитонович и Май Игоревич. Какая, в сущности, разница? Крепко меня обложили, крепко. И вновь, который уж раз, я задался все тем же вопросом: что им от меня надо? И вновь не нашел ответа. И вновь успокоился сакраментальным: а пошли они!

Но Владлену Максимовичу было что-то еще от меня надо.

— Ну вот я вам и рассказал. Но вы уж меня, голубчик, под монастырь не подведите, не продайте. Я никакого права не имел вам все это рассказывать. Так что пусть умрет между нами. Ну и директор, конечно, знает, вы же понимаете, что ему-то я не мог не доложить. Я не знаю даже, как вам сказать…

— А так и скажите. — Наверное, по обстоятельствам эта моя реплика была ненужно грубоватой, но Владлен ее проглотил.

— Вы нас, голубчик, поймите, я не вдаюсь в детали, не знаю и знать не хочу, что там у вас вышло, кому, так сказать, дорогу перебежали, но не нужно нам все это сейчас, ох как не нужно…

— Думаете, мне нужно?

— Согласен, и вам не нужно. Я вообще считаю, что умные люди должны быть тише воды ниже травы. А вы-то многое себе позволяли, голубчик, кто-кто, а я-то знаю. — Владлен многозначительно посмотрел на меня. — Теперь-то могу сказать вам откровенно, что мне не раз приходилось отвечать на вопросы о вашей, так сказать, биографии. Мы с вами служим в идеологическом учреждении, у нас должны быть незапятнанные биографии. — Владлен выпятил грудь с орденскими планками на пиджаке, как бы подчеркивая, что у него-то биография самая что ни на есть чистая, незапятнанная. — К сожалению, многие относящиеся к вам вопросы часто ставили меня в тупик. И родители ваши, и друзья-диссиденты, и ваше упорное нежелание сотрудничать с органами — тут всякое лыко в строку, сами понимаете, вы же умный человек.

Что он теперь от меня хочет? О том, что отец и мать сидели в недобрые времена, я писал во всех анкетах, не скрывал, гордился своими стариками, царство им небесное. С Шуркой, когда его пасла наружка, общался в открытую, не таясь. Тогда меня никто не трогал, а сейчас вроде бы никому уже до этого дела нет, так, по крайней мере, считается. Владлен ничего просто так не скажет, вот уж третий раз, кажется, обозвал меня умным человеком, намекает не иначе, что я должен сам, без подсказки, о чем-то догадаться. О чем же?

— Поймите, издательству нынче даны очень большие права. Мы сами решаем, какие книги выпускать. Теперь, когда нет главлита, никто нас вовремя не предостережет, не поправит. — В голосе Владлена прозвучал испуг. — Это же огромное доверие, и его надо оправдать. Вот я давеча полистал содержание вашего ежегодника, ну, знаете, просто из любопытства, это ведь не мой вопрос…

— И что же вам не понравилось? — спросил я.

— Я не говорю, что не понравилось. Это дело вкуса, это пусть главный редактор решает. Но знаете, подбор авторов… Как бы сказать, ну тенденциозен, что ли… Разумеется, я должен был поставить в известность…

— Вы что же, теперь у нас вместо цензуры?

— Никакой цензуры не было, а теперь и тем более нет. Но нужна же какая-то ответственность, взвешенность. Я не говорю даже об идейной стороне. Конечно, разные точки зрения, плу… плюрализм мнений, сейчас это допускается, но у вас же явный перекос в сторону очернительства. Но как же так можно? И потом — у вас же треть авторов, извините меня, скрытые и явные лица еврейской национальности.

— Ох уж эти евреи. Во все щели лезут.

— Не насмешничайте, не передергивайте! Если хотите знать, да, лезли и лезут. Что бы там ни болтали, я не шовинист, не антисемит, вы прекрасно знаете, сколько у нас в издательстве евреев, тот же Певзнер бессменно в парткоме…

— Просто засилье какое-то, — вставил я.

— С вами трудно разговаривать, — устало сказал Владлен и откинулся на спинку кресла. — Вы постоянно делаете вид, что ничего не понимаете. Оставим в покое евреев. Я вам о другом хочу сказать. Сейчас, как никогда, на издательстве не должно быть ни пятнышка. Нам неприятно повышенное внимание органов к нашим сотрудникам, что бы за этим ни стояло. Я вас ни в чем не обвиняю, но дыма без огня не бывает. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — задумчиво ответил я. — И поскольку я не могу воздействовать на органы по части их внимания ко мне, вам бы хотелось, чтобы я подал заявление по собственному желанию. Так, что ли?

— Ну зачем же так? — Владлен не ожидал моего демарша и был явно смущен. — Мы всегда ценили ваши знания и опыт. Не далее как сегодня главный редактор о вас прекрасно отзывался, говорил, как бы ни сложилось, вы должны продолжать сотрудничать с издательством, как-то участвовать в наших делах…

— Непременно, — сказал я. — Будьте добры, дайте мне листок бумаги.

— Ну что за спешка, что за манера все рубить сплеча, кто вас торопит? — запричитал Владлен, но тут же встал, взял со своего стола несколько листов чистой бумаги и с видимым облегчением протянул их мне.

Я достал из кармана ручку, написал несколько строк, и мне показалось, что впервые в жизни я стал свободным человеком.

А ведь и впрямь вышло как нельзя лучше. Донельзя встревоженный своим финансовым будущим, я за несколько дней обзвонил и объехал десятки редакций, где у меня были друзья, приятели, добрые знакомые, где раньше доводилось печататься, рецензировать, отвечать на письма трудящихся чайников. Везде меня привечали, и с перепугу я нахватал столько халтуры, что не переделать до весны. Не говоря уже о том, что Левушка предложил мне необременительную работу контролера на своей автобазе, а Артем настаивал, чтобы я бросил журналистику к чертям собачьим и присоединился к его зашибающей хорошую деньгу строительной бригаде. Я чувствовал себя преуспевающим западным фрилансером, этаким Джоном Рестоном, и с благодарностью, но не без некоторого высокомерия отверг предложения самых близких своих друзей.

Итак, набрав выше головы халтуры, я уселся за машинку и принялся за работу, по которой, честно сказать, истосковался.

Выкурив с утра полпачки сигарет, я к обеду закончил вчерне заказанное мне краткое предисловие к очень хорошей книге, просто замечательной книге, об издании которой в этой несчастной стране еще вчера нельзя было и мечтать, и вот она уже не сегодня завтра уйдет в типографию, и я к этому причастен, и кажется, у меня получилось совсем не дурно. Довольный собой, я сидел с чашкой кофе за письменным столом и почти бездумно пялился в окно.

Еще не наступил декабрь, а снег уже забелил газоны, скрыл их грязь и неухоженность. На асфальте же его размесили машины, превратили в серую слякотную кашу, в которой по щиколотку утопали ноги прохожих. Самое паскудное время года: не верится, что доживешь до весны, и остается только сетовать на выпавшую тебе судьбу родиться и жить там, где полгода лежит снег и каждое утро размышляешь, не поддеть ли теплые подштанники.

Впрочем, если мои мысли и были чем-то заняты, то никак не подштанниками. Коли дело пойдет столь успешно и дальше, я поднакоплю и смогу по весне купить себе новую машину — как было б хорошо! Вон ведь как обновляется наш дворовый автопарк — что ни день, новенькая, сверкающая лаком «девяточка», или подросток «таврия», или малышка «ока». Неплохо люди живут: машины покупают, гаражи-ракушки ставят где ни попадя. А я чем хуже? Уж который день мозолит мне глаза немного потрепанная «тоета» с правым рулем, должно быть, кто-то из соседей недавно купил по дешевке. Вон к соседнему дому подъехал новенький «фольксваген-пассат». А вот еще одна иномарка катит прямо к моему дому — моднючего цвета «мокрый асфальт», здоровенная, шикарная, кажется, «додж». Так чем же я, спрашивается, хуже людей? Ничем не хуже. Глядишь, и я на иномарку потяну, не на «мерс», конечно, тут у меня кишка тонка, но на что-нибудь вполне приличное и престижное, и буду разъезжать — кум королю.

Знаю, что смешон, сам над собой посмеиваюсь — скоро полтинник стукнет, а все в машинки хочется поиграть, — но ничего не могу с собой поделать. Хочется. Не могу оторвать глаз от жемчужно-серого «доджа», что подкатил ко мне под окна и замер у подъезда. Не для меня, не по моему карману, конечно, автомобиль, но, ничего не скажешь, хорош. Просторный, высокий, вроде бы полутораэтажный, с элегантными темными стеклами, скрывающими водителя и пассажиров.

Пассажирская дверь мокроасфальтового красавца распахнулась, и на мостовую шагнул шикарно одетый мужчина. Мне кажется, именно про таких нынче говорят «круто прикинутый». Его прикид состоял из кашемирового малинового пальто до пят и низкой черной шляпы с огромными полями, из-под небрежно наброшенного белого шарфа выглядывали желтая рубаха и галстук немыслимой расцветки, которую в годы моей юности назвали бы гавайской. Сверившись с бумажкой, мужчина что-то сказал в открытую дверь машины, захлопнул ее и скрылся в подъезде.

Я еще размышлял о заманчивых иномарках и своих шансах приобрести одну из них, как раздался звонок в дверь. Я пошел отпирать — прикинутый стоял передо мной и широко улыбался.

— Приветик, наконец-то до вас добрался. Через порог не здороваются, — сказал он и, легонько меня отстранив, шагнул в квартиру. Я вспомнил о недавнем визите качков и слегка напрягся, но прикинутый еще шире улыбнулся и протянул мне руку. — Вот теперь можно.

Я молча пожал протянутую руку, принял малиновое пальто со шляпой и жестом пригласил гостя в комнату. Лицо его казалось мне смутно знакомым.

— Ну вот и добрался. — Видимо, сочтя официальную часть визита законченной, он перешел на «ты»: — Ты уж извини, что так получилось. Мне Александр вчера звонил, спрашивал, видел ли тебя, а что мне ему сказать? Стыдно сказать, что не видел. Две недели гудели, не просыхая, ох, блин, как гудели. Мне Александр говорит, ты что, Григорий, совсем ополоумел, кончай эти дела, говорит, мы так не договаривались. А ведь разрядочка нужна. Ты скажи, нужна?

Я кивнул, как бы соглашаясь, что разрядочка нужна, и наконец сообразил, что Александр это Шурка, а Григорий это сам прикинутый и он не кто иной, как Гриша Писаренко, которого я мельком видел в Шереметьеве перед отъездом в Америку. Он и меня называл не сокращенным, а полным именем — вернейшая примета бывшего комсомольского работника.

— Я чего хочу, — разглагольствовал Гриша, разгуливая по комнате и ощупывая корешки книг на полках, — просто хочу посмотреть, как ты живешь, мне Александр про тебя рассказывал. Знаешь, работа сейчас у меня такая, все больше со всякой рванью дело имеешь, ну иногда только вот отдохнешь с друзьями, с телками, а так вокруг одни ханыги. Ты сам увидишь. Вот и хочется поговорить с интеллигентным человеком.

Он многозначительно посмотрел на меня, давая понять, что интеллигентный человек это я, но и он тоже.

Похоже, подумал я, работать мне сегодня больше не придется. Я сварил кофе и предложил Грише рюмку коньяка.

— Не-е-е, завязал. Закодировался. Дел сейчас выше головы. Александр торопит, я его с поставками подвожу. А что я могу сделать — сырья нет. Только то, что в моем морге. По Москве у них полно жмурья, но отпускать не хотят, ждут, когда дам на лапу. Обгрызутся. Знаешь, мне Александр сказал, что у него там, в Бруклине, есть какой-то еврейчик, у которого в Энске все схвачено — прокуратура, судмедэксперты, морги. — Какой-то еврейчик! Слышал бы Натан, он бы показал этому комсомольскому недоумку еврейчика. — Он нам из Энска уже одного клиента переправил. Да ты ж его сам Александру возил.

Вот оно что! Значит, Гена-путешественник родом из Энска, а я-то не знал. Пикантная подробность!

— Не только туда возил, но и обратно, — сказал я, но Гриша, должно быть, пропустил эту мою реплику мимо ушей.

Мы пили кофе, курили, и Гриша расспрашивал про Энск, какая там гостиница, за сколько часов можно доехать машиной, а то не поездом же везти сырье, сколько же тогда проводникам придется отстегивать. Он подошел к окну и с гордостью показал мне серый «додж».

— Вот по случаю труповозку купил. Настоящая американская труповозка. Пока использую как разъездную машину, никто не догадывается, для чего она на самом деле. Знаешь что, приезжай ко мне на следующей неделе, я за тобой пришлю ее с шофером. Производство посмотришь, ты не думай, производство интересное. Мацерация, блин, это тебе не воблу к пиву чистить.

Откровенно говоря, у меня не было ни малейшей охоты смотреть на разделку трупов, даже если это называется красивым, латинского происхождения словом «мацерация». Но Стас последние дни просто извел меня: он наобещал сорок бочек арестантов телевизионщикам, и теперь ему позарез нужно было хоть что-то выдать на-гора. Мне ничего не оставалось, как принять заманчивое приглашение Григория на мацерацию и спросить, не станет ли он возражать, если я прихвачу с собой друзей с телевидения.

На какую-то долю секунды чистое чело Гриши Писаренко омрачилось сомнением, но комсомольское тщеславие взяло верх.

— Конечно, привози! Мы к вашему приезду приберемся, все будет в лучшем виде. Я симпатичных телок пригоню. — При этом Гриша сделал широкий жест обеими руками, как бы обрисовывая в воздухе совершенные формы, которыми должна обладать, по его мнению, «симпатичная телка».

Я не удержался от смеха.

— Зачем тебе телки? Ты что, собираешься демонстрировать на них свою технологию?

— Ну ты, блин, шутник! — хохотнул Гриша. — Небось телевизор не смотришь. Какая ж реклама без красивых баб! Я специально одну телку держу в штате, можно сказать, для представительских целей… — Тут он внезапно запнулся и, хлопнув себя ладонью по лбу, бросился в прихожую.

Я видел, как он роется в карманах своего малинового пальто, слышал его невнятное бормотанье.

— Ага, вот он, слава Богу. — Гриша наконец оставил в покое пальто и вернулся в комнату, держа в руке большой желтый конверт. — На, это тебе. Хорошо, что о телках заговорили, а то бы и не вспомнил. У этой… у нее знакомые в Штатах, приехали вот, просили тебе передать. Она говорит, тебя знает.

Я взял у него тяжелый конверт из плотной глянцевой бумаги и принялся открывать металлическую застежку на клапане. Внутри лежали три запечатанных конверта поменьше — обыкновенные почтовые, на двух была написана моя фамилия, третий был чист. Любопытно, от кого? Однако мне не хотелось вскрывать конверты при госте, и я отложил их в сторону.

Гриша стоял посреди комнаты, явно собираясь откланяться.

— Ладно, спасибо за угощение, я пошел. Значит, жду на следующей неделе. Созвонимся. — Он двинулся к двери. — А эта… Я тебя с ней познакомлю. Отличная телка! Может, тебе для чего пригодится. — Гриша подмигнул мне. — Я ее специально держу, мало ли что, встретить гостя, принять. — Он подмигнул еще раз, словно опасался, что я с первого раза не понял.

— Послушай, а не она ли меня встречала? — сказал я.

— Тебя? — переспросил Гриша. — Когда это?

— Две недели назад, в Шереметьеве.

— Не-е-е… — задумался Гриша. — Нет, тебя встречать я никого не посылал. Я и не знал, что ты приезжаешь. Александр мне только сейчас позвонил. Я ж тебе говорил, у меня тогда был самый гудеж. Нет, точно знаю: тебя она не встречала.

Так-то вот, подумал я и вспомнил мелькнувшую в машине рядом с высоким хорошенькую головку, значит, не почудилось мне, не померещилось тогда, значит, пасли меня с самого начала и обвели вокруг пальца, как последнего лоха. Но это еще полбеды, мои дела с конторой это в конце концов мои проблемы, а настоящая беда в том, что я еще и Шурку как следует подставил — где теперь наш Гена-путешественник, где любовно собранные нежными ручками моей Барби запчасти к нему, где любезно предоставленный старичком Костоломоффым видеоклип, по которому разгильдяй Гришка мог бы научиться делать остеологическую продукцию на уровне мировых стандартов? Где все это? Ищи-свищи теперь.

Ничего мне не оставалось, как рассказать Грише все от начала до конца, признаться в своей несостоятельности, глупости, преступной доверчивости. Я ждал взрыва самых сильных эмоций, ждал обвинений и упреков, но Гриша довольно-таки равнодушно выслушал меня и безразлично махнул рукой:

— Да хер с ними. Пусть подавятся этими костями.

И я успокоился, потому что его эмпирическая формула отрешения от свалившихся на голову неприятностей полностью совпала с моей — продуманной и теоретически обоснованной. А это — вернейший признак правильности выбранного научного метода.

Когда за Гришей закрылась дверь, я взялся за письма.

Первый конверт содержал истеричное Шуркино послание: этот мерзавец Гришка исчез с концами, никто не знает, где он и когда объявится, а дело стоит, деньги уплывают из рук, найди его живым или мертвым, вбей в его тупую голову все, чему учил нас Джеймс, заставь работать. Умоляю, заканчивал свое письмо Шурка, возьми все это в свои руки, иначе наш бизнес горит голубым огнем.

Я отложил первое письмо и взялся за второе. В отличие от Шурки, Натан никаких поручений мне не давал. Он сообщал, что они с Дорочкой очень «за мной» соскучились, а Дорочка помимо этого еще и сильно огорчена моим выбором — ты знаешь, о чем я. Лично Натан ничего против этой черненькой не имеет, во всех отношениях очень милая шиксочка — был бы помоложе, и сам бы… ой-вэй, старость — не радость… Но в чем Дорочка абсолютно права, мне нужна хорошая аидише девочка из приличной семьи — с такой женой и с такой семьей ты будешь как сыр в масле. (Я понял намек и содрогнулся при мысли о рыжих дочках.) Дорочка немного хворает, знаешь, женские дела, но на работу в цех ходит. А в остальном все у них хорошо, они надеются, у меня тоже. Что же до поездки в Энск-Шменск, то я могу не спешить, ничего срочного, ничего спешного, он мне еще напишет или позвонит. А пока обнимаем тебя, зай гизунд…

Наконец я распечатал последний конверт, ненадписанный, и вытащил из него сфальцованную вдвое открытку, на белой глянцевой поверхности которой призывно алели полураскрытые полные губы. Больше ничего. Я развернул сложенные половины — это была открытка-шутка, открытка-трюк, открытка-фокус: снаружи вырез в форме губ, а сами губы, на лукавой физиономии симпатичной черной обезьяны, на внутренней стороне открытки.

Обезьяна насмешливо смотрела на меня большими карими глазами: ну что, дружок, купился? А внизу, под нею, от руки всего одно слово — «Love» и подпись «В».

Глава 13

Недели две я прожил настоящим отшельником.

В халате и шлепанцах я проводил за столом часов двенадцать — четырнадцать и отрывался от работы, только чтобы поесть, сварить кофе, поглядеть новости да просмотреть газеты. Мои друзья знали, что я ушел в глубокий профессиональный запой, и старались меня не тревожить. Только раз робко заглянул Левушка — привез здоровенную коробку, которую назвал гуманитарной помощью, бережно поставил ее на кухонный стол и, сославшись на дела, через несколько минут сбежал. Думаю, никуда он особо не спешил, но, вот золотой человек, не стал отрывать меня от работы и деликатно смылся. Вскрыв коробку, я обнаружил, что помощь и впрямь была в высшей степени гуманитарной: помимо самого необходимого — сигарет, хлеба, пельменей, яиц, сыра и колбасы в нее были вложены и предметы роскоши — рыночная зелень и помидоры, несколько увесистых сельдей, а также полдюжины «жигулевского». Я до того расчувствовался, что скупые мужские слезы прямо-таки выступили у меня на глазах.

В общем, у меня не было необходимости выходить на улицу. Как прежде говорилось, родина дала мне все, кроме права плохо работать. А работалось отменно: голова была ясной, и страницы одна за другой вылетали из пишущей машинки. Я аккуратно соединял их скрепками и звонил работодателям — готово, забирайте! И ко мне спешили редакционные курьеры. Каково? Никогда прежде я не чувствовал себя столь значительным, столь нужным людям и, как индюк, надувался от самодовольства.

Врачи и гигиенисты утверждают, что у человека, лишенного свежего воздуха и прогулок, неизбежно наступает бессонница. Не стану опровергать мнение авторитетов, но, проводя дни напролет без движения в клубах табачного дыма, я спал по ночам как младенец, просыпался свежий, отдохнувший, в чудесном расположении духа и лежал еще несколько минут, предвкушая завтрак из Левиной гуманитарной помощи, первую чашку кофе, первую сигарету и, самое главное, первую утреннюю страницу.

У нас обычно желают успехов в труде и счастья в личной жизни. По мне, это в корне неверно. Человек именно в труде должен быть счастлив, все остальные успехи придут сами собой. В те дни я был счастлив в труде, а о личной жизни совсем не думал. Но она ворвалась неожиданно и беззастенчиво напомнила о себе как раз в самые сладкие минуты пробуждения перед предстоящим счастливым трудовым днем.

Однажды утром, когда я еще был в постели, раздался телефонный звонок. Я нашарил на полу аппарат и поднял трубку.

— Твой сын пропал, приезжай, — хриплым, прерывающимся голосом сказала мать Славика.

Она была моей женой так недолго, и это было так давно, что женой, даже бывшей, я ее никогда не называю — она для меня мать Славика.

Меня с треском выкинули из ее дома незадолго до рождения сына. По делу или не по делу — это другой вопрос, сейчас я не имею ни малейшего желания копаться в давно минувшем. Первые месяцы жизни сына у меня еще был к нему доступ, хотя и строго ограниченный и регламентированный. Теща мне досталась та еще сука, да и доченька ее тоже оказалась хороша. Когда Славику исполнился годик, она вышла замуж и свидания были прекращены. Как раз в это время взыграли мои отцовские чувства, и я буквально лез на стенку. Мои страдания усиливались уязвленным самолюбием: Славик и до второго замужества своей матери жил в обеспеченной семье, а новый муж оказался генеральским сыном и к тому же сам был какой-то мидовской шишкой, в общем, мои жалкие алименты они брезгливо отвергли. Я судился — добился-таки права посылать деньги на содержание ребенка и раз в месяц встречаться с ним, но если переводы они со скрипом согласились принимать, то свиданиям по-прежнему препятствовали с каким-то чисто советским остервенением. Мне приходилось дежурить возле их дома, чтобы подловить момент, когда нянька выведет Славика на прогулку. Но и на улице меня гнали прочь от сына: няньку они наняли злобную — под стать всей семье.

Как раз в это время я въехал в дом, где сейчас живу, познакомился с чудаковатым профессором Гошей и сблизился с ним на почве несчастного отцовства. У Гоши были точно такие же обстоятельства, если не считать, что его отлучили не от сына, как меня, а от дочери. Мы часами просиживали вместе, обсуждая стратегию и тактику борьбы за свое потомство. Несмотря на то что наши посиделки сопровождались обильнейшими возлияниями, в вопросах стратегии мы так и не сошлись. Законник Гоша искал правды в советском суде и районо, замышлял всесоюзную кампанию в печати за поруганные права отцов, писал открытые письма в редакции и личные — почему-то самому Расулу Гамзатову. Я же предпочитал партизанские действия: подкарауливал Славика в детском саду, а когда он пошел в первый класс, в школьном коридоре на переменках. Вскорости Гоша, разочаровавшись в своей стратегии, последовал моему примеру. Должно быть, и его и меня при детях изрядно поливали грязью — его дочка и мой сын при встречах с отцами дичились, почти не разговаривали, едва увидев, убегали. Но мы с Гошей были упорны, наша стратегия и тактика оказались верными, наши щедрые подарки оставляли в детских душах неизгладимый след. Упорство было вознаграждено: когда нашим несмышленышам стукнуло по десять, они начали соображать что к чему и признали нас за отцов.

Вся эта история не имеет никакого отношения к моему повествованию, и я привожу ее здесь лишь как инструкцию для мужиков, которым еще предстоит попасть в беду, в какую в свое время угодили мы с профессором Гошей.

Правда восторжествовала, мы победили: дети выросли, стали нас навещать, познакомились друг с другом, подружились и дружат по сию пору, иногда меня тревожит даже, что Славик слишком серьезно относится к Гошиной дочке. Впрочем, в качестве свата цветовод-мичуринец меня вполне устраивает, во всяком случае, в доме никогда не будут переводиться свежие цветы и чистый как слеза самогон.

Да, а матери наших детей почти одновременно разошлись со своими мужьями, спеси у них поубавилось, и они вспомнили об отвергнутых отцах. Мать Славика теперь охотно принимает материальную помощь, время от времени звонит и советуется по житейским вопросам.

В общем, услышав ее голос, я особенно не удивился, но ничего не понял и переспросил:

— Погоди, зачем приезжать? Что там Славка выкинул?

— Славик пропал, — повторила она упавшим голосом, и до меня дошло наконец, что случилось что-то страшное.

От сырости «москвич» никак не хотел заводиться, я нервничал и, вместо того чтобы поднять капот и насухо протереть тряпкой отсыревшие контакты, нещадно крутил стартер, сажая и без того слабенький аккумулятор. Из окна высунулся Гоша и крикнул, что сейчас наденет штаны и спустится помочь. Но помощь не понадобилась: послышались неуверенные вспышки, и машина, извергнув клубы черного дыма, наконец завелась. Я не дал мотору толком прогреться и, зверски насилуя его, рванул с места. Пока мчался через обледенелый двор, машину несколько раз занесло и она едва не вмазалась сначала в ограду сквера, потом в котельную, потом в какой-то грузовик.

Благополучно выехав на улицу и попав в месивший грязный снег густой утренний поток, я пришел в себя и начал потихоньку соображать. Она сказала, что пропал Славик. Что значит пропал? Не был дома, она, кажется, сказала, с позавчерашнего дня. Ну и что? Чуть больше суток — большие дела! Меня в его годы черти неделями носили по приятелям и подружкам. Впрочем, я всегда звонил своим старикам, чтобы те не тревожились. Славик тоже всегда звонит, даже если задерживается на час против обещанного. Хороший, обязательный парень. Однако мало ли какие бывают обстоятельства. А она, его мать, всегда была истеричкой. Но я-то хорош! Мог бы расспросить, разобраться в ситуации по телефону, прежде чем мчать очертя голову на другой конец Москвы. По такой мерзкой погоде это все равно что ехать в другой город.

Через час с небольшим я, задыхаясь, взбежал под крышу хрущевской пятиэтажки в Медведкове, куда Славик и его мать были заброшены после ее развода и размена квартиры.

Последний раз я видел ее на похоронах тещи меньше года назад. Ей, моложавой, подтянутой, очень шел траур, я еще подумал: больше тридцати пяти не дашь, даром что моя ровесница. Сейчас дверь мне открыла пожилая распатланная женщина в неряшливом халате, она впустила меня в квартиру и, бросившись ко мне на грудь, разрыдалась.

— Славик, Славик, он же должен был… — всхлипывала она, судорожно стискивая рукав моей куртки, — он еще вчера собирался… Он всегда меня предупреждает… Он всегда звонит… Он такой мальчик… Ты не знаешь, какой он…

Я с усилием оторвал ее от себя, взял за плечи, провел в комнату. Здесь все было разбросано, постель не прибрана, полная пепельница окурков. Усадив ее на диван, я пошел на кухню, нацедил из крана стакан холодной воды и подал ей.

— Рассказывай все по порядку, — велел я.

— Чего рассказывать, чего рассказывать… — стенала она, и зубы стучали по краю стакана, — Славик… Славик пропал…

Я прикрикнул на нее, раскурил сигарету и сунул в ее дрожащую руку. Она несколько раз нервно затянулась, и рыдания стали затихать.

Последний раз она видела сына позавчера утром, когда уходила на работу. В конце дня он позвонил ей на службу и сказал, чтобы к ужину не ждала — он идет в кино с Гошиной дочкой. Когда ложилась спать, его еще не было дома, проснулась — тоже нет. Слегка встревоженная ушла на работу, весь вчерашний день впустую прождала его звонка. Вернувшись домой, позвонила девочке. Та ни в какое кино не ходила: Славик у нее так и не появился. Мать обзвонила его друзей и однокурсников — никто его не видел, хотя он непременно должен был быть в институте. Всю ночь не спала. Утром позвонила мне.

Слава Богу, в этом городе мне есть на кого положиться. Я взял трубку и набрал номер Артема. Сейчас по строительному межсезонью он был не у дел и валялся в постели. Честное слово, в подобных экстремальных ситуациях нет человека лучше Артема. Он не ахал и не охал, не размышлял вслух, не делился со мною своими гипотезами, а рывком скинул с себя одеяло и вскочил с постели — я представил себе его длиннющие волосатые ноги-жерди, разлапистые, сорок пятого размера ступни на полу, вот он уже по-солдатски быстро натягивает штаны… Я знал, Артем не промедлит ни минуты, сделает все, что можно и нужно сделать, и еще немного сверх того.

— Слушай меня, — сказал Артем. — Мне надо знать, как он был одет позавчера, когда уходил из дому. Как можно точнее, со всеми деталями, какие она может вспомнить.

Я отложил трубку и повернулся к матери Славика. Кажется, она сумела собраться, во всяком случае, глаза у нее были сухими и, вопреки моим опасениям, она довольно дельно и точно ответила на все вопросы об одежде нашего сына. Вслед за ней я повторил в телефон описание Славкиного костюма.

— Ладно, пока достаточно, — выслушав меня, сказал Артем. — Значит, так. Ты едешь в институт и трясешь там всех, кого сможешь. Понял? Это все, что сейчас от тебя требуется. Я беру Левку и проверяю места, которые нужно проверить. Встречаемся у тебя через… — Он на секунду задумался, прикидывая, сколько ему потребуется, чтобы проверить эти места. И я ощутил благодарность ему за то, что он их не назвал. — Встречаемся через три часа. Все. — И повесил трубку.

Я набрал номер Стаса и попросил его приехать сюда, на квартиру Славика, посидеть у телефона. Он обещал быть через полчаса.

Из архитектурного, где — моя гордость — учился Славик, я уехал, не узнав ничего нового и утешительного. Да, вчера, кровь из носа, он должен был быть на зачете по рисунку. Не явился — странное дело. Думали, захворал. Сегодня пропустил лекцию и семинар, такое, конечно, со всяким случается, но вообще-то он на занятия ходит аккуратно. Загулял? Вряд ли: выпивка, наркота, картишки — все это не его дела, да вы сами знаете. Знаю. Компания? Какая там компания? Он с утра до вечера здесь, мы бы что-нибудь да слышали. С кем-то поссорился, кто-то ему угрожал? Да вы что — кто со Славкой станет ссориться? Он у нас сам первый миротворец.

Когда я ехал домой на встречу с Артемом и Левой, было уже за полдень. Валил густой снег — первый этой зимой настоящий московский снегопад, когда все в белой пелене и кажется, что хлопья размером в блюдце вовсе не падают вниз, а неподвижно висят в воздухе, и ты в своей облепленной, превратившейся в снежную бабу машине паришь в облаке над мостовой, возносишься ввысь, нанизывая на антенну невесомые снежные звездочки. Но это только кажется, что возносишься, — на самом деле катишь по предательской целине, одно неосторожное движение — и твой автомобиль превратится в неуправляемые сани, которые — чуть зазевался — занесут тебя в первый попавшийся фонарный столб, и тогда в лучшем случае готовь кучу денег на жестяные работы, а в худшем — вознесешься в ином, печальном смысле, и одно утешение, что деньги придется выкладывать уже не тебе, а твоим близким.

Так что соберись, стань сгустком внимания — двигайся шепотом, на полусогнутых, в натяг и забудь о тормозах.

Но это уже — из учебника по зимней езде. И еще из того же учебника: как бы ты ни был искусен, как бы ни был искушен в тонкостях зимней дороги, рядом всегда отыщется горе-гонщик с месячным стажем, который этого учебника на собственной шкуре не проходил и потому с перепугу поддаст газу или ударит по тормозам, когда не надо, и найдет тебя, и никуда от него, дурака, не денешься, это как рок.

Я знаю все это наизусть, но все равно люблю ездить в первый настоящий московский снегопад. Так люблю, что в тот день тревожные мысли порою уходили на задний план и на душе становилось покойно, будто на самом деле ничего и не произошло. А когда я вновь вспоминал об исчезновении Славика, то утешал себя: вот доберусь до дому, а он уже нашелся.

Когда я подъехал к дому, ребята уже ждали меня у парадного в Левушкином «козле». По их озабоченным лицам я понял — не нашелся.

Поднялись в квартиру, позвонили Стасу. То же. Лева сварил кофе. Сидим, пьем кофе, курим сигарету за сигаретой. Молчим.

А р т е м. Он не мог уехать за город?

Я. Не знаю. Куда?

Долгая пауза.

Л е в а. А что, если…

Мы вопросительно смотрим на него. Он молчит и выходит на кухню, чтобы смолоть еще кофе.

Звонит телефон, я снимаю трубку.

С т а с. Ну что?

Я. Ничего нового.

С т а с. Если что, позвони.

Я. Угу. Ты тоже.

Вешаю трубку. Молчим.

Снова звонит телефон. Мне кажется, не так, как в прошлый раз: сейчас звонок требовательный, пронзительный. Не беру, хватаю трубку. Приятный женский голос.

Го л о с. Добрый день.

Я. Здравствуйте. С кем я говорю?

Го л о с. Не важно. Я насчет вашего сына.

Чувствую, как слабеют ноги, — если потребуется встать, не встану, — как немеет язык, как кровь приливает к щекам и бешено колотит в висках. Артем смотрит на меня и видит, должно быть, как изменилось мое лицо. Он быстро снимает параллельную трубку. Преодолевая накатившую слабость и дурноту, я прижимаю микрофон к губам и, мне кажется, ору, а из глотки вырывается хриплый шепот.

Я. Что с моим сыном? Где он? Говорите!

Го л о с. С ним все в порядке. Не беспокойтесь. Он жив и здоров. Вам только надо…

Голос пропадает — то ли связь виновата, то ли стук в висках.

Я. Не слышу! Где он?

Го л о с. Не слышите, потому что не слушаете. Вам надо приехать в Международный торговый центр на Пресне. Через сорок минут вас встретят в шестом подъезде представитель компании «Констеллейшн». Пожалуйста, сильно не опаздывайте, вас ждут. Спасибо.

Я. Он там? Он у вас? Отвечайте!

Короткие гудки.

Артем и я одновременно бросаемся к письменному столу: он хватает городской справочник, я лихорадочно роюсь в кучке визитных карточек и первым нахожу искомое. На черной карточке Вячеслава Харитоновича золотыми звездочками выдавлена Большая Медведица и золотыми же буквами прописано, что он не кто иной, как исполнительный директор акционерного общества «Констеллейшн». Созвездие по-нашему…

Не помню, как выскочил на улицу, как доехал до Хаммера, но доехал чудом: на улице был настоящий буран, видимость нулевая, а гнал я как сумасшедший.

Я вошел в шестой подъезд, проскочил дверь-вертушку и стал оглядываться в поисках встречающего. Тут же кто-то назвал мое имя, и ко мне подошел высокий парень в синем двубортном костюме и щегольских штиблетах, взял меня под локоток и повел через многолюдный холл куда-то налево. Я понимал, что с парнем говорить не следует — кто он? всего лишь шестерка, — но в лифте едва удерживался, чтобы не спросить, где Слава. Однако удержался, и парень, наверное, понял это, потому что уважительно, хотя и с легкой усмешкой, посмотрел на меня.

Мы поднялись на какой-то верхний этаж — до этого лифт Бог знает сколько раз останавливался, выпуская и впуская табуны элегантных мужиков и наштукатуренных девиц, — прошли по длинному извилистому коридору без окон, устланному мягкой ковровой дорожкой, и остановились перед черной дверью с сияющей медной табличкой: Constellation Ltd. Я почему-то вспомнил дверь офиса старичка Костоломоффа с такой же надраенной доской.

Парень нажал на кнопку звонка, дверь отворилась, на пороге стояла смазливая девица, в которой я тотчас узнал встречавшую меня в Шереметьеве и так лихо умыкнувшую нашего несчастного Гену хорошенькую головку.

Я ничего не успел сказать, а она уже затараторила:

— Ой, здравствуйте, здравствуйте, вы так быстро доехали. Какая жуть на улице! Вы, наверное, прекрасный водитель. Проходите, проходите, пожалуйста. Вам чаю или кофе?

Вот сука, мелькнуло у меня в голове, откуда ей известно, чем меня взять, как догадалась, что я просто таю, когда хвалят мое шоферское искусство. Сейчас мне было не до комплиментов, и я не растаял, а схватил ее за плечо и сильно тряхнул.

— Где Слава?!

— Ах, да отпустите же меня! Прямо медведь! — Но она не сердилась, напротив, кокетливо улыбалась и строила мне глазки. — Я же вам сказала, что со Славой все в порядке. Сейчас сами убедитесь. Меня Людой зовут. Вы пройдите, разденьтесь и посидите минутку, а я вам пока приготовлю… Так вам чай или кофе?

Отпустив ее, я вошел в офис и очутился в просторной комнате с черным столом посредине, черными обтянутыми кожей стульями вокруг него и черными кожаными диванами вдоль трех беленых стен, на которых висели географические карты. По-видимому, это была комната для переговоров или нечто вроде конференц-зала. Вместо четвертой стены — огромное, с полу до потолка, окно, откуда открывался роскошный вид: внизу на золотом шаре неуклюже балансировал черный голозадый Меркурий, впереди расстилалась широкоформатная краснопресненская перспектива.

Все добротно, богато, даже шикарно, особенно Большая Медведица, выложенная золотыми звездами над аркой, которая вела в соседнюю комнату — с компьютерами, факсами, телексами и прочей конторской роскошью. В общем, много шика, но все это, явно купленное вчера и на сомнительные деньги, и рядом не стояло со старинной солидностью костоломоффского офиса, где витал дух не одного поколения преуспевающих костознатцев.

Я расстегнул куртку и сел на диван поодаль от стола. Сопровождавший меня парень куда-то исчез, а смазливая Люда по-прежнему стояла посреди комнаты и строила мне глазки.

— Вам надо согреться, — медсестринским тоном сказала она и в который уже раз повторила: — Вам чаю или кофе?

Струйки пота текли у меня по спине — меньше всего на свете мне нужно было согреваться.

— Ничего не надо, оставьте меня в покое. Кто здесь хозяин? — гаркнул я и увидел, что в арке, отделяющей конференц-зал от соседней компьютерной, появилась знакомая высокая фигура.

— Извините, что хозяева заставили гостя ждать. День добрый. Рад приветствовать вас в нашем скромном офисе, и спасибо, что приехали.

Вячеслав Харитонович шел ко мне с протянутой ладонью, следом за ним шествовал Май, почему-то сжимая в руке трубку радиотелефона.

Я сделал вид, что не замечаю протянутой руки, и продолжал сидеть.

— Итак, добро пожаловать к нам, — сказал Вячеслав Харитонович, усаживаясь напротив меня. — Теперь мы можем наконец спокойно поговорить.

— Я не намерен ни о чем разговаривать, пока вы не вернете моего сына. Где он?

— О Господи, — вздохнул Вячеслав Харитонович, словно имел дело с капризным ребенком, — вам же Людочка сказала, что с мальчиком все в порядке. Он в полной безопасности, и вы его скоро увидите. Кому-кому, а нам доверять можно. Сейчас вы в этом сами убедитесь.

Я молчал. Высокий повернулся к стоявшему поодаль Маю и кивнул. Тот быстро набрал номер и протянул ему трубку.

— Алло, Егоров, где вы находитесь? — Вячеслав Харитонович выслушал ответ и произнес, обращаясь ко мне: — Они в машине, в десяти минутах езды от вашего дома. Куда прикажете везти мальчика? Сюда? К вам домой?

— Дайте его мне! — крикнул я.

— Егоров, дай телефон мальчику, — приказал Вячеслав Харитонович.

Я вырвал у него трубку.

— Слава, Славка, ты меня слышишь?

— Пап, ты?

— Я, я… Ты здоров? Как ты?

— Все нормально, пап, матери позвони…

— Где ты сейчас?

— Едем по Мосфильмовской мимо посольств. В сторону Минской.

— Скажи, чтоб тебя отвезли ко мне. Там наши…

— Пап, пап…

Но Вячеслав Харитонович уже тянул у меня из рук трубку.

— Алло, Егоров, отвези мальчика, куда сказали. Да, ты знаешь адрес. До подъезда. И приезжай сюда. Жди внизу. Все.

Слава Богу! Славик жив, все остальное мелочи. Через несколько минут он будет у меня, под защитой Артема и Левушки, в полной безопасности. А с этими я сам разберусь, меня на это хватит. Может, так и к лучшему — пойму наконец, что им от меня нужно. Славка жив, а это самое главное. Впрочем, пока он еще не у меня дома, расслабляться рано, от этих ублюдков можно ждать чего угодно. Нет, нет, он жив, жив, жив, он едет ко мне! Теперь они не посмеют… Впервые за долгие часы неизвестности и тревоги меня немного отпустило.

— Дайте телефон, — сказал я не терпящим возражений тоном. Май переглянулся с хозяином и как-то угодливо протянул мне трубку. Я набрал свой номер, Артем отозвался после первого же гудка.

— Алло, ты меня слушаешь? Слушай внимательно. Сейчас, с минуты на минуту, приедет Слава. Людей, которые его привезут, пока не трогать. Да, отпусти их, никуда не денутся. И немедленно дай знать Стасу. Ты все понял?

— Понял, начальник, — отозвался Артем, и я знал, что он действительно все понял.

— Как только Слава появится, немедленно отзвони мне по телефону «Констеллейшн». Я там. Жду. Пока все.

Я бросил радиотелефон на диван и достал сигареты. Вячеслав Харитонович и Май переглянулись, и мне показалось, что в глазах обоих промелькнула неуверенность. Мы разобрали чашечки с кофе, я закурил.

— Итак… — начал было Вячеслав Харитонович, но я молча покачал головой и показал рукой на трубку.

Прошло несколько минут. Вячеслав Харитонович нервно постукивал длинными пальцами по стеклянной поверхности журнального столика. Май крутил ложечкой в остывшем кофе. Я курил и безразлично смотрел в окно. В конференц-зал бесшумно вошел парень в щегольских штиблетах и устроился на стуле у арки.

Когда наконец зазвонил телефон, Май схватил трубку, молча выслушал и протянул ее мне.

— Это вы, шеф? — Голос Артема звучал серьезно и почтительно, должно быть, на случай параллельной трубки. — Слава дома, все в порядке. Машину, которая его доставила, мы не преследовали, хотя Корсунский, как вы понимаете, хотел открыть огонь на поражение. Из пулемета, который установлен на кухне. — Не выдержал, хрюкнул, давясь от смеха, но продолжал так же серьезно, как начал: — Станислав снял оцепление, но продолжает удерживать под своим контролем мосты, почту, телеграф, телефон, а также факсы, телексы, фаллосы и тампаксы.

— Хорошо, — сказал я. — Ждите, я скоро приеду. Людей пока не отпускайте. У меня все.

Я отложил трубку и посмотрел на хозяев.

— Вот теперь я вас слушаю, — сказал я подчеркнуто спокойно и тут же ощутил прилив крови к голове, почувствовал, как подымаются, накатывают на меня гнев и ненависть к эти людям. — Так что же вы, скоты, делаете! На что вы рассчитываете? Вы… вы…

Пока Слава был в их руках, я с трудом заставлял себя контролировать свои слова и поступки, теперь же отпустил тормоза и вылил на благопристойных хозяев респектабельного офиса ушат отборнейшего мата. Мой приятель, баллонщик из Вешняков, мог гордиться своим учеником.

Хозяева переглядывались, со всей очевидностью не зная, как себя вести. Моя внезапная вспышка застала их врасплох, и я вдруг понял, что инициатива уже не у них, а у меня. Вот только бы не упустить ее.

Мальчишкой я дружил с дворнягой — низкорослым ладно сбитым ржавого цвета кобельком на коротких крепких лапах. Это было удивительное существо — преданное, но независимое и не знающее страха. Жил он сам по себе в старом московском дворе, где было много хозяйских ухоженных собак; его жалели, подкармливали, и он принимал это с королевским достоинством. С таким же достоинством он вел себя, сталкиваясь во дворе с кобелями вдвое выше него ростом и вчетверо тяжелее — своими небольшими карими глазками он, не мигая, смотрел на могучих овчаров, боксеров и сенбернаров. Те могли сбить его одним ударом, могли разорвать в клочья, но не сбивали и не рвали: не выдержав твердого взгляда, сами отводили глаза и уходили в сторону, поджав хвост. Есть у кобелей такое единоборство: кто кого переписает. Собака метит столб, или дерево, или сугроб и отходит в сторону. Вторая делает то же самое, первая идет на второй заход. И так — пока один из кобелей не уступит. В этом конкурсе собачьих меток, собачьих характеров мой кобелек неизменно оставлял за собой последнее слово, даже если у конкурента угрожающе каменел хвост и дыбилась на загривке шерсть: что ж, желаете драться — извольте. Но с ним не дрались, ему уступали.

Не стыжусь признаться, что многому научился у того кобелька и его уроки не раз меня выручали. Кажется, они сгодились мне и сегодня.

Я примчался сюда охваченный страхом за судьбу Славика и готов был униженно молить о возвращении сына, готов был ползать перед ними на коленях, лишь бы его вернули живым и невредимым. Но что-то заставило меня молчать и сохранить достоинство. И кажется, они унюхали во мне силу бойца, дух маленького кобелька, с которым почему-то лучше не связываться. Теперь я понимаю, что в мою пользу сработала даже такая мелкая деталь, как одежда. В панике сорвавшись из дому, я не подумал переодеться — до того ли было. И вот сидел перед тщательно одетыми, разумеется, при галстуках, хозяевами офиса в своей замасленной куртке, которую надеваю, когда вожусь с машиной, и штопанном свитере с оттянутым воротом — чужой и непонятный. Наконец, моя матерная тирада тоже, должно быть, произвела впечатление на Вячеслава Харитоновича и Мая: хрен его знает, может, и впрямь на стороне этого оборванца сила…

Вроде бы все не так плохо. Не надо только упускать инициативу. Ход за мной.

— Итак, я вас внимательно слушаю, — сказал я, поочередно оглядывая сидящих передо мною. — И поначалу сделайте милость, ответьте на три вопроса. Первый. Как следует понимать вашу идиотскую акцию с похищением моего сына? Второй. На что вы рассчитываете, неужели не понимаете, что все это вам так просто не сойдет с рук, не обойдется даром? И последний вопрос: какого хера вам от меня надо?

Я достал новую сигарету, и Май тотчас же поднес зажигалку. Благодарить его я не стал.

— Прежде всего я приношу вам свои самые искренние извинения за инцидент с вашим сыном, — медленно начал Вячеслав Харитонович, не подымая головы, он вертел в руках пустую кофейную чашку. — Это никак не входило в наши планы, но, войдите в мое положение, иначе вы никогда бы не пришли сюда и мы не имели бы возможности вот так запросто поговорить.

— Ваших извинений не принимаю и входить в ваше положение не собираюсь, — сухо сказал я. — Валяйте дальше.

— Что ж, я могу вас понять, — продолжал высокий. — Может быть, когда я изложу вам все по порядку, вы проявите определенную терпимость, и у нас с вами появится какое-то взаимопонимание, я бы сказал, определенные точки соприкосновения.

— Маловерятно, — вставил я.

— И все же, и все же… Я на это очень рассчитываю. Позвольте мне все-таки рассказать вам все по порядку, и, пожалуйста, не перебивайте меня, иначе мы ни до чего не договоримся, только даром потеряем время. — В его голосе прозвучали агрессивные нотки.

Держись, мужик, не дай себя запугать, оставайся маленьким бесстрашным кобельком, подбодрил я себя, а вслух произнес:

— А кто сказал, что я собираюсь о чем-то с вами договариваться?

— Ладно, ладно. Только, пожалуйста, не перебивайте. Так о чем я? Да, еще раз вас заверяю, что мы не имеем ни малейшего отношения к органам, в чем вы нас без малейших оснований подозреваете. И давайте не станем больше к этому возвращаться. Неужели вы, с вашим опытом и знанием жизни, не заметили, что наш стиль работы, наши э… так сказать, приемы в корне отличаются от…

— Ничем не отличаются! Те же бандитские приемы.

— Дорогой мой человек, опять вы за свое! Неужто вы не видите, где находитесь? Я имею честь принимать вас в центральном офисе крупной международной компании, которая работает со всем цивилизованным миром и пользуется у партнеров здесь, в Союзе, и во многих зарубежных странах заслуженным авторитетом.

— Слушайте, — вновь перебил его я, — мне все это глубоко неинтересно, мне плевать, куда меня затащили силой: на конторскую явку, или в центральный офис хер знает чего, или на воровскую хазу. Обещаю, даром вам это не пройдет, а в дальнейшем мои люди будут бить наотмашь.

Я отчаянно блефовал и при этом сам заводился — мне уже казалось, что у меня за спиной и впрямь десятки крутых парней по всему городу, которых начальник моего штаба Артюша в любую минуту готов бросить в бой, и они, эти парни в черных с прорезями для глаз колпаках-намордниках, если надо, ворвутся сюда и положат на пол лицом вниз Вячеслава Харитоновича и Мая, а потом вскроют сейфы и найдут в них документы, неопровержимо свидетельствующие о преступной деятельности компании «Констеллейшн», и все будет передано в правоохранительные органы, и справедливость восторжествует, и мерзавцы понесут заслуженное наказание, а я, мои друзья и близкие, достойные люди и законопослушные граждане, станем жить спокойно и счастливо.

Впрочем, как я ни заводился, все же чувство реальности сохранял и внимательно наблюдал за своими оппонентами. Вячеслав Харитонович и Май переглядывались, а парень-охранник неотрывно смотрел на меня, как мне казалось, без малейшей враждебности, напротив, даже с некоторым уважением.

Наконец бессловное совещание хозяев закончилось, и Вячеслав Харитонович откашлялся.

— Я понимаю ваше раздражение, еще раз приношу извинения от своего имени и от имени компании, заверяю вас, что мы готовы компенсировать все причиненные вам неудобства, но по-прежнему прошу, настаиваю, чтобы вы меня выслушали. Это необходимо и нам и вам в равной степени. Так вы готовы меня выслушать?

Не надо переигрывать, подумал я, и молча кивнул.

— Ну вот, — обрадовался Вячеслав Харитонович моему согласию, — ну вот и хорошо. С вашего позволения, я начну с того, что, должно быть, вам хорошо известно. Ни для кого не секрет, что наша компания занимается экспортом нефти и нефтепродуктов, а также некоторыми другими торговыми и финансовыми операциями в нашей стране и за рубежом. Деятельность компании приносит большую пользу экономике страны и пользуется полной поддержкой властей. Вы это тоже, разумеется, знаете.

Я снова важно кивнул. Вошла Людочка, быстро собрала грязную посуду, поставила перед нами чашки со свежим кофе, бутылку иноземного ликера и, разлив его по рюмочкам, бесшумно удалилась. Когда она исчезла, Вячеслав Харитонович продолжал:

— Дело новое, перспективное, и вы, несомненно, знаете, насколько остра здесь конкуренция. Так вот, чтобы оставаться на ведущих позициях в своем бизнесе, мы обязаны внимательнейшим образом отслеживать каждый шаг своих конкурентов. И дома, и за рубежом. Последнее время за рубежом особенно. Вы сами знаете, сколько наших людей покидают нынче родину. К сожалению, уезжают самые талантливые и инициативные. Утечка мозгов… — Он сокрушенно вздохнул. — Ну вот. Возьмем, к примеру, Натана Семеновича Казака.

Вячеслав Харитонович сделал паузу, словно хотел посмотреть, как я прореагирую на это имя. Меня же, хоть я и был готов к любым неожиданностям, упоминание Натана застало врасплох, впрочем, кажется, виду я не подал.

— Да, возьмем, к примеру, нашего дорогого Натана Семеновича. Человек бесспорно одаренный, он неплохо развернулся, но, знаете, провинциальный гешефтмахер никогда не станет настоящим западным бизнесменом. Эта пошивочная мастерская, которую он использует как ширму, — ни малейшей респектабельности, отличающей нормального делового человека. Плюс сомнительные связи, балансирование на грани закона, выбор партнеров, как бы деликатнее выразиться, по национальному признаку, этакая, знаете ли, местечковость. Вчера у него блестящая сделка в серьезном бизнесе, а сегодня он, извините, покупает скелеты. Для чего они ему, кстати? Нет, он не конкурент для «Констеллейшн» и никогда таковым не станет, но его связи, его непредсказуемость на рынке заставляет нас смотреть в оба. Вы меня понимаете?

Я изобразил циничную усмешку.

— Вы понимаете теперь, почему нам приходится держать довольно дорогую службу информации и безопасности. Кстати, ее как раз и возглавляет Май Игоревич, и его прежний опыт и связи просто незаменимы. Тут вы правы, он использует старые связи, но я убежден, что стыдиться этого не следует.

Я посмотрел на Мая, который в ответ лучезарно улыбнулся мне.

— Вас, дорогой мой, — продолжал Вячеслав Харитонович, — наши люди в Нью-Йорке немедленно засекли. И тут, должен вам чистосердечно признаться, мы совершили непростительную ошибку, мы приняли вас не за того…

Тут я вспомнил, как Натан со своей драгоценной Дорочкой тоже признавались, что приняли меня не за того, и мне стало смешно.

— Вы приняли меня за шлемазла?

— Что вы говорите? За кого? — переспросил Вячеслав Харитонович. — Ах да… Мы решили, что вы просто курьер, оттого все наши дальнейшие действия и были несколько неуклюжи. Я не снимаю ответственности за это с Мая, но я тоже хорош: сам был там, на месте, и мог бы сразу же после первого эпизода догадаться, что вы за гусь. — Теперь он весь светился доброжелательностью и дружелюбием: надо же, как его славно разыграли! — Во втором нью-йоркском эпизоде были задействованы лучшие наши люди, чистейшей воды профессионалы, но мы потерпели полное фиаско. Кому-кому, а присутствующему здесь Андрею не верить я не могу.

Бог ты мой! Вот почему я все глазел на его штиблеты! Вот уж воистину, не глаза, а обувь — зеркало души. Сколько ни переодевайся, а пристрастие к сутенерским ботиночкам непременно выдаст. Я глядел парню в глаза, он отвечал мне спокойным взглядом, уважительным и доброжелательным. Неожиданно для себя я почувствовал, что не испытываю к нему никакой враждебности.

— Ну ты со мной тогда не церемонился, — усмехнулся я.

— Работа, — ответил Андрей. — Вы тоже свое дело делали хоть куда. Одного мы на месте оставили, еще одного до госпиталя не довез…

Ого, подумал я, счет потерям растет. Интересно, кто второй? А кто второй, если их было трое? Выходит, и сам командир пал смертью храбрых. Ничего себе…

— Бойцы вспоминают минувшие дни… — хихикнул Май, прихлебывая ликер.

— И дело вовсе не в потерях живой силы, хотя при операциях за пределами нашей страны и это весьма существенно. — Сейчас Вячеслав Харитонович напоминал усталого полковника с Петровки из умного советского кинофильма. — В своем анализе ситуации мы совершили явный просчет, и из этого печального эпизода я сделал два вывода: во-первых, вы профессионал, а во-вторых, вы не простой курьер. Если уж вас так охраняют…

— У вас служба безопасности, и у нас служба безопасности, — вставил я.

— Вот именно. И мы не учли этого. А потом вы легли на дно, причем весьма искусно. Кстати, дело прошлое, но удовлетворите, Бога ради, мое любопытство — где вы были четверо суток после того эпизода?

Как мне ни хотелось ответить словами Натанова бодигарда Олега — где-где, в Караганде, — я только пожал плечами и загадочно усмехнулся.

— Как хотите, я не настаиваю. Просто любопытно. Ну вот, я категорически потребовал от Мая Игоревича чистой работы, мы скорректировали наши действия и стали отслеживать ваши связи и контакты здесь, в Москве.

— Причем делали это в высшей степени чисто, изящно и профессионально. Сперли скелет, который вам и мне, кстати, тоже нужен, как рыбе зонтик, наследили в квартире и в издательстве, в результате чего я лишился работы. Я не говорю уже о вашем визите к Нелли Викторовне и последовавшей за этим в высшей степени профессиональной акции в тот же вечер. И венец всех ваших доблестей — киднеппинг! Это вы называете чистой работой?

Вячеслав Харитонович рассмеялся.

— Юпитер, ты сердишься… Готов дать показания по каждому из упомянутых вами эпизодов и рассчитываю, что мое чистосердечное признание смягчит ваш справедливый гнев. Давайте перво-наперво вынесем за скобки тот ночной визит. Тут Май явно перестарался, и я бы ему как следует всыпал за эту инициативу, если бы его ребята так меня не насмешили. Я как представлю себе вас с гранатой и этих пацанов с полными штанами… — Он снова засмеялся. — Умора, просто умора! Но, кстати говоря, по этому эпизоду я еще больше укрепился в своем мнении о вас. Как бы я сам повел себя в такой ситуации — не знаю, не знаю… Послушайте, дорогой мой человек, давайте забудем обо всем, что было, и начнем с чистой страницы. Ну ведь мелочи же все это. Ну взяли у вас на квартире несколько бумажек. Вас же не убыло, зато мы получили массу ценнейшей информации о вас. Кстати, заберите свои блокноты, с благодарностью и извинениями возвращаю их вам. Май, принеси, пожалуйста, материалы!

Май Игоревич вышел в смежную комнату и, воротясь через секунду, с любезной улыбкой протянул мне заклеенный скотчем пакет. Принимая пакет, я хотел сказать что-то язвительное, но Вячеслав Харитонович не дал мне раскрыть рта.

— Ну а насчет издательства, это же, голубчик, несерьезно. Я не сомневаюсь, что подобная ширма нужна вам куда меньше, чем нашему почтеннейшему господину Казаку его нью-йоркская фабрика «Большевичка». Что же касается милейшей Нелли Викторовны, то этот сюжет, согласитесь, тоже просто забавен. Начнем с того, что нам в Нью-Йорке удалось все-таки поймать вас на элементарную наживку с уличным автоматом, это, батенька, ваша промашка, извините, для профессионала вашего уровня просто непростительная, не мое дело, конечно, но поимейте в виду на будущее. Ну а мы тоже оказались хороши — стали разрабатывать эту курицу. В общем, обе стороны наломали дров. Кстати, признайтесь, вы ее ко мне приревновали? Могу вас понять: такие формы! А, приревновали? Было, было, не отпирайтесь!

Он торжествующе, довольно гаденько захихикал, и я, к своему удивлению, обнаружил, что, сравнительно спокойно восприняв все его признания, сейчас готов дать ему по физиономии — за себя и за Нельку. Должно быть, почуяв это, он резко сменил тон.

— Говорю вам как мужчина мужчине, у меня ничего подобного и в мыслях не было. Не мой вкус… И мое уважение к вам… Словом, забудем об этом. Наконец последний сюжет из числа, как я полагаю, мелких. Это ваши скелеты. Признаюсь, я поначалу придал им значение, причем не только я, но и высшее руководство нашей компании, мы, не стану скрывать, не исключали даже такой мрачный оборот дела, как транспортировка наркотиков. Слава Богу, после знакомства с господином Писаренко — вот уж воистину сама простота — это отпало. Вообще же остеологическая затея вашего друга господина Сидорского и особенно интерес к ней Натана Семеновича остается для нас загадкой. На серьезный бизнес это непохоже, впрочем, кто знает. Ладно, надеюсь, к этому мы еще когда-нибудь вернемся, — я человек крайне любопытный. Хочу вас только предупредить, что вы возите с собой через границу скелет с недвусмысленными следами насильственной смерти. Это я на случай, если вы или господин Сидорский снова повезете его в Америку. Вы, кстати, знаете, что он на днях прилетает в Москву?

Я кивнул, хотя весть о приезде Шурки, если это, конечно, правда, была для меня полной неожиданностью, и вдруг ощутил страшную усталость и полное безразличие к происходящему. Черты сидящего передо мной Вячеслава Харитоновича стали расплываться, его фигура превратилась в темный силуэт вроде стрелковой поясной мишени; он продолжал что-то говорить, но от его плавной речи меня укачивало, и до сознания доходили лишь обрывки слов: дорогой мой человек… так пора бы уж нам… дело прошлое, но…

Наверное, сказалось напряжение этого сумасшедшего дня, и на какое-то время я полностью вырубился. Скорее всего, лишь на мгновение, потому что его голос не переставал монотонно постукивать у меня в висках. Потом дали изображение: далеко-далеко проявилась маленькая, размером с блюдце, головка Вячеслава Харитоновича, она стала приближаться и кинематографическим наплывом перекрыла мне поле зрения.

Вячеслав Харитонович, привстав, наклонился ко мне и продолжал что-то бубнить. Я не мог разобрать ни слова — его голос тонул в посторонних шумах, радиопомехах, словно в соседней комнате была включена мощная глушилка. Потом ее выключили.

— Что с вами? Вам плохо? Андрей, воды!

Воды! Горим! Воды! А в люкс на втором этаже — пива. Воды? Не нужно мне никакой воды. Только этого не хватало — хлопнуться перед ними в обморок, чтобы они меня водой отпаивали. Как говорит мой никогда не просыхающий приятель, баллонщик из Вешняков, я водою брезгаю — в ней рыбы ебутся. Коньяку бы сейчас засадить полстакана.

Вячеслав Харитонович уже протягивал мне стакан с водой. Я отстранил его руку.

— Спасибо, не надо. Все в порядке, просто задумался. И знаете, о чем? О комедии, которую вы передо мной разыгрываете. Зачем вы передо мной раздеваетесь? Для чего вы мне все это рассказываете? — Жестче, жестче! Ты думаешь, я расслабился, думаешь, я уже у тебя в руках. Хрен тебе в зубы! — Я терпел, пока вы, Вячеслав Харитонович, и ваши люди всерьез не задевали моих интересов и интересов моих друзей и партнеров. Мне плевать, когда вы присылаете ко мне своих несчастных отморозков, в конце концов спустить их с лестницы — для меня развлечение. Мне плевать на ваши сокровенные беседы с кагэбэшным полуумком из издательства. Но, подняв руку на моего сына, вы перешли черту, за которой мое, наше терпение кончается. — Я полностью пришел в себя, и меня несло. — Я пришел к вам, чтобы понять наконец, какого рожна вам от меня надо. Первый и последний раз пришел один и с пустыми руками. Не люблю кидаться словами, когда обещаю, непременно свое обещание исполню. Так вот, если вы вынудите меня еще раз сюда прийти, будет много крови. Хотите войны? Вы ее получите.

Уф! От длинного монолога у меня пересохло во рту, и я пожалел уже, что отказался от воды. Но поставленной цели я, кажется, достиг — спесь с Вячеслава Харитоновича вроде бы опять немного сбил: выглядел он смущенно и неуверенно, прежде чем мне ответить, некоторое время колебался.

— Боже упаси, никакой войны я не хочу. Она не нужна ни нам, ни вам. Мы отнюдь не стремимся к конфронтации, более того, я ищу сотрудничества с вами. Теперь, когда нам в общих чертах известны ваши связи и мы представляем себе, с какими структурами вы сотрудничаете, никаких… — Он слегка замялся. — Никаких недружественных действий с нашей стороны больше не будет, обещаю вам. Даю слово. Только сотрудничество, приятное и взаимовыгодное.

— Не тяните. Ближе к делу. Что вам от меня надо? — спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало как можно резче.

— Верно, давайте ближе к делу. Хватит ходить вокруг да около. Я уже говорил вам, что активность господина Казака вызывает у нас некоторый интерес. Не считая его серьезным конкурентом на американском рынке, мы тем не менее хотели бы знать его планы, его потенциальных партнеров здесь, в Союзе. Вот, скажем, еще один наш общий знакомый, господин Валиев…

— Среди моих знакомых нет никакого Валиева.

— Ну как же… Ринат Гамизович Валиев, вы же с ним, насколько я знаю, пировали на дне рождения Натана Семеновича.

Ах вот оно что! Нефтяной магнат из Мухосранска, не пожелавший узнать меня в аэропорту Кеннеди.

— Теперь припоминаю, — сказал я. — Ну и что этот Валиев?

— Мы уже полгода работаем с Ринатом Гамизовичем, он грузит нам мазут, дизельку, другие продукты, очень, я бы сказал, неплохо работаем. Но вот есть предположение, что он и с Натаном Семеновичем ведет дела. Конечно, это их право, но нам интересно знать кое-какие детали, ну, скажем, к примеру, точные объемы сделок. Что еще? Конечно же цены, очень важно знать цены, механизмы проплат, знаете, есть такие деликатные нюансы в денежных проводках. Что я вам буду объяснять, вы знаете это лучше меня…

Я кивнул головой, хотя не имел ни малейшего представления ни о каких нюансах.

— Тут целый комплекс вопросов, ответы на которые проще всего и надежней всего искать через вас, с вашей помощью. Прежде всего в силу ваших доверительных отношений с Натаном Семеновичем. Ринат Гамизович привез вам от него письмо — то, что Людочка передала вам через Писаренко. Честно сказать, мы в него заглянули… да не серчайте, не серчайте, что вы, право… и вы бы на нашем месте не упустили случая. В общем, мы знаем о симпатии и доверии, которые питает к вам господин Казак.

Ну что взять с этих мерзавцев! Интересно, что почерпнули они из Барбиной открытки.

— Во-вторых, — продолжал Вячеслав Харитонович, — ваши знания местных реалий, экономики промузла, людей с нефтехима. Я убежден, что у Энска огромный потенциал, и мы хотим его использовать, опираясь на вас и Рината Гамизовича.

Ничего себе! Оказывается, маленький татарский мужичок не из какого не Мухосранска, а тоже из Энска! Вот как затягивается узелок. А я его там не видал. Приехал, не иначе, позже меня, а может быть, я просто с ним не сталкивался: вышел из мелкого цехового начальства — не мой был тогда уровень, сделал быструю карьеру, такое тоже случается.

— Ну вот в общих чертах и все, что нас пока интересует здесь. А там, в Америке, если тоже в самых общих чертах — детали, будет время, мы обсудим потом, — самое важное это банковские счета. Очень любопытно, просто крайне любопытно, где оседают денежки того же Рината Гамизовича, ну, знаете, те, что идут по деликатным проводкам. И конечно, счета Натана Семеновича…

— И ваши, — вдруг вставил Май Игоревич.

— И ваши, — согласился Вячеслав Харитонович. — Ваш счет нам непременно и довольно в скором времени понадобится, если вы, конечно, не предпочтете выносить отсюда наличность в кейсе. — Он с хитроватой улыбкой подмигнул мне.

— Боюсь, Вячеслав Харитонович, гонорар в кейсе просто не поместится, даже если стодолларовыми купюрами, — добавил Май.

Шутка понравилась обоим, и они рассмеялись.

Ну вот все и сказано, подумал я, причем сказано всерьез, хотя мой банковский счет — и в самом деле неплохая шутка. Однако пора уносить ноги. Но сначала что-то ответить им, они ждут ответа, они не сомневаются в моем ответе. А что сказать? Снова мямлить, как тогда, в вэне на Рокэвей-Парк-Бич, что рад бы, да ничего не знаю. Ведь после моего бессовестного блефа они ни в жизнь не поверят, и будут правы. И снова начнется вся эта тягомотина, и останется висеть постоянная угроза. Согласиться на сотрудничество? Но это ничем не лучше согласия стать гэбэшным стукачом, не говоря уж о том, что стучать-то мне абсолютно не о чем. Что же делать, лихорадочно соображал я и не находил ответа.

— И это все? — наконец произнес я, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

Но произнес твердо, веско, и вышло вроде бы как нельзя лучше. Потому что Вячеслав Харитонович и Май, уверовавшие было, что уломали наконец несговорчивого крутого профессионала — кто, скажите, откажется от чемоданчика с зелеными? — как-то сразу поскучнели, скукожились.

Помню, давным-давно одна наглая девица буквально размазывала меня таким вот образом. Она считалась среди нас самой искушенной и требовательной в любви, и мне выпал счастливый, но нелегкий жребий проверить это. Я очень-очень старался, как только может стараться стремящийся самоутвердиться честолюбивый юнец, но всякий раз, когда мне уже казалось, что у отстонавшей и оторавшей партнерши не осталось никаких сил, и я, торжествуя победу самца, самодовольно скатывался с нее, она бросала на меня взгляд учительницы и холодно спрашивала: и это все?

— Но это для нас совсем не мало, — неуверенно сказал Вячеслав Харитонович.

— Да я не о том, — ответил я, подымаясь с дивана. — Стоило ли из-за этого огород городить, не проще ли было сразу подойти ко мне и сказать, нас, мол, интересует то-то и то-то. Глядишь, в чем-то я бы и удовлетворил ваше любопытство. Ладно, мне пора. Надеюсь, вы не станете меня задерживать.

Вячеслав Харитонович и Май тоже встали.

— Ну что вы! Как мы можем задерживать вас? Спасибо, что пришли и побеседовали с нами, — говорил Вячеслав Харитонович, провожая меня к двери. — Наши вопросы к вам, так сказать, стратегического свойства, они не требуют немедленного ответа. Главное, что мы обменялись мнениями и начали понимать друг друга. Я надеюсь, мы еще будем встречаться. Я искренне буду рад вас видеть, когда вы вернетесь из Энска.

Я кивнул и, не замечая протянутой руки Вячеслава Харитоновича, шагнул за порог. Сделав несколько шагов по коридору, я обернулся и сказал напоследок:

— Надеюсь, впредь я больше не буду объектом вашей оперативной работы. В противном случае… Вы сами догадываетесь, что будет в противном случае.

— Что вы, что вы! — замахал руками Вячеслав Харитонович.

Андрей проводил меня вниз. Я вышел на улицу и сколько смог набрал холодного воздуха. Уже стемнело, снегопад кончился. Ветви елок у подъезда сгибались под тяжестью снежных пластов. Я с трудом отыскал свой «москвич» среди неотличимых друг от друга заваленных снегом машин и принялся выгребать его из сугроба.

Глава 14

Стало быть, для полноты картины мне теперь не доставало лишь той ее части, которая была связана с приключением самого Славика. Вернувшись домой из офиса под Большой Медведицей, я тут же устранил и этот пробел.

По части дара влипать в истории Славик оказался истинным сыном своего отца, или, как говорит балагур Стас, тем самым плодом, что падает в непосредственной близости от своего фруктового дерева. На Тверской возле Центрального телеграфа к нему подошел прилично одетый провинциал и спросил, как пройти на Кузнецкий. Славик показал дорогу, и приезжий, поблагодарив москвича за оказанную любезность, дотронулся до рукава его куртки. В то же мгновение словно из-под земли вырос еще один прохожий, ухватил Славика за другую руку, и тот не успел глазом моргнуть, как очутился в хорошо знакомом мне вишневом «чероки».

Машина сразу тронулась, и похитители — «провинциал» Егоров и симпатичный парень Андрей, — продемонстрировав Славику внушительные стволы, вежливо объяснили, что лично ему ничто не угрожает, надо только не рыпаться, а пересидеть денек-другой в тихом месте, и все будет в порядке, вернешься, сынок, целый и невредимый к маме, папе и девчонке своей, если она у тебя есть. Безо всяких фокусов, вроде повязки на глаза, в открытую его привезли в хорошо обставленную квартиру на улице Крылатские Холмы — он ее легко найдет — и продержали до сегодняшнего утра, когда снова посадили в джип и стали катать по городу, время от времени связываясь по телефону с каким-то Маем Игоревичем.

О своих эмоциях Славик не распространялся, докладывал по-военному четко и дельно, только факты. Обращались с ним вежливо, кормили обильно и вкусно, хорошего баночного пива было хоть залейся. Время пролетело незаметно — в квартире телевизор с видаком, прекрасные кассеты, а еще они с Андреем играли в шахматы, пятиминутки с часами, он, кстати сказать, на бандита совсем непохож и очень недурно блицует.

Вот и вся история. Артем, Лева и задолго до моего возвращения присоединившийся к ним Стас были с нею уже знакомы, но тоже сгорали от любопытства увидеть всю картину в целом. Я рассказал свою часть, после чего, как водится, состоялась дискуссия, которая, как у нас водится, сопровождалась подачей напитков и легкой закуски, — короче говоря, что Бог послал.

Несколько раз звонила мать Славика и устраивала нам хорошие истерики; признав в конце концов ее правоту, мы попросили профессора Гошу отвезти парня домой, а сами продолжили дискуссию за полночь. Не стану приводить ее здесь полностью, тем более что стенограмма, понятное дело, не сохранилась, а ограничусь краткими тезисами выступлений.

С т а с. Слава Богу, все-таки не контора. С деловыми людьми всегда можно договориться по-хорошему. Короче. Надо съездить в Энск, тем более что у тебя личное поручение от этого самого Натана, не знаю, похоже, он настоящий бандит, но есть в нем что-то человеческое, мне симпатичное. Потом скинешь им какую-нибудь второстепенную информацию — ведь там ты непременно что-то да пронюхаешь, — слупишь с них немного денег за это — только не жадничай, не зарывайся — и постепенно спустишь на тормозах. А я сниму оцепление, но буду держать под контролем фаллосы и тампаксы. И все дела, Штирлиц ты наш.

А р т е м. Не знаю, не знаю. По мне, все не так просто. Слава Богу, не контора? А мне кажется, здесь не без нее, запашок чувствуется, да еще какой. Они и сами признают, что сотрудничают. Но я, по правде говоря, предпочел бы, чтобы это была контора в чистом виде, без всякой коммерции. Контора, по крайней мере, работает предсказуемо, всегда знаешь, чего от нее ждать. А эти… Не так они просты, как кажутся. Неужто думаешь, что сможешь им до бесконечности гнать фуфло насчет своих таинственных связей и могучих покровителей? Да они же завтра тебя раскусят, просто счастье, что сегодня не раскусили. Думать надо, думать…

Л е в а. Да что ж вы, мужики, за бзделогоны такие! Не узнаю вас, и все! Чего думать? О чем думать? У меня на базе есть слесари-афганцы, золотые ребята. Навестим квартиру в Крылатском — Слава покажет, навестим их контору у Хаммера — ты покажешь. Безо всякой пальбы, без глупостей, просто предъявим им для острастки оружие пролетариата, монтировки и заточки, расколотим к чертям собачьим пару компьютеров. Им этого хватит. Они тут же забудут, как тебя зовут и где ты живешь.

Вот какие разные точки зрения — воистину плюрализм! Что до меня, то мне никак не импонировала Стасова тактика спускания на тормозах, не говоря уже об оголтелом экстремизме отчаянного Левушки. Пожалуй, ближе всего мне была позиция Артема, если его «думать надо, думать» вообще можно назвать позицией: думать-то надо всегда, но придумается ли — вот в чем вопрос.

Так, наверное, мы бы ни к чему и не пришли, когда бы не было в повестке дня единственного бесспорного вопроса. В своей радости от предстоящего приезда Шурки мы были единодушны и без воздержавшихся, единогласно, решили устроить ему королевский прием, для чего и создали оргкомитет, в который на полном паритете вошли все четверо.

Несколько дней спустя я спозаранку отправился в морг, где у меня была назначена встреча со Стасом и Гришей Писаренко. Поплутав по переулкам на Пироговке, я наконец остановился у обшарпанной кирпичной стены с приоткрытыми железными воротами, за которыми виднелся похоронный автобус. Я оставил свою машину у ворот, а сам вошел во двор.

Возле выкрашенного грязновато-желтой краской одноэтажного, барачного типа строения стояли несколько пожилых женщин в черных платках. К стене рядом с единственной дверью был прислонен обтянутый кумачом гроб. Я обошел строение и с противоположной стороны обнаружил еще одну дверь, на которой корявыми черными буквами было написано: СП «Остеотраст». Рядом был пририсован этакий ботанический значок, что-то вроде адидасовского трилистника, должно быть, лого Шуркиного и Гришиного детища. Мне еще подумалось: будь я художником, непременно ввел бы в их фирменный знак скелетик или на худой конец череп с косточками — к чертям символику, вещи должно называть своими именами. А то, что за фиговый листочек-росточек, что он собой олицетворяет, что символизирует? Вечность, нетленность всего живого? Тоже мне философы…

Я подергал дверь — заперто, нажал на кнопку звонка и стал ждать. Через несколько минут загремел засов, створка слегка приоткрылась, и на меня пахнуло сперва перегаром, а потом тошнотворным духом покойницкой. Перегаром несло от небритого мужика в синем халате и лыжной шапочке, который неприветливо буркнул: «Чего тебе?», — а на вопрос, где можно видеть господина Писаренко, ответил неразборчиво и захлопнул дверь перед самым моим носом. Мне ничего не оставалось, как вернуться к воротам.

У главного, парадного, входа в морг произошли перемены. Гроб уже занесли, и пожилые женщины в черных платках потянулись к дверям с черной стеклянной табличкой «ритуальный зал». От нечего делать я последовал за ними в маленькую комнату с голыми стенами, посреди которой на грязном бетонном полу стоял белый больничный стол, а на нем открытый гроб. В гробу лежала старушка со спокойным скорбным лицом, на ней, как и на пришедших с нею проститься, тоже был платок, но не черный, а светлый. Живые медленно подходили к усопшей и деловито пристраивали жалкие зимние цветы и еловые ветки. И так все эти женщины были похожи друг на друга, что любая из них запросто могла занять место в гробу — только переодень платок, но живые не торопились делать это, а стояли подле покойной, время от времени скорбно вздыхая и утирая слезы.

Я вышел на улицу, где нетерпеливый шофер катафалка уже гостеприимно распахнул заднюю дверцу для гроба и покуривал возле нее, то и дело поглядывая на часы. Наверное, у него были на то причины: во-первых, есть график кремаций, а во-вторых, вот уже во двор въезжает другой автобус — за очередным покойником, а старухи все еще толкутся вокруг гроба, надо бы их поторопить. Я тоже глянул на часы и обнаружил, что Гриша и Стас опаздывают на добрых четверть часа.

Ненавижу ждать, ненавижу морги! А тут получил оба удовольствия сразу.

Старушку наконец вынесли — легонький гроб без видимых усилий несли двое в заляпанных синих халатах. Шофер шустро забрался в автобус, ловко подхватил задрапированный кумачом ящик и по салазкам втянул его в салон. Женщины в черных платках суетливо расселись рядом с гробом, и автобус тронулся. Он уже был у самых ворот, как вдруг раздался требовательный автомобильный гудок, шофер катафалка затормозил, а затем и подал назад. И в ворота напористо, по-хозяйски — словно в Боровицкие ворота — с жизнеутверждающим гудением вкатил серый Гришин «додж», а за ним — телевизионная черная «волга». Не сбавляя скорости, оба экипажа обогнули морг и скрылись за его углом. Я поспешил туда же.

Пассажиры обеих машин уже спешились и представляли собой довольно живописную группу: Гриша в своем малиновом «прикиде», Стас в клетчатой репортерской кепчонке и дубленке до пят, которая гляделась на нем, как купеческая шуба на бобрах, и, к полной для меня неожиданности, Нелли в розовом мохеровом капоре и кожаной курточке по пояс, пикантно подчеркивающей ее внушительные туго упакованные в джинсы ляжки, — так, должно быть, она представляла себе наряд, уместный для посещения покойницкой. Похоже, они уже не только познакомились, но и успели подружиться, во всяком случае, Гриша и Стас обращались друг к другу на «ты», и, когда я подошел к ним и поздоровался, поглощенные беседой, они особого интереса к моей персоне не проявили, а Нелли только сухо кивнула.

Прерванный моим появлением на полуслове Гриша продолжал излагать Стасу уже известные мне трудности с сырьем, которые стала испытывать советская сторона совместного предприятия «Остеотраст».

— Понимаешь, Александр сидит там у себя в Нью-Йорке и ничего в голову брать не хочет. А где я сырье возьму, ему без разницы. Одно, блин, от него слышу: давай, давай… Выходит, не врут, что он из секретарей райкома вышел.

— Верно говоришь, Александр такой, — с самым серьезным видом поддакивал Стас. — Узнаю нашего Александра. На чужом горбу в рай — это в его манере.

— Ну ты, Станислав, прикольщик!.. Ну вот. Вот и ношусь по Москве как чумовой, сырье выбиваю. — Гриша обернулся к пареньку, водителю «доджа», который вылез из машины и внимательно разглядывал что-то на переднем крыле. — Ну ты-то чего, блин, стоишь-телишься? Зови людей, товар разгружай! Или мне разгружать прикажешь?

Паренек-водитель нехотя оторвал взор от крыла и направился к двери. Нажав на кнопку звонка, он неторопливо закурил — наверняка знал, что отопрут нескоро. Через некоторое время дверь отворил все тот же небритый в лыжной шапочке, но «чего тебе?» не спросил, а хрипло крикнул в недра покойницкой, и оттуда появились выносившие старуху двое в заляпанных химикалиями синих халатах, поверх которых теперь были надеты клеенчатые фартуки. Все четверо как-то лениво направились к «доджу».

Водитель отшвырнул сигарету, матюгнулся сквозь зубы и отпер заднюю, грузовую, дверцу машины. В глубине щеголеватого жемчужного «доджа» из-под небрежно наброшенного брезента высовывались неестественно белые человеческие ноги. Труповозка — вспомнил я и отвернулся.

— Побегал бы с мое за жмурьем, не устраивал бы выговоры по телефону, — продолжал жаловаться Гриша, по-хозяйски наблюдая за действиями своих подчиненных. — Ладно, сегодня разделаем, а к приезду Александра, глядишь, и соберем. А то он на меня опять собак спустит.

Тем временем разгрузка сырья началась. Двое в халатах работали привычно споро: один вытягивал тело за ноги из труповозки, другой подхватывал под руки; ухватив свою ношу поудобнее, они скрывались за дверью покойницкой, чтобы тотчас же вернуться за следующим. Они сделали уже пять ходок, тогда как другая пара — водитель и небритый — только возвращались к машине после первой ходки, причем явно не спешили. Их усилия увенчались успехом: когда они наконец дотащились до труповозки, ударная бригада выволокла из нее последнее тело. Брезгливо скинув рукавицы, водитель и небритый с облегчением закурили, как бы подтверждая истину недавних дней: в социалистическом соревновании нет побежденных.

Проводив глазами последнего покойника, я оглянулся на Стаса и Нелли. Стас слушал разглагольствования Гриши и что-то записывал в блокнот, а Нелли с отрешенным видом стояла чуть поодаль, и лицо у нее было белее сугробов у стены морга.

— Лады, — сказал Гриша, должно быть подытоживая свои переговоры со Стасом, — а теперь пошли ко мне. Сначала посмотрим технологию, ты ж, Станислав, производство будешь снимать, да? А потом у меня посидим, чайку попьем. Пошли! — Он полуобнял Нелли за талию и стал подталкивать ее к дверям, словно у нее отнимались ноги. Мне показалось, так оно и было.

— Ну как тебе Шуркин кадр, герой твоего репортажа? — вполголоса спросил я Стаса, когда вслед за Гришей и Нелли мы вошли в темный коридор, пропитанный удушливым тошнотворно-сладким запахом.

— Крайняя плоть от крайней плоти своего народа. Прост, как простатит, — пробасил Стас. — Сила нашего друга Александра в партийном искусстве подбора и расстановки кадров. Ты со мной согласен, Григорий?

— Ну, — согласился Гриша, проталкивая Нелли из коридора в большую комнату, ярко освещенную лампами дневного света. — Ну вот вам и наше производство.

Но толком познакомиться с производством мне не пришлось. Едва переступив порог, я увидел сброшенное в угол мучнистого цвета «сырье», успел заметить, что один из трупов уже лежит на нечистом, в ржавых пятнах, металлическом столе, а те двое в синих халатах и клеенчатых фартуках склонились над ним с большими кухонного вида ножами, и еще успел заметить полуприкрытый крышкой чан — то ли металлический гроб, то ли общепитовская посудная мойка, — в котором под маслянистой жидкостью лежало что-то неопрятное, грязно-серое. Ощущая накатывающую дурноту, я оглянулся — за что ухватиться, чтобы не упасть, — и увидел, как рядом со мной оседает на пол Нелли. Мы со Стасом подхватили ее, поволокли по коридору на улицу, на свежий морозный воздух и прислонили к стене, продолжая придерживать под руки.

Внезапно Нелли оттолкнула нас, повернулась к нам спиной и со стоном согнулась пополам. Ее рвало.

— Ну вот, теперь заблюет мне весь двор, — ворчал появившийся в дверях небритый в лыжной шапочке.

— Ну-ка быстро принеси воды, — приказал Стас.

— А ты кто? — огрызнулся небритый.

— Хрен в манто! — рыкнул Стас. — А ну бегом!

Неслыханный титул и командирский тон возымели действие — небритый скрылся за дверью и вскоре появился с граненым стаканом, до краев наполненным водой.

Когда Нелли наконец немного отпустило и она, тяжело дыша, уже без нашей помощи прислонилась к стене, ее лицо было зеленее монинской электрички — никогда не видал таких зеленых лиц.

— Мальчики, простите меня… я не могу… — слабым голосом сказала она, — я поеду домой… вы уж как-нибудь без меня… Ладно?

Мы усадили ее в машину, и телевизионная «волга» укатила. Стас вернулся в морг, а я, решив, что с меня довольно, остался на улице и предался довольно-таки банальным размышлениям.

Хитроумнейшее, совершеннейшее устройство, чудо из чудес, всем машинам машина — способная ориентироваться и передвигаться в пространстве, рассчитывать, что-то предвидеть, лучше или хуже соображать, в охотку усиживать за вечер литруху и при этом с удовольствием закусывать, поправляться по утру бутылкой пива, способная совокупляться с себе подобными и при этом испытывать наслаждение, да что там совокупляться — воспроизводить в результате совокупления себя самое, — эта поразительная конструкция, созданная гениальнейшим из творцов, все-таки на удивление хрупкий механизм. Износилась — то ли от худой смазки, то ли от нехватки горючего — мягкая мокрая тряпочка внутри, всего-то одна деталька, и вот уже машина начинает холодеть, а потом и вовсе останавливается. Не помогут хитроумные диагностические приборы на станциях техобслуживания этих машин, не помогут хромированные инструменты, бессильны слесари-механики в накрахмаленных белых халатах, сколько ни таскай им конвертов с крупными купюрами и марочного коньяка. А тот единственный, который породил эту машину и способен, должно быть, вновь ее запустить, уже безразличен к ее земной судьбе, ибо и рождение ее, и смерть — лишь ничтожные составные части его величественного замысла. Итак, нет больше ни с чем не сравнимой машины, а есть набитый скоропортящейся требухой несвежий кусок мяса. И больше ей ни почесать языком, ни закусить, ни поправиться пивком. Остается ее зарыть и забыть. Или разделать мясницким ножом, выварить в щелоках и превратить в скрепленный искусственными суставами каркас с пустыми глазницами.

От столь утонченных и нетривиальных мыслей меня отвлек мужик в синем халате и клеенчатом фартуке, должно быть вышедший на улицу подышать. Он остановился неподалеку от меня, выколотил из пачки «Беломора» папироску и, прежде чем закурить, проделал с нею непременные манипуляции: размял, дунул в мундштук и дважды примял его.

— Тяжело с непривычки-то? — спросил он.

Я кивнул и тоже закурил.

— Все через это проходят. Я студентом тоже в обморок хлопался, а потом привык. Все привыкают.

— Платят хоть хорошо? — спросил я, скорее для поддержания разговора, чем из любопытства.

— Да как сказать… Больше, чем в судмедэкспертизе, больше, чем в анатомичках клиник. Я без малого двадцать лет отработал патолого-анатомом — гроши, сами знаете. А здесь… Сдельщина. Когда есть работа, Гриша нормально платит, работы нет — так, пособие по безработице. А вообще ничего, жить можно.

— А не скучно после науки? — спросил я, ощущая зарождение профессионального репортерского интереса к собеседнику, и тут же усмехнулся при мысли о классическом интервью прошедших лет — с передовиком труда, заслуженным мацератором республики, досрочно завершившим пятилетку и собирающим для страны скелеты в счет будущей.

— Почему скучно? Работа штучная, к каждому объекту нужен особый подход. Иначе ничего не получится. Писаренко этого пока не понимает, но рано или поздно поймет — когда начнем поставки американцам и пойдет возврат по качеству. Вот тогда он за голову и схватится. А пока нам самим приходится соображать, как сделать лучше. Нет, тут есть очень интересные задачи, я бы сказал, увлекательные. И кое-какие идеи есть.

— Идеи? — Интеллигентный мацератор вызывал у меня все больший интерес.

— Конечно. Вот, пожалуйста, — самая нетривиальная. Я слышал, что в Индии вообще отказались от мацерации, а стали применять традиционную старинную технологию: оставляют тело в муравейнике, и все работу делают насекомые. Мы лишены какой-либо информации, варимся в собственном соку, но думаю, если это правда, таких муравьев можно завезти и к нам. Я уже консультировался с энтомологами.

— Скажите, — спросил я, — когда к вам на стол попадает э… тело, вы определяете причину смерти?

— Вообще-то это не наше дело, — сказал он, гася докуренную до мундштука папиросу толстой подошвой башмака из тех, которые наш великий народ метко назвал говнодавами. — Разрешение судмедэксперта есть, остальное нас не касается. Но мы же с коллегой какие-никакие патологоанатомы, так что кое-что замечаем. Просто из интереса. Вот недавно, осенью, кажется, обрабатывали одного молодца из Энска, так у него были два пулевых ранения плюс очевидная черепно-мозговая травма. Слепым надо быть, чтобы не заметить. Впрочем, повторяю, это нас не касается. — Он помолчал и, уже собираясь уходить, спросил: — А вы что, кино собираетесь снимать?

Я неопределенно развел руками.

— Знаете что, не надо бы, а? Нехорошо как-то. — Он смущенно улыбнулся, вроде бы извиняясь за непрошеное вмешательство в серьезный, не чета его делам, творческий процесс. — Ладно, я пошел, а то напарник будет браниться, он у меня некурящий. Извините, если что не так.

Интеллигентный мацератор кивнул мне и ушел в покойницкую, а в дверях появился его хозяин и антипод Гриша Писаренко.

— Ну чего ты? Все куришь? А мы тебя ждем. Людок уже чай заварила. Я тебе говорил о ней, — сказал Гриша и хитро подмигнул.

Не стану судить о производстве, которое видел мельком и больше никогда, ни за какие деньги, не увижу, но кабинет себе Гриша Писаренко отгрохал отменный, хотя и обставил его несколько эклектично: партийно-канцелярский стиль застойного периода соседствовал с будуарным, а портрет нашего президента — с довольно распространенной копией известного живописного полотна, вечно забываю, чьей великой кисти, ну, знаете, где охотники на привале хвастают друг перед другом своей добычей. Вот, подумал я, какие разные люди Натан и Гриша — по жизненному опыту, образованию, кругу общения, — но сколько у них общего, коли речь заходит о художественном вкусе.

Когда мы с Гришей вошли в кабинет, где, кстати, почти не пахло, в его будуарном пространстве — столик и буфетик карельской березы, довольно широкая, шелком обтянутая софа, мягкие кресла, — Стас, развалившись в одном из них, хрустел печеньем, а чай в тонкие фарфоровые чашки разливала Людочка — хорошенькая головка, Людочка из компании «Констеллейшн», она же, как я понял, Людок, Гришина отличная телка.

— Познакомься, — сказал мне Гриша и снова подмигнул: Григорий, мол, трепаться не любит, обещана телка — получай.

Интересно, как поведет себя эта Мата Хари, эта Миледи, эта конторская тварь в столь пикантной ситуации, как станет выкручиваться, как объяснит исчезновение Гены. Не сочтите за труд, сударыня, обнажить ваше прекрасное плечико: нет ли на нем клейма? Или же клеймо в другом месте, и для его обнаружения вам придется задрать юбчонку? Крайне интересно. Итак, слушаем вас, Людок.

— А мы давно знакомы, — сказала она, ничуть не смущаясь, и приветливо улыбнулась мне. — Здравствуйте.

— Еще как знакомы, — подтвердил я. — И на правах старого знакомого позвольте полюбопытствовать: где багаж, который вы, Люда, взяли у меня для господина Писаренко? Для твоего, Григорий, сведения: эта та самая особа, которая встречала меня в Шереметьеве, якобы по твоему поручению. Разбирайтесь, дамы и господа.

После столь эффектного разоблачительного заявления можно было ожидать не менее эффектной немой сцены, но она не последовала. Людочка хихикнула, а Гриша как будто и совсем не прореагировал на мои слова.

— Какой там багаж! О чем вы говорите? Он же тогда лыка не вязал. Ну скажи, Григорий! Скажи, скажи, не делай из меня дурочку.

Гриша ничего Людочке не ответил и смущенно отвернулся.

— Вам с сахаром? — как ни в чем не бывало спросила она меня и, не дождавшись ответа, подвинула ко мне чашку. — Сами кладите. И печенье берите, очень свежее.

Несколько обескураженный невозмутимостью разоблаченной Миледи, я придвинул к себе чашку и потянулся за печеньем. А Людок решительно покинула будуар и, пожевывая крепким задком, процокала каблучками в партийно-канцелярскую часть кабинета к громоздкому шкафу почти под потолок. Она пододвинула к шкафу стул, легко вспрыгнула на него и, став на цыпочки, дотянулась до коробки, втиснутой аккурат в щель между потолком и шкафом.

— Григорий, ну чего сидишь, иди сюда, помоги! — крикнула она через комнату и добавила, когда Гриша подошел к ней: — Только не балуй, под юбку не заглядывай! На, держи свой драгоценный багаж.

Гриша подхватил коробку, с озабоченным видом перенес ее на свой письменный стол и стал разрывать упаковку. Мы со Стасом тоже переместились из будуарного пространства в партийно-канцелярское и встали рядом с Гришей.

Когда крышка была поднята, я облегченно вздохнул: Гена благополучно перенес трансатлантический перелет, похищение и последующее возвращение в родные пенаты. Он, словно спящая красавица, безмятежно лежал в своем картонном гробу, а в ногах его покоились костоломоффская видеокассета и коробка с крепежными деталями. Слава Богу, теперь я чист хоть перед Шуркой!

Стас рассматривал Гену, а Гриша, смешно шевеля губами, словно полуграмотный, читал Шуркино сопроводительное письмо.

— Ну, блин, вконец заманал меня ваш Александр, — сказал он, осилив наконец послание своего партнера. — Во дает! Что же я по десять раз буду один скелет ему переделывать? Трещина на лбу! Да кто же ее, кроме этого старого мудака, заметит? Если не годится, мне проще выбросить и наклепать новых. Тем более Шурка пишет, поставка из Энска будет налажена. Ладно, хрен с ним. Людок, не в службу, а в дружбу, отнеси все это барахло ребятам в цех, пусть у них голова болит, я им в конце концов за это деньги плачу.

Людочка, недовольно поджав губы, унесла коробку, а Гриша посмотрел на часы и заявил, что, хорош, свое, мол, отработали, теперь можно и отдохнуть, махнули прямо сейчас в одно местечко, отличное местечко, ведомственная (подмигнул) база отдыха, и недалеко, совсем рядом, прямо за кольцевой, банька натоплена, стол накрыт, телки в халатиках тепленькие (показал руками, что делать с телками), отдохнем, расслабимся, мы это заслужили.

Мы со Стасом тоже посмотрели на часы и сказали Грише, что с радостью бы, но дела, дела, в общем как-нибудь в другой раз, вот приедет твой заокеанский партнер, тогда и соберемся, а сейчас, извини, старик, нам пора. Попрощались и пошли к машине.

На улице за воротами морга стояли, загораживая всем дорогу, уже три автобуса-катафалка — скорее всего, график выноса был безнадежно сорван. Я аккуратно протиснулся между ними, мы уселись в «москвич», и я уже собрался тронуть, как увидел в зеркале бегущую к нам Людочку. С непокрытой головой, в распахнутой рыжей шубке, она махала рукой и что-то кричала. Я приоткрыл дверцу.

— Простите, пожалуйста, вы меня не подкинете? — робко спросила она. — Рядышком, на Донской. Если вам, конечно, по дороге.

Я собирался отвезти Стаса на Шаболовку, а оттуда двинуть домой, так что крюк был невелик.

— Садись. По дороге, — сказал я, хотя предпочел бы обменяться впечатлениями со Стасом с глазу на глаз.

Минут через десять я свернул на Шаболовку и остановился возле Шуховской башни. Стас, которому все автомобили тесны, чертыхаясь и пыхтя, вылез из салона, выгреб вслед за собою кейс, махнул рукой на прощанье, но, словно что-то вспомнив, приоткрыл уже захлопнутую дверцу и сунул голову в машину.

— Записывайте. Задолго до свадьбы жених и невеста любили укрыться в укромное место, чтоб там предаваться друг с другом совместно тому, что до брака не очень уместно. Экспромт! — Он захлопнул дверцу и, не оборачиваясь, потопал через улицу к телецентру.

Я глянул на Людочку в зеркало, и мне показалось, что она слегка смущена игривым Стасовым экспромтом.

Перед въездом в крематорий на Донской я вновь остановился и повернулся к Люде, ожидая, что она здесь выйдет.

— Нет, мне сюда не надо, — рассмеялась она. — Если я работаю в морге, это вовсе не означает, что должна жить на кладбище. Близко, но не в крематории.

Мы проехали еще несколько кварталов и остановились возле ее дома. Она продолжала сидеть. Я вопросительно посмотрел на нее.

— Нам надо поговорить, — сказала Люда.

— Говори.

— Давайте подымемся ко мне.

— Это еще зачем?

— Ну я вас очень прошу.

— Чтоб там предаваться друг с другом совместно тому, что до брака не очень уместно? — процитировал я Стаса.

— Да нет же. Нам, в самом деле, нужно поговорить. Это очень важно.

— Кому важно? Тебе?

— И мне, и вам, но, думаю, даже больше вам.

Мне совсем не хотелось подыматься к ней, а хотелось поскорей очутиться дома, за машинкой, но любопытство взяло верх: что за важный разговор ко мне у этой смазливой служанки двух господ? Если с одним из ее хозяев, простым, как простатит, Григорием, все было ясно, то к другим, пресненским, у меня оставалось немало вопросов. Глядишь, и выведаю что-нибудь, подумал я и вылез из машины.

Квартира у Люды была однокомнатная, такой же планировки, что и моя, но попросторней — добротный дом недавней постройки, из числа тех, где расселяли цэковскую и эмковскую публику не первого и даже не второго эшелона, разумеется. Проходя в комнату, я успел бросить взгляд в чистенькую кухоньку — занавесочки, салфеточки, блестящие кастрюльки и сковородочки на местах — словом, все, как у людей. В комнате тоже было чисто и прибрано, на веселеньких обоях над тахтой висел большой черно-белый фотопортрет кота, а сам кот, дымчатый перс с задумчивой курносой мордой, вальяжно раскинулся в креслице у окна.

Верная своему ритуалу Людочка спросила меня «чай или кофе?» и удалилась на кухню, а я, закурив и оглядевшись, с удивлением обнаружил в комнате книги: на полках по большей части стояли детективы, но были и толстые журналы, и томики стихов, и словари, а на полу у изголовья тахты лежала стопка потрепанных покетбуков на английском и французском. Когда Людочка возвратилась в комнату, я изучал их названия и рассматривал обложки, и она скромно, как бы между прочим, заметила, что читает, если время выдается, еще и на испанском, поскольку кончала не какой-нибудь там областной пед, а институт Мориса Тореза, — мол, вовсе не проблядушка какая-то, а девушка современная, социально продвинутая и вполне культурная.

Она усадила меня в креслице, села напротив, деликатно переложив перса себе на колени, налила мне и себе кофе и со смущенной улыбкой посмотрела на меня.

— Ну? — сказал я.

— Я вообще-то сама из Клина, у меня там мама, сестры… — начала Людочка, но я остановил ее.

— Стоп. Ты меня пригласила послушать исповедь? Так это не мой вопрос. Тебе надо обратиться к Станиславу. Он, а не я, друг и покровитель честных и добродетельных, но сбившихся с пути истинного дев.

— Ой, я видела его передачу, он там очень смешной. Только вы ошибаетесь, я не такая, я этим давно не занимаюсь. Я в Хаммере всего несколько месяцев с девчонками покрутилась, а потом меня снял Май и взял на работу. Теперь я только на него работаю.

— А на Гришу?

— Это Май велел. А девчонки меня на этого козла вывели.

— Ну хорошо, — сказал я. — Ты не такая, прости меня. Так чего тебе от меня надо?

Людочка потупилась, немного помялась, а потом вновь подняла на меня глаза, кстати, серые, большие, в пушистых ресницах, и выпалила:

— Май велел мне вас пасти.

— Чудесно, — сказал я. — Паси. Любопытно, как ты намерена делать это?

— Он хочет, чтобы я с вами… спала.

— Ого! Ну и работа у тебя.

— Да нет, вы мне нравитесь, — с простодушной прямотой успокоила она меня и стала чесать кота за ухом, тот зажмурился и тихо заурчал.

— Ладно, и ты мне нравишься. — Я не соврал, она и впрямь, как это ни странно, не вызывала у меня ни малейшей неприязни, напротив, скорее даже была мне симпатична. — Значит, мы с тобою трахаемся к обоюдному удовольствию, так? Только вот не пойму, какая от того польза Маю. Он, что, подглядывать будет за нами?

Людочка рассмеялась.

— Нет, он хочет про вас узнать кое-что.

— Каков я в постели, что ли?

Она пропустила последнее мое замечание мимо ушей и стала рыться в лежавшей на полу возле ее кресла сумке.

— Вот. — Она достала из сумки сложенную бумажку, развернула ее и пробежала глазами. — Вот. Тут имена из вашей книжки, телефоны. Замминистры, какой-то деятель из общего отдела ЦК, еще кто-то. Май хочет знать, какие у вас дела с ними, и вообще с кем вы работаете. — Она отложила бумажку и вопросительно посмотрела на меня, словно ожидая, что я тут же начну отвечать на ее вопросы.

— Так что ж ты, Мата Хари, мне так сразу все и выкладываешь? Разве так делают? А если я тобой, девочка, попользуюсь, и ничего не скажу?

— Ну мне же надо как-то перед Маем отчитываться…

— Если девочка не выполнит домашнее задание, ее накажут? По попке нашлепают?

— Полно вам дурачиться, — строго сказала Люда. — Они мне деньги платят. Девчонки за такие деньги, знаете, корячатся как.

— Зарплату надо отрабатывать, верно говоришь. Это, милая, у партийных называется ответственностью за порученное дело. Весьма похвальная черта.

— Знаете что, — сказала она. — Давайте сделаем так. Вы мне что-нибудь расскажете, ну не самое важное, то, что можете, а я вам буду передавать, что Вячеслав Харитонович и Май про вас говорят. Потом что-нибудь еще, мне-то все равно сразу из вас всего не вытянуть, они же это понимают. И они будут довольны, и вам хорошо, и мне. Я бы с вами и в Энск съездила, а то все в Москве и в Москве, надоело…

Ах ты, ласточка моя, простодушный ты мой двойной агент, как же ты очаровательно непосредственна в своем желании и рыбку съесть, и сесть, как бы это поаккуратнее, на приятное место. Как же все у тебя просто: потрахались, поболтали после и — всем хорошо. Если бы и в самом деле мне было интересно, о чем беседуют твои краснопресненские магнаты, попробовал бы тебя перевербовать, как в лучшем шпионском романе. Только не интересно мне это. А вот трахнуть тебя и впрямь было бы недурно — ишь какие грудки из-под свитера выпирают. В конце концов позволяли же себе это во вражеском стане и Штирлиц наш железный, и бесстрашный ихний Джеймс Бонд. Небось ни одной юбки не пропустили. Ладно, хватит, а то недолго и до греха, до сладкого греха, до сладкого-сладкого греха, домой пора ехать, тоже мне Джеймс Бонд…

— Ладно, потолковали и будет, — сказал я, подымаясь. — Будь здорова, еще увидимся у Гриши.

— Вы не останетесь? — Людочка была явно разочарована.

— Как-нибудь в другой раз.

Когда я был уже в дверях, она спросила:

— У вас кто-то есть?

— Угу, — ответил я и подумал, что у меня и впрямь кто-то есть. Далеко, но есть.

Глава 15

Как мы ни готовились к встрече, Шурка свалился на нас как снег на голову. Позвонил из нью-йоркского аэропорта за час до вылета: завтра встречайте.

Прилетел Шурка один, без Риты и близнецов, но багажа у него оказалось больше, чем у путешествующего с гаремом арабского шейха. Слава Богу, сообразили встретить на двух машинах — на моей и Левином «козле», — но все равно пришлось бы делать две ездки, когда бы Шуркин отец не раскочегарил свою давно ушедшую на заслуженный отдых «двадцать первую волгу». Распихали коробки по машинам, что не уместилось — на багажники сверху, и колонна проследовала на Самотеку, где жили Шуркины родители. Тут-то мы и поняли: тщательно разработанная программа пребывания высокого гостя в Москве срывается. Шуркины старики с сияющими от счастья, непросыхающими от слез радости глазами ни на шаг не отходили от своего блудного сына, и Шурка только развел руками: ничего, мужики, не попишешь — придется квартировать в родительском доме.

Так что, посидев для приличия с полчаса, мы оставили Шурку с его американскими подарками на растерзание родне, а сами отбыли восвояси, договорившись собраться через день в Сандунах, посещение которых во всех случаях безоговорочно оставалось гвоздем нашей программы.

И собрались. Впервые за столько-то лет — в полном составе нашего славного несгибаемого банного политбюро. Из разных концов Москвы съехались, но ни на минуту, ни на полминуты никто не припозднился, ровно в четыре, как договаривались, сошлись на знакомом углу в милом сердцу москвича холмистом Неглинном переулке, где есть все, что должно иметь московскому переулку, — церковь и баня. Да какая баня! Одно слово — Сандуны!

Не заходя в парадный подъезд, рядом, в проулке, выбрали себе веники по вкусу: Стас, Артем и я — исцеляющие все хвори березовые, Шурка — дубовый, который, говорят, смягчает, делает нежной кожу (ах, как это актуально для Шурки!), а нонконформист Левушка, естественно, эвкалиптовый. И с трепетом вошли — туда, где приглушенный свет, лестницы с торжественным изгибом, лепные потолки, остатки сомнительной позолоты, манерные дамы с кавалерами на стенах, чугунное литье, бронза, старинные канделябры.

Не скажу про других, но для меня баня не просто место, где совершаются полезные и приятные гигиенические процедуры, для меня баня больше, чем баня.

Одно из самых первых воспоминаний раннего детства: я, трехлетний, сижу в наполненной взбитой мыльной пеной жестяной шайке и грызу антоновское яблоко, а вокруг гулко шумит зычными мужскими голосами, плещется, гремит тазами, стонет от наслаждения, матерится мокрая, распаренная, восхитительно сверкающая голыми задами толпа. Мой отец был на фронте, когда я родился, он всю войну промечтал: коли останется жив, поведет сына в баню, и посадит мальца в шайку, и даст ему яблоко. Может, он и вернулся живым только из-за этой своей мечты. Вернулся — и повел меня в баню.

Мы шли по чудесному Брюсову переулку, тогда одному из самых замечательных московских переулков — потому что там тоже были церковь и баня. Если быть абсолютно точным, Чернышевские (не в честь писателя, а по имени купцов Чернышевых) бани, или просто Черныши, стояли не на самом Брюсовом, а рядом, на соседнем Елисеевском, но это дела не меняет. Пишу же «были» и «стояли», потому что Чернышей уже нет, снесли, построили на их месте нечто невразумительно-современное, но церковь, слава Богу, пощадили, хотя и она наверняка кому-то была поперек горла.

Мы шли по переулку в сторону Тверской, в сторону церкви и бани. Другие пацаны тоже шли в баню со своими родителями, но больше с мамашами — отцы вернулись не у всех, а из вернувшихся мой был самым лучшим, потому что носил до блеска начищенные хромовые сапоги, офицерскую гимнастерку и галифе, которые не портила большущая латка на заду, — другой одежды у него не было, не нажил он ее и в последующие пять лет, в ней его и забрали в начале пятидесятых, но это уже другая история.

Мы гордо входили в большой — тут и касса, и раздевалка, и буфет, и торговля вениками — вестибюль, где в нос бил крепкий банный дух — смесь березы, пива и хозяйственного мыла, с достоинством выстаивали общую очередь в кассу, а потом становились еще в одну — в мужское отделение. Ненависть к очередям пришла ко мне позднее, а тогда я терпеливо топтался у ног отца, чувствуя свое превосходство перед сверстниками, стоявшими вместе с мамашами в женское отделение: та очередь была беспорядочна, криклива, гремела принесенными из дому тазами, да к тому же по упомянутым уже демографическим причинам растягивалась вдвое длиннее нашей.

Впрочем, иной раз и мы, мужики, отстаивали по часу. Но оно того стоило, потому что потом был предбанник с застеленными белыми простынями диванами, потом тускло освещенное запотевшими лампочками гулкое мыльное отделение, и шайка с нежной пеной, и яблоко с мыльным привкусом, и парная, где не понятно, как люди дышат, а потом снова предбанник, и ласковый лобастый пространщик Яков Иванович накидывает на тебя простыню и прихлопывает по спине, а потом отец, он здесь едва ли не самый главный, посылает за пивом и газировкой, Яков Иванович убегает в буфет и в растопыренных руках приносит четыре — отцовская банная норма — кружки с пенными шапками, а мне граненый стакан с розовой, сироп «крюшон», бьющей в нос шипучкой. Когда я допью газировку, отец непременно даст схлебнуть пену со своей последней, четвертой кружки, мне станет горько после сладкого «крюшона», но я не подам виду, не скривлюсь, потому что все мужики пьют пиво, а я ничем их не хуже. Теперь говорят, что давать детям алкоголь — преступление. Отец, должно быть, этого не знал, но ведь и никакой беды не случилось: сейчас я почти вдвое старше его, только вернувшегося с войны, а ничего, не спился.

Я не помню своих первых игрушек — и были ли они вообще, в нищий послевоенный год? Зато хорошо помню, как гонял в шайке кораблики-обмылки. Как ни рискованно это звучит, осмелюсь утверждать, что Черныши в известном смысле стали для меня детским садом, школой жизни, моими университетами. Здесь я впервые узнал, как устроен человек, собственными глазами увидал, как жутко корежит война человеческую плоть, здесь, разглядывая наколки на мужских телах, впервые приобщился к изобразительному искусству и ощутил на себе его магическую силу: какими трогательными казались мне пронзенные стрелой сердечки и могильные холмики с сиротливым крестом, какой восторг вызывали наколотые на тощих послевоенных задах неутомимо швыряющие уголек в топку-анус кочегары, какое благоговение я испытывал перед парочкой чернильных боговождей на чьей-нибудь горделиво выпяченной груди… Пожалуй, и мое сексуальное воспитание тоже началось с Чернышей: мне и пяти лет не было, когда ребята постарше впервые взяли меня с собой в рисковую, но увлекательнейшую экспедицию — поглазеть через процарапанную в забеленном окошке щелочку на голых теток. Воистину щель оправдывает средства! Помню, голые тетки тогда мне очень понравились и, признаюсь, нравятся по сию пору, хотя, пожалуй, несколько более избирательно.

Теперь понятно, почему баня для меня больше, чем баня?

Еженедельный поход в Черныши был для меня праздником, но праздником привычным, рядовым. А иногда отец устраивал мне и себе заодно праздник праздников, что-то вроде банного Первомая — мы шли в Сандуны.

Все начиналось с заговорщицких взгядов и подмигиваний за спиной у матери. Она не должна была проведать о наших планах, ибо запрет был бы неминуем: нечего таскать ребенка через всю Москву! Впрочем, была у нее еще одна веская причина для запрета: один поход в Сандуны обходился нам с отцом дороже месячной помывки в Чернышах, а лишних денег в доме не было. Да и не лишних тоже — я уже говорил про единственные отцовские штаны, добавлю, что у меня не было кровати и спал я на ящике, а мать мечтала о фанерном шкафе, хотя вешать в него покамест было нечего.

Ничем себя не выдавая пока — потом, конечно, мы во всем признаемся матери, и она сердиться не станет, только поворчит для порядка, — мы выходим на Брюсов, но не сворачиваем к Чернышам, а переходим Тверскую, спускаемся по Столешникову, пересекаем Петровку и Неглинную и углубляемся в заветный переулок. По старым московским масштабам — ого-го какое путешествие! И становимся в торжественную очередь, хвост которой выплескивается из парадного подъезда и виляет на улице. Здесь я уже еле сдерживаю нетерпение — скорее бы дойти до таинственно светящейся изнутри кассы мореного дуба и замереть подле нее, пока торжественный голос откуда-то сверху не выкрикнет: есть два места!

Отец протягивает в окошечко заначку, которую давно уже извлек из нагрудного кармана пропахшей махрой гимнастерки и держит наготове, получает взамен два билетика, вроде трамвайных, и мы с достоинством, неторопливо, как гости на великосветском приеме, подымаемся по величественно изогнутой дворцовой лестнице на площадку, где горделивый дворецкий в синем халате надрывает наши приглашения, допуская нас к резной дубовой двери…

И сегодня, четыре десятилетия спустя, я вошел в эту дверь не без трепета. Все тот же предбанник с темными резными балками под высоченным потолком, те же длинные старинные диваны с сохранившейся на подлокотниках резьбой и остатками кожаной обивки, те же кабинки-теремки с тяжелыми занавесями. Только сжалось все как-то, потускнело, пожухло. Может, это аберрация памяти, может, просто в моем нищем, полуголодном детстве все здесь казалось значительнее, дороже, роскошнее — после Чернышевской хижины Сандуны и впрямь выглядели дворцом? Пожалуй, нет — и сейчас дворец. Только запущенный и обветшавший. И сменивший владельцев. И почти обезлюдевший.

В старые времена приходилось ждать, пока пространщик найдет два местечка рядом, а сейчас — хоть весь диван занимай — большая часть мест пустовала. Были, кстати, здесь прежде пространщики не чета Чернышевским: в обычных банях служили простецкие мужики, державшиеся на равной ноге с завсегдатаями, ласковые с детьми, порою ворчливые, но неизменно свои в доску; сандуновский же пространщик, профессионал высочайшего полета, носил белоснежный накрахмаленный халат, что твой хирург из кремлевки, был высокомерен и нагловат, хотя и не без оттенка «чего изволите-с?».

Стоя возле пустых диванов, мы озирались в поисках пространщиков, но ни одного не обнаружили. В предбаннике околачивались несколько крепких молодцов в недешевых ладно сидящих костюмах. Наконец один из них, с придавленным боксерским носом, не вынимая рук из карманов, лениво подошел к нам — чего? Смешно даже представить, чтобы такой амбал накинул на тебя хрустящую белую простыню и похлопал по спине, в лучшем случае брезгливо бросит сложенную в несколько раз когда-то белую застиранную тряпку — сам вытрешься, не барин!

С такой публикой лучше всех объясняется Стас — в самых изысканных выражениях он попросил провести нас в кабину.

— Здесь садитесь, — равнодушно ответил амбал, кивнув на покрытый несвежими простынями диван. — Кабины заняты.

Стас не успел раскрыть ни рта, ни помогавшего в других местах останкинского удостоверения, как Шурка извлек из кармана несколько смятых зеленых бумажек, отслюнявил десятку и сунул ее в руку амбала. Тот молча спрятал американскую деньгу в карман, подошел к ближайшей кабинке и отдернул штору.

— До шести, — равнодушно сказал он.

— До восьми, — поправил его Шурка и сунул в карман недешевого амбалова пиджака еще одну бледно-зеленую бумажку.

Амбал кивнул головой и ушел. Мы задернули штору и стали раздеваться.

В мыльной, этом языческом храме воды, с душами за мраморными балясинами, с мраморными ваннами на возвышении, было непривычно тихо — как в ритуальном зале крематория. Не лилась с плеском вода из кранов, не гремели шайки. Да и чему греметь? Настоящих, звонких, жестяных шаек нынче осталось — на пальцах перечесть, все больше пластмассовые, противного розового цвета. И греметь некому: всего несколько мужиков, даже не присев на лавку, несолидно-торопливо намыливались возле душа. Еще с десяток мужиков, стыдливо прикрывая вениками библейские места, стояли возле двери в парилку. Мы присоединились к ним и стали ждать, когда умельцы приготовят пар и пригласят всех войти.

Вообще-то за хорошим паром в Сандуны нынче не ходят. Ценители русской бани предпочтут Селезневские, Ржевские или, скажем, Можайские, где почти наверняка застанут отличную, со своим характерным почерком, бригаду умельцев, которые все сделают, как доктор прописал: проветрят и подметут парную, ополоснут скамьи, стены и потолок, дадут дереву просохнуть и лишь после этого аккуратно, небольшими порциями начнут поддавать — кидать на камни воду, непременно горячую, непременно добавив в нее отдушку по собственному вкусу. Именно так надо готовить баню, иначе получится не русский пар, а пропахший сыростью и потом лондонский туман.

Похоже, нам повезло. Даже Шурка, большой знаток ритуала, в бытность свою россиянином сам возглавлявший авторитетнейшие бригады умельцев-пароделов, наблюдая в приоткрытую дверь за действиями сегодняшней команды, не вмешивался, только одобрительно кивал головой.

Наконец все было сделано как надо, и лидер паровой команды, тщедушный мужичонка с редкой бурой бородкой, открыл дверь в парную и широким жестом пригласил ожидающую публику: мол, заходи, мужики, добро пожаловать, не для себя, для вас старались. И все пошли — с достоинством, несуетливо, ибо парная не терпит суеты.

Уже у основания деревянной лестницы чувствовался добрый сухой жар и вкусный хлебный дух — с пивом поддавали, не иначе. С каждой ступенькой вверх жар становился сильнее, и кое-кто прекратил восхождение, закрепляясь, усаживаясь на промежуточных высотах. Но основная группа, куда входили и мы, сплошь люди крепкие, жаростойкие, видавшие банные виды, достигла деревянного настила и стала рассаживаться — кто на скамьях, кто на полу. Жар здесь стоял немыслимый, но не обжигало и дышалось легко, собственно, в этом и есть высшее искусство пароделов.

Подложив под себя веники, Стас, Артем и я сели на пол, причем Артему-каланче пришлось еще и пригнуться, чтобы убрать голову из нестерпимо горячей зоны, а Левушка и Шурка заняли места на скамьях среди самых отчаянных. При этом Шурка, видимо забывший за годы эмиграции, каково оно в нашей парилке, плюхнулся было голым задом на обжигающие доски, но тут же с воплем подскочил и, как все, уселся на веник. Разумеется, Стас не удержался и сказал, что жопа-де дается человеку один раз, и ее надо использовать так, чтобы не было мучительно больно и так далее. После чего воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая чьим-нибудь блаженным «у-у-у, бля!» или «ох, ебенть!».

Но тут бородатый мужичонка привстал, в руках его появилось опахало — что-то вроде сачка на длинной ручке, — и он этим опахалом стал неторопливо помахивать поверх голов, нагнетая раскаленный пар над нашими малиновыми телесами. Тут уж самые жаропрочные пригнулись до полу, натянув на уши фетровые шляпы и лыжные шапочки, потому что иначе уши просто не выдержат, вспыхнут, свернутся в трубочку. Участились блаженные вопли и стоны, кто-то восторженно выматерился, а кто-то не выдержал, вскочил и скатился вниз по лестнице в спасительную прохладу. Но мы держались, и стонали вместе со всеми, и продержались до победного конца, когда мужичонка с опахалом сказал «все, мужики! отдыхайте, мужики!» и степенно спустился по лестнице, и мужики дружно захлопали ему, как пассажиры трансконтинентального авиарейса аплодируют пилоту, благополучно посадившему машину. И тут взметнулись веники, и запорхали в полумраке парилки, и торопливо, звонко захлопали по ляжкам, по спинам, по плечам, спеша не упустить, собрать, употребить на пользу последние остатки пара, пока не сел он на скамьи и стены, не превратился в никому не нужный в бане сырой туман. Потому что, когда случится это, когда добрый московский пар станет лондонским туманом, надо будет снова всех гнать отсюда и по новой выметать березовые листья, обдавать все водой, сушить, проветривать и грамотно поддавать.

Пошатываясь, придерживаясь за деревянные перила, мы последними спустились вниз и, распаренные, дымящиеся, пошлепали резиновыми «вьетнамками» по кафельному полу — через мыльный зал в бассейн.

Так ведь и мы с отцом сорок лет назад тащились сюда через весь московский центр и тратили здесь едва ли не всю месячную отцову заначку не для того, чтобы просто помыться, попариться и попить пива во дворце, хотя и для этого тоже, но главным образом ради бассейна, этого гулкого белоколонного зала с мраморными стенами, этого озера, да что там озера, — для меня, пятилетнего пацана, целого моря прохладной, манящей, пугающей воды.

Не было в моей жизни до этого ни подмосковных дач с тихими речками и прудами в ряске, ни поездок к морю, а был только холодный сибирский город, так что только здесь, в Сандунах, я впервые спустился — по мраморным ступеням — к настоящей большой воде и, робея перед невиданной стихией, стоял в ней по самую пиписку. А отец тихонько подталкивал меня в спину: давай, сынок, не трусь. Сам он, худой, костистый, плавучий как топор, на воде держался не очень уверенно, но сумел заставить меня сделать шаг вперед, потом еще один. И я поплыл. Не сразу, конечно: с полгода, наверное, барахтался на мелководье, хорошенько нахлебался сандуновской воды, пока наконец не зашлепал по-собачьи вдоль бортика, молотя руками-ногами, как колесный пароход.

Мои в несколько гребков уже пересекли бассейн и дурачились у противоположного борта, где из огромной ракушки низвергается водопадик, а я все стоял на ступеньках, и оглядывался, и вспоминал. Тогда, в детстве, это казалось сказкой, потом, уже в школьные годы, прочитав про римские термы, я понял, что напоминает мне бассейн в Сандунах. Тогда для меня это был расцвет Рима, сейчас — пора его упадка. Время не тронуло стен каррарского мрамора: что с ним станется? — десятилетия для мрамора не время, но общий дух банного запустенья коснулся и этого места. Выбитые плитки на полу, тронутые ржавчиной трубы… Ладно, будет тебе причитать, подумал я и плюхнулся вниз головой, и поплыл к своим.

Мы вернулись в предбанник, где, согласно сандуновским легендам, гладкий, вальяжный Шаляпин, завернувшись в простыню, пел свою «Дубинушку», да так пел, что гудели, стонали темные стропила, — кажется, до сих пор слышится реверберация великого баса. Мы прошли в нашу купленную за зеленые кабину, набросили прихваченные из дому махровые простыни, закурили. Запасливый Левушка выгреб из сумки пиво и дал каждому по банке. Шурка тоже полез в свою сумку и — ах ты наш добрый американский дядюшка! — оделил всех подарками. Мне же, помимо настоящего «паркера» с золотым пером, он вручил два конверта — я знал, от Натана и Барби, как в прошлый раз.

— Видел твою красотку у Джеймса, потом заезжал к ней домой за письмом, — сказал Шурка. — Знаешь, я не такой пронзительный женовед, как наш Артюша, но у меня впечатление, что она к тебе всерьез… Даже поплакала немного. А Рита, у нее на это нюх, как у Жоры на белок, все меня расспрашивала, как и что, в общем, есть у нее подозрение…

Артем, Стас и Левушка насторожились, а я спросил:

— Какое еще подозрение?

— Какое? Уж не подарил ли ты своей черненькой белое дитятко?

Я не успел осмыслить эту чудовищную гипотезу, а Стас уже вскочил и по-римски простер ко мне руку из-под простыни-тоги.

— Подробности! — заорал он. — Общественность требует подробностей!

И Шурка не без удовольствия принялся излагать подробности. Слушая рассказ о неизвестной им стороне моей нью-йоркской жизни, мужики ахали и охали, причитали «во дает!», «наш пострел везде поспел» и прочее, подобающее случаю, но вскоре заметили, что пострел вовсе не разделяет всеобщего веселья, а, напротив, становится все более и более задумчив, если не сказать мрачен, и поутихли. Деликатные вы мои мужики! Тут как нельзя кстати в предбаннике кто-то прокричал: «Пар готов!» — они повскакивали с мест, побросали простыни, разобрали веники и заторопились в парную. А я сказал, что еще отдохну, посижу «на бумажниках», то есть постерегу вещи.

Как только они ушли, я вскрыл Барбин конверт. В нем опять оказалась открытка с губастой обезьяной, но текст на сей раз был чуть длиннее: Мiss You. Love. В. Ишь ты, скучает-любит, подумал я, насчет любви, право, не скажу, но ведь тоже, кажется, скучаю — вот чудно! Ну а нелепые Ритины подозрения — чушь это, не девочка Барби, чтобы залететь, да и девочки у них так запросто не залетают, слава Богу, с контрацептивами в Америке полный порядок, все это Ритины фантазии, тоже же мне ясновидец-гинеколог! Успокоившись, я еще немного повертел в руках открытку с обезьяной и взялся за Натаново письмо. Тоже ничего нового: все относительно, ой-вэй, по возрасту, здоровы, поклоны от Дорочки и дочек. Ага, а вот и новое: если у тебя, родной, ничего не переменилось и ты по-прежнему готов оказать старику Натану обещанную услугу, то — не в службу, а в дружбу — съезди-ка ты, сынок, в Энск-Шменск сразу после Нового года, с которым мы тебя, родной, с Дорочкой и поздравляем, зай гизунд. Но опять ничего конкретного — что мне делать в Энске-Шменске, с кем встретиться, кого замочить, если надо замочить, какие бумажонки собрать в собесе-шмобесе. Только невнятная приписка в конце: у Натана остались в городе добрые друзья, они Натана не забывают и тебе, сынок, помогут, подскажут, если что нужно. Из этого мутного текста понял я одно — надо просто поехать в Энск и ждать там, на месте, каких-то дополнительных указаний от самого Натана или от его добрых друзей. Ладно, пусть будет так. Обещал съездить — съезжу.

Я подхватил веник и пошел на второй заход.

На сей раз умельцы поддали с мятой, и дух ее ощущался аж за дверьми парилки — обидно было бы пропустить такое. Я обрадовался, что не пропустил, что успел к разборке пара: наверху уже вовсю хлестались, и мне оставалось только включиться в отчаянный танец с вениками.

В любом танцевальном ансамбле есть свои солисты. Здесь, бесспорно, выделялся Шурка — неистовой мощью ударов, которые он обрушивал на свою широкую меховую грудь, и еще внимание привлекала живописная группа в противоположном углу парилки. Двое загорелых, похожих на гладиаторов парней обрабатывали, парой веников каждый, лежавшего ничком на лавке небольшого красного как рак человека. Время от времени, словно удостоверяясь, что человек на лавке еще дышит, они вздымали веники над головой и замирали в картинных позах, поигрывая мускулами, словно бодибилдеры на арене. Тогда человек отрывал нос от лавки и недовольно бурчал: «Ну чего вы?» И гладиаторы-бодибилдеры снова принимались за работу. В тусклом освещении парилки лицо их властелина показалось мне смутно знакомым.

Я еще махал веником, когда они покинули парилку: на шаг впереди невысокий с тощим плебейским задом, за ним гладиаторы, на коричневых ягодицах которых солидно поигрывали седалищные мышцы. Войдя в бассейн, я увидел, что все трое уже плывут, причем тем же порядком, словно звено истребителей на параде: ведущий — мелкими саженками, ведомые — гладким классическим кролем. При каждом гребке высоко поднятая над водой скуластая голова хозяина поворачивалась, как бы помогая получше себя рассмотреть, и я, теперь уже без труда, узнал энского нефтяного магната Рината Гамизовича Валиева.

Когда он выходил из воды, наши взгляды встретились, и, хотя ответа на мой неопределенный кивок не последовало, мне показалось, он меня узнал. И в самом деле: едва мы вернулись в кабину и отхлебнули по глотку пива, появился один из гладиаторов и, назвав меня и Шурку по имени и отчеству, сказал, что Ринат Гамизович просит нас пожаловать к себе.

Далеко идти не пришлось — кабина, где расположился Ринат Гамизович, была через одну от нашей. Он отдыхал в знакомой мне компании — не в том смысле, что кроме него я кого-то здесь знал лично, просто мне не раз доводилось наблюдать, как проводят время, наезжая в Москву, удельные князья отечественной индустрии — генеральные директора, или, на министерском жаргоне, генералы. Мне показалось даже, что, будь эти белокожие, дородные и тощие мужики не в простынях, не в семейных трусах, а в своих деловых костюмах, я бы рискнул сказать, кто из них директорствует на заводе, входящем в валиевское удельное княжество, кто сидит на сбыте, кто ведает зарубежными связями, а кто просто из главка. И вряд ли бы сильно ошибся.

А знакомых лиц, повторяю, не было, хотя кое-кто, судя по приветливым улыбкам и величанию именем-отчеством, меня узнал; с ними я вполне мог встречаться в годы своей всеэнской известности, но не запомнил — мало ли молодежи крутилось тогда вокруг.

В ресторане на Брайтон-Бич Ринат Гамизович выглядел неуверенным и застенчивым, а тут держался настоящим генералом. Окружение обращалось к нему почтительно, субординация здесь неукоснительно соблюдалась. Стоило ему кивнуть, и нам с Шуркой тут же освободили место на диване — кто-то подвинулся, кто-то встал в проходе, а один из свиты, видимо чином пониже, даже вышел из кабины. Еще властный кивок головы — появились чистые стопки и тут же наполнились янтарным коньяком.

— Ну что ж, со свиданьицем, — сказал Ринат Гамизович. — Приятно встретиться. Друзья Натана Семеновича — мои друзья. Будем здоровы.

Мы чокнулись и выпили. Потом еще по одной. Поговорили о сегодняшнем паре, о слякотной погоде в Москве — это под самый-то Новый год, о коньяке — вроде бы слегка резковат, в связи с последней темой вспомнили и помянули старика Вартаняна.

— А мне доводилось принимать у себя Гамлета Арменаковича, — сказал Валиев, собственноручно наливая коньяк мне и Шурке. — Буду рад и вас принять. Кстати, мне Натан Семенович говорил, что вы собираетесь к нам в Энск, — обратился он ко мне. — Непременно позвоните, когда соберетесь. Встретим, хорошо разместим. Надеюсь, и посидим с вами, вспомним, как…

Для меня так и осталось загадкой, какие у нас с Ринатом Гамизовичем могут быть общие воспоминания. Из предбанника донеслось «париться, париться!», и в кабинку заглянул один из валиевских гладиаторов. Все заторопились.

— Так я вас жду. Непременно позвоните. Увидимся, — бросил уже на ходу Ринат Гамизович и, показав нам с Шуркой свой совсем не генеральский зад, в окружении вооруженных вениками гладиаторов двинулся в парную.

А мы — Шурка, Артем, Стас, Лева и я — сделали еще три захода, один горячей, блаженней, благоуханней другого. Мятный дух сменился тонким ароматом меда, потом был целительный прополис, потом пряный эвкалипт. Что затеяли умельцы вслед за эвкалиптом, мы так и не узнали: после пятого захода появилось ощущение, что мы уже прожарены насквозь, до самой печени, до последней клеточки, о чем свидетельствовала легкая дрожь в конечностях и приятная усталость. И мы решили: хватит жадничать, довольно, будет. И вымылись, как мылись люди в банях в прежние времена: взбили пену в шайках, по нескольку раз намылились с ног до головы и окатились водой, потерли друг дружке спины жесткой мочалкой, ополоснулись, полежали на скамьях для отдыха, еще разок ополоснулись и — в прохладу, в простыни, в уют терема-кабины. Шурка сегодня гулял, как купец, — сунул в амбалов карман еще одну зеленую купюру, и амбал принес нам свежезаваренного чая, отменного, надо сказать, чая, — должно быть, добрая сандуновская традиция отрабатывать чаевые, заложенная многие-многие десятилетия тому назад пространщиками из рязанских, все же еще окончательно не сгинула.

Времени у нас оставалась уйма, и неторопливо, от темы к теме, текла, струилась затейливая банная беседа. О деликатесных на Брайтоне — это для обжоры Стаса, о последней модели «крайслера» — это для Левушки, о политических и сексуальных нравах Нью-Йорка — выверенные, по-следовательски точные вопросы Артема, о будущем нашей державы, разумеется, и захоронении лысого-картавого, об общих знакомых, американском баскетболе, о наших бабах, лучше которых нет.

Я же слушал вполуха и в беседе не участвовал, а размышлял. Увы, далеко не все удалось в моей непутевой жизни, и многое уже не поправишь, зато как повезло, как посчастливилось с друзьями. За что только мне награда такая — понимающие с полуслова, надежные, готовые для тебя на все? Как прекрасны их души, думал я, до пошлой сентиментальности размягченный сандуновским паром, и как они, друзья мои, прекрасны телесно: бурый медведь Шурка, костистый астеник Артем, миниатюрный ладный Левушка, даже Стас с его бабьими формами, под которыми, под пластами жира, я-то знаю, дремлют мускулы молотобойца. Кто со мною достаточно знаком, никогда не заподозрит меня даже в оттенке голубизны, а кто заподозрит, хрен бы с ними, — я часами готов любоваться здоровыми голыми мужиками, и это вздор, что любования достойно лишь женское тело, что лишь оно мерило прекрасного. По мне, так художники, скульпторы и фотографы ню незаслуженно много внимания уделяют женской обнаженной натуре в ущерб мужской, а если уж и обратятся к ней, то выберут в качестве натуры либо вялого мальчика-дохляка — ах юность, ах свежесть! — либо атлета, похожего на рисунок из анатомического атласа. А я не терплю мускулистых, по мне, они искусственны и потому неэстетичны. И еще: что же вы, скульпторы и художники всех времен и народов, словно красны девицы стыдливо уходите от очевидного факта — у всякого мужика есть член? Отчего неуклюже прячете прекрасный знак мужественности за фиговым листком, в неестественных поворотах бедра, в никому не нужных набедренных повязках? С быком и жеребцом небось не церемонитесь!

Незаметно от культурологических и общефилософских размышлений я вновь вернулся к частному. И залюбовался мужскими деталями своих друзей, выглядывавшими из-под небрежно наброшенных простыней. Изящной лепки небольшой — бодливой корове Господь рогов не дает! — детородный орган Артема, массивное не по росту владельца мужское хозяйство Левушки, наконец, наша общая гордость — Стасов член-красавец, член-легенда. В далекой юности Стас отсидел по какому-то пустяку, кажется, за хулиганство, небольшой срок. Дело прошлое, из анкет выброшенное, им самим почти забытое, но из лагеря он принес и сохранил по сию пору особую примету: стеклянный шарик, вживленный под нежную шкурку, довольно заметный бугорок на головке, — согласно лагерным поверьям, такое усовершенствование доставляет дамам неслыханное удовольствие. Последнее, похоже, всего лишь легенда, во всяком случае, на эту тему сам Стас распространяться не любит, зато часто вспоминает, какую цену он заплатил самодеятельному хирургу-зеку за операцию: пачку чая и банку варенья.

Итак, распаренный, слегка осоловевший, я любовался своими друзьями и думал: как хорошо, что они есть у меня.

Новый год мы тоже встретили вместе, у Левы, потому что только у него одного настоящий семейный дом: мы с Артемом несчастные холостяки, а Стасова благоверная та еще халда, к тому же она скрипачка и под Новый год укатила на гастроли. Мы от души поели и выпили, потрепались и поржали.

Когда все начали позевывать и пора было укладываться спать, я вышел с сигаретой на балкон. С вечера немного подморозило, стояла настоящая, со зведным небом, новогодняя ночь. Многие окна уже погасли, но молодежь на улице еще галдела — орала песни, пускала ракеты. Вот и начался новый год, подумал я, пора кончать со старыми долгами.

Проспавшись, я поехал в Аэрофлот и взял билет до Энска.

Часть третья.

Энск-Шменск

1991, январь

Глава 16

Долгие годы я мотаюсь по командировкам, в основном самолетами, так что аэрофлотовского опыта мне не занимать, а этот опыт диктует: войди в самолет не последним, выйди одним из первых. Если станешь прохлаждаться у трапа, пропуская стариков, женщин и детей, твое кресло почти наверняка окажется занятым, причем на самых законных основаниях — два билета на одно место у нас не редкость. Если будешь терпеливо ждать, пока твои спутники соберут свое барахло, достанут с полок одежду, укутают детей и выползут из самолета, поданный к трапу автобус уйдет, и придется на пронизывающем ветру ждать следующего, а очередь на такси растянется на сотню метров.

Еще звучал неласковый женский голос, запрещающий подыматься с мест до полной остановки двигателей, а я уже стоял в проходе — одетый и с сумкой в руке. Трап ткнулся в бок самолета, и я одним из первых спустился на истоптанный многими ногами бетон энского аэропорта.

Сколько раз до этого я ни прилетал, ни приезжал поездом в Энск, меня всегда встречали — у борта самолета или у перрона. Я привык к этому и сейчас стал невольно озираться: кто-то непременно должен появиться, почтительно назвать мое имя, вывести из толпы навьюченных ручной кладью рядовых граждан в сторонку, ибо нам теперь не по дороге. Всем — в толкотищу, хамство и грязь аэропорта, мне — в небольшой уютный депутатский зал с ковром на полу, мягкими креслами, копиями передвижников в тяжелых рамах, цветным телевизором в углу, кипящим самоваром, хорошенькой дежурной-распорядительницей в безукоризненно отглаженной аэрофлотовской форме.

Впервые я попал в Энск — совершенно неожиданно и совершенно случайно — без малого двадцать лет назад.

Тогда, в начале семидесятых, где-то в недрах пропагандистской машины родилась идея, ставшая одним из предвестников исторического процесса: прогрессирующего партийно-государственного маразма. По специальной разнарядке, утверждаемой аж в отделе пропаганды, среди флагманов пятилетки, среди маяков социалистического соревнования выбирались самые что ни на есть флагманы, самые что ни на есть маяки, перевыполнившие свои плановые производственные задания вдвое, втрое, вчетверо, достигшие каких-то особых трудовых вершин к какому-нибудь пятидесятилетию, семидесятилетию, столетию, к годовщине Октября, к очередному съезду и так далее. В обкоме на родине флагмана-маяка составлялось его или ее письмо дорогому Леониду Ильичу, где конспективно перечислялись его или ее трудовые свершения, выражалось горячее одобрение внутренней и внешней политике партии, а также благодарность ленинскому политбюро и лично дорогому Леониду Ильичу. В ответном письме дорогой Леонид Ильич сердечно поздравлял его или ее с замечательным трудовым достижением, проявляя при этом осведомленность, в чем же, собственно, оно, это достижение, состоит, желал флагману-маяку до конца года отгрохать еще одно пятилетнее задание — мол, что тебе стоит? — а также, разумеется, крепкого здоровья и личного счастья. Когда же эти высокие образцы коллективного эпистолярного творчества были готовы, их печатали все до единой центральные газеты и местные на родине героя, причем, пренебрегая какой бы то ни было логикой, в начале помещали ответ, а потом само письмо. После чего, в том же номере или некоторое время спустя, публиковались пространные жизнеописания героя или героини труда, анализировались его или ее трудовые достижения и производственные приемы.

Героев для такой переписки тщательно выбирали — в разных отраслях промышленности, среди представителей разных рабочих профессий. Бесспорно, было среди них немало дутышей, чьи достижения придумали и раздули на месте, но попадались и настоящие трудяги, наделенные истинно народным талантом — что бы ни делать, делать добротно, честно, по совести. К последним, бесспорно, относился и Степан Сидорович Крутых, который совершенно случайно, для меня совершенно неожиданно стал на долгие годы моим героем, моей едва ли не главной журналистской темой.

Дело было так. Позвонили сверху, с такой высоты, что мой редактор, сняв трубку и услышав, кто с ним говорит, даже привстал. Нужен, сказал ему голос свыше, крепкий журналист — знающий нашу промышленность, ее людей, экономику, специфику соцсоревнования, особенности текущего момента, немного производство шин, и при этом идеологически выдержанный, морально устойчивый, молодой, пишущий бойко, образно, а главное — быстро. Редактор, обжигая губы догоревшей до основания сигаретой, записывал все эти требования, хотя и понимал, что в нашей скромной редакции обладателя всех перечисленных журналистских достоинств и добродетелей не сыскать. В эту минуту я и вошел некстати в кабинет редактора — кажется, за подшивкой «Правды». Не переносивший вторжений без стука, он раздраженно посмотрел на меня, но подобострастно сказал в трубку, что такой человек в редакции есть, и назвал меня.

Вопрос был решен: в тот же день — не на следующий, а в тот же — я должен был отправиться в Энск. До утра авиарейсов не было, и меня посадили в вечерний поезд. Неожиданная командировка перепутала все мои планы, я был раздражен и зол на редактора. К тому же билетов в купейный не оказалось, и мне пришлось ехать в общем, со всеми перманентно обделанными ревущими младенцами, пахучими бабками и стариками, грязными мешками, мимо которых, не задев, не пройдешь, сырыми серыми простынями, до изумления загаженным сортиром. В общем, на следующий день я прибыл в Энск невыспавшийся, еще более раздраженный, изрядно помятый и небритый.

Едва поезд остановился на перроне энского вокзала, я увидел за окном двух рослых мужчин в зимней партийной форме — темно-серые ратиновые пальто с каракулевыми воротниками и пыжиковые шапки-ушанки. Мужчины подозрительно вглядывались в окна моего вагона, словно боялись упустить кого-то. Среди узлов и чемоданов я долго пробирался к выходу, а когда шагнул на перрон, увидел, что они стоят чуть поодаль от стайки встречающих и ощупывают глазами выходящих из вагона пассажиров. Взоры парочки в форме остановились на мне, и я почувствовал их сомнения, их колебания.

Наконец один из них неуверенно назвал мою фамилию. Да и откуда было взяться уверенности: слыханное ли дело, чтобы столичный журналист, о приезде которого предупредили строгим звонком в горком, прибыл не в спальном купе, а в вонючем общем вагоне, да еще небритый, в несолидной куртенке и лыжной шапочке?

Я остановился: да, это я, что вам угодно?

И тогда оба в партийной форме подобрались, подтянулись, подровнялись, словно стояли в строю. Один из них сделал шаг вперед и представился: инструктор отдела пропаганды Энского горкома КПСС такой-то. Отрапортовав, он вернулся в строй, а второй шагнул из строя: инструктор отдела промышленности Энского горкома КПСС, имя, отчество, фамилия. Очень приятно, сказал я, как бы давая команду «вольно». Они слегка расслабились, но, по очереди пожимая мне руку, строя не сломали, а так и пошли за мной, рядом, плечом к плечу, к выкатившей прямо на перрон черной горкомовской «волге».

Прямо с вокзала мы заехали в горком, где первый секретарь вышел из-за стола, чтобы уважительно меня поприветствовать, — если возникнут трудности, не стесняйтесь, заходите, звоните, вот вам прямой телефон, — потом в апартаменты, где я бросил свои вещи, потом на завод, где меня ждали директор, партком и завком, потом прямиком в цех, где в своей смене вкалывал, ворочал неподъемные «бочки» мой будущий герой, тогда еще не удостоенный ни золотой звезды, ни бронзового бюста Степан Крутых.

И закрутилась-завертелась моя первая энская командировка.

Неделю в Энске, откуда я увез пачку пухлых, густо исписанных блокнотов, и последующую неделю в Москве я работал как одержимый и в рекордные сроки выдал: полосный материал в одну из самых читаемых газет страны, ради чего, собственно, и был послан в командировку; большой очерк в свой журнал; наконец, тощую брошюру о передовом производственном опыте лучшего в стране сборщика шин. Причем все было сделано не тяп-ляп, а вполне добротно, на чистом сливочном масле. Я и сейчас не стыжусь тех публикаций, более того, уверен, создай я нынче такие же глубокие полотна, посвященные герою современности, скажем, бизнесмену в малиновом пиджаке, или грудастой рок-звезде, или какому-нибудь авангардисту с сомнительной сексуальной ориентацией, громкий успех тоже был бы обеспечен. Просто у каждого времени свои герои, и делают их профессионалы вроде меня.

Заказчик с заоблачных вершин и мой прямой начальник могли быть мной довольны; насчет заказчика, впрочем, не знаю, но редактор всячески высказывал мне свое расположение и на планерке поставил в пример коллегам. Однако больше всех доволен был я сам — не только в полной мере удовлетворил свое профессиональное честолюбие, но еще и заработал незапланированную кучу денег. Да, тот первый энский гонорар казался мне тогда сказочным богатством — раздав долги, я хорошо угостил друзей, и у меня еще осталось на моднючий болгарский замшевый пиджак, в котором прилично брать интервью хоть у члена политбюро, хоть у самого черта.

Не успели еще засалиться лацканы и рукава нового моего пиджака, как подоспел указ о присвоении Степану Крутых первой звезды героя. Естественно, меня командировали в Энск.

Промышленный город, город-трудяга не был избалован особым вниманием центральной прессы. И меня, восславившего его уроженца да заодно цех и завод, где Степан вершил свои трудовые рекорды, встретили и приняли как родного. Пожалуй, местные власти уделили мне не меньше внимания, чем новоиспеченному герою. Я отработал это внимание новым очерком.

И пошло-поехало. Степан оказался просто идеальным героем. Красавец есенинского типа, голубоглазый русый богатырь с незапятнанной биографией и партбилетом, с образцовой семьей — ткачиха-жена, сын-отличник, его успехами (математические олимпиады, фигурное катание, английский) так гордился отец, сам, кстати, студент-заочник. Я строчил материалы о Крутых во всех журналистских жанрах, слепил вместе со Стасом даже неплохой телесюжет, а Стас подшучивал надо мной: мол, дело теперь за оперным и балетным либретто. Шутка шуткой, но, если бы подвернулся в ту пору композитор-коньюнктурщик вроде меня, я взялся бы и за либретто. Но диафильм о рациональных приемах сборки тяжелых шин все же сляпали, с моим участием, разумеется. Кому он был нужен, ума не приложу.

К тому времени, когда тема моего героя была обсосана, как леденец на палочке, я знал в Энске всех и вся, легко входил в любой кабинет, включая главный — первого секретаря горкома, неплохо разбирался в местных хозяйственных структурах. И мне пришла в голову счастливая мысль: Энск — идеальная модель промышленного города, в ней, как солнце в капле воды (ай да образ!), отражаются все проблемы нашей экономики, даешь серию очерков об Энске-Шменске! И я взялся разрабатывать новую золотую жилу.

Писал о проблемах нефтехима, о кадровых трудностях на текстильной фабрике, о реконструкции одного из старейших в стране железнодорожного вокзала, о производственно-техническом образовании, об экономике промузла в целом, о городской инфраструктуре, о рабочем снабжении, о заводских подсобных хозяйствах, призванных накормить досыта промышленный Энск.

Знай я тогда о фабрике Натана, наверное, вышел бы и на нее. Впрочем, это я загнул. Никто не позволил бы мне написать об этой еврейской лавочке, пусть она и одевает весь город, — тут речь могла идти только о судебном очерке, а это не мой жанр.

Порой мне удавалось поднять более или менее серьезную проблему, затронуть ту или иную болевую точку экономики развитого социализма, незаметно лягнуть какой-нибудь из его не столь значительных устоев. Я и тогда понимал — это не более чем кукиш в кармане, но полагал, что делаю все-таки полезное дело. И сейчас так считаю. Конечно, когда Вячеслав Харитонович в доме у Нелли назвал меня одним из предтеч перестройки, это было сильной передержкой, грубой лестью, несколько неуклюжей попыткой купить меня задешево, но, не скрою, мне было приятно.

А тогда, в семидесятые, я, как воробей в луже, купался в своей всеэнской известности, упивался своей значительностью и осведомленностью. И мне, признаться, нравились внешние атрибуты журналистского успеха. Ох, как меня встречали в Энске…

На этот раз меня никто не встретил. В толпе пассажиров я прошел через здание аэропорта и вышел на скучную привокзальную площадь. Очереди на такси не было, потому что не было ни одного такси. Не мелькали и леваки. А рейсовый автобус — обшарпанный и какой-то скособоченный, словно с одной стороны его поставили на маленькие колесики, — был уже битком набит, хотя запрессовка новых пассажиров с узлами продолжалась.

Самозванцев в депутатском зале не привечали, но я, поколебавшись, все же направился туда — а вдруг встречу кого-то из старых знакомых. Знакомых не было, даже дежурная по залу девица оказалась новой.

Поскольку на площадке возле депутатских покоев не видно было ни одного легкового автомобиля, важных гостей с моим рейсом, очевидно, не ждали. Зато стоял небольшой автобус с мерседесовской звездой спереди и эмблемой энского нефтехима на борту — колбочкой, из которой торчит аленький цветочек. В свое время мы любили поизгаляться над этим символом здешней, весьма сомнительной, экологической чистоты: на окне стоит цветок, симпатичный, аленький — ни за что не променяю член большой на маленький.

В прежние годы такие автобусы посылали с нефтехима, чтобы встретить и отвезти в гостиницу гостей второго ранжира — не випов, но и не совсем простую публику. В салоне уже кто-то сидел, а водитель торопливо докуривал сигарету возле передней двери. На вопрос, не подкинет ли до гостиницы, водитель оглядел меня с ног до головы и махнул головой в сторону двери. Я вошел в автобус, кивнул сидящим пассажирам и устроился у окна на заднем сиденье. Водитель отшвырнул бычок, залез в свое кресло, закрыл дверь, врубил Высоцкого и лихо рванул с места.

Автобус не по-автобусному резво вырулил с парковочной площадки на шоссе, с ходу обошел плетущийся скособоченный ЛИАЗ и помчался в сторону города, то и дело вылетая для обгона на встречную полосу — нефтехимовские шоферюги почему-то всегда отличались особой тягой к быстрой езде.

Помимо меня, в салоне было еще пять пассажиров. За спиной водителя сидели, пристроив в проходе набитые продуктами сумки, две плотные молодухи в одинаковых лиловых мохеровых капорах, из-под которых выглядывали обесцвеченные кудряшки. Передо мной расположились трое в легких пальто из дешевого букле, две кожаные кепки и тирольская шляпка с пером. Они смотрели в окно и что-то оживленно обсуждали на абсолютно непонятном мне немецком языке — вне всяких сомнений, приехали сюда не на переговоры, не контракты подписывать — тогда бы их официально встретили и повезли на легковушке или микроавтобусе, — а налаживать поставленное их фирмой оборудование для каких-нибудь пиролизов, крекингов, риформингов, словом, не велики птицы.

Я тоже стал смотреть в окно.

Лет десять я не ездил этой дорогой, но ничего не изменилось. Та же скучная, особенно серая в гриппозно-пепельный январский денек, картинка: больные, жиденькие перелески, заснеженные, рассеченные кривыми оврагами поля — наши самые неудобные в мире неудобья, — деревеньки с покосившимися избами, некрашеные придорожные строения, груды ржавого металла, голые садовые участки с домиками-скворечниками и игрушечными нужниками. А на шоссе — вереница тарахтящих «запорожцев», каждый второй с инвалидным значком на стекле — Боже, сколько же у нас инвалидов! — мотоциклы с колясками, груженными дровами и домашним скарбом, какие-то цистерны в мазутных пятнах, грузовики-фургоны с мрачной надписью «люди» на борту, цементовозы, оставляющие за собой на дороге цементные лепешки, — словно гадящие на ходу допотопные животные.

Впрочем, нет, кое-что все-таки изменилось. Прежде всего — на самой дороге. В потоке инвалидных «запорожцев» и мотоциклов нет-нет да мелькнет праздничный, яркий грузовичок «вольво», потрепанная «тоетка» с правым рулем, веселый «опелек» — словно на серую ленту случайно брошены капли краски.

Немцы гогочут, пихают друг друга и с криками «Шау маль!» тычут пальцами в окно. Смотрю. Нам навстречу движется странная процессия: громоздкий «мерседес», лимузин начала восьмидесятых, тащит на тросе «мерс» нового поколения, облизанные формы, модно приподнятый зад — у ведомого безнадежно, вдребезги разбита морда, — а сзади процессию замыкает еще один «мерс», двухместный, спортивный, даже с виду дорогой до умопомрачения. Мои спутники-немцы не лишены чувства юмора, это и впрямь донельзя смешно: «мерседес» на «мерседесе» и «мерседесом» погоняет…

Мелькнул щит с колбочкой и аленьким цветочком в обрамлении шины и пшеничных колосьев — мы въехали в Энск, его промзону. Серый куб текстильной фабрики со «славой КПСС» на крыше, бесконечные корпуса машиностроительного — «слава труду», «народ и партия едины», «спасибо за труд», — горы черных колес выше бетонного забора — пошел мой (и Степана Крутых) шинный — и трубы, трубы, трубы, башни с факелами и без факелов, колонны, циклопические яйца-газгольдеры, опять трубы, трубы, трубы… Проехали нефтехим, и по мосту через речку — в город.

Старый купеческий Энск с другой стороны, а с этой — сплошь застройка последних десятилетий, когда на вырубленном мелколесье, на засыпанных оврагах ставили сначала жутко секретный машиностроительный, потом шинный и нефтехим, потом текстильную фабрику, главным образом призванную привлечь женские кадры в сугубо мужской промышленный узел, чтобы люди женихались, женились, рожали детей и вообще были счастливы в личной жизни, — тогда и работа станет ладиться.

Так что окраин с одноэтажными домишками, улиц купеческой застройки прошлого века по эту сторону Энска нет; и сразу въехали на широкий Ленинский проспект, миновали универмаг, дворец культуры машиностроителей, здание горкома, драмтеатр и остановились возле пятиэтажной гостиницы «Восток», единственного, если не считать ведомственных общаг, энского отеля.

Молодухи в лиловых капорах подхватили свои сумки и пошли к трамвайной остановке. Немцы, с любопытством озираясь по сторонам, направились к подъезду гостиницы. Расплатившись с шофером, я последовал за ними.

Пока златозубая администраторша с пышной оранжевой прической оформляла немцев, я разглядывал украшавшее вестибюль панно: группа космонавтов обоего пола возле нацеленной в фиолетовый космос ракеты, у космонавтов и космонавтих одинаково мужественные лица, а для отличия, в качестве вторичного полового признака, дамам пририсованы длинные, развевающиеся на ветру волосы. Я никак не мог вспомнить, было ли это панно раньше или оно просто знакомо мне по бесчисленным провинциальным гостиницам, где мне приходилось останавливаться. Мои воспоминания прервал резкий голос администраторши.

— Что вам, гражданин?

— Мне, пожалуйста, одноместный номер.

— Свободных мест нет, — отрезала златозубая, отстраняя меня рукой от окошка, чтобы вручить стоящему за моей спиной толстому кавказцу гостиничную анкетку.

Давненько я не бывал в шкуре простого приезжего. Обычно мне бронировали номер по звонку из редакции, в крайнем случае помогало журналистское удостоверение; здесь же, в Энске, в гостиницу меня привозили сопровождающие и я немедленно получал ключ от лучшего номера — с приветливыми улыбками и пожеланиями хорошего отдыха. Что ж, придется снова жить как все — то есть давать в лапу. Денег мне не жалко, тем более что не мои они, а Натановы. Но противно.

Испытывая отвращение к себе, я сунул десятидолларовую купюру в паспорт и протянул его златозубой. Она взяла паспорт и дала мне взамен анкетку. Тут же, у стойки, я заполнил ее и просунул в окошечко.

— Вы не указали цели командировки, — равнодушно сказала златозубая и вернула мне бумажку.

В графе «цель командировки» я послушно написал «служебная командировка», это удовлетворило администраторшу, и она молча протянула мне ключ от номера. Я поднялся на лифте на последний этаж, отпер дверь, вошел в крохотную комнатку и понял, что влип.

В номере едва умещались две узкие койки. Одна была застелена измятым голубым покрывалом, на котором явно кто-то до меня уже валялся, другая — неубрана, одеяло и несвежие простыни скомканы и свисали на пол. На маленьком письменном столе громоздились бутылки, пустые и с остатками пива, грязные граненые стаканы, открытые консервные банки, в которых что-то изначально несъедобное было перемешано с окурками. И дух здесь стоял, как в строительном вагончике.

Хорошенькое житье-бытье ожидает меня в Энске-Шменске! А я-то рассчитывал отдохнуть, выспаться, подумать, может, даже немного поработать — взял с собою машинку. Надо немедленно что-то предпринимать.

Я быстро побрился у мутного зеркала в донельзя загаженной туалетной комнате и, оставив вещи в номере, спустился к златозубой хозяйке.

— Простите, нельзя ли перевести меня в одноместный номер? — спросил я ее. — Видите ли, я журналист, приехал сюда поработать…

— Все занято, — отрезала администраторша.

Она смотрела поверх моей головы, словно перед ней было пустое место, однако почему-то все же снизошла до объяснений:

— Региональная профконференция текстильщиков, и вот еще неплановый заезд — немцы. Скажите спасибо, что вообще вас разместила. Сами видите… — Она показала рукой в сторону вестибюля, где, впрочем, не было видно ни текстильщиков, ни немцев, зато переговаривались на своем языке веселые, довольные жизнью кавказцы.

Спасибо я ей не сказал, но подумал, не дать ли еще, глядишь, и поможет. Впрочем, вряд ли поможет: уже нажралась небось аж по самую завязку — ей моя десятка, что слону дробина.

Я вышел на улицу и уныло побрел по Ленинскому, останавливаясь возле ларьков с выпивкой, сигаретами, презервативами и прочими колониальными товарами повседневного спроса. Уличная торговля здесь была пожиже, чем в Москве, но все равно цвела пышным для здешних мест цветом: выстроившиеся у ограды горкомовского сквера старички и старушки держали в руках колбасные палки, пачки сахара и чая, консервы, тут же предлагали и детские платьица, и обувь, и шерстяные носки домашней вязки. Про барахлишко не скажу, но съестное еще пару лет назад здесь бы вырвали с руками, расхватали за считанные минуты, впрочем, куда раньше разогнали бы торжище ражие, красномордые здешние менты — они бы не стали цацкаться с торговцами-пенсионерами. А сейчас торговля шла вяло, и стоявший возле сквера патрульный не обращал на стариков ни малейшего внимания.

Мне тоже стало неинтересно, и я свернул к горкому. На самом Ленинском было слякотно и мерзко, из-под колес на прохожих выплескивалась грязная снежная жижа, а в скверике перед торжественным, в стиле сталинского классицизма, фасадом тихо и по-зимнему чисто: на газонах и клумбах лежал девственно белый снежок, асфальтированные дорожки вылизаны. Широкую площадку перед парадной горкомовской лестницей охранял высеченный из красного гранита Ленин — в отличие от своих бесчисленных собратьев, не смешной и не безобразный, а я бы сказал, вполне приличный Ленин, в два человеческих роста, не выше, поза довольно натуральная, традиционные детали фигуры сглажены, словно окутаны дымкой. Я знал автора монумента, пожилого областного классика, бывал в его мастерской, помнится, у него были какие-то неприятности с этим гранитным Ильичом: вызывали на бюро обкома, чуть не исключили из партии — не Ильича, а скульптора.

Я обогнул партийную цитадель. С тыльной стороны здания тоже было парадное крыльцо, не столь помпезное, как с фасада, но достаточно внушительное: здесь располагались, как бы прикрывая партию с тыла, два городских управления — внутренних дел и госбезопасности. На площадке перед крыльцом тоже была клумба, но поменьше, чем перед фасадом, и посреди этой клумбы, лицом к гэбухе и ментовке, тоже стояло какое-то изваяние, но поменьше Ильича. Мне показалось, что прежде его не было, и стало любопытно, кто же здесь увековечен. По логике вещей, это должен быть сам Феликс, подумал я и подошел поближе.

На полированном гранитном постаменте покоился широкоплечий бюст. Отлитый в бронзе мужчина не имел ни малейшего сходства с чахоточным первым комитетчиком, напротив, был крайне мордаст и выглядел здоровым и благополучным, про таких говорят — не дурак выпить и не подлец закусить. Сытой своей вальяжностью, нескрываемой порочностью он походил на римского патриция времен упадка империи, только на плечах была не тога, или что там они носили, а пиджак, и скульптор подчеркнуто тщательно проработал застегнутый ворот рубахи, и узел галстука, и лацканы, и две звезды на левой стороне груди. И надпись на постаменте, чтобы сомнений не было: дважды герой соцтруда.

Ага, вот ты где стоишь, мой старый приятель, Натанов друг детства, а нынче заклятый враг, Степан Сидорыч Крутых, Степа, Борька-через-тохес! Говорил же мне Натан про «бронзовую цацку на скверу». На каком еще «скверу» стоять Степану, как не на этом!

Я шагнул на клумбу и обошел постамент, чтобы прочитать имя автора. Тот же областной Фидий, который сваял Ленина перед горкомом. Что-что, а портретное сходство он умел передать. Неужто Степан так сильно переменился?

Последний раз я видел его, должно быть, лет десять назад. За годы нашего знакомства, приятельства он несколько раздобрел, но оставался подвижным, стремительным в движениях русским богатырем, с дружелюбной, чуть застенчивой улыбкой, а уж таким мордоворотом он никогда не был. Вторую свою звезду Степан получил в начале восьмидесятых, когда в Энск я уже не ездил, — поздравил его телеграммой; бюст датирован восемьдесят третьим. Ну и что? Это же совсем другой человек!

Впрочем, чего я придираюсь? Не фотография же, а скульптура, которой стоять века. Тут не сиюминутное сходство требуется, а внутренняя суть человека. Каким увидел Степана автор, таким и изваял, хотя, по законам именно этого жанра, должен был пусть немного, но польстить оригиналу.

— Что, своим героем любуетесь? — услышал я громкий голос за спиной и обернулся.

По ступеням комитетско-милицейского крыльца спускался Май Игоревич в сопровождении незнакомого мне кряжистого мужчины в кожанке и адидасовских трениках.

Они остановились в двух шагах от меня. Обжегшись уже несколько раз на моей неприветливости, Май руки не протянул, но изобразил самую радостную улыбку.

— Где нас только жизнь не сталкивает! Даже в такой дыре и то встретились. А это мой помощник Егоров, вы с ним заочно знакомы.

Как же! Тот самый Егоров, который с другим бандитом, с Андреем в штиблетах, похитил Славика у Центрального телеграфа. Приятное знакомство, ничего не скажешь.

Я ничего и не сказал — молча стоял у бюста, разглядывая неожиданно появившуюся парочку. Егоров кивнул мне и отвернулся, а Май продолжал светский разговор:

— Ну и погодка, скажу я вам! И это январь! Где вы остановились?

— В гостинице, — машинально ответил я.

— Говорят, там одни черные, — сочувственно произнес Май. — Мне еще в Москве Вячеслав Харитонович не советовал останавливаться в «Востоке». Грязь и сплошная пьянь, знаете что, переселяйтесь к нам. Меня друзья просто замечательно устроили, в профилактории нефтехима. Давайте заедем за вашими вещам и — в профилакторий. Я все устрою. Ну?

— Спасибо. Мне в гостинице удобней.

— Ну как хотите. Было бы предложено. Вас подвезти?

— Нет, дойду. Это рядом.

— Тогда мы поехали. Заводи, Егоров!

Егоров пошел к крыльцу, около которого были запаркованы комитетские и милицейские машины. Только сейчас я узнал среди них вишневый «чероки» с московским номером. С комфортом выезжают, сволочи, подумал я.

— Я сюда самолетом добирался, а Егоров с Андреем своим ходом. Знаете, все-таки удобнее, когда есть свои колеса. Ни перед кем не надо одалживаться, — словно угадывая мои мысли, сказал Май. — А теперь позвольте откланяться. Кстати, вы здесь надолго?

Я неопределенно пожал плечами.

— Ну да, конечно, как дела пойдут… Ну хорошо, мы еще увидимся. Город-то маленький. Не Москва. Будьте здоровы. Успеха вам во всех ваших делах.

Май хитровато улыбнулся, словно давая мне понять, что о делах моих он прекрасно осведомлен, приподнял кепку и пошел к машине. Когда джип проехал мимо меня, Май еще улыбался и делал мне ручкой.

Я возвращался в гостиницу и размышлял о первой своей встрече на энской-шменской земле. Вряд ли они направили опергруппу во главе с самим Маем, чтобы меня выслеживать. После памятных переговоров на Пресне они, скорее всего, какое-то время будут ждать моего следующего хода или постараются что-то разнюхать с помощью своей Маты Хари. К слову сказать, было бы вовсе недурно, если бы Людочка объявилась здесь и вновь попыталась пошпионить за мной своим испытанным способом, мечтательно подумал я, но сразу же себя одернул. Скорее всего, Май приехал на нефтехим по делам торговым, а его визит к здешним комитетчикам в объяснениях не нуждается. Ладно, пожуем — увидим.

По мере того как я приближался к гостинице, мысли мои с проблем серьезных и значимых сбивались на ничтожное, мелочное. Пусть я не в командировке и не обязан складывать все квитанции и билетики для бухгалтерии, но отчитаться перед Натаном — мой моральный долг, так что надо бы записывать расходы. Кстати, следует ли включать в командировочные расходы десятку, которую я сунул златозубой администраторше, и другие наверняка предстоящие мне взятки? Обдумав эту проблему, я решил: в данной конкретной ситуации мелкие взятки — вполне легитимная статья моего командировочного бюджета, ее должен финансировать Натан. А потом я с горечью вспомнил, что мне предстоит ютиться в крохотной комнатенке с неизвестным мне, но конечно же храпящим по ночам алкашом, а Май со своими бандитами расположился в пальмово-плюшевом раю профилактория. Небось в прежние времена все было бы наоборот.

В первый мой приезд сюда меня прямо из горкома повезли в предоставленные высокому гостю апартаменты — новенький, с иголочки, кирпичный дом, вроде тех, что строят в Москве для особо чистой публики. Этот дом был заселен городской знатью, а один подъезд, незаселенный, оставлен для знатных приезжих. Сопровождающие — инструкторы горкома ввели меня в просторную трехкомнатную квартиру, я бросил вещи и, извинившись перед своими спутниками, сразу же направился в ванную принять душ с дороги и побриться. Однако успел заметить и ненадеванные меховые шлепанцы в прихожей, и арабский спальный гарнитур, и вазу с фруктами. Ванная ослепила меня зеркалом до полу, розовым биде и белым махровым халатом. Но тут вышел конфуз.

Едва я намылил щеки и с наслаждением проложил бритвой первую борозду в мыльной пене, раздался громкий хлопок. От неожиданности я дернулся и до крови порезал подбородок. Из-за скачка давления в трубах сорвало кран — мощная струя кипятка била в финскую раковину, ванную заволокло паром.

Так оконфузиться перед высоким гостем! Инструкторы были в шоке.

Однако ответственные партийные работники быстро взяли себя в руки, куда-то позвонили, на что-то получили согласие, еще куда-то позвонили, кому-то дали указания, и мы погнали в другое место. Оно оказалось неподалеку — двухэтажный старой постройки особняк в парке на берегу реки. Когда мы поднимались по широкой лестнице на второй этаж, навстречу нам торопливо спускались люди с сумками. Тогда я не обратил на них внимания. Лишь поздно вечером, вернувшись в особняк, где мне был предоставлен весь второй этаж, я узнал от старика коменданта, что из-за меня выселили десяток работяг, поправлявших здоровье в профилактории.

Честно сказать, я не возмутился, не стал звонить в горком — лишь испытал легкие угрызения совести. В конце концов, хозяев тоже можно было понять: после такого звонка из Москвы не в гостиницу же меня селить. К тому же, успокаивал я себя, и профилакторию от моего временного пребывания польза: пока я в первый день мотался по цехам и заводоуправлению, на втором этаже полностью сменили мебель.

Как говорит Май Игоревич, время было такое…

Администраторши за стойкой не оказалось, а заменявшая ее старушка с вязаньем сказала, что ключ забрал мой сосед. Я поднялся в номер и застал там веселую, уже изрядно нагрузившуюся компашку.

Компашка встретила меня радостным пьяным гомоном. Мне освободили местечко на моей собственной койке, где уже сидели трое потных мужиков в пижамных штанах и нижних рубашках, сунули в руку налитый до краев граненый стакан и пресекли мои жалкие попытки уклониться от участия в застолье: пей, москвич, штрафной, иначе, выходит, не уважаешь. Не уважить их я не мог и влил в себя полтораста граммов местной водки, а это, доложу вам, нечто особое. Впрочем, что немцу смерть, то русскому здорово — ничего со мною от этой нефтехимической водки не стряслось, напротив, мрачное настроение сразу же улетучилось, а когда я по настоянию своего соседа, долговязого усатого парня, заполировал ее стаканом кисловатого энского пива, стало совсем весело. Под закуску — килька в томатном соусе, минтай в собственном соку — я узнал, что ребята из Ангарска приехали сюда на пуск чего-то там и вот после смены отдыхают, а по этому поводу надо бы еще налить.

Налили, но выпить не успели. Дверь распахнулась — без стука вошла златозубая администраторша. Она повела носом — хоть топор вешай! — и укоризненно покачала головой. Но браниться не стала, а заулыбалась, и наклонилась к моему уху и горячо зашептала, обдавая меня запахом французских духов: извините, ошибочка вышла, сами знаете, как работать в этом бедламе, при таком превышении коечной емкости, а от Рината Гамизовича звоночек был, но я и сама собиралась все вам устроить при первой возможности, вот сейчас как раз такая возможность вышла, так что давайте возьмем ваши вещички и — на второй этаж, вам там будет спокойнее, я же понимаю, человек работать приехал…

Мои обалдевшие собутыльники застыли со стаканами в руках, а златозубая подхватила мою сумку, бережно взяла меня под руку и повлекла к лифту.

Через минуту мы были в двухкомнатном полулюксе с холодильником и цветным телевизором. Выпроводив услужливую администраторшу, я прошел в спальню и, не раздеваясь, растянулся на койке.

Глава 17

Когда я проснулся, за окном была темень. Спросонья я не сразу сообразил, где нахожусь, а когда сообразил, ощутил приятную легкость на душе. Вот все вроде бы и устроилось: заметили, доложили всесильному генералу Валиеву, а он самолично распорядился устроить меня сообразно моему месту в современном обществе — как ни крути, не последний я человек в Энске-Шменске.

Включив полный свет, я осмотрел свои новые апартаменты и остался доволен. Конечно, это не гостевая квартирка в спецдоме и не профилакторий, но просторно, коврики на полу, эстампики на стенах, удобный письменный стол с телефоном, диван и горка с посудой в гостиной. Хоть гостей зови.

Было около девяти вечера — самое время отужинать. Умывшись, я почистил туфли, достал свежую рубашку и галстук, неторопливо оделся и спустился в ресторан.

В старые времена это место славилось не столько своей кухней, сколько гульбой с песнями и плясками — здесь играл лучший в городе вокально-инструментальный ансамбль, послушать его собирались местные сливки, так что в дверях всегда стояла очередь и для поддержания порядка в помощь швейцару нередко приходилось вызывать наряд милиции. Постояльцы же гостиницы проходили в ресторан не с улицы, где толпился народ, а из вестибюля, но в ресторанном зале это не давало никаких преимуществ — вечером все столики были заняты.

Когда я вошел, половина мест пустовала. Я сел у окна и огляделся. Длинный узкий зал был плохо освещен, так что на темных стенах едва можно было различить неуклюжие фигуры покорителей космоса — устроители интерьера и здесь не отступили от своей излюбленной темы. Ужинала в основном гостиничная публика, местных почти не было. В дальнем углу, возле двери на кухню, официантки в черных юбках и белых блузках столпились вокруг парня в куртке-аляске; время от времени оттуда доносился хохот — местный парень рассказывал что-то смешное.

Официантки заметили меня, но подходить не торопились. Наконец от веселой компании отделилась крутобокая блондинка, нехотя подошла ко мне и, швырнув на стол меню, повернулась, чтобы величественно удалиться. Если дать ей уйти, подумал я, ближайший час ужина мне не видать.

— Постой, Галочка, — я нежно, но уверенно стиснул ее пухлый локоток. — Давай, девочка, я закажу сразу.

— Валя. У Галки ребенок болен, — не глядя на меня, лениво сказала крутобокая, но не вырвалась, а повернулась ко мне и приблизилась, коснувшись коленом моего бедра.

— Прости, Валюш. У вас тут такая темень, что родную маму не узнаешь.

Это Стасова ресторанная тактика, с помощью которой он берет голыми руками самых крутых официанток и в кратчайшие сроки получает заказанное. Кажется, прием мастера удался и его прилежному ученику.

— «Столичный» салат, салат из свежих огурцов с луком, красная рыба, но она не очень свежая, лучше не берите, плов из перловки — рис кончился, свинину не советую — один жир, беляши вчерашние, еще эти, как их, гамбургеры есть, ну котлеты, и стейк, — последнее блюдо крутобокая назвала с гордостью, мол, не забегаловка какая-нибудь, а идущее в ногу со временем предприятие общепита первого разряда, — но она уже держала меня за своего и сочла возможным пояснить: — Ну это кусок говядины с жареной картошкой. Я не пробовала, но, говорят, ничего, зубы целы будут. — Она хихикнула и, вытащив из кармашка юбки блокнотик, приготовилась записывать.

— Спасибо, милая, за совет. Тащи «столичный», тащи огурцы, тащи говядину. Как ты сказала, стейк? Во придумали! Евреи, не иначе.

— Н-е-е… Американское блюдо. А новый шеф у нас татарин.

— Ладно. Американское так американское. Только картошки побольше.

— А пить что будете? Местную небось не станете? Есть «горбачевка», есть «смирновка», но дорого, — выставлять на большой счет свойского мужика она не хотела. — Красненькое есть, шампанское, коньячок дагестанский.

— Давай грамм двести коньяка и чего-нибудь запить. Все, милая. Пока все, — сказал я и, закрепляя дружеские отношения, легонько похлопал Валюшу по бедру.

И тут же вздрогнул от громкого мужского голоса на спиной.

— Бутылку коньяка и бутылку шампанского. И все, что этот господин заказал, — два раза.

Я быстро обернулся. За спинкой моего стула стоял, сияя белыми зубами, Натанов бодигард Олег. Он был хорош — высокий, сероглазый, с конским хвостом, в голубых джинсах и ярко-красной американской фуфайке, которые у нас почему-то зовут толстовками, хотя великий старец никогда не носил ничего подобного, да еще с надписью «нью-йоркер» на груди. При виде этого мужского совершенства Валя разинула рот и остолбенела.

— Ну-ка дуй, красивая! — приказал Олег. — Чтоб одна нога здесь, другая… Сама знаешь где. Не то обе повыдергиваю. Сама знаешь откуда. — Валюша прекрасно знала откуда, но конечно же поняла, что это всего лишь добрая шутка веселого посетителя и радостно бросилась выполнять заказ. — Присесть можно? — спросил он у меня и, не дожидаясь приглашения, уселся напротив.

Не знаю почему, но обрадовался я Олегу как родному. И мне показалось, что ему наша встреча тоже приятна.

— Ну как ты сам? — спросил Олег, улыбаясь.

— Все слава Богу, что там у вас в Нью-Йорке?

И Олег принялся неторопливо рассказывать про дела Натана, который последние дни развернул бурную деятельность в нефтяном бизнесе, мотается по всей Америке на самолетах: сегодня встреча с конгрессменом в Вашингтоне, завтра переговоры в Хьюстоне, послезавтра обед с итальяшками в Бруклине, а Олег и Грегор, понятное дело, с утра до вечера с ним рядом, ни на шаг не отпускает, совсем, можно сказать, затрахал. Так что для него, для Олега, поездка в Россию — настоящий отпуск, заслуженный отдых. Нет, Грегор остался дома: во-первых, ему сюда никак нельзя, на нем висит мокрятина в Ереване, он во всесоюзном розыске, да и у его подельников к нему какие-то претензии, какие, одному Богу ведомо — из него, из Грегора, сам знаешь, слова не вытянуть, а вообще мужик он ничего, надежный; а во-вторых, кто-то и с Натаном должен оставаться — сам видел, если у нас в Нью-Йорке зазеваешься, подстрелят, как утку. Заезжал по поручению Натана к Костоломоффу, видел там твою. Славная бабенка, ничего не скажешь, ты извини, что я об этом, но я же вам тогда всю ночь, можно сказать, свечку держал. Это здорово, что мы в одной гостинице, будет с кем словом перекинуться.

А Валюша уже приволокла и расставила на столе бутылки и закуску, налила нам по рюмочке и пожелала приятного аппетита. Но сразу не ушла, а постояла у сервировочного столика, полюбовалась на чудо с серыми глазами и конским хвостом.

За встречу! За встречу. Мы чокнулись, выпили и подцепили вилками свежего огурчика с луком и селедочки, которую Валюша принесла сверх нашего заказа, по собственной инициативе. Налили по второй. А Валюша уже спешила к нам со стейками — по кусищу мяса на тарелке и гора румяной картошки, не думаю, что здесь такие порции, для красавца Олега расстаралась, не иначе.

Мы выпили и принялись жевать — насчет целости зубов Валя не соврала: мясо оказалось мягким и хорошо прожаренным. Выпивая и закусывая, мы не заметили, как свои места заняли оркестранты, как загудел синтезатор, забренчали электрогитары, зазвякали ударные и довольно-таки противный мужской голос истошно заорал: «…улица, улица, улица родная, Мясоедовская улица моя!» Тут же возле эстрады затоптались три-четыре пары.

Солист был молод, тощ и нелепо одет: расстегнутая до пупа желтая цыганская рубаха, большой нательный крест на безволосой цыплячьей груди, черные фрачные брюки с атласными лампасами и кроссовки на босу ногу. Безголосость и немузыкальность он с лихвой компенсировал темпом и темпераментом. После «Мясоедовской» он без малейшей паузы сбацал про стюрдессу по имени Жанна, а потом, тоже без паузы, затянул: «Четвертые сутки пылают станицы…» Выпили мы к этому времени с Олегом всего ничего, но я ощутил пощипывание в глазах и почувствовал себя поручиком Голицыным, которому приказано незамедлительно раздать патроны, а сидящий напротив меня молодой человек в красной фуфайке удивительно смахивал на корнета Оболенского.

Будем здоровы! Будем. Я не тянул его за язык, но Олег, тоже, должно быть, примерив мундир то ли поручика Голицына, то ли корнета Оболенского, на что, как выяснилось, у него было несравненно больше прав, чем у меня, принялся исповедоваться. Он оказался значительно старше, чем я думал, во всяком случае, биография у него была: командир разведвзвода в самом пекле под Кандагаром, инструктор рукопашного боя в военном училище, дембель по здоровью — из Афгана привез несколько сквозных дырок, коммерческий директор мастерских при ветеранском союзе. По линии союза съездил в Америку, познакомился с Натаном, соблазнился хорошим заработком и застрял в Нью-Йорке. Прохиндей Натан с помощью хитрожопых бруклинских лойеров выправил ему вид на жительство, теперь спокойно можно ездить в Союз, только делать ему здесь нечего — родители в Ростове умерли, с женой давным-давно развелся, брат плавает на торговом судне под либерийским флагом. А приехал — и вот здесь защемило.

Тем временем хилявый солист отбарабанил «Очи черные», отер пот со лба и затянул очередной свой шлягер:

На Дерибасовской я пивом торговал,

Ну было дело — я не доливал,

Так я ж за это срок свой отбывал

В Сибири возле озера Байкал…

Знакомый бруклинский репертуар! Мы с Олегом переглянулись и разом расхохотались. Вот бы усатого Вилю сюда — вмиг бы окоротил хилявого, засудил за незаконное исполнение чужой песни. Нет, скорее всего, великодушный американский певец сжалился бы над своим нищим коллегой: уж больно смешно и нелепо звучало в устах энского-шменского исполнителя: «Я жил в Одессе, пива всем не доливая, а здесь, ой-вэй, чтоб жить, я всем переливаю», — он тщетно пытался имитировать неповторимый говорок одесского еврея, а на груди его мотался православный крест.

А народ все прибывал. Теперь уже в зале большинство составляли не спустившиеся из номеров поужинать гостиничные постояльцы, а местные, в основном молодые, крутого вида парни с сильно накрашенными девицами. Найдя места за столиками, они тут же пускались в пляс. Площадка возле возвышения для оркестрантов быстро заполнилась, танцевали и между столиками, то и дело задевая мирно ужинающих командированных.

Среди отплясывающих под пивной шлягер мое внимание привлекла одна пара: светловолосый несколько нескладный малый в оранжевом пиджаке и молоденькая партнерша в едва прикрывающей трусы юбчонке. Зал был плохо освещен, огненные вертушки на эстраде отбрасывали то на стены, то на потолок цветные пятна, выхватывали из полумрака спины и ноги танцующих и тут же вновь их теряли, но эта пара казалась мне смутно знакомой. Солист в цыганской рубахе наконец замолк, и отплясавшая публика, наградив его аплодисментами, стала расходиться по столикам. Привлекшая мое внимание пара тоже двинулась к своему месту в дальний от нас с Олегом угол зала — я провожал их глазами. Шедшая на шаг впереди девушка внезапно обернулась и что-то сказала своему кавалеру, и я наконец узнал и ее, и его.

Людочка и Гриша Писаренко — вот что это была за пара.

Ну и ну, подумал я, как, однако, быстро заполняется сцена, значит, действие в этом акте обещает быть особенно бурным. Впрочем, что уж тут неожиданного? Гришка сам трепался, что собирается в Энск за сырьем, не сегодня завтра встречу на улице его американскую труповозку. Людок, естественно, с ним. Или с Маем? Скорее всего, и с тем, и с другим. А какая мне, собственно, разница? Сейчас для меня важнее всего выспросить у Олега, в чем же в конце концов заключается моя миссия в Энске, за что мне авансом плачены денежки. Ведь Олег, вне всяких сомнений, и есть обещанный Натаном связной. Иначе зачем он здесь?

— Увидел кого? — поинтересовался Олег, подливая коньяк в рюмки.

— Так, знакомые, — сказал я и решил, что парочка никуда от меня не денется, как и я от них, а сейчас пора наконец брать быка за рога. — Скажи, Олег, что мы с тобой должны делать? Мне ведь Натан до сих пор так ничего и не объяснил, только обещал, что все узнаю на месте. Ты же здесь за этим?

Какое-то время Олег молчал, обдумывая ответ.

— За этим и не за этим, — наконец произнес он задумчиво. — Понимаешь, я здесь не один. Натан Семенович послал меня сопровождать Шика.

— А это кто такой?

— Ну Аркаша, Аркадий Захарович, Дорин брат. Ты знаешь его.

Я отрицательно покачал головой.

— Ладно тебе. Ты же был на дне рождения у Натана. Седой такой, худенький.

— Тамада, что ли? — догадался я и вспомнил краткую бизнес-характеристику, которую дал седенькому тамаде Шурка: похоронное бюро плюс два магазина. — Тот самый, который хохмил, что я не пожалел своего драгоценного времени и прилетел «в наш маленький Нью-Йорк»?

— Ну да. А кто ж еще! Он Натану Семеновичу не просто шурин, он его главный партнер, у них этот бизнес, ну ты знаешь — нефть, бензин, солярка, — он у них общий. Только… — Олег замялся. — Только Натан пашет, как Карла, а Аркаша больше треплется, как говорят в Нью-Йорке, бла-бла-бла. Когда Натан Семенович гонял танкер в Эмираты — ты эту историю слышал, да? — Шик в госпиталь лег на обследование, чтоб не влипнуть. — Немного помолчав, он продолжал: — Натан Семенович в людях ох как разбирается, любого насквозь видит, а на Шика у него прямо-таки какая-то куриная слепота. Не мое дело, но я-то знаю, ему все друзья говорят, чтобы особо не доверял Шику, смотрел за ним в оба. А он одно твердит: Аркаша — золотой человек. Я слышал, евреи вообще люди родственные. Обо всех судить не стану, но Натан Семенович за своего шурина кому хочешь глаза выцарапает.

Чувствовалось, что Олег предан хозяину, но его шурина, мягко говоря, недолюбливает.

— Что этому Шику здесь надо? — спросил я.

— Как что? Они же, когда Валиев был в Нью-Йорке, договорились насчет большого контракта. Натан этого татарчонка давно прикармливал, он ему со всей его свитой тур по Америке оплатил: Нью-Йорк — Вашингтон — Хьюстон — Лос-Анджелес и обратно. Представляешь себе, сколько это стоит? Билеты, гостиницы — он же их не в мотелях сраных селил. В Лас-Вегасе Ринат с женой в «Цезарь-отеле» останавливались, каждый вечер в казино. За все Натан платил, он не жмот, не то что Аркашка. А теперь пришло время контракт подписывать.

— Почему тогда сам Натан не приехал?

— Да ты что! С его-то тремя ходками… Ты не знаешь, как его из Союза выкидывали. На сборы — неделя. Нет, Натану Семеновичу пока сюда нельзя. А для Аркаши эта поездочка — лакомый кусок. Натан все сделал, все приготовил, а этот, как всегда, на готовое.

Олег аккуратно отрезал кусок Валюшиного стейка и принялся жевать.

— Ну а ты здесь для чего? — спросил я. — Шофер при нем, что ли?

— Зачем ему здесь водитель? У него в городе все схвачено — от ментов до торговли. Он, прежде чем эмигрировать, был здесь большим балабусом. — Смешно, в своем нью-йоркском окружении русский парень Олег уже изрядно нахватался еврейских словечек, вроде того батюшки из анекдота, который взялся учить русскому раввина и сам заговорил с местечковым прононсом. — Он в горкомхозе работал, ведал кладбищами, вот и в Бруклине похоронное бюро открыл. Никогда не угадаешь, как называется. «Похороны с Шиком»! Ничего?

Я рассмеялся. В самом деле, недурно.

Тут после небольшого перерыва вновь грянула музыка, заголосил хилявый. Перекричать его было невозможно, и мы уже без особого аппетита стали доедать свои гигантские порции. Гриша с Людочкой вновь пошли танцевать, несколько раз он протопал с нею совсем близко от нашего столика, и мне даже показалось, что она меня заметила, — удивленно заморгала своими пушистыми ресницами. Нет, скорее всего, показалось: если бы и впрямь заметила, они бы уже сидели за нашим столом и так к нам прилипли, что ни о каком доверительном разговоре с Олегом не могло бы быть и речи.

Хилявый либо устал, либо успел набраться. Во всяком случае, он покинул эстраду, и оркестрик продолжал играть без него, уже не так громко. Появилась Валюша и, пожирая Олега глазами, спросила: «Что-нибудь, мальчики, еще закажете? Десерт? Кофе?» Мы заказали кофе, и, когда официантка, зазывающе пританцовывая, удалилась, Олег продолжал:

— Понимаешь, я здесь Аркашке не нужен. Он остановился у какой-то своей старой никейве. — Я снова улыбнулся: Натанов лексикон. — Валиев, знаю, его еще не принял. Вот Аркан наш и мотается по своим делам, изображает из себя богатого американца, сувениры раздает. Представляю эти сувениры — он же за копейку удавится. А у меня, выходит, что-то вроде отпуска. Вот только твои дела. Меня Натан Семенович просил тебе помочь с этим вашим героем. Я, кстати, посмотрел уже его бюст, прямо как в Москве на Новодевичьем.

— Почему как на Новодевичьем? Он же жив, — удивился я.

— А кто его знает… — задумчиво произнес Олег. — Я знаю, что Натан Семенович с Аркашкой не первый год его ищут, при мне несколько раз звонили из Нью-Йорка, расспрашивали про него.

— Значит, Натан хочет, чтобы я его нашел? — спросил я.

— Вроде того.

— И что дальше? Я найду, а ты его приберешь? Так, что ли?

— За кого ты меня держишь? — с обидой сказал Олег. — Я не мокрушник. И Натан Семенович, кого бы он из себя ни изображал, не сицилийский крестный отец, хотя с итальяшками дела делает. Так что, если чего показалось, выкинь из головы.

Валюша принесла кофе и металлические вазочки с мороженым, щедро политым вареньем. За соседним столиком тоже ели мороженое, но без варенья. Завоевывает Олега всеми доступными средствами, подумал я, и мне стало даже немного завидно.

— Понимаешь, Натан Семенович считает, что его посадил именно этот мужик, как его там, Степан, что ли… — говорил Олег, рассеянно помешивая кофе. — Но мне кажется, до конца он в этом не уверен. Сомневается. А Аркашка его заводит. И вообще, вся эта оперетка — скелет со звездами в оружейном шкафу, кровная месть, похищение бюста, — все это его дела, Аркашкины. Наташа… — Именно так, ласково, назвал его Олег. — Наташа мужик горячий, но отходчивый. Он бы давно вашего Степана забыл, если бы Аркан не подначивал. А последние полгода, когда здесь, в Энске, замаячило реальное дело, Шик вообще с цепи сорвался: только речь заходит о вашем бронзовом дружке, у него прямо-таки пена на губах. В общем, Натан Семенович хочет, чтобы ты этого Степана нашел. Он говорит, ты людей знаешь, город знаешь.

— Но Шик наверняка знает лучше, — прервал я Олега.

— Да, конечно. Но найти-то не может. И потом… Еще мне сдается, Натан Семенович не очень хочет, чтобы Аркан его нашел. Почему — могу только догадываться.

— И все же? — спросил я.

— Ладно, скажу. Только, повторяю, это мои предположения. Натан Семенович думает, что сдал его все-таки Степан, Шик его в этом убедил. Или почти убедил. Потому что, мне кажется, Натан не хочет в это верить. Ведь они со Степаном дружили с детства. И еще Натан знает: если Шик найдет Степана, тот мужик — покойник. Нет, сам Аркаша пачкать руки не станет, он сто раз обосрется, да ему самому и не нужно — здешние менты за баксы кого хочешь уберут. Понимаешь?

— Понимаю… — сказал я. — Так, может, мне в это дело вовсе не лезть? Ну найду я Степана, допустим. Что дальше? Сдать его Шику? Проводить расследование — кто виноват? Зачем мне это?

— Поступай как знаешь. Аркашке ничего говорить не стану. А тебе помогу, если надо. Натан Семенович просил меня об этом. Думаю, он тебе написал, что можешь на меня рассчитывать.

Олег сунул руку в карман джинсов, извлек оттуда смятый конверт и протянул его мне.

Было около полуночи. Оркестр уже убрался, народу в ресторане оставалось совсем немного. Я видел, как Гриша с Людочкой, рассчитавшись со своей официанткой, покидали зал: она висела у него на руке и громко смеялась. Повел телку к себе в номер, подумал я, а могла бы и мне достаться, если бы не чистоплюйствовал. Как хорошо бы прийти сейчас в полулюкс не одному, а с такой вот складненькой непритязательной девчонкой, да завалиться с ней в койку, да оттрахать ее в свое удовольствие — сама же напрашивалась. Упустил ты, Штирлиц — Джеймс Бонд, свое маленькое командировочное счастье! И успокоишься ты, друг мой, казенным интересом да простатитом от нерегулярной половой жизни.

Пока мы с Олегом пререкались, кому платить, Валюша терпеливо ждала и с обожанием глядела на предмет своей внезапно вспыхнувшей страсти. Наконец Олег железной рукой взял меня за запястье и заставил убрать бумажник.

— Знаешь что, — сказал он, — ты иди отдыхай, а я еще выпью чашечку кофе. Завтра увидимся.

Я кивнул и пошел к двери, испытывая острую зависть к Олегу и еще, как это ни смешно, ревность — даже крутобокую официантку увели у меня из-под носа.

Поднявшись на второй этаж, я сунул ключ в замочную скважину и тут же вздрогнул от неожиданности: сзади кто-то закрыл мне глаза ладонями. Я резко обернулся, и Людочка, обхватив мою шею руками и поджав ноги, повисла на мне. От нее пахло вином и дезодорантом. Я открыл ногой дверь и с теплой, приятной ношей на шее вошел в номер. На минуту мне удалось высвободиться, чтобы зажечь свет и запереться изнутри на ключ. Обернувшись, я увидел, что она уже перешагивает через валяющуюся на полу юбку и тянет через голову свитерок.

— Чего ты стоишь? Расстегни мне лифчик, — капризным тоном сказала Люда и повернулась ко мне спиной.

Дрожащими пальцами я освободил застежку и стиснул крепкие грудки. Но она вырвалась из моих рук и принялась стягивать с меня пиджак, рубаху, брюки.

— Погоди, я задерну штору, — сказал я.

— Ничего, пусть смотрят и учатся, — хохотнула Людочка и снова, уже совсем голая, прыгнула мне на шею.

Я подхватил ее, попятился и, не выпуская ее из рук, вздрагивая от нетерпения, плюхнулся задом, уселся на диван, который был предназначен вовсе не для того, а для деловых визитов и переговоров. Людочка обхватила меня ногами, и я надел ее на себя, как надевают шляпу на манекен. Я притягивал ее к себе и отталкивал, притягивал и отталкивал, мои руки жадно блуждали по ее теплой спине, мяли ее круглый зад, оказавшийся на поверку немного тяжеловатым, снова притягивал и отталкивал, и волны блаженства пробегали по моему изголодавшемуся, больше двух месяцев не знавшему женщины телу. В серых глазах под пушистыми ресницами застыло удивление, словно она не знала, как это бывает. Наконец нас накрыло, я прижал Людку к себе так, что у нее хрустнули ключицы, она вскрикнула и впилась губами мне в шею.

Несколько секунд мы сидели неподвижно, потом Людочка отстранилась и с довольной улыбкой сказала:

— Ну вот я тебя и трахнула. А ты, милая, боялась.

— Тебе чаю или кофе? — ответил я.

Ничего более путного придумать я не смог.

Глава 18

Хорошо выспавшийся, умиротворенный, не обремененный никакими срочными делами, о чем еще может мечтать замороченный жизнью мужик моего возраста? Я лежал на спине в спальне своего полулюкса, глядел в потолок и лениво вспоминал детали прошлой ночи, проведенной в приятном обществе молодого и свежего существа противоположного пола.

Удовлетворив первый порыв страсти и напившись чаю, который я приготовил с помощью своего верного спутника в командировках — кипятильника, мы перебрались в спальню, устроили там себе отменное ложе — сдвинули две узкие гостиничные койки, и стали предаваться на нем — цитирую Стаса! — друг с другом совместно тому, что до брака не очень уместно.

Не скажу, что в эту ночь я превзошел себя, но и не осрамился — Людочка не позволила.

Несмотря на то что она родилась, выросла и потеряла невинность в тихом Клину — ее биографию мне все-таки пришлось выслушать, — несмотря на короткий партстаж в первой древнейшей, девочка недурно обогатила свою память (догадайтесь, кого цитирую по памяти) знанием всех богатств, которые выработало человечество, — в технике любви, разумеется. Когда казалось, что ни одной женщине в мире и всем женщинам мира, вместе взятым, уже не вызвать у меня никакой положительной реакции, никакого позитивного ответа — ничего, кроме отвращения, она своими пухлыми розовыми губками, острым язычком, ловкими пальчиками находила ко мне индивидуальный подход, и я, самому себе, собственным ощущениям не веря, оживал. Не хотелось бы заходить в своих спекуляциях столь далеко, но допускаю, что Людочка могла расшевелить даже клиентуру Гриши Писаренко. А с самим этим козлом, по ее утверждению, у нее никогда ничего не было — чисто деловые отношения, не более того.

Впрочем, со мною Людочка тоже попыталась было вступить в отношения, выходящие за рамки интимных: в одну из кратких минут отдыха она, на время прервав мое сексуальное просвещение, стала интересоваться, зачем же я все-таки приехал в Энск, с кем намерен здесь встретиться и что за дела у меня с красавцем в красной толстовке, с которым я проводил вечер в ресторане. Чтобы пресечь эти попытки, я вроде бы шутя, но довольно чувствительно ей врезал — так что на Людочки-ном заду красным по белому отпечаталась моя пятерня. Однако потом сжалился — ведь она же в конце концов честно выполняет шпионский долг, совершает свой подвиг разведчика — и немного приоткрылся: дескать, приехал я сюда по личной надобности, но будут у меня здесь и кое-какие деловые встречи-разговоры, с тем же Ринатом Гамизовичем Валиевым, например, а вот о чем — это пока что не его, Мая, ума дело. Выдав неприятелю дозированную информацию, я среди ночи безжалостно вытолкал Людочку из теплой постели и отправил спать в ее собственный номер. Не то из-за этой жрицы любви толком не выспишься и будешь целый день ходить как вареный.

Я поступил предусмотрительно и хорошо выспался. Посему хватит валяться — пора вставать. Кто рано встает, тому Бог дает. Я дотянулся до часов на тумбочке. Ого, одиннадцатый час — ничего себе рано!

Побрившись и приняв душ, я прошел в гостиную и стал подбирать с полу свои одежды, сорванные давеча с меня страстной подругой. Вешая пиджак на спинку стула, я нащупал в нагрудном кармане конверт, который в ресторане передал мне Олег, и мысленно обругал себя: письмо Натана надо было прочитать сразу. Впрочем, я не виноват — Людочка набросилась на меня львицей, не до чтения было.

Письмо умещалось на вырванном из блокнота мятом листке.

«Здравствуй, дорогой мой! Прости старика, что затащил тебя таки в эту дыру, хотя для меня наш Энск-Шменск никакая не дыра — там остались все дорогие мне могилы. Прошу тебя, как сына: найди хоть ин дрерд этого мамзера! Не подумай, что я собираюсь его мочить. Выкинь из головы скелеты и все мои майсы. Натан не злой человек, мне не нужна кровь этой трефной свиньи, пусть живет. Только спроси: зачем ты так Косого, что тебе сделал Косой? Спроси и посмотри ему в глаза. Натан все простит и забудет, но Натан хочет знать правду, чтобы на старости лет спокойно спать. Скажи, я это заслужил, да? В Энске сейчас Аркаша, очень близкий мне человек. Если тебе что нужно, найди его, он поможет. Или Алик, который будет с ним, ты сам знаешь, на него можно положиться. Спасибо тебе за все. Твой преданный Н.»

Слава Богу, командировочное задание оказалось не ахти каким сложным. А то мне, честно говоря, совсем не улыбалась перспектива собирать справки в упомянутом Натаном еще в Америке собесе-шмобесе, не говоря уже о его страшных угрозах мацерировать несчастного Степана Крутых и вместе с бронзовым многопудьем доставить его кости в Нью-Йорк — для украшения то ли манхэттенского цеха, то ли дома на Лонг-Бич. Мне и самому любопытно десять лет спустя встретиться и поболтать со своим героем. Глядишь, это еще выльется в неплохой материал для одной из газетенок, где меня нынче подкармливают. Хотя вряд ли — кому сейчас дело до старых героев?

Я опустил в наполненную водой казенную цветочную вазу кипятильник и принялся одеваться. В это время раздался деликатный стук. Поспешно застегнув молнию на брюках, я крикнул «Войдите!» и обернулся к двери. Дверь отворилась, на пороге стоял седенький тамада, Аркадий Захарович Шик, близкий человек Аркаша.

— Здравствуйте, здравствуйте, а вот и вы! — сказал он, лучезарно улыбаясь. — Вот где я вас нашел.

Здравствуйте, доктор, а вот и мы — я и триппер. Любимая присказка моего доброго приятеля, баллонщика из Вешняков. А еще он скажет, непременно с кавказским акцентом: гора с горой не сходится, а мужчина с мужчиной — с б-о-ольшим удовольствием.

Хотя Олег успел вчера настроить меня против седенького, я пригласил его зайти и разделить со мной утренний кофе — как-никак шурин Натана, его партнер и доверенное лицо в Энске.

— Спасибо, дорогой, кофе я уже пил. Настоящий яд для меня, но никак не могу себе отказать. Мы с вами еще не раз посидим и за чашечкой кофе, и, хе-хе-хе, за рюмочкой, хотя я теперь почти не пью, сахарный диабет, стенокардия, дай вам Бог всего этого не знать, в общем, старческие болячки, — затараторил Аркадий Захарович. — Помните, как в том старом анекдоте: Циля, я наконец понял, почему у нас нет детей, — то, что мы пятьдесят лет принимали за оргазм, оказалось астмой, хе-хе-хе… Да, такие вот дела, молодой человек. А сейчас я к вам буквально на минутку. Даже, если позволите, садиться не буду. Только спрошу, как устроились и не нужна ли моя помощь. И побегу.

Тараторя, он стрелял глазками по углам, как бы удостоверяясь, что я устроился хорошо и никакая опасность мне не угрожает.

Я поблагодарил его.

— Что вы, что вы! Не стоит благодарности. Меня же Натанчик с Дорочкой просили за вами приглядеть. Они так к вам привязались, прямо-таки как к родному сыну. И Натанчик так вам доверяет, так доверяет! Просто не представляю, кого еще он мог попросить о таком одолжении. — Внезапно он резко сменил тон и отрывисто спросил: — Вы собираетесь разыскать этого мерзавца?

— Натан Семенович просил меня найти Степана Сидоровича. И мне самому хочется повидаться с ним, — ответил я. — Я знаю, что у Натана Семеновича есть к нему претензии, но для меня Крутых никакой не мерзавец.

— Так вот, я вас прошу не терять зря времени и…

Тон Шика начал меня раздражать, и я позволил себе прервать его:

— Меня, повторяю, уже попросил Натан Семенович. Этого достаточно.

— Да, да, конечно. Вы совершенно правы, простите меня, дорогой. Вы сами прекрасно знаете, что вам делать. — Аркадий Захарович вновь стал любезен и многословен. — Только это, знаете, такая наша семейная боль, такая боль, что просто не знаю, как описать. Оттого и горячусь. А горячиться никогда не следует. Надо спокойненько во всем разобраться. И вы нам с Натанчиком в этом поможете. Поможете ведь?

— Если сумею.

— Конечно, сумеете. Вы, да не сумеете! Куда человек денется в нашем-то городе? Небось не иголка в стоге сена. Вы знаете, я бы сам, но мне неудобно как-то. Я в городе занимал довольно видное место, потом уехал, для многих это было большой неожиданностью, я бы даже сказал, большой потерей, и вот теперь возвращаюсь и сразу начинаю просить об услуге, — мол, разыщите мне Степана Крутых. И есть, поверьте, кого попросить, — свои люди остались и в горкоме, и в милиции, и в прокуратуре, хоть и много воды утекло. Но неудобно, неудобно… Знаете, здесь привыкли: не Шик просит, а у Шика просят.

Так вы уж, дорогой, постарайтесь. — Он заискивающе смотрел на меня. — Пожалуйста, постарайтесь, а уж мы с Натанчиком так вас отблагодарим…

— Постараюсь, — сухо ответил я.

— Ну вот и отлично. Спасибо вам большое. Я Натанчику с самого начала сказал: у этого человека доброе сердце, он нам поможет. Это я про вас. Так мы, если вы не возражаете, поступим следующим образом. Как разыщете этого господина, дайте знать Олежке, а он — мне. А я повстречаюсь со Степаном Сидоровичем, и мы с ним все наши проблемы уладим. Вот и все. Ах как будет доволен Натанчик! Значит, договорились?

Я кивнул.

— Ну тогда я побежал. Столько лет на чужбине, вы понимаете, так истосковался по друзьям, по родным улицам… Еще раз большое спасибо. И мы еще встретимся, непременно встретимся. Будьте здоровы, дорогой.

Аркадий Захарович аккуратно прикрыл за собой дверь, оставив в гостиной почти ощутимый душок какой-то мерзости: смесь наглости и угодливости, трусости и предательства. Или мне это просто почудилось.

Собственно говоря, начинать поиски Степана можно было, не выходя из номера, — надо просто набрать номер шинного. Но с другой стороны, Олег говорил мне, что Натан и Аркаша делали какие-то звонки из Нью-Йорка. И безуспешно. Разумеется, звонили на завод, домой Степану, куда же еще? Видимо, не все так просто, иначе бы не прибегали к моим услугам.

И все же я решил делать все по порядку. В ящике письменного стола я отыскал городской телефонный справочник, раскрыл на странице с номерами шинного завода и стал размышлять, куда бы позвонить. Собственно, Крутых должны были знать везде, но, наверное, сподручнее обратиться в партком, в состав которого Степан, гордость завода и его парторганизации, да что там завода — всего города, всей городской партийной организации, неизменно входил.

Трубку в парткоме сняли сразу. Как вы сказали? Крутых Степан Сидорович? Как же — помню, работал у нас. Нет, уже несколько лет как уволился. Где он сейчас? Бог его знает. Нет, его домашний телефон у нас, к сожалению, не сохранился, ничем не могу помочь. А вы, собственно, по какому вопросу? Из Москвы, из газеты? Так приезжайте, у нас другие передовики есть.

Я повесил трубку, пролистал справочник и набрал номер общего отдела горкома. Девица, которая мне ответила, пришла в горком недавно, но о Степане конечно же слышала: как же, ему еще бронзовый бюст прямо за нашим зданием установлен, всякий раз, когда идешь через сквер на Первомайский рынок, проходишь мимо. Только ведь он из ветеранов партии, его давным-давно нет в живых. Что вы говорите! Обождите минуточку, я погляжу. Слышно было, как девица шелестит бумагами, потом говорит с кем-то по другому аппарату. Вновь взяв трубку, она сообщила мне, что навела справки и выяснила: товарищ Крутых Степан Сидорович давно уже выведен из бюро горкома, более того, несколько лет назад он исключен из партии за неучастие в работе парторганизации и неуплату членских взносов. Где он, что с ним? Нет, этого в горкоме никто не знает. Может, кто и знает, но вы уж сами поищите, мне, извините, работать надо.

Я не верил своим ушам. Ладно, в том, что Степан уволился с завода, не было ничего особенного: он старше меня на несколько лет, ровесник Натана, а когда человеку сильно за пятьдесят, ему уже трудно управляться с колесищем, которое тянет на четыре-пять центнеров, одна беговая дорожка протектора — ее прилаживают вручную — весит несколько пудов. Конечно, ему могли предложить работу полегче, стал бы мастером, технологом — институт же кончал; мог, наконец, стать наставником, учить молодых сборщиков. Но гордый был, не захотел, должно быть, чтобы при нем били его рекорды. И ушел. Это по-человечески понятно. Но чтобы вылететь из партии за неуплату взносов — быть того не может! Не пропускал ни одного собрания, усталый, еле на ногах держался, но пер после смены в дурацкий, никому не нужный университет марксизма-ленинизма, какие-то семинары проводил, ездил на школы передового опыта. Нет, такие люди платят партвзносы до последнего вздоха. Что-то тут не так.

Можно было и дальше пытаться получить информацию о Крутых по телефону, рано или поздно нашелся бы человек, который его помнит и знает, что с ним стряслось, — не может же в конце концов городская звезда такой яркости сгинуть бесследно. Но я решил все-таки отправиться на шинный, в цех, где трудился Степан, где наверняка еще работают люди, которые его знают. Так будет быстрее.

Оказалось, вовсе не быстрее.

Прежде мне ни разу не доводилось добираться до городской промзоны общественным транспортом — хозяева ни за что не допустили бы такого. Пожелай я поехать на трамвае, они силой запихнули бы меня в черную «волгу» и еще пожурили: что за странная блажь у столичного журналиста — так тесно общаться с народом? На сей раз мне пришлось минут пятнадцать прождать трамвая — во время дневных смен на главных предприятиях города транспорт работал с большими интервалами. Зато избежал давки, нашлось даже свободное место, и я, так и не пообщавшись вплотную с народом, минут сорок лениво глядел в окно.

А за окном все та же сырость и слякоть, все те же хорошо знакомые городские пейзажи, которыми я некогда расцвечивал — честно признаться, несколько приукрашивая картину, — свои нелепые сегодня энские очерки и репортажи. Машинально я фиксировал перемены: на площади автовокзала кучка людей обступила устроившегося на ящике парня-наперсточника — делайте ставки, господа, и господа, в ватниках и китайских пуховиках, азартно делают ставки; трамвайные остановки, как и прежде, жутко захламлены, но теперь мусор приобрел, можно сказать, интернациональный характер — обрывки красочных пластиковых пакетов, пивные банки, коробки от американских сигарет; новые вывески — ночная дискотека, китайский — это в Энске-то! — ресторан «Золотой дракон», продмаг «Shop» — просто и мило!

А вот совершенно немыслимое в партийно-пуританском Энске-Шменске новшество: церковь начала прошлого века, в которой с незапамятных советских времен был тубдиспансер, отреставрирована и, похоже, стала действующей — идут люди, в открытую крестятся у ограды. И еще новая примета религиозно-духовной жизни: неподалеку от въезда в промзону, возле поста ГАИ столик на обочине дороги, над столиком плакатик «Освящение автомобилей». Поначалу мне видится «освещение» — наверное, ремонт электрики, установка галогенных ламп, починка фар. Нет, не «е» вовсе, а самое настоящее «я», и православный крест на плакате. Трамвай ползет мимо столика, и я выворачиваю шею, не веря собственным глазам: спортивного вида парень, явно мирянин, а не лицо духовное, чем-то окропляет заляпанный грязью «запорожец». Освящает, должно быть. Я с невольной тревогой вспоминаю свой брошенный в московском сугробе «москвич». Мне, что ли, тоже…

Партком шинного оказался на старом месте — на втором этаже заводоуправления. В отличие от расположенной рядом директорской приемной, где обычно стояла торжественная тишина и, даже когда сходились на совещания десятки людей, говорили вполголоса, партийный штаб завода всегда отличался какой-то особой суетливостью. Здесь с утра до вечера толпился народ, стоял шум и гам, было зверски накурено, то и дело забегали люди в комбинезонах и спецовках — полагаю, этот стиль командного пункта перед боем культивировался умышленно. И сейчас, я думал, мне придется ждать, пока кто-нибудь из парткомовских оторвется от беседы с цеховыми секретарями, чтения гранок многотиражки, ругани по телефону из-за недобора людей для отправки в подшефный колхоз или на овощебазу.

К моему удивлению, в парткоме было пусто и хорошо проветрено. В дальнем конце комнаты-зала за столом сидел бесцветный человечек в мятом черном костюме. Даже портрет партийного генсека над его лысой головой, даже бархатные — то ли переходящие, то ли собственные, заводские — знамена не придавали человечку ни малейшей значительности.

Такая перемена в парткоме поразила меня больше всего, ибо я не ясновидец и откуда мне было знать, что всего через несколько месяцев не станет ни парткомов, ни самой партии. Утешает лишь, что не я один был так слеп, ничего подобного не ждал даже всезнающий Стас, да и никто в мире, включая самых прозорливых. Ну разве что у моего приятеля, баллонщика из Вешняков, похоже, было какое-то смутное предчувствие, недаром он порою говорил в сердцах: ох, и плохо же они кончат — чтоб им было пусто, чтоб у них на лбу хуй вырос. А я, дурачок, легкомысленно смеялся, представляя себе «их» в президиуме какого-нибудь торжественного собрания с такими вот украшениями на челе.

Лысый человечек в черном костюме оказался заместителем секретаря парткома — с ним я и разговаривал по телефону. Особого интереса к моей персоне он не проявил и предложил мне самому сходить в цех и поговорить с людьми: может, кто-нибудь из кадровых рабочих что-то знает о судьбе Степана Крутых. Я последовал его совету.

Цех большегрузных покрышек, где я в семидесятые годы провел не один десяток смен, совсем не изменился. Тот же огромный зал — из конца в конец, должно быть, метров полтораста, — гул гигантских мясорубок, пережевывающих резиновую ленту и сдабривающих ее металлокордом, гудение тельферов, клацанье инструмента. Я всегда поражался, как удается поддерживать образцовую чистоту на этом отнюдь не чистом производстве — пыль, сажа, резиновая крошка. Пожалуй, в цехе стало грязнее и темнее — окна, похоже, давно не мыли.

Миновав заготовительные участки, где раскатывают и кроят рулоны корда, склеивают браслеты, готовят крылья и протекторы, я очутился в сердцевине цеха — на участке сборки шин. Здесь Степан Крутых ковал свою трудовую славу, здесь вкалывали его друзья-соперники, которые немногим уступали первому парню на заводе, но все-таки уступали. Тогда всех их я знал не только в лицо, но и по именам, и по производственным показателям — на сколько процентов перевыполняет план мужик, в счет какой пятилетки работает и каких наград удостоен за свой коммунистический труд. Для меня, мастака производственного очерка, это было крайне важно — чтобы умело прописать фон для портрета главного героя.

Сейчас все они куда-то подевались, лишь лицо одного сборщика показалось мне смутно знакомым. Упитанный небритый мужик в засаленном комбинезоне поверх полосатого тельника снимал со сваренной из труб распялки черные резиновые браслеты и накидывал их, прилаживал на барабан станка. Работал он без напарника — отличительная черта аса сборки, движения его коротких толстых ручищ были скупыми, но уверенными, однако, я видел это, ему не хватало легкости и артистичности, присущих Степану Крутых. Изучая работу своего героя, я часами стоял за его спиной с секундомером в руке и мог наизусть сыпать цифрами — сколько минут или секунд отнимает у него каждая операция. Вся эта мура конечно же давным-давно вылетела из головы, но и без хронометража было ясно, что небритый работает по меньшей мере вдвое медленнее моего героя в звездные его годы.

Я громко поздоровался. Упитанный мужик скосил на меня глаз с красными прожилками и, не ответив, отвернулся. Я продолжал стоять у станка, чувствуя все возрастающую неловкость.

— Простите, что отрываю, — сказал я наконец ему в спину. — Можно вас на пару слов?

Мужик провел короткопалой лапой по боковине, что-то подправил и нехотя повернулся ко мне.

— Ну?

— Еще раз извините за беспокойство. Я журналист из Москвы, когда-то писал о заводе, о Степане Крутых. Мне кажется, что мы с вами знакомы.

— Ну.

— Так вы меня помните?

— Ну.

— Тогда скажите, пожалуйста, где он сейчас?

— Кто?

Я начинал злиться. Впору ответить по-стасовому: кто-кто? хрен в манто! Но сдержался.

— Степан Сидорович.

— Что Степан Сидорыч?

— Где он, что с ним? — Я проявлял поистине ангельское терпение.

— А хер его знает! — Мужик покосился на станок, словно напоминая мне, что теряет дорогое рабочее время.

— Прошу вас, скажите хотя бы, когда он уволился, — продолжал настаивать я.

— Уволился? — удивился он. — Та его ж поперли по статье.

— По какой еще статье?

— Ну за пьянку. Он давно зашибал, а как указ вышел, так его по указу и поперли.

Вот оно что! Выходит, угодил мой Степан под антиалкогольный каток. Нет, тут что-то не так. Любил посидеть в хорошей компании, это я помню. Но всегда ни в одном глазу. Богатырь был — другие еле языком ворочают, а Степан как стеклышко. Хотя, с другой стороны, в то лихолетье можно было вылететь с работы и за одну рюмку. Летели головы, вырубались виноградники — тупые вельможи, которым неведома радость дружеского застолья, попытались согнуть великий народ с его великими питейными традициями. Помнится, в ту пору, чтобы распить бутылку коньяка на троих, мы запирались в редакции, гасили свет и для перестраховки заваривали крепкий чай: если, упаси Бог, застукают, можно будет соврать, что просто чаевничали, — по цвету-то криминальный коньяк не сразу отличишь от вполне легитимного чая. Я еще горько думал тогда: вот придет в голову какому-нибудь импотенту из политбюро ополчиться на плотскую любовь, и выйдет постановление партии и правительства «О мерах по борьбе с некоторыми отношениями между мужчинами и женщинами», и станут издавать журнал «Воздержание и культура». Тьфу, мерзость какая! Да, в ту пору влипнуть ничего не стоило. Но чтобы такого человека, как Степан Крутых, с его рекордами, звездами, бронзовым бюстом, выгнали с завода за одно лишь пристрастие к хорошему застолью с друзьями — это вряд ли. Этого не может быть!

— Не может быть! — воскликнул я.

— Очень даже может, — рассудительно возразил мой собеседник. — Пить надо меньше! — последнее он произнес несколько неуверенно, поскольку со всей очевидностью сам этот спорный тезис не разделял. — Ладно бы пил, как все люди пьют. Так он же опохмелялся прямо в цеху, иной раз до обеда два бутыля засасывал. Думал, раз герой, так ему все можно, устраивался, хитрован, спать на заготовках. А на хитрую жопу есть хер с резьбой. Приехали за ним из горкома, что ли, а он клопа давит, растолкали — лыка не вяжет. Тогда и погнали в шею. Закусывать надо!

Истина насчет закуски прозвучала в его устах уверенно и веско — судя по комплекции, закусить он любил.

— Что же, вы с тех пор его и не видели? — спросил я.

— Почему не видал? Видал. Он сюда заходил, мы в бытовке распивали, он обратно просился. Не разрешили — директор обосрался. А потом его пускать перестали, отобрали пропуск.

— И где он сейчас, не знаете?

— А хер его знает!

Спрашивать его вроде бы было больше не о чем.

Мы с минуту помолчали.

— Ладно, ты меня извини, браток, — сказал сборщик. — Сдельщина. А я сегодня еще и на бутылек не заработал.

Он повернулся ко мне спиной и потянулся за новым браслетом. Я кивнул ему в спину и пошел из цеха.

Мне посчастливилось — у проходной подвернулось такси, и обратная дорога в город заняла всего минут пятнадцать.

Когда мы подъехали к гостинице, я подумал, что до темноты не грех предпринять еще одну попытку найти моего сгинувшего героя, и попросил таксиста проехать дальше по Ленинскому — к дому, где жил Степан, когда мы с ним познакомились, где не раз сидел за столом с ним, пышноволосой цыганистой Тамаркой, его женой, и очкариком сыном Вовкой. Сидором, в память отца, хотел назвать его Степан, да Тамарка, стерва, не позволила. И другого рожу, твердила она, тоже не будет никаким твоим Сидором, будет Александром. Почему же, Тамарочка? — спрашивал я, слегка захмелев от домашней наливки. Старое, исконно русское имя, красивое, звучное, незатасканное. Хочешь на зарубежный манер — зови Исидором, а девочку можно Исидорой назвать. Никакой девочки у меня не будет, парень будет, огрызалась Тамарка, а сидорами в деревнях быков кличут…

Я вылез из машины возле длинного кирпичного дома довоенной постройки и, обогнув его, вошел в большой двор, где лет сорок назад двое мальчишек, укрывшись за деревянными сараями, до грыжи колотили чеканочку и одной битой на двоих зарабатывали первые в своей жизни медяки.

Крутых жили в коммуналке — в моих очерках эта деталь подчеркивала скромность героя, хотя и вызывала некоторое сомнение у редакторов: уместно ли упоминать неважные жилищные условия? Задрав голову, я нашел два их окна и пошел к подъезду. И, только распахнув тугую скрипучую дверь, вспомнил, что говорил мне Натан: после очередной ходки в зону его здесь не прописали, а Степан еще долго тут жил, пока в «дворянском гнезде» не дали квартиру, мерзавцу.

Выходит, в задаче, которую предстояло мне решить, появилось еще одно неизвестное: в Энске, должно быть, не одно такое гнездышко — птенцов-то вон сколько. Я вышел со двора на улицу и прямо перед собой, на противоположной стороне проспекта увидал будку горсправки. С завода выгнали, из партии исключили, но не лишили же энской прописки. Заглянув в окошечко будки, я увидел закутанную в платок немолодую женщину и попросил у нее адрес Степана Сидоровича Крутых, не то тридцать пятого, не то тридцать шестого года рождения, здешнего, это я знал точно, уроженца. Женщина попросила меня подождать возле будки, но буквально минуту спустя окликнула и протянула бумажку с адресом.

Я не верил своей удаче.

Степаново «гнездо» оказалось в пяти минутах ходьбы, чуть в стороне от шумного проспекта. Четырнадцатиэтажная башня светлого кирпича на стилобате, в котором было собрано все, что необходимо для удобства уважаемых в городе людей: стол заказов, булочная, комбинат бытового обслуживания и даже юридическая консультация. Сидевшая за парадной дверью бабушка с мотком шерсти и спицами спросила меня, к кому иду, кивнула, удовлетворившись ответом, и продолжала вязать. Я же вознесся в ослепительно чистом лифте на двенадцатый этаж и позвонил в стеганую дерматиновую дверь.

Дверь открыла седая женщина с резкими чертами, в которой я не без труда узнал Тамарку. Она не ответила на мое приветствие, но жестом пригласила в просторную прихожую. Раздеться Тамарка не предлагала — неприветливо смотрела на меня и ждала, что я скажу.

— Здравствуй, Тамара, сколько лет! — сказал я. — Узнаешь меня?

Она кивнула и отвернулась.

— Вот нашел вас через справочную… — промямлил я, не зная, о чем говорить дальше.

— Если тебе Степан нужен, зря искал. Он здесь давно не живет.

— А где же он? — спросил я машинально, хотя понимал, что в подобных ситуациях такой вопрос неуместен, во всяком случае, с ним следовало повременить.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезала Тамарка и продолжала смотреть мимо меня, куда-то в сторону вешалки.

— Ну а как вы вообще? Как Вова? Вырос? — Я чувствовал нелепость своих вопросов, но не мог так сразу взять и уйти.

— Вырос, вырос. Лучше без отца, чем с таким отцом. Что еще? — Ей явно не терпелось, чтобы я ушел.

— Ну ладно, я тогда пойду, — сказал я.

— И больше, пожалуйста, не приходи, — сказала Та-марка, и мне показалось, что ее голос дрогнул. — Ты тоже к этому делу ручку приложил…

Я переступил порог, дверь за мною резко захлопнулась. К чему я приложил ручку? К тому, что Степан запил и его выкинули с завода, что семья развалилась и Вовка вырос без отца? Но я-то здесь при чем, размышлял я, стоя у лифта, и почему-то чувствовал при этом смутную вину перед Степаном, Тамаркой и их сыном-безотцовщиной.

Лифт гулял где-то между этажами внизу, и я решил спуститься пешком. Преодолев несколько пролетов, я услышал над головой торопливые шаги — кто-то догонял меня. Шаги приблизились, высокий парень в очках поравнялся со мною и дотронулся до рукава моей куртки. Он был без пальто, в одной рубашке и джинсах. Я остановился. Это был Вова.

— Простите, пожалуйста, мать, — смущенно произнес он. — Она всегда так, когда видит отцовских друзей. Ей так досталось… Поймите ее…

— Понимаю, — сказал я. — Ты-то как?

— Я ничего. На нефтехиме работаю в ЦЗЛ, институт кончаю, сейчас вот в дипломном отпуске. В общем, в порядке. А вот мать, сами видели…

— Видел, Вова, видел. А с отцом что, совсем худо?

Вова молчал, опустив голову.

— Может, я чем смогу помочь, — сказал я. — Где он? В городе?

— Ему, наверно, никто уже не поможет. Мы с мамой все сделали. Два раза направляли на принудительное лечение, а он сбегал. Ничего делать не хочет — ни зашиваться, ни кодироваться. Ничего. Вы не представляете, каким он стал, вы его не узнаете.

— Где он живет?

— До осени жил у своей сестры, у тети Зины. Она его хоть обстирывала. Я навещал, приносил поесть. Мать вроде и не разрешала, но сама иногда что-нибудь для него готовила. А потом ушел от тети Зины. Раз я его издалека видел возле «Голубого Дуная» на Болотной, он меня заметил и сбежал. Алкаши говорят, он живет там поблизости, снимает угол у какой-то старухи.

— Вот что, Вова, — сказал я. — Так не бывает, чтобы человека нельзя было спасти, да еще такого, как твой отец. Есть хорошие специалисты, в Москву можно свозить. Я остановился в «Востоке», еще неделю здесь пробуду. Найдешь отца — дай мне знать. Что-нибудь придумаем.

В ту минуту я искренне верил, что придумаем. И Вова, мне кажется, тоже поверил.

— Спасибо вам большое, — сказал он. — Я вам обязательно позвоню. А сейчас, извините, побегу к маме.

Мы пожали друг другу руки. Он помчался вверх, перепрыгивая через две ступени, я медленно, придерживаясь за перила, стал спускаться.

Пока я шел до гостиницы, окончательно стемнело. Было зябко и зверски хотелось есть. Хватит на сегодня трудиться. Купив в кулинарии напротив гостиницы жареную курицу, а рядом, в длинном гастрономе — бутылку «жигулевского» и буханку черного, я поспешил в свой номер. Многолетние разъезды по стране приучили меня к неприхотливости, в другое время я, не раздумывая, сервировал бы себе обед-ужин на газетке, курицу рвал бы руками, а пиво открывал о батарею, но полулюкс обязывал: я достал из горки тарелку, нож с вилкой и фужер прессованного хрусталя, нашел открывалку и приступил к трапезе. За нею меня и застал Олег.

От курицы он отказался, но пива выпил и стал рассказывать, как провел день: Аркашку где-то черти носили, так что пришлось сидеть в номере, ждать его звонка, только сейчас вышел немного прогуляться, но деться здесь некуда, та еще дыра. А что у тебя, героя нашел? Я рассказал о своих поисках. А что будешь делать вечером? Я пожал плечами. В ресторан идти не хочется, сказал Олег, может, у тебя посидим, у тебя уютно, телевизор. Помявшись, он спросил разрешение прийти с Валюшей — она чего-нибудь раздобудет на кухне. Выходить сегодня мне больше не хотелось, и я согласился. Пусть будет тихий семейный вечер.

Я немного повалялся на диване, посмотрел новости, обрывки какого-то старого фильма, концерт самодеятельности по местному каналу. А потом стали собираться гости: пришли навьюченные судками и свертками Олег с Валей — она была в не шибко модном шифоновом платье и совсем не походила на вчерашнюю вульгарную официантку; Людочка притащила своего шефа — не Мая, конечно, тут у нее ума хватило, а Гришу, и Гриша, не «прикинутый», как обычно, а в домашних штанах и шлепанцах, прихватил с собой выпивку. В общем, и в самом деле получился тихий семейный вечер — две милые молодые пары и добрый друг-холостяк. Гриша, кстати, так себя и вел — вовсе не ревновал и не обижался, когда Людочка прижималась ко мне, а, напротив, чистосердечно радовался, что одарил меня таки чудесной телкой из своего подсобного хозяйства: улыбался, подмигивал, отпускал двусмысленные, но необидные шуточки. А другая парочка была просто очаровательна: мужественный Олег и застенчивая, краснеющая от Гришиных шуток Валюша. И самое удивительное, что я прекрасно чувствовал себя среди этих людей — явно не моего круга, был я среди них самым старшим, в отцы им годился, но они обращались со мной как со сверстником, хотя и уважительно, без малейшего панибратства. А может, мне было хорошо от того, что среди молодых, не умствующих, как мои высоколобые московские знакомые, а просто пышущих здоровой сексуальностью людей я и сам чувствовал себя почти молодым, подумывал о том, как лягу сегодня в чистую постель с простушкой Людочкой — оно конечно, вторую ночь подряд, вроде вчерашней, мне не осилить, но неплохо будет разок ее трахнуть, а потом заснуть, чувствуя рядом теплое, всегда готовое услужить тело.

Болтали мы ни о чем. И только дважды наша болтовня прерывалась телефонными звонками.

Звонил помощник Валиева. Ринат Гамизович извиняется, что по занятости не смог связаться с вами раньше, но просит пожаловать к нему завтра вечером. Не заняты? Очень хорошо. В семь вечера у гостиницы вас будет ждать машина.

Звонил Шик. Как, мой друг, дела? Осваиваетесь? Очень хорошо! Как ваши поиски? Пока безрезультатно? Ну и чудесно. Вам, кстати, привет от Натанчика. Да, я с ним разговаривал по телефону — знаете, как в песне, и сокращаются большие расстояния… Мы с ним кое-что обсудили и решили вас больше не обременять нашими мелкими делами. Нет, не надо его искать, Бог с ним. Что было, то было. Кто старое помянет, тому глаз вон. Что вам делать? Да просто отдыхайте, гуляйте. С девочками… хе-хе-хе… Я слышал, у вас уже есть успехи… хе-хе-хе… Так держать! Знаете анекдот?.. Напомните, я потом расскажу… Еще увидимся. Обнимаю.

Олег, конечно, догадался, с кем я разговариваю, но ничего не сказал, только, уходя к себе в обнимку с тающей в его руках Валюшей, шепнул: «Завтра поговорим». Гриша вскоре тоже ушел. А с Людочкой все вышло, как я и хотел. Она быстренько убрала со стола, ополоснулась в душе и побежала разбирать постель. Получив свое, я хотел было опять отправить Людочку в ее номер, но она расхныкалась: за стеной всю ночь гуляют, рвутся в ее дверь и вообще не дают спать. Я без труда вычислил знакомую мне компашку наладчиков, жертвой которой я сам едва не стал, и понял, что гнать девчонку просто бесчеловечно. Мы немного полежали в обнимку, и она нашептала мне на ухо, что Май ею страшно доволен. Тогда и я счастлив, сказал я ей и повернулся на другой бок.

Глава 19

С утра я уже был на Болотной и приступил к патрулированию. Ну не с самого утра, конечно, рано я встаю лишь по крайней необходимости, для этого мне требуется будильник, а его в Энск я не взял. Но что-то около одиннадцати я подошел к продмагу № 33, он же просто тридцать третий, он же «Голубой Дунай» — так зовут его по старой памяти здешние ветераны дневной накачки, вечернего добавления и утренней поправки.

В годы великой антиалкогольной по всей необъятной стране, во всех ее часовых поясах одиннадцать было заветным временем «икс», когда начиналась продажа спиртного, — священным «часом волка». В ту пору возле любой торговой точки, где отпускали «белое» и «красное» по две бутылки в одни руки, стояла толпа, под присмотром общественников из числа пенсионеров, тех самых ветеранов, выстраивалась очередь, в иных местах на добрых полкилометра, бушевали страсти, завязывались драки. Ох и крыли же в таких очередях партию и правительство! В общем, ярость благородная вскипала, как волна, и, если бы после часового топтания в длинном хвосте страждущих не остужал эту ярость стакан-другой местной косорыловки или привозной бормотухи, давно бы накрыла волна народного гнева все райкомы-горкомы-обкомы и докатилась бы до Москвы, до Старой площади.

Впрочем, в данном случае я просто экстраполирую ситуацию по всей стране на тридцать третий магазин — бывать здесь в восьмидесятые годы мне не приходилось. Зато раньше, просиживая в Энске неделями, я частенько заглядывал в «Голубой Дунай».

Неподалеку от него на Болотной в двухэтажном купеческом особняке, обшарпанном, но сохранившем дух дореволюционного Энска, собиралось местное литобъединение. В первый свой приезд сюда, роясь в подшивках городской газеты, я познакомился с поэтом-рабкором, который и ввел меня в разгильдяйскую, провинциально богемную среду энских стихотворцев и прозаиков. Публика в особняке собиралась разная — от славящих трудовые свершения соцреалистов до фрондирующего, чуть ли не диссидентствующего авангарда. Столичного журналиста приняли с распростертыми объятиями, я читал кое-что из своего, меня захваливали. Признаюсь честно, два моих небольших опуса — я их, кажется, упоминал, — опубликованные в журнале областного издательства, были представлены как раз энским литобъединением. Боюсь, что этой честью я обязан не столько своему писательскому дару, сколько тогдашнему положению в Энске.

Окруженный старыми деревьями купеческий дом, с его простецкими нравами, с человеческими лицами в гостиной, служил мне отдушиной после парткомов-профкомов, где я целый день мотался по служебным делам. Наслушавшись самодеятельных виршей и графоманской прозы, мы «посылали мальчонку» в «Голубой Дунай», нередко роль мальчонки я добровольно брал на себя. И еще здесь крутились молодые, но вполне зрелые девы, и грех было не сорвать эти чудесные плоды, тем более что московский литератор не мог не пользоваться успехом у экзальтированных провинциальных поэтесс.

Одним словом, я прекрасно знал Болотную и все здешние злачные места. И в первую очередь тридцать третий.

Сейчас около продмага было немноголюдно. У входа патлатый парень в черном халате поверх телогрейки, должно быть, подсобник, беседовал с неряшливой красно-рожей теткой, несомненно, из числа завсегдатаев винного отдела. Поодаль сидели две крупные дворняги: белый кобель с улыбающейся пастью и черная сука с настороженным голодным взглядом — типичная кормящаяся от магазина супружеская пара. Время от времени возле тридцать третьего по одной — по две появлялись старушки с кошелками и скрывались за дверью.

Я подошел к подсобнику с теткой и, извинившись, что прерываю их беседу, спросил, не заглядывал ли сюда сегодня Степа Крутых. Это какой? Ну высокий такой блондин, здоровенный, голубоглазый. Назвав приметы Степана, я немного засомневался в точности словесного портрета, как-никак прошло десять лет, — но тут же успокоил себя: пусть и поседел малость, но что сделается с ростом, статью и цветом глаз? С чисто российской провинциальной готовностью услужить приезжему человеку подсобник и тетка принялись обсуждать, кто из здешних подпадает под мое описание. Паша Зеленко что-то давно не появлялся. Да ты что, парень, он уже второй год как на химии! Верно, верно, запамятовал, а может, это Кондратьев с Заречья? Какой же он тебе блондин? Чернявый — не то цыган, не то армяшка, а то и еврей. Казалось, подсобник и тетка напрочь забыли обо мне и с головой ушли в перебор своих знакомых. Я прервал их посреди спора о судьбе неизвестного мне слесаря-сантехника Кеши, так и не узнав, разошелся ли он со своей или продолжает жить с нею в подвале многоэтажки, что напротив фабрики-кухни. И повторил, что нужен мне именно Степан Крутых и никто другой. Немного подумав, мои собеседники ответили, что не знают такого. Когда я входил в магазин, они, видимо, по инерции продолжали перебирать завсегдатаев «Голубого Дуная».

Войдя в магазин и оглядевшись, я был поражен происшедшей в нем перемене. Нет, пахло здесь, как и прежде, тухлятиной, и пол был засыпан грязными опилками, и на прилавке дремала та же полосатая кошка — конечно, не та, а, скорее всего, ее правнучка, но сегодняшний тридцать третий в сравнении с тридцать третьим десятилетней давности казался бруклинским супермаркетом. В прежние годы на грязных прилавках можно было обнаружить хозяйственное мыло, неочищенную соль, спички, подсолнечное масло, карамель «Лето» в липких фантиках, серые макаронные рожки да куски жира с темными прожилками, которые почему-то назывались «свинина мясная», — кажется, я ничего не упустил. Да, порою еще выбрасывали чудо-юдо рыбу простипому, покупать которую не хотелось из-за противного ее вкуса, а еще больше из-за двусмысленного, просто неприличного названия. А сейчас! Невиданное изобилие царило сейчас.

Кажется, и впрямь свежие ветры перемен пронеслись над моей любимой несчастной страной и принесли невиданное-неслыханное изобилие. Лежит — не расхватывают, вырывая друг у друга из рук, — и говядинка двух сортов-категорий, и колбаса вареная, и тушенка китайская, и «яйцо диетическое», и даже свиные ножки на холодец. Сгинула, сгорела в очистительном огне перестройки мерзкая простипома, но есть филе трески, и даже имеют, что твой Брайтон-Бич, свежий карп. И нет утвержденного-подписанного кем-то на самом верху перечня «отпуска товаров в одни руки». Бери — не хочу!

Я перевел взгляд на прилавок винного отдела. Как всегда, в ассортименте местный «сучок» и «красенькое» — портвешок крашеный. Но — вот чудо! — и настоящая, с винтом, «Московская», увешанная медалями, что грудь ветерана, и славящаяся на весь мир «Столичная», и непривычные не только провинциалам, но и нам, москвичам, водочки под русскими фамилиями с двумя «ф» на конце — как в том анекдоте: чтоб был подлинней и потверже, — и разноцветные ликерчики из прежде враждебного, а ныне вполне дружественного Израиля, ну их-то, наверное, пока не очень берут — мало ли чего евреи подмешают… Что-то там еще стояло соблазнительное, но рассмотреть я не успел, потому что меня тронули за рукав. Я обернулся.

Передо мной стоял невысокий мужчина средних лет в драповом пальтеце и шапке из кролика. На носу в красных прожилках сидели очки без оправы, из-под которых зыркали острые глазки. Интеллигент из Челябинска, да и только.

— Шепиловым, гражданин, будете? — спросил он.

Ох, и ехидным же бывает наш великий и мудрый народ! Как ловко умеет он вкраивать в наш великий, могучий, правдивый и свободный язык идиотский партийный новояз! Помню, не прошло и месяца после афганского вторжения, а в гастрономе на Тверской слегка подвыпивший мужчина просил продавщицу: отрежь мне, красавица, ограниченный контингент «отдельной», так что-нибудь с полкило. Мало кто помнит нынче антипартийную группу Молотова, Маленкова с Кагановичем и примкнувшего к ним Шепилова, а до сих пор спрашивают, скидываясь на троих: Шепиловым будешь? То есть примкнешь к нам, чтобы по-братски, с точностью до капли разлить поллитровку на троих и выпить встояка из граненого стакана, а?

Предложение интеллигента застало меня врасплох. Пить с утра не хотелось, но, с другой стороны, нельзя было упускать шанс — лучшего способа вступить в контакт с местными пьяницами не придумаешь.

— Третий кто? — спросил я.

— Вон стоит, мучается. — Интеллигент кивнул в сторону прислонившегося к стене лохматого, одетого в ватник детины, которого вполне можно было демонстрировать студентам-медикам в качестве модели похмельного синдрома.

Я достал кошелек и отсчитал деньги. Интеллигент с удивительной живостью подлетел к прилавку и буквально вырвал из рук продавщицы бутылку «сучка». Я пожалел, что не добавил на нормальную водку, но это, скорее всего, было бы проявлением дурного тона и могло даже обидеть моих партнеров по тройке.

Мы вышли на улицу, и тут же, чуть в стороне от дверей магазина, интеллигент, достав из кармана пальто стакан, принялся разливать. Руки его заметно дрожали.

Свежий ветер перемен принес не только изобилие, но и свободу, подумал я: раньше за распитие на улице вполне можно было угодить в ближайшее отделение милиции.

Первым махнул лохматый детина. Он отказался от предложенного интеллигентом бутерброда с засохшим сыром, отер рот рукавом ватника и заулыбался. Интеллигент пить залпом не умел, свой стакан он пробулькал мелкими глотками, и меня при виде этого слегка затошнило. Сразу закусывать он тоже не стал, а сначала опорожнил бутылку мне в стакан и, надо отдать ему должное, не просчитался: уровень с точностью до миллиметра оказался таким же, как при первом и втором наливе, — чувствовалась рука мастера, глаз-ватерпас. Мне страшно было даже подумать, что сейчас придется влить в себя сто шестьдесят шесть — дальше идет периодическая дробь, одни шестерки — граммов сивухи, но глаза боятся, а руки делают: я опрокинул стакан, как бросаются в холодную воду. Это было нечто, мой желудок едва не вернул выпитое, но все же смилостивился, принял и не счел отравой: мне стало тепло и хорошо, хотя на глазах и навернулись слезы.

Интеллигент аккуратно разломил бутерброд пополам и половину протянул мне. Мы пожевали.

— Хорошо поправились, — произнес детина, продолжая блаженно улыбаться. — Может, пивком заполируем?

— А что? Дело человек говорит, ларек рядом, — сказал интеллигент и вопросительно посмотрел на меня.

Вино на пиво — диво, пиво на вино — говно. Вот как отвечает народная мудрость на подобные предложения. Но пивной ларек так или иначе входил в круг злачных мест, которые я намеревался посетить в поисках Степана. Пришлось согласиться.

Мы шли втроем по Болотной, и я думал о том, что давно надо было прекратить эти нелепые, никому не нужные поиски. Собственно говоря, после вчерашнего телефонного разговора с Шиком я так и решил. Если они пришли к тому, что Степан им не нужен, то мне уж и подавно. Слов нет, вернуть спившегося мужика к нормальной человеческой жизни, к жене Тамарке, к сыну Вове — дело благородное. Да разве всем поможешь — вон сколько по России-матушке достойнейших людей, по разным причинам спившихся, опустившихся, потерявших человеческое обличье. Нет, увольте, умываю руки. Поживу в своем полулюксе еще несколько дней, раз уж приехал, спокойно постучу на машинке и вернусь домой, а деньги Натану, разумеется, верну полностью. Однако утром, за завтраком я был вынужден изменить свое решение.

Людочка упорхала спозаранку, должно быть, отчитываться перед Маем, а я поднялся в буфет на третьем этаже и, взяв себе сосиски, сметану и кофе, принялся с аппетитом завтракать. Вскоре появился Олег и присел со своим подносом за мой столик. Аркашу сегодня он еще не видел, но звонил ему — нет ли какого задания. Да, задание есть, единственное, но серьезное: проследить, чтобы я оставил поиски и думать забыл о Степане. И вот что еще насторожило Олега, а после его рассказа и меня — Шик ни словом не обмолвился о своем разговоре по телефону с Натаном, это, скорее всего, означает, что никакого разговора не было, что он придуман Аркашкой. Спрашивается, зачем? Очень просто: дабы убедить меня в том, что у Натана изменились планы и мне в Энске делать больше нечего. А это зачем? Скорее всего, размышлял Олег, Аркашка сам напал на след Крутых, и я ему могу помешать. Чем помешать? Чему помешать? На эти вопросы у Олега ответа не было.

— По мне, дело это темное, — сказал Олег, когда я встал из-за стола. — Я в него мешаться не хочу. Поступай как знаешь. А для Аркана давай договоримся: я тебя не видел, ты меня не видел.

Я собрался пройтись по магазинам и, выходя из гостиницы, встретил сияющего Гришу. Оказывается, пока мы завтракали и вообще чухались, он, как всегда, вкалывал — натощак провел ответственнейшие переговоры с местными властями и добился-таки того, зачем сюда приехал. Ему пообещали через пару дней набить труповозку доверху сырьем — все чисто, на каждого жмурика справка с печатью судмедэксперта. После этого пулей в Москву и — за работу! Александр, который его совсем достал, наконец будет доволен. А помог ему, Грише, родственник бруклинского еврейчика — помнишь, я тебе о нем рассказывал? — тут у них все схвачено.

Битком набитая труповозка меня и доконала.

С самого начала в сумасшедших планах мести, которые вынашивал Натан, мне виделось что-то опереточное. Убийство как расплата за предательство — это еще можно понять. Но последующее похищение трупа, изготовление скелета, переправка этого скелета через океан — чистейшей воды оперетта, плохое кино. Такого в жизни не бывает, даже в жизни злодеев. Это просто нелепо.

Натан определенно жулик, вполне возможно, даже бандит, вероятно, якшается со всевозможными мафиями, но он трудяга, трезвый делец, у него хлебосольный дом, добрая жена Дорочка и выводок рыжих дочек. Ему глубоко предан нормальный, неглупый парень Олег — это о чем-то говорит. Да не может Натан всерьез задумать такое! Олег считает, что Натана подначивает Шик. Допустим. По вчерашнему первому впечатлению — знакомство в бруклинском кабаке не в счет — Аркаша в самом деле мерзейшая личность, но это вовсе не означает, что он способен на такое. Бред какой-то!

Так я рассуждал до сих пор, до последней минуты, до встречи с простым, как простатит, донельзя довольным своими деловыми успехами Гришей. Но вот представил себе битком набитую Гришину труповозку, и мне стало не по себе. Может быть, в жизни есть место не только подвигу, но и скверной оперетте? Я забыл про магазины и поспешил на Болотную.

Пивной ларек стоял на том же месте, что и прежде, — на пустыре возле мрачного казарменного вида четырехэтажного дома. Прямо за ларьком на щербатой кирпичной стене видна была полустертая надпись мелом: «Собес во дворе». Я поискал глазами номер дома. Болотная, 7. Вот оно что! Выходит, я оказался у последнего прибежища Натана на его бывшей родине. Вот откуда его незамысловатая выдумка: кой-какие бумажки собрать, собес-шмобес, я знаю…

Затейливо, однако, устроена жизнь. Сколько раз я проходил мимо, не ведая, что спустя много лет она сведет меня с одним из обитателей этой кирпичной казармы.

А сам ларек изменился, вернее сказать, это совсем другой ларек. Тогда здесь стояла покосившаяся деревянная будка с вывеской «Пиво-воды», и ее маленькое окошко-амбразура чаще всего было закрыто деревянным щитом с ржавой железякой, на которой висел амбарный замок. В редкие дни, когда замок снимали, на амбразуре была прилеплена бумажка: «Ушла на базу». А когда продавщица в замызганном белом халате покидала таинственную базу и усаживалась на свое рабочее место за окошком, чтобы лениво отпускать редким покупателям грушевый лимонад, махру и папиросы «Прибой», вывешивалась другая бумажка: «Пива нет». А пива в городе и впрямь не было, ну разве что в горкомовской столовой, да кто ж туда пустит? Все знали это, принимали за данность и проходили мимо ларька, не останавливаясь и не оглядываясь.

Теперешний ларек из обшитых ярким пластиком металлоконструкций был наряден и хорошо обустроен: на уровне груди среднего роста мужчины его опоясывала узкая стойка, на которую можно поставить кружечку пива да еще разложить закуску. Пиво было, кружек не было. Перед ларьком выстроилась длинная очередь жаждущих поправки мужиков, каждый держал в руке пустую стеклотару.

Мы встали в терпеливую очередь и вскоре, минут через пятнадцать, оказались перед застекленной витриной, за которой сидел неприветливый кавказец в засаленной дубленке.

— Банку давай, зачем людей задерживаешь? — сердито сказал кавказец интеллигенту.

— Вы меня не узнали, Наздарчик? — заискивающим голосом спросил интеллигент, просовывая голову в раздаточное окошко.

Наздарчик ничего не ответил, но нагнулся, достал с полу трехлитровую банку из-под болгарских солений, поставил ее перед собой и повернул кран. Забила тугая пенная струя, при виде которой мне вдруг страшно захотелось пива.

Лохматый детина бережно принял из рук Наздарчика наполненную пивом банку и понес к стойке. Интеллигент достал из кармана все тот же стакан, и мы в прежней очередности утолили первую жажду. Как говорит Стас, всем, что во мне есть лучшего, я обязан пиву.

Интеллигент на минуту отлучился и вернулся с двумя банками из-под майонеза, так что теперь все мы были обеспечены тарой и спокойно потягивали пиво, благожелательно поглядывая на мужиков, которые поправлялись буквально на глазах. Розовели небритые лица, становились осмысленными глаза, настороженность, недоброжелательность сменялась дружелюбием, взаимным расположением. Все были заняты привычным, приятным делом: кто колотил по стойке вяленой воблой — чтоб лучше чистилась, кто сдувал пену уже со второй банки, а кто просто стоял, прислонившись к ларьку, и улыбался собственным мыслям. У кирпичной стены спиной к честной компании покачивался плечистый мужик — по его недвусмысленной позе было ясно, чем он занят, и каждый, словно это он сам стоит у стены, почти физически ощущал, как по мере облегчения пузыря расслабляются напряженные плечи, нарастает чувство свободы и полета, светло становится на душе…

Было самое время спросить у моих собутыльников, у моих собаночников про Степана. И я спросил. И они, искренне, бескорыстно желая помочь мне, долго перебирали имена, клички, приметы, расспрашивали других мужиков, и у того, кто на радость всем собравшимся вокруг ларька так славно облегчился у кирпичной стены, у него тоже спросили. И ражему милицейскому сержанту, который взял пиво без очереди — она перед ним молча расступилась — и не расплатился с Наздаром, задали тот же вопрос. И у всех был один ответ: не знаем никакого Степана Крутых, нет его здесь и не было, отродясь о таком не слышали. Хотели помочь, да не смогли. Потому и смотрели на меня с симпатией и, пожалуй, чуть виновато. Один лишь ражий сержант, мне показалось, глядел недоверчиво и подозрительно. Ну и Бог с ним, на то он и мент, чтобы быть настороженным и бдительным.

Народная мудрость никогда не обманывает — пиво на вино и в самом деле неважная штука. Меня знобило, слегка подташнивало, и я решил: хватит, пора возвращаться с холода — и в прямом смысле, в теплую гостиницу, и в том переносном, что имел в виду прославленный мастер жанра, непревзойденный мэтр Джон Ле Карре.

Глава 20

Когда я ровно в семь вышел из гостиницы, у входа меня уже ждала белая «волга». Немолодой солидный шофер вылез из машины, обошел ее и распахнул передо мной дверь — в его жесте не было ни малейшего оттенка угодливости, даже услужливости, это была служебная обязанность вроде проверки давления в шинах перед выездом.

В Энске всегда подчеркнуто строго соблюдались давным-давно сложившиеся ритуалы. Черные «волги» были привилегией горкома, хозяйственникам полагались белые. На авто соответствующего цвета встречали и почетных гостей: гостя горкома — на черном, гостя завода — на белом. Это, так сказать, генеральная схема. Далее следовала сложная иерархическая система подачи гостевого автомобиля. Когда приезжал, скажем, большой начальник и всеобщий любимец Гамлет Арменакович Вартанян, ему подавался личный экипаж директора шинного или генерала нефтехима; солидного западного фирмача везли на «волге» из гаража предприятия, но не на директорской, а могли подать и микроавтобус; публику рангом пониже возили на чем придется, могли прислать тряский «уазик» и даже автобус «икарус» — имей, мол, в виду, хоть и предоставили лично тебе такую махину, в любую минуту можем подсадить в нее кого угодно.

Эта официальная иерархия. А своему в доску гостю могли дать любую машину, но непременно с самым приветливым и услужливым шофером, которому вменялось в обязанность выполнять малейшие прихоти дорогого пассажира. Когда я был здесь своим в доску, за мною несколько раз пригоняли с машиностроительного армейскую амфибию. В смысле почета и истинного престижа это было пошибче «волги» любого цвета.

На сей раз за мною прислали белую «волгу», что могло означать следующее: Ринат Гамизович Валиев, будучи в Энске человеком новым, пока не считает меня своим в доску, но осведомлен о моем прежнем месте в гостевой иерархии, более того, закрепляет это место за мной и ныне. Вот такие китайские церемонии…

Игнорируя светофоры, мы со свистом промчались по Ленинскому — инспектора на перекрестках неуклюже прикладывали рукавицы к ушанкам — и, миновав Заречье, выехали из города. Судя по всему, наш путь лежал в загородную резиденцию генерального, на официальном языке, базу отдыха нефтехима — место особое, где останавливались министры и даже, был случай, член политбюро. Мне же доводилось бывать там лишь однажды, когда прежний генеральный в узком кругу отмечал свой день рождения.

Минут десять мы мчались в полной тьме, только сноп света от фар выхватывал узкую полосу обледенелого асфальта. Ближе к речной пойме дорога пошла под уклон. Несмотря на лютый гололед, шофер прибавил скорость — отличная шипованная резина, изготовленная на шинном по спецзаказу, а водителей на нефтехиме держали только асов — и вскоре притормозил у железных ворот в высокой каменной стене. Створки ворот бесшумно разошлись, по асфальтированной дорожке мы проехали сквозь березовую рощицу и остановились на ярко освещенной прожекторами площадке возле двухэтажного белого особняка.

На крыльце меня встретил высокий атлет, в котором я сразу признал одного из сандуновских гладиаторов. Проследовав по застланному мягкой ковровой дорожкой коридору, мы остановились у высокой двустворчатой двери, гладиатор распахнул ее передо мной, и я очутился в биллиардной.

Задом ко мне на борту занимающего всю комнату биллиардного стола сидел враскоряку толстый лысый мужчина. Одна его нога беспомощно болталась в воздухе, другая упиралась носком в пол; неуверенно водя кием за спиной, он пытался изготовиться к удару. По другую сторону стола второй игрок, седой тщедушный человечек, неторопливо натирал мелом кончик своего кия. Еще двое мужчин сидели на кожаном диване у стены и без особого интереса наблюдали за тщетными потугами толстого выполнить прицельный удар.

Наконец толстый решился: правый локоть судорожно дернулся, заведенный за спину кий ткнулся в шар. Судя по всему, он намеревался играть «своего» — удар требовался несильный, аккуратный и очень тонкий, что явно было за пределами возможностей толстого. Вышел же неприличный кикс — кий едва не пропорол сукно, а поддетый им шар вылетел через борт.

Седой отложил мелок и захихикал.

— Знаешь, Петрович, что у нас говорили про таких, как ты? Как балерина вы дрек, но жопа у вас хорошая.

Зрители на диване засмеялись.

Толстый, поелозив задом по борту, сполз с биллиарда и принялся рассматривать кий.

— Вон, ты посмотри, он же кривой.

— Сам выбирал, — наставительно сказал Шик. — А плохому танцору и яйца мешают. Порвал бы сукно, до пенсии бы не расплатился. Хозяин шкуру бы с тебя снял. Ты хоть знаешь, сколько такой стол стоит? То-то же. Ладно, выставляй шара, игруля!

Толстый снял с полки единственный свой шар и поставил его у борта, а Аркаша пошел вокруг стола, высматривая пару под удар. Тут-то он наконец заметил меня.

— Ба! Кого я вижу! Ринат Гамизович вас тоже пригласил? Вот так приятный сюрприз! — Его удивление было искренним, но радость явно наигранной: глазки у Шика поблескивали от злости.

Лысый толстяк повернулся ко мне, и я его сразу узнал. Это был один из тех двоих горкомовских, которые строем встречали меня у вагона в мой первый приезд сюда. Потом я с ними неоднократно сталкивался и в горкоме, и на заводах. Оба оказались вполне приличными людьми, в меру доброжелательными, даже услужливыми, но, увы, далеко не первой умственной свежести. За годы моих поездок в Энск карьеры они так и не сделали, хотя трамплин для нее у них был отменный. И дело тут скорее не в простоте и недалекости обоих, а в незлобивости и неумении работать локтями. Один из них, идеолог, сгинул в какой-то городской черной дыре, кажется, был сброшен на ДОСААФ, и я его больше не встречал. А чуть более шустрый Петрович оказался на нефтехиме в качестве какого-то освобожденного партийного деятеля.

Я пожал Петровичу руку, и мне показалось, что он обрадовался мне. Тех, что сидели на диване, я видел впервые и ограничился кивком.

— Вы играете? — спросил меня Шик, пристроив конец кия на маленькую ручонку с растопыренными пальцами и прицеливаясь. — Если вы не такой дрековый игрок, как Петрович, помогите ему, а то мы до утра не кончим партию.

У самого Шика на полке лежал всего один шар, и следующий, судя по его удару, не предвиделся. Аркаша попытался сыграть «чужого», который лежал в нескольких сантиметрах от лузы, — задень, и свалится, — из тех шаров, которые с закрытыми глазами положит ребенок. Шик умудрился промахнуться. Нет, играть в такой биллиард мне не хотелось. И слава Богу, не пришлось.

Отворилась дверь — не та, в которую ввели меня, а другая, с противоположной стороны комнаты, — и в биллиардную стремительно вошел Ринат Гамизович. Быстрым шагом он обогнул стол и направился прямо ко мне.

— Добрый вечер, здравствуйте. Рад вас видеть у себя. Как устроились?

Я поблагодарил. И, пожимая руку Валиеву, заметил, что Аркашу буквально перекосило от злости. Сидевшие на диване встали.

Генеральный молча обменялся рукопожатием с Шиком и небрежно кивнул остальным.

— Знакомьтесь. Мой партком, без него как без рук, особенно на переговорах с международным капиталом. — Валиев с усмешкой посмотрел в сторону толстого Петровича, тот смущенно улыбнулся мне. — Мой главный по внешнеэкономическим связям, так сказать, министр внешней торговли. — Один из биллиардных зрителей, ладный высокий мужчина в цветастом шелковом галстуке и при золотых часах, церемонно поклонился. — И мой зам по сбыту. С ним будьте поласковей, он держит руку на кране. — Этот, напротив, был невысок, неказист и худо одет: кургузый засаленный пиджак с короткими рукавами, словно специально засученными, чтоб сподручнее было открывать и закрывать кран. — А сейчас, господа-товарищи, прошу к столу. Не к столу переговоров, — добавил Ринат Гамизович, — а с закусками. Время ужина.

Сейчас генеральского в нем было даже больше, чем тогда, в Сандунах. В столовую он двинулся первым, не оглядываясь, уверенный, что никто не осмелится не последовать за ним, даже просто замешкаться.

Сервирован был дальний конец стола у камина, в котором полыхали натуральные березовые чурки; на этом конце теснились закуски и бутылки, на оставшемся же пространстве, где могли рассесться еще человек пятьдесят, поверх белой скатерти с равными интервалами стояли пустые вазочки для цветов.

Ринат Гамизович занял хозяйское место во главе стола, спиной к камину, меня посадил по правую руку, Петровича — по левую, остальным места не указал, и они расселись по собственному усмотрению: Шик — рядом со мной, внешнеэкономические связи и рука-на-кране — напротив.

Я хорошо помнил энское хлебосольство — что на шинном, что на машиностроительном, что на нефтехиме всегда кормили до отвала, но без выдумки и невкусно. Почему так — не знаю.

И на сей раз стол ломился от закусок, но все они выглядели как-то неаппетитно: небрежно нарезанная колбаса, жирная свинина, огромные парниковые огурцы, форма и размеры которых вызывали в памяти неприличные анекдоты, помидоры, тоже парниковые, с темными пятнами, кусищи плохо прожаренной курицы, винегреты с разваренной картошкой. Была на столе и икра — черная и красная, но и эти деликатесы казались какими-то несвежими и подсохшими. А выпивка состояла из местной водки, которую мы в свое время окрестили «шестьдесят шестой» по аналогии с самым низкооктановым непригодным для приличного мотора бензином, и мрачного цвета коньяка грозненского разлива. Запивать все это предстояло местной минералкой в темных бутылках с ржавыми колпачками, которые с трудом поддаются открывалке, но, поверьте, лучше их вовсе не открывать — вода по вкусу не лучше английской соли, хотя, может, и полезнее.

И еще одна черта здешних застолий: подает на стол непременно пышная деваха, разодетая словно для концерта фольклорного ансамбля в доме культуры. Такая деваха и на этот раз разгуливала вдоль нашего стола. Наполнив рюмку Рината Гамизовича водкой, она встала за моей спиной и умильным голоском спросила: «Вам водочки или коньячку?» Я выбрал из двух зол меньшее и согласился на коньяк. Аркаша последовал моему примеру, а хозяев деваха не спрашивала, — видимо, сама хорошо знала их вкусы.

Генерал предложил выпить за встречу. Мы чопорно чокнулись и принялись жевать. Застольная беседа вертелась вокруг погоды в Энске, Москве и Нью-Йорке, качества водки в этих трех городах — Петрович настаивал, что энская ничуть не хуже московской, после нее, энской, поутру голова совсем свежая, а в Америке такой вовсе нет, и тут он был прав, — а также вокруг овощей и мясных продуктов, произведенных в подшефном совхозе, — именно они украшали наш стол.

Ринат Гамизович ел мало и почти не пил — едва касался губами края рюмки. Я так не умею, но тоже старался контролировать себя и всякий раз немного оставлял на донышке. Министр внешней торговли вообще не прикасался к спиртному, он довольно занудно рассказал мне через стол о своей обострившейся язве и после первой обязательной рюмки, уклоняться от которой за генеральским столом, видимо, не было принято, в дальнейшем полоскал рот отвратительной минералкой. Зато Петрович и зам по сбыту лакали крепкое вовсю, и, что самое удивительное, от них не отставал Аркаша. Опрокидывая очередную рюмку, он встряхивал седенькой головкой и говорил «уф».

Вскоре Шик стал столь же говорлив, как в ресторане на Брайтон-Бич, сыпал анекдотами, соль которых понимали разве что я и внешторговец, рассказывал о кошерном столе в собственном бруклинском доме, но при этом спокойненько закусывал свининой из подшефного совхоза.

Хотя Ринат Гамизович ничем не выдавал своего раздражения, я кожей ощущал его неприязнь к Шику. Наконец генерал не выдержал, прервал Аркашу на полуслове и, жестом приказав фольклорной девахе наполнить рюмки, предложил тост за талантливого журналиста и прекрасного человека, который так много сделал для становления энской промышленности. Поскольку мы с Шиком числились здесь как бы игроками одной команды, это был сильнейший удар по его самолюбию, натуральный нокдаун. Однако Аркаша сумел быстро подняться с пола и сразу же после моего ответного тоста за хозяев произнес свой.

— Дорогой наш Ринат Гамизович, — начал Аркаша, поднявшись со своего места, — уважаемые господа, я и мой партнер, друг и близкий родственник, известный вам, дорогой Ринат Гамизович, по вашему визиту в Америку, Натан Семенович Казак, заброшенные судьбой из родного Энска на чужбину, давно мечтали об этом часе. Вспоминая о далекой родине, мы надеялись, что рано или поздно мы вернемся в любимый Энск, чтобы продолжить здесь дело всей нашей жизни, продолжить свой скромный труд на его благо и благо его жителей. И вот этот час настал. Мы собрались в этом гостеприимном доме, чтобы еще более укрепить зародившиеся в Америке наши дружеские отношения и подписать взаимовыгодный контракт. — Шик выдержал предписанную всеми учебниками красноречия паузу и эффектно завершил тост: — Так выпьем же, друзья мои, за кран, из которого льется, как говорится, черное золото, и трудовые руки, которые лежат на этом кране. Пусть этот кран всегда будет открыт для верных друзей, и пусть эти руки никогда не устанут принимать ответные дары верных друзей. От всей души пью за это, господа!

Аркаша выпил и твердо поставил пустую рюмку на стол. Он светился самодовольством: прекратив пустую застольную болтовню, перевел разговор на деловые рельсы, деликатно намекнул хозяевам, что внакладе они не останутся, а заодно, не обмолвившись в своем тосте обо мне, дал понять, что я здесь совсем ни при чем, можно сказать, лишний.

— А мне сдается, вы немного торопитесь, — спокойно произнес Валиев, опуская и ставя на стол уже поднесенную к губам рюмку. — Насколько я помню, никакого контракта еще нет, и мы его в деталях даже не обсуждали.

Внешнеэкономический язвенник сидел с кислым лицом и зажатым в руке стаканом с минералкой. Петрович и сбытовик ошалело глядели на своего генерала, не решаясь выпить. Считая Аркашин тост дезавуированным, я тоже опустил рюмашку.

— Как же так, Ринат Гамизович? Вы же с Натаном Семеновичем договаривались… — растерянно сказал Шик.

— С господином Казаком мы о многом договаривались и, в частности, о его приезде сюда, — неторопливо ответил Валиев, — а вот с вами… что-то не припомню.

Шик выглядел таким растерянным, что мне даже стало его жалко.

— Но он уполномочил меня подписать с вами… — наконец заговорил Аркаша.

— Я ничего не знаю о ваших полномочиях, — перебил его Валиев.

Мне, наблюдавшему все это со стороны, было очевидно, что Ринат Гамизович играет с неприятным ему по какой-то причине Шиком, как кот с мышью.

— Он может вам позвонить, — предложил Аркаша.

— Пусть позвонит, — согласился генеральный. — Тогда и будем окончательно решать. А пока, чего же вы, собственно, от меня хотите?

— Вспомните, Ринат Гамизович, речь шла о полумиллионе тонн мазута, о дизельном топливе, о…

— Что у нас с мазутом? — обратился Валиев к руке-на-кране, не дав Аркаше договорить.

— Что с мазутом, что с мазутом? Все просят мазуты… — сказал сбытовик и неопределенно пожал плечами.

В отличие от Шика, и генеральный, и его зам по сбыту произносили «мазуты» с ударением на последнем слоге.

Валиев перевел взгляд на своего внешнеторгового министра.

— Что у нас с квотами на этот год?

— А я знаю?.. — сказал язвенник. — Будут, не будут…

Со всей очевидностью, это тоже входило в правила игры: а Бог его знает, что там с этими мазутами, что там с этими квотами.

— Вот видите, — сказал Валиев, поворачиваясь к Шику и разводя руками.

— Ну вы же людям из «Констеллейшн» наливаете, — робко произнес Аркаша.

— Да что там наливаем? Кот наплакал… — начал было внешторговец, но осекся под жестким взглядом генерального.

— А вам откуда это известно? — спросил Ринат Гамизович, он громко рыгнул и отхлебнул минералки. — Простите. Мало ли кому мы наливаем. Мы, мил человек, наливаем в четыре смены без выходных. Пока мощности, слава Богу, позволяют, чего ж не наливать-то.

— Но Натан Семенович предложил вам такие выгодные условия…

— А мы на невыгодных вообще не работаем, — отрезал Валиев и встал из-за стола.

Все сразу поднялись со своих мест как по команде. И я тоже.

— Я от своих обещаний, которые дал уважаемому Натану Семеновичу, не отказываюсь. Это не в моих правилах, — сказал Ринат Гамизович, уже проходя вдоль стола. — И продукты наскребем, и квоты будут. Все будет. Только так дела не делаются. Быстро только кошки рожают. Вы что, на самолет опаздываете? Поживите у нас, осмотритесь. Подумайте. Если будут проблемы, говорите, не стесняйтесь. С товарищами вы теперь знакомы, обговорите с ними все детали. Подчеркиваю, все! — Валиев многозначительно посмотрел на Шика. — Я имею в виду и те детали, до которых мне дела нет, в которые я, как генеральный директор, не вхожу и входить не должен. А господин Казак пусть все-таки мне позвонит. Передайте ему.

Ринат Гамизович остановился у двери, которую уже распахнул для него неизвестно откуда появившийся гладиатор.

— А сейчас, господа-товарищи, прошу меня извинить. Мне к восьми на работу, а еще надо кое-какие бумаги просмотреть. Так что вынужден вас покинуть. А вы пойдите погрейтесь, для вас сауна приготовлена. И еще небольшой сюрприз. — Он кивнул и, никому не подавая руки, повернулся к нам спиной. И уже в дверях через плечо бросил мне: — Проводишь до машины?

Гладиатор пропустил меня вперед, и я последовал за Ринатом Гамизовичем.

Мы вышли на крыльцо, возле которого стояли привезшая меня сюда белая «волга», автобус «мерседес», на котором я добирался в город из аэропорта, и — я чуть не рассмеялся — пожарного цвета «гранд чероки». Вот уж действительно, эта марка преследует меня от Нью-Йорка до Энска через Москву.

Со стороны реки дул ледяной ветер. Валиев поднял воротник дубленки.

— Тебя не продует? — спросил Ринат Гамизович, и я сообразил, что внезапный переход на «ты» вовсе не барская, генеральская фамильярность, а знак признания своим. — Ума не приложу, с чего это Натан прислал такого мудака. Мне докладывали, что он к тому же и на руку не чист. Да еще, оказалось, любит совать нос не в свое дело. Надо же, кому-то наливают, а ему не наливают. Этому дала, этому дала, а этому не дала… Все пронюхал, до товарно-сырьевого парка добрался. Но это еще полбеды, главное, он в нашем деле лыка не вяжет — был похоронщиком, им и остался. Ишь ты, похороны с Шиком! У нас здесь и без него хоронить умеют, правда, без шика — потом следов не найдешь. Слышал небось историю с начальником пищеторга: исчез, и вот уже несколько месяцев найти не могут. Ладно, я с Натаном сам поговорю, а ты, если будет случай, передай ему мои соображения насчет его шурина. Честно говоря, я предпочел бы иметь дело с тобой. Ну все, иди, не то простудишься. Погрейся в моей баньке, в гостиницу тебя отвезут. Увидимся.

Он пожал мне руку и полез в пожарный джип, который тут же рванул с места.

Оставшаяся компания казалась мне малоинтересной, и, решив вернуться в гостиницу, я попросил гладиатора сходить за моей курткой. Однако, пока он ее искал, я окончательно продрог и изменил решение: плевать на компанию — погреюсь и поеду спать.

В просторной раздевалке я скинул с себя все и, набросив махровый халат, прошел в богато отделанную деревом комнату отдыха. На резном деревянном столе без скатерти были расставлены все те же закуски и бутылки, — видимо, фольклорная подавальщица успела перенести из столовой остатки нашей трапезы. В комнате никого не было.

Я открыл дверь сауны и в полумраке разглядел всю честную компанию, кроме, должно быть, улизнувшего домой внешторговца-язвенника. Петрович и сбытовик, совсем голые, сидели рядышком на дощечках-поджопниках и молча мокли. Ступенькой ниже расположился завернутый в простыню Аркаша, он тихо покряхтывал. Чтобы не выпустить жар, я быстро прикрыл за собой дверь, вскарабкался на верхнюю полку, расстелил простыню и улегся. Хозяева протопили сауну на совесть, градусов за сто тридцать, и с меня тут же потек пот. Боже, как хорошо!

Через некоторое время Аркаша встал и пошлепал к двери, Петрович и рука-на-кране тоже сползли с полки и покинули сауну. Снаружи раздался мощный всплеск воды, словно стадо слонов вошло в реку, и кто-то завопил как резаный — вода, наверное, была ледяная. А я полежал еще минут пять, пока кожа не пошла красными мраморными пятнами, и тоже плюхнулся в обжигающе-холодную воду. Бассейн был маленький, но глубокий — выше головы.

Когда я вошел в комнату отдыха, Петрович и рука-на-кране разливали по рюмкам водку, а Шик стоял в углу возле столика с телефоном и что-то бубнил в трубку. Закончив разговор, он подошел и уселся рядом со мной.

— Ну что, дорогой мой, мне кажется, все прошло вполне успешно. Ринат Гамизович в своем репертуаре, но я надеюсь, все уладится, все шероховатости буду сглажены. Верно, Петрович?

Петрович что-то буркнул и продолжал закусывать. Сколько же в него влезает!

— Сегодня же непременно созвонюсь с Натанчиком и все ему доложу. Надеюсь, он будет мной доволен, — говорил Аркаша. Чем это он будет доволен, подумал я, тем, что ты, старый дурак, едва ему все не испортил? Шик тем временем, внезапно понизив голос, продолжал: — Мне только что друзья сказали, что вас видели сегодня на Болотной. Я же просил вас прекратить. И Натанчик вас об этом просит. Русским языком было сказано, ваши услуги больше не нужны, мы сами теперь во всем разберемся, по-родственному, без посторонних, а вы все не унимаетесь. Тоже мне следователь по особо важным делам! — Он вплотную придвинулся ко мне, дыша в лицо перегаром. Голос у него был пьяный и злой.

Честно признаться, я не сразу сориентировался, что ему ответить — урезонить или послать куда подальше. Но дверь из раздевалки распахнулась, и в комнату впорхнули две девчонки в белых халатиках. Как я сообразил, это и был обещанный Валиевым банный сюрприз.

Девчонки скромно поздоровались и после приглашения Петровича подсели к нам за стол.

Мне и раньше приходилось бывать в начальственных саунах с подобными сюрпризами. На банных посиделках по партийной линии, в саунах горкомов-обкомов, гостей принято было потчевать комсомолками из спецконтингента. Как правило, публика эта была отменного экстерьера, но весьма развязная и недвусмысленная — сразу чувствовалось, отказа тебе ни в чем не будет. В заводских саунах даже знатных гостей девицами баловали нечасто, если же в баню и приглашали местных гейш, то были они попроще и поскромнее комсомолок партийного призыва: считалось, что они здесь для облагораживания мужской компании, а не для безобразий. Эти, похоже, были сестричками из санчасти нефтехима, а вовсе не профессионалками, и выглядели совсем не вульгарно.

После короткой церемонии представления Аркаша галантно наполнил девицам рюмки и предложил всем выпить за прекрасных дам. Должно быть, девчонок вызвали прямо с работы — они прямо-таки набросились на закуску. Аркаша не сводил с них масляных глазок и все подталкивал меня локтем: мол, посмотри, что за девки, одна другой краше.

— Ну выбирайте, голубчик, — прошептал он мне на ухо, — а то проморгаете, и я обеих уведу у вас из-под носа. Ну, блондиночка или брюнеточка?

— Спасибо. Я пошел париться, — громко ответил я и встал.

Отсутствовал я минут десять, а когда вернулся, обнаружил, что Аркаша продвинулся уже достаточно далеко. Он сидел в окружении девиц, которые, похоже, успели изрядно захмелеть, — много ли надо на голодный желудок? Обе держали в руках полные рюмки и хохотали, расплескивая коньяк. Левой рукой старый сатир обнимал брюнеточку и через халатик суетливо тискал ее грудь, лежавшая на бедре блондинки правая рука уже скрылась под подолом и уверенно ползла вверх к заветной цели. Петрович и сбытовик сидели поодаль и о чем-то беседовали.

— Кто поздно пришел, тому обглоданный мосол! — завопил Аркаша при виде меня и так стиснул грудь брюнетки, что та взвизгнула. — Опоздали, опоздали! Никому не отдам — обе мои!

Он заходился от смеха, девчонки пьяно хихикали. Не обращая на них внимания, я попрощался с Петровичем и сбытовиком, взял со стола свои сигареты и пошел в раздевалку. Я стоял на пороге, когда за спиной раздался скрипучий голос Шика:

— Последний раз предупреждаю: чтоб больше никаких следственных действий! Не то будут большие неприятности, очень большие неприятности…

Я ему не ответил и прикрыл за собой дверь.

Людочка ждала меня в номере. Она сидела с ногами на диване и пялилась в телевизор. Рядом с нею лежала книжка на французском языке. Вот какая у нас нынче интеллигентная девушка!

— Ты чего так поздно? Где ты был? — капризным и требовательным тоном спросила она.

Я рассмеялся. Никогда никому из моих дам, даже жене в период нашего краткого брака, не дозволялось задавать подобные вопросы. Коготок увяз — всей птичке пропасть. Один раз спустишь, и прощай независимость, прощай мужская свобода. Где надо, там и был.

Людочка все сообразила без слов и, сменив тон, стала деловито и четко, что твой референт-секретарша, докладывать о происшедшем в мое отсутствие. Звонил твой товарищ, нет, не смешной Станислав, я бы его узнала, а этот, как его, погоди, я записала, вот, Артем Косов. Говорит, просто так, ничего срочного, он перезвонит. Забегал Олег, тоже просто так. Заходил Гриша, у него небольшая задержка с сырьем — дня два-три просили подождать, да он и не торопится. А вот Май совсем затрахал: где ты и что ты, — три раза звонил. Умирает от люпопытства, чего это тебя пригласил Ринат Гамизович, его не пригласил, а тебя пригласил. Вроде бы все, ничего не забыла. Ну и молодец, спасибо. Нет, меня накормили. А ты не голодная? Ну и хорошо. Ладно, время позднее, делай ночь, Нехама.

Начитанная Людочка поняла меня и пошла разбирать постель.

Погасив свет у изголовья, я лежал на спине и вспоминал прошедший день: местных ханыг у пивного ларька на Болотной, подозрительный взгляд бравшего пиво без очереди мента, бизнес-ужин у Рината Гамизовича, смутные Аркашкины угрозы, быстро захмелевших мед-сестричек. За день было немало выпито, все-таки зря это я, да еще с утра, — пиво на вино… Я совсем забыл, что не один в постели, и стал медленно погружаться в сон. Но Людочка напомнила о себе. Что-то мягкое и теплое коснулось меня, легло мне на живот и замерло. Я нащупал ее ногу, провел пальцами по нежной коже с внутренней стороны бедра, другой рукой нашел слева от себя всю Люду целиком, ощутил ее шею, плечо, грудь, медленно повернулся на бок, лицом к ней, и притянул ее к себе.

И тут раздался стук в дверь.

— Не открывай, — шепнула Людочка. — Это Гришка. Не спится козлу.

Несколько секунд мы молча лежали, прижавшись друг к другу. Стук повторился. Стучали громко и настойчиво.

— Да что он, спятил? — сказала Людочка и, отодвинувшись от меня, зажгла свет.

Я взял с тумбочки часы — было без чего-то двенадцать.

Теперь в дверь барабанили непрерывно. Я скинул ноги с постели, набросил халат и вышел из спальни.

— Кто там? — настороженно спросил я, уже стоя у двери.

— Откройте! Милиция! — Стук прекратился.

Я повернул ключ, и тут же в комнату ворвались двое в милицейской форме — лейтенант и сержант.

— В чем дело? Что вам надо? — спросил я.

— Предъявите документы, — сказал лейтенант, невысокий худощавый мужчина с усиками, обходя комнату и внимательно оглядывая обстановку.

Высокий плечистый сержант оставался стоять у двери.

— Сначала не сочтите за труд показать ваши, — ответил я.

— Не сочту, — сказал лейтенат и достал корочки.

Не выпуская удостоверение из рук, он показал его мне. Документ, насколько я мог судить, выглядел нормально, и мне ничего не оставалось, как достать из кармана висевшего на стуле пиджака паспорт и предъявить его лейтенату. Тот пролистал паспорт и сунул его в планшет.

— В чем дело, лейтенант? — повторил я свой вопрос.

— А в том, гражданин, что у вас в номере после одиннадцати посторонний человек. Женщина. Вам должно быть хорошо известно, что это категорически запрещено.

Лейтенант распахнул дверь спальни. Людочка лежала, укрывшись одеялом по самые брови.

Возразить было нечего: и впрямь налицо грубое нарушение гостиничных правил. Но с другой стороны, в таких делах любимый мой Энск никогда не отличался особым ханжеством. Даже в пуританские семидесятые можно было, ничем особенно не рискуя, оставить у себя до утра нежную подружку. Что многие и делали, случалось, я тоже. А теперь вот объявились новые хранители нравов. К чему бы? Я на секунду представил себе, что вытворяет в эту минуту Аркаша с медсестричками в сауне нефтехима, и мне стало смешно.

— Ладно, лейтенат, вы идите, а дама оденется и тоже уйдет. Обещаю, больше такое не повторится, — примирительным тоном сказал я и показал рукой на дверь. — Будем считать инцидент исчерпанным.

— Женщина, если хочет, пусть остается, с нею утром разберется администрация гостиницы, а вы одевайтесь. Пройдете с нами.

— Это еще зачем?

— Приказано доставить вас в отделение.

— Кем приказано?

— Одевайтесь! — повысил голос лейтенант и зачем-то положил руку на кобуру.

Не хватало еще, чтобы на шум сбежался весь этаж, наверное, и в самом деле придется съездить с этими кретинами в отделение, где во всем разберутся, подумал я и принялся одеваться. Лейтенант отвернулся и стал смотреть в окно. Сержант по-прежнему истуканом стоял у двери. Из спальни не доносилось ни звука.

— Вы готовы? Тогда пойдемте, — сказал лейтенант и, пропустив меня вперед, двинулся к выходу.

Когда мы спустились в вестибюль, я увидел стоявшего неподалеку от ресторанной двери Олега, который, скорее всего, поджидал свою крутобокую Валюшу. Сейчас она выйдет, и они конечно же направятся в его номер, чтоб там предаваться друг с другом совместно… и так далее. Не предупредить ли его? Нет, с каждой минутой я все больше убеждался в том, что острие акции по борьбе за чистоту нравов направлено в строго определенную цель, и эта цель — я. Им плевать, с кем и где будет спать этой ночью Олег, равно как и прочие обитатели гостиницы «Восток». Им почему-то нужен я. Но вот кому и зачем? Вот в чем вопрос.

Олег тоже заметил меня и сделал несколько шагов в нашу сторону. Но сержант уже подталкивал меня к двери на улицу, и я лишь успел крикнуть Олегу: позвони Валиеву!

У входа стояла «раковая шейка» — одно из немногих транспортных средств, на которых мне прежде не доводилось ездить. Меня запихнули в нее, и через несколько минут мы подъехали к двухэтажному кирпичному дому за проволочной изгородью, возле которой были припаркованы пять-шесть желтых с синей полосой милицейских «уазиков». Двор отделения ярко освещали прожектора, можно было различить даже мрачные ломброзовские физиономии на выцветших листках «Их разыскивает милиция». Вот меня и разыскали…

Узким коридором меня провели в большую комнату с обшарпанными стенами и поставили лицом к застекленной витрине, за которой сидел полный лысоватый капитан и разговаривал по телефону. Я посмотрел по сторонам: слева от меня на стене в коричневой деревянной рамке висел рукописный плакатик с заглавием: «Правила регистрации и учета…», дальше не помню, вылетело из головы — то ли преступлений, то ли заявлений о совершенных преступлениях; справа на деревянной дворовой скамье сидели три милиционера в шинелях и ушанках, в одном из них я признал ражего сержанта с Болотной.

Между тем дежурный по отделению капитан закончил разговор, положил трубку и поднял на меня глаза.

— Капитан, в чем дело? — резко сказал я в витринное окошко. — Меня поднимают среди ночи, заставляют одеться и везут сюда. Если я в чем и провинился, почему нельзя подождать до утра? Я никуда не собираюсь бежать. Я журналист из Москвы…

— А хоть Папа Римский. — Капитан прервал мой монолог и, переведя взгляд на скамейку с милиционерами, коротко спросил: — Этот?

— Ну, — сержант с Болотной поднялся и утвердительно кивнул.

— Обыскать, — сказал капитан.

— Кто вам дал право? — возмутился я.

— Права будете качать в другом месте, — безразлично ответил капитан.

Из-за моей спины появился знакомый лейтенант, и я не успел глазом моргнуть, как содержимое моих карманов уже лежало перед капитаном. Тот, не глядя, отодвинул в сторону бумажник, перочинный нож, часы, коробок спичек и пачку сигарет, взял лист бумаги и принялся что-то писать.

— Протокол об изъятии, — сказал капитан, закончив писать, и протянул мне листок. — Распишитесь.

— Я ничего не буду подписывать, я буду жаловаться!

— Жалуйтесь, — лениво согласился капитан. — Не хотите подписывать, не подписывайте. Если что пропадет, я не отвечаю.

— Но вы послушайте, вы хоть разберитесь…

— Сейчас некому разбираться. Утром дознаватели разберутся. — Капитан отвернулся и снова взял телефонную трубку.

— Куда его? — спросил лейтенант.

— В обезьянник, — не поднимая головы, буркнул капитан.

Лейтенант положил мне руку на плечо и заставил повернуться. Тут я впервые обратил внимание на решетчатую дверь напротив окошка дежурного. За толстыми прутьями решетки виднелся свет, шевелилась человеческая фигура.

Сержант — тот, что вместе с лейтенантом брал меня в гостинице, — оттянул тяжелый засов и приоткрыл зарешеченную дверь.

— Сдайте пояс, — приказал лейтенат.

Я словно в полусне вытянул брючный ремень и отдал ему.

Сержант подтолкнул меня в спину, и я очутился за решеткой. Лязгнул засов — Бастилия, замок Иф, Шлиссельбургская крепость…

Обезьянник, он же аквариум, представлял собой десяти-двенадцатиметровую камеру без окна; стены были выкрашены зеленой масляной краской, под потолком тускло светила голая лампочка. Перед решеткой была узкая полоска покрытого плиткой пола, все остальное пространство камеры занимал невысокий дощатый помост, что-то вроде ресторанной эстрады для оркестрантов. На нем у стены лежала груда тряпья, из-под которой доносился громкий ровный храп. На краю помоста недалеко от решетки сидел черноволосый мужчина с окровавленным лицом, он держался за голову, раскачивался из стороны в сторону и что-то бормотал. Я постарался сесть от него подальше.

Без часов я не мог определить, сколько времени просидел так, прислушиваясь к голосам в дежурке и бормотанию окровавленного сокамерника. Менты приходили и уходили, смеялись, орали на кого-то. Все-таки, наверное, прошел час, когда дверь с лязгом распахнулась и в обезьянник втолкнули пьяную распатланную бабу. Она поелозила по помосту в поисках удобного места, улеглась рядом с храпящим и, негромко поматерившись, уснула.

Я тоже решил попытаться уснуть. Положив под голову куртку, я растянулся на помосте у другой стены и закрыл глаза. Но тут же услышал истошный вопль и вскочил. Черноволосый сокамерник остервенело дергал решетку и орал:

— Суки, падлы! Кровью моей умоетесь, менты позорные!

Несколько минут на его крик никто не обращал внимания. Потом я услышал за решеткой ленивый голос:

— Совсем достал. Ну-ка, ребята, сделайте ему ласточку.

Лежа в своем углу, я видел, как в камеру вошли трое и стали умело вязать черноволосого: сначала стянули запястья, потом стреножили и, наконец, стянули руки и ноги сзади. Какое-то время он еще орал «суки, падлы!», но постепенно стал стихать и теперь лежал на боку, хрипя и размазывая кровь по помосту.

Я снова закрыл глаза, но сон никак не приходил.

Много написано о том, что думают по ночам узники. О доме, о семье, о свободе, о сроке, который осталось досидеть. Меня же просто разбирала досада, что в необременительной поездке я умудрился вляпаться в непонятную и противную историю. Конечно, утром все выяснится и меня отпустят, но все равно досадно: мог бы сейчас лежать в мягкой постели и дрыхнуть, от души потискав аппетитную Людочку. Пришедшая в голову приятная мысль о том, что она никуда от меня не денется и скоро наступит утро, а вместе с ним и свобода, немного утешила, и я задремал.

Проснулся я от холода. С закрытыми глазами вытащил из-под головы куртку и укрылся. Кто-то деликатно потряс меня за плечо.

— Слышь, браток, это с тобой мы давеча на троих брали? — голос был сиплый, но добродушный.

Я открыл глаза, увидел склонившуюся надо мной лохматую голову и признал своего собутыльника с Болотной. Это он, не иначе, храпел под тряпьем, когда меня бросили в узилище-обезьянник. Теперь не доставало только третьего — интеллигента из Челябинска.

— За что замели-то? — участливо спросил детина.

Я неопределенно пожал плечами.

— Слышь, ты все какого-то Степана с шинного спрашивал. Ты, может, чего перепутал? Тут ходит один, Борькой его кличут. Тоже, говорили, на шинном работал. Живет аккурат за ларьком, в парадной, где собсес. Ему бабка угол в подвале сдает.

Борька это Брохес, а Брохес это тохес, а тохес это жопа, а жопа это Степа — пронеслось у меня в голове.

Глава 21

В восемь пятнадцать я был выпущен из обезьянника.

Сделал это самолично дежурный капитан, не ночной, а только что его сменивший, подтянутый и гладко выбритый. Он извинился за недоразумение: в городе тьма приезжих, обстановка криминогенная, людей катастрофически не хватает, люди недосыпают, падают от усталости, это, конечно, их не оправдывает, приношу свои извинения, но, сами понимаете, лучше перебдеть, чем недобдеть. Я не стал спорить и согласился, что перебдеть лучше, и за это получил свои личные вещи и документы, а главное, брючный ремень — последнее дело, когда падают штаны. Капитан предложил доставить меня в гостиницу на «раковой шейке». Я отказался, вышел на улицу и сел в трамвай.

В восемь сорок пять я был на Болотной.

Обогнув пивной ларек, я вошел во двор и увидел сиротливую группу пенсионеров, скучившихся возле парадной с гербовой вывеской «Городской отдел социального обеспечения».

При ближайшем рассмотрении старички и старушки оказались не такими уж сиротливыми, а, напротив, довольно бойкими, даже агрессивными. Когда я попытался пробиться к двери, они решительно преградили мне дорогу: тут живая очередь, а вообще люди пишутся с вечера, тебя же, милок, не видели и знать не знаем, стоять небось не хочется, вам, молодым, вечно невтерпеж. Я стал объяснять, что в собес-шмобес мне без надобности, сами видите, возраста я не пенсионного, а иду навестить бабушку в подвале. Наконец мои уговоры возымели действие: очередь, недоверчиво постукивая клюками, расступилась, и я был допущен в подъезд.

По узкой лестничке с крутыми бетонными ступеньками я спустился в заваленный метлами и лопатами подвал и постучал в низкую дверь, на которой мелом было выведено: «Дворник». Дверь отворила высокая седая женщина в стеганой безрукавке и валенках.

— Тебе чего, сынок? — приветливо спросила она.

Представившись, я сказал, что в Энске проездом и разыскиваю своего старинного друга Степана Сидоровича Крутых.

— Как же, как же, живет у меня Степочка, живет, голубчик, — обрадовалась женщина. — Ты, сынок, проходи, холоду не напускай, мерзну я тут.

Я вошел в довольно просторную дворницкую. Над сундуком около двери висели две телогрейки, негнущийся брезентовый плащ и черное мужское пальто. Справа от входа — газовая плита с зажженными конфорками и деревянный шкафчик с посудой. Маленькое, забранное решеткой оконце под потолком выходило в приямок на добрый метр ниже уровня земли, так что почти не пропускало света, и комната была тускло освещена лампочкой под свисающим с низких бетонных сводов оранжевым абажуром. Посреди комнаты стоял застланный клеенкой большой обеденный стол, у стены под вытертым ковриком — узкий диванчик. Возле другой стены свисающая с потолка ситцевая занавеска выгораживала еще одно спальное место — видна была высокая панцирная кровать с никелированными шариками на спинках, пестрое лоскутное одеяло, пирамида подушек в цветастых наволочках. В общем, в смысле планировки жилого пространства это была типичная нью-йоркская студия.

— Ну вот, здесь твой Степочка и живет, — сказала женщина, показывая жилистой рукой на занавеску. — Сейчас чайник поставлю, чайку попьем.

— А где же он? — спросил я. — Скоро вернется?

— Не знаю, сынок, не знаю. Доктор говорит, пролежит еще недельки две, пока поправится. В больничке он. Совсем слабый был, когда его свезла. Все, говорит, теперь уж не выкарабкаться, ты, говорит, все мои пожитки, баба Нина, это я, значит, себе оставь. А какие у него, сынок, пожитки, сам знаешь.

— Что с ним?

— А Бог его знает. Сама-то, Бог миловал, с измальства ничем не болела, тьфу-тьфу. А Степочка молодой, как ты, да весь хворый. Доктор говорит, печенка, пил, значит, много. Так все ж мужики пьют. И ничего им. А он, сердешный, и пить-то толком не может. Утром полстаканчика красненького — и готов. Его мужики что ни день через окошко кличут: Борька, Борька… Они его Борькой зовут. Вот намедни трое заходили, спрашивали Степочку — серьезные мужчины, строгие, я их прежде не видала. Где, бабка, твой постоялец, спрашивают. А какой он мне постоялец, он мне вроде бы теперь заместо сына. Ну, я сказала им, мужчинам, значит, что Степочка в больничке лежит, так обещали навестить. Вот как. Вон и ты его не забыл. Все любят его, сердешного. Бутылку без него не разопьют. А он выйдет с ними, с мужиками, к ларьку, глотнет чего там, его и выташнивает. Хворый он…

От чая я отказался и, выспросив, в какой больнице лежит Степан, распрощался с бабой Ниной.

Когда я вернулся в гостиницу, мое ближайшее окружение пребывало в панике: Людочка, нечесаная и не-накрашенная, сидела на диване и грызла ногти, Олег нервно расхаживал из угла в угол. До Рината Гамизовича он дозвонился около восьми утра и получил заверение, что милиции немедленно будут накручены хвосты за хамское обращение с его гостем и через пятнадцать минут меня с извинениями выпустят на свободу, или он, Валиев, не генеральный директор нефтехима и не хозяин в городе. Он оказался хозяином — и в городе, и своему слову. Олег убедился в этом, дозвонившись в полдевятого до милиции. Он и Люда представить не могли, куда я подевался, и потому жутко нервничали.

Москва, оказывается, тоже уже охвачена паникой. Едва меня увели, перезвонил, как обещал, пунктуальный Артем. С перепугу Людочка в самых драматических выражениях обрисовала ему картину моего ареста. Я представил себе, как они перезванивались всю ночь — Артюша, Левушка и Стас, и мне стало не по себе. Но это еще не все. Незадолго до моего возвращения снова звонили из Москвы. Узнав о моем исчезновении, Артем сказал Олегу, что они с Левушкой немедленно выезжают в Энск — вот только зальют полный бак и канистры. Этого еще не хватало!

Я быстро сделал расчет времени. На бензоколонке у дома Левушки очередь не меньше чем на час, отпускают там, как везде, по сорок литров в одни руки, значит, прочухается он не меньше двух часов. В общем, слава Богу, еще не выехали. Я бросился к телефону и принялся накручивать номер Артема.

Мне повезло: с третьего раза удалось соединиться, и Артюша снял трубку. Знаю, что у Левки иголки в заднице, сказал я, ему не терпится выехать на трассу, воткнуть сто тридцать и улететь в кювет, однако должен его огорчить: ралли Москва — Энск до моего особого распоряжения отменяется из-за отсутствия призового фонда. Где я? У себя в номере. Ничего не случилось, чистейшей воды недоразумение. Переночевал в обезьяннике. Нет, в гостинице лучше. Девушку не трогай, это святое. Сам кобель, посмотри на себя в зеркало. Ладно, если понадобитесь, вызову. Обнимаю.

Наскоро подкрасившись, Людочка убежала в свой номер переодеваться. Мы с Олегом остались вдвоем.

— Ну что, Шерлок Холмс, вышел на след? — спросил Олег.

Я кивнул.

— Будь осторожен. Ты видишь, как Аркашке это не нравится.

— Думаешь, это он?

— А кто еще? Он не врет, что у него здесь все схвачено. Они с Натаном в свое время столько ментам отстегивали, что у тех из ушей лезло. Ему стоит только сказать — любого упрячут.

— Неужели и после вмешательства самого Валиева рискнут? — спросил я.

— Сразу, может, и не рискнут, но потом что-нибудь да выкинут. В общем, будь осторожен. Зря не рискуй.

Городская клиническая больница, где лежал Степан, расположилась неподалеку от Первомайского рынка. Так что я отправился туда пешком: сначала мимо торжища на Ленинском, потом свернул, как в первый день, к горкому, прошел мимо Степанова бюста, пересек сквер и очутился на рыночной площади, где торговали еще бойче, чем на главном городском проспекте. В павильоне «овощи-фрукты» я купил кило яблок — не идти же к больному с пустыми руками — и вышел прямиком к главному входу в больницу.

В справочной мне ответили, что больной Крутых в списке есть, состояние средней тяжести, — подымитесь в первую терапию, там скажут, какая палата. Однако старушка в гардеробе наотрез отказалась меня раздеть: время посещений с четырех до семи, тогда и приходи. Сунув скомканную куртку под мышку, я поднялся на второй этаж и пошел по длинному коридору мимо белых пронумерованных дверей. В нос шибало острым духом российской больницы — смесью камфары, жидкого овощного супа и отдаленного сортира.

Обычно в больничных коридорах многолюдно: парами и поодиночке прогуливаются унылые люди в халатах не по росту и тренировочных костюмах, снуют родственники больных с передачами в авоськах и пластиковых пакетах, пробегают смешливые сестрички в кокетливых белых шапочках и халатиках, заколотых на спине иголкой от шприца, — меня почему-то всегда так и подмывает эту иголку выдернуть. Сейчас же коридор первой терапии был безлюден. Я приоткрыл одну из палатных дверей и заглянул внутрь.

В палате было коек пятнадцать. Больные, я успел заметить, сплошь немолодые мужчины, смирно лежали на спине под серыми одеялами. А посреди палаты в узком проходе стояла группа в белом — несколько женщин вокруг невысокого толстячка с густыми курчавыми волосами, выбивавшимися из-под напяленной набекрень докторской шапочки. Обход, сообразил я и поспешно отпрянул от двери, едва не сбив с ног полную нянечку в марлевой косынке. Хуже того, я едва не выбил из ее рук полное судно.

— Ты чего бросаешься как угорелый? — сердито буркнула нянечка. — Когда б не побереглась, ты б, милок, весь в говне был.

— Простите меня, пожалуйста, — сказал я. — Я вас не заметил.

— Не заметил! А чего шастаешь во время обхода? Шапирка увидит, крику будет — уши затыкай. Он у нас насчет распорядка строгий.

— Я больного ищу, Степана Крутых. Вы случайно не знаете, в какой он палате?

— Степка-то? Как не знать. Только он не в палате, а в коридоре лежит. Вон там. — Она показала рукой. — Иди, иди, милок, Шапирка там уже прошел.

Я понял, что грозный Шапирка, должно быть, зав-отделением, и есть тот курчавый в шапочке, но опасаться его теперь уже не нужно, и, поблагодарив нянечку, пошел в указанном ею направлении.

В дальнем конце коридора палаты кончались, здесь были двери без номеров, но со служебными табличками: «ординаторская», «процедурная», «клизменая». Напротив клизменой в темном промежутке между окнами стояли три кровати: на одной, похрапывая, спал маленький старичок, соседняя была незастланной — голый полосатый матрас, на последней лежал Степан.

Вернее, так: я догадался, что это Степан.

На улице, среди незнакомой пьяни возле магазина, в очереди у пивного ларька я бы его не узнал. Слишком мало осталось в нем от богатыря семидесятых, каким я его знал, от сытого патриция восьмидесятых, каким увидел его и увековечил в бронзе Фидий областного масштаба. Почти ничего не осталось. Исчезли русые кудри — остался венчик серых волос вокруг пятнистой лысины. Некогда выпуклая грудь дискобола опала и ввалилась. Скульптурная шея сморщилась, свисающие складки сделали ее похожей на черепашью. Но больше всего потрясли меня руки Степана. Я помнил его в сборочном цехе одетым в застиранный, но чистый и безукоризненно отглаженный Тамаркой комбинезон. Рукава он закатывал выше локтя, обнажая неохватные рельефные бицепсы, покрытые светлым пушком тяжелые гладкие предплечья, запястья, на которых не сходился купленный в магазине часовой браслет, так что Степану приходилось покупать два и наращивать звенья, огромные загребущие кисти. Все это стояло перед моими глазами, ибо я многократно воспевал Степановы руки. Сейчас они, худые, жилистые, безжизненно лежали поверх одеяла, из синей вены на правой руке торчала иголка капельницы.

Степан лежал на спине с закрытыми глазами — мне показалось, что он спит. Я выложил яблоки на тумбочку у изголовья, придвинул к кровати табуретку и сел.

Веки Степана вздрогнули, он медленно раскрыл глаза и посмотрел на меня.

— Здравствуй, Степан, — сказал я. — Узнаешь?

Он опустил веки и едва заметно кивнул.

— Как ты? — задал я нелепый, но неизбежный вопрос.

— Как видишь, — голос у него был глухой и хриплый.

Я не знал, о чем еще спрашивать, но Степан сам стал задавать вопросы.

— Сам-то как? Не женился? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Время наше кончилось. Герои не нужны, и ты, выходит, не нужен. Хреновые дела.

Смешно сказать, но меня кольнула обида: думаешь, мне, кроме тебя, не о ком и не о чем рассказать людям? Нет уж, я человек вполне самодостаточный и ни от каких героев не завишу.

— Как ты меня разыскал? Тамарку видел, Вовку видел? Как они?

Я сказал, что виделся с Тамаркой, что Вову не узнать — взрослый мужик, а про больницу узнал от бабы Нины.

Степан удовлетворенно кивнул.

— Она мне теперь вроде матери, баба Нина. Когда Тамарка меня выгнала, я у Зины жил, у сестры, а потом, когда пропал Жирдяй, ушел от нее — боялся, что и меня достанут. На улице спал. Баба Нина меня подобрала. Она меня и сюда свезла.

Я не понял, кого боялся Степан, кто его мог достать, но не стал переспрашивать — чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом. Мы помолчали.

— Ну а сам ты как? — повторил свой вопрос Степан, но по его вялому тону, по потухшему, безразличному взору я понял, что к моим делам и вообще ко мне у него нет ни малейшего интереса.

— Да так все… — сказал я. — Вот в Америку съездил, познакомился в Нью-Йорке с вашим Натаном, с Косым. Косой велел тебе кланяться, если увидимся…

— Косой-босой… — едва слышно прошептал Степан, и на его морщинистом лице внезапно прорезалась слабая улыбка. — Косой-босой подавился колбасой… — Улыбка становилась ярче и шире, прежняя широкая, немного застенчивая улыбка всеобщего любимца, красавца парня Степки Крутых, и вдруг он засиял, приподнялся на локте и заорал, возопил на весь коридор: — Чего же ты молчал? Ты видел Косого?!

«…найди хоть ин дрерд этого мамзера… только спроси: зачем ты так Косого, что тебе сделал Косой?.. спроси и посмотри ему в глаза…»

Я посмотрел ему в глаза, как велел Натан, и столько радости было в этих глазах, что не надо было больше ничего спрашивать.

Видел ли я Косого? Еще как видел. И дома у него был, и в цехе, и в ресторане с ним гулял. Как живет? Неплохо живет Косой в своем Нью-Йорке. Степан слушал меня, широко раскрыв глаза, и задавал вопросы, и переспрашивал, и на запавших щеках под седой щетиной стал пробиваться румянец.

Внезапно появилась медсестра и озабоченно поправила капельницу. Ну как мы сегодня? Молодцом? Ну и славно. Вот нам на сегодня таблеточки. Две примем прямо сейчас и водичкой запьем. Вот так. Две после обеда, две после ужина. И аппетит будет, и будем хорошо кушать, не то что давеча. И мне: вы уж его не утомляйте, не засиживайтесь — слабенький он еще.

Степан отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, а в глазах его застыло радостное нетерпение: не тяни, рассказывай, рассказывай. И я рассказывал.

Потом, когда мне рассказывать было больше нечего, заговорил Степан. О том, как они, Косой и Борька, ссорились и мирились. Как дрались до красной юшки во дворе на Ленинском: Борька всегда был сильнее, но Косой, верткий и злой, как черт, бил по сопатке без промаха. Как, держа друг друга за руки, предлагали капитанам-маткам выбрать: солнце на закате или говно на лопате? Так сговаривались перед игрой в футбол — чтобы команды были равными по силе. А Борька с Косым никогда не могли договориться, кто из них солнце, а кто говно. Из-за этого тоже, случалось, дрались. И вместе с ними во дворе всегда околачивались еще двое — Жирдяй и Сопля, слабаки, которых приходилось защищать. В старших классах они стали неразлучной четверкой.

Степан был прекрасным рассказчиком — я знал это еще по старым временам, с первого интервью, которое у него взял.

Кто хоть немного знаком с журналистским ремеслом, знает, какая это морока подготовить записанное на магнитофон интервью для печати. Интервьюируемые в большинстве своем на удивление косноязычны — причем не только те, кого мы называем простыми людьми, но и известные личности тоже: деятели науки и культуры, директора заводов, чиновники самого высокого полета. Одно дело, слегка подрезав, пустить запись в эфир — устная речь и есть устная речь: легкое эканье и меканье ее даже красит. Но когда все это один к одному напечатано на бумаге, волосы дыбом становятся. И приходится нашему брату, интервьюеру, незаметно, легким прикосновением пера облагораживать речь своих героев, править неграмотно построенные фразы, убирать избыток вульгаризмов, стараясь при этом сохранить речевую индивидуальность, легкую шероховатость, неприглаженность речи.

Со Степаном у меня все было иначе. Он говорил гладко, фразы строил правильно, не злоупотреблял простонародными выражениями. У него была плавная литературная речь — так отвечают на экзамене отличники из отличников. Перенесенное на бумагу, все это казалось немного искусственным и недостоверным. Так что мне приходилось порой решать обратную задачу: чуть-чуть загрублять и опрощать своего Степана, придавать написанным с его слов текстам оттенок разговорности. С годами его речь, сохранив правильность и литературность, обогатилась партийно-канцелярскими оборотами — бдения во всевозможных президиумах не могли не сказаться. Но в компании, за столом Степан оставался превосходным рассказчиком — заслушаешься.

Вот и сейчас я слушал его, и перед моими глазами стояла четверка дворовых пацанов, четверка друзей — водой не разольешь. Основательный, правильный во всех своих поступках крепыш Борька, готовый для друга снять с себя последнюю рубаху. Юркий, скорый на любую шкоду Косой — уже тогда слегка приблатненный, с «фиксой» во рту, в кепчонке-шестиклинке и «перышком» в кармане. Это пара лидеров. И их ведомые: маменькин сынок Жирдяй, большой, задастый, неуклюжий — второй разряд по шахматам, «отлично» по математике и физике, сплошные пропуски на уроках физкультуры; и тощенький заморыш Сопля — многодетная еврейская семья, младшие донашивают обноски старших, но есть неистребимая тяга к общественной работе — звеньевой в пионерском отряде, редактор стенгазеты, староста класса.

Ведущих мне довелось узнать. Как жаль, что жизнь не свела с ведомыми…

— И ты знаешь, что удивительно? — говорил мне Степан, уже заметно уставший, голос слабый, капельки пота на лбу и лысине, но глаза живые, помолодевшие. — Ведь все выбились, людьми стали. Из нашего класса, с нашего двора только мы четверо стали городскими знаменитостями. Ну, обо мне ты сам все знаешь. Жирдяй и Сопля окончили Плехановку в Москве. Жирдяй, пока не сгинул в конце прошлого года, был начальником горпищеторга, сколько секретарей горкома сменилось, а он все на раздаче — скажи, не слабо? А Сопля до самой эмиграции в Израиль ведал всеми кладбищами, тоже человек немаленький. Правда, Косой ему здорово помог, особенно после того, как женился на его сестре…

— Постой, постой! — перебил я Степана. — Твой Сопля это, случаем, не Аркадий Захарович Шик?

— Он. А ты что, его тоже знаешь?

— Знаю, — сказал я.

— Ну вот. Я и забыл, что ты весь Энск знаешь, — не удивился Степан. — Да, о чем я? Ну да, Косой, значит, ему здорово помог, поставил его на ноги. Косой всем нам помогал. Знаешь, все-таки он среди нас самый сильный, самый талантливый. Выше всех пошел — сам говоришь, видел в Нью-Йорке…

Тут снова появилась сестра и стала делать мне знаки — больному, мол, пора отдохнуть. Но Степан заметил это и сердито замахал свободной от капельницы рукой: уходи, не мешай с человеком общаться, дай в кои веки выговориться.

Оказывается, Натан после школы, едва ли не единственный в городе, поступал в Московский университет на юрфак, и был бы наверняка принят, когда бы не пятый пункт. В этом Степан не сомневался. Косой не пал духом и поступил на заочный юридический. Потом он и Степан в одно время ушли в армию, а после дембеля пришли на шинный — Степан учеником сборщика, а Косой работал на автопогрузчике и продолжал учиться, пока не сел. Жирдяй и Сопля приехали летом на каникулы перед последним курсом Плехановского, и как-то раз все четверо завалились на танцы. Там у Аркашки случилась какая-то история: то ли пристали к его девушке, то ли наоборот. В общем, вышла драка. Жирдяй и Сопля благоразумно смылись, а Борька и Косой изрядно отметелили превосходящего числом неприятеля, при этом Косой имел неосторожность достать ножик и кого-то оцарапать. Взяли в милицию, завели дело, Натан благородно выгородил Борьку, взял всю вину на себя и сел. Вышел он через год другим человеком — взрослым, жестким, несгибаемым. Бросил мальчишеские забавы, женился на Дорке и устроился кладовщиком на овощебазу. С этого и началось его стремительное восхождение к вершинам влиятельности и благосостояния.

— Вот ты обо мне столько лет писал, героя себе нашел, — продолжал Степан. — Можно сказать, всю мою жизнь прохронометрировал. Сколько у меня минут на шину уходит, сколько времени сплю, над учебниками сижу, с Тамаркой в койке Вовку делаю, на парткомах зеваю. Думаешь, ты всю мою жизнь знаешь? Ни хрена ты не знаешь! У нас с Косым еще одна жизнь была, другая.

Натан сел второй раз, уже будучи самым молодым в истории Энска директором крупнейшей городской овощебазы, — получил большущий, по должности и по наворованному, срок. Но деньги уже были, серьезные деньги, и они работали. Какие-то эпизоды отпали, срок скостили, и надежнейший из друзей, теперь уже безусловный лидер спаянной с дворовых лет четверки вскорости вновь вернулся в город. Немного отдохнув и отъевшись после зоны, Косой купил цех и развернулся в нем вовсю. Он никогда не был жмотом и щедро отстегивал по городской вертикали. А его друзья, уже успевшие занять определенное положение в партийной и советской иерархии, помогали ему в этом.

Понимаешь, Жирдяй и Шик могли уже запросто войти к любому из замов предгорисполкома, а меня к тому времени избрали в бюро горкома, — рассказывал Степан. — Все каналы, все связи — вот они. А денег — хоть жопой ешь. Не буду тебе выкладывать все детали, тут много тонкостей. Надо город знать, людей знать, ты-то все больше по верхам… В общем, мы прикрывали Косого, а Косой нас кормил, поил и развлекал, делал нам красивую жизнь. Как наш старшина говорил: родина вас кормит, поит, в баню водит. Косой в этом смысле был нам матерью-родиной. И в баню водил. Знаешь, какие мы бани за городом закатывали, какие девки были… Я тогда и пить начал, — голос Степана на мгновение угас. — Да, о чем я? Мы оберегали Косого, помогали ему делать бабки, а он делал нас. Честно тебе скажу: вся эта шумиха со мной, ну письмо Брежневу, обязательства-сверхобязательства, — это идея Косого. Таких, как я, на шинном было в то время с десяток. Косой устроил, чтобы выбрали меня. И Соплю на кладбища поставил он, и Жирдяя на раздачу — тоже он.

Так друзья прожили несколько безмятежных лет. А потом в одночасье все сломалось. Обычно Натанова ежемесячная отстежка на городские верха проходила через Степана. Но случилось ему лечь в больницу с сильным воспалением легких, потом его — такие кадры надо беречь! — на месяц отправили в крымский санаторий, и передачу взяток взял на себя Шик, он, кстати, давно к этому рвался.

— Надо знать Шика. Он с детства был бзделоват, как… А как начальником стал, еще пуще боялся подставить собственную жопу. В общем, стал брать конвертики у Косого и передавать их Жирдяю, чтобы тот раздавал сам. Когда я вернулся из санатория, Сопля сказал мне, что дело налажено и чтобы я больше не держал все это в голове, мол, теперь все хлопоты они с Жирдяем берут на себя. А мне что, больше всех надо?

Через несколько месяцев Натана взяли. Цех был опечатан, все имущество арестовано. У начальника горпищеторга и городского похоронщика тоже были какие-то неприятности, но со временем все уладилось. Степану на бюро горкома влепили выговор — но какой же партиец без выговора? Понятное дело, друзья не смогли активно бороться за судьбу Косого, их бы неправильно поняли. Но Дорочка сражалась как львица, был московский адвокат, который опять-таки сумел убрать из дела несколько эпизодов, и Натан получил всего-навсего пятерик, который, впрочем, отсидел от звонка до звонка. Во время его отсидки, смущенно сказал Степан, они изредка навещали Дору и девчонок. А что они еще могли для него сделать? К тому же Дорочка ни в чем не нуждалась — все нажитое Натаном было записано на нее, а какая-то часть ценностей хранилась у Шика, меньшая часть. И слава Богу, что меньшая, потому что эти ценности пропали — то ли кража была, то ли вымогательство. Или еще что.

Знакомые рассказывали, что с последней отсидки Натан вернулся хмурый и злой: все собирался расквитаться с городским начальством — годами их кормил, а они его сдали. Сам Степан его не видел — был с делегацией в зарубежной поездке. Возвратившись домой, сразу повидаться не выбрался, а потом не рискнул: Натана буквально за две недели выбросили из страны.

— Знаешь, как это делалось. Выбирай: либо в Мордовию, либо в Жидовию. Вот тебе израильский вызов, и чтоб через несколько дней духу твоего не было! Счастье еще, что у Доры оставались деньги, Натан сумел-таки сунуть кому надо и что-то вывез, а то бы уехали без штанов. С тремя девками-то. А мы с ним так и не повидались. Я знаю, мне говорили, он до сих пор на меня обиду держит. И я себя чувствую подлецом. Но скажи, ему лучше было, если бы я тогда с ним засветился и тоже полетел? Нет. И Жирдяй носу к нему не показывал. Ну, Сопля как родственник раз-другой у Дорочки появился. Ему ничего не было, не тронули, он так на своем месте в горисполкоме и остался. А уж потом, через несколько лет тихо уехал в Израиль.

Степан замолчал и прикрыл глаза. Вид у него был хуже некуда.

— Может, мне уйти? — спросил я. — А ты отдохнешь немного.

— Нет, посиди еще, — сказал Степан. — Дай мне попить.

Я взял с тумбочки поилку и подал ему. Степан припал губами к носику и долго жадно пил.

— Вроде бы ни в чем не виноват, а что-то внутри точит, — снова заговорил Степан. — Когда Косого выкинули, Шик на меня наскакивал: я, мол, в горкоме мог словечко замолвить. Херушки! Кто бы стал меня слушать? Да дело тогда так закрутилось, что сам первый не смог бы остановить. А я все равно мучился — вроде бы предал. С тех пор все у меня и покатилось: с завода выгнали, из партии поперли, Тамарка и та… Слушай, будешь с Косым говорить или писать ему, ну скажи, что ни в чем я не виноват, ничего не мог сделать для него. Ну ладно, обосрался, полные штаны были, сподличал, но ведь не предал же, не подставил. Так и скажи ему. Если может, пусть простит. А я ему потом напишу. — Он замолчал и после долгой паузы прошептал уже совсем слабым голосом: — Знаешь что, ты сейчас иди, может, подремлю немного, а то я что-то совсем хреновый стал. Ты еще придешь?

Пообещав Степану вернуться после обеда, я поднялся и пошел по коридору. На широкой площадке перед лестницей я увидел дверь с табличкой «заведующий отделением» и, поколебавшись, постучал.

Доктор Шапиро был внимателен и любезен. Больной Крутых? Ну как же! Здесь, батенька, целый букет: печень, легкие, сердце, общее состояние сосудов; организм на редкость могучий, но страшно ослаблен от злоупотребления алкоголем, неправильного питания, отсутствия должного ухода. Он, знаете ли, впервые, может быть, за пятнадцать лет обратился к врачам, полнейшее бескультурье, полнейшее пренебрежение к собственному здоровью. И знаете ли, был известнейшим в городе человеком, многие его помнят, он лежал у нас в отделении в середине семидесятых с пневмонией. С тех пор сильно опустился, сдал, но ничего угрожающего. Еще неделю-другую подержим и выпишем. Вы кем ему приходитесь? Просто знакомый? Очень хорошо, что навестили его. А то человек совсем заброшен. Вы же знаете, какое питание в больницах. Мне говорили, ему носит передачи какая-то старушка, но ей и самой, наверное, есть нечего, что она ему может принести? А ему фрукты нужны, свежий творог, мед. Очень хорошо, что вспомнили наконец человека. Вот и вчера приходили о нем справиться, передачу принесли. Мы всегда переживаем за одиноких больных, я искренне рад, что у Крутых вроде бы все налаживается.

Спасибо, доктор. Не стоит благодарности, заходите.

И я отправился в гостиницу, намереваясь вернуться к Степану после обеда. Перекусил в буфете и прилег у себя в номере вздремнуть — ночка в обезьяннике давала о себе знать. Но так и не заснул: из головы не шла исповедь Степана. Ну что ж, выходит, задание Натана с честью выполнено. И хорошо, что Степан чист, напишу подробно в Нью-Йорк, потом сами спишутся, созвонятся, глядишь, отойдет Натан, забудет старые обиды, простит. С детства дружили все ж. А Шик? Странно, непонятно вел себя этот тип. Что-то неясное, недоговоренное есть во всей этой истории.

Провалявшись без сна около двух часов, я встал и отправился на рынок. Взял рекомендованный доктором Шапиро рыночный творог, купил баночку меда и пошел к Степану.

Был час посещений, меня беспрепятственно раздели в гардеробе, и, облачившись в белый халат, я поднялся на второй этаж. Прошел по теперь уже людному коридору отделения, миновал клизменую и остановился возле кровати Степана. Кровать была пуста, постель убрана.

Рядом стояла баба Нина с красными глазами.

— Прибрал Бог нашего Степочку, — сказала она и тихонько заплакала.

Среди обрывочных мыслей, которые промелькнули у меня в голове, одна была самой острой и назойливой. В духе крикливого воинствующего атеизма, в котором вырос и прожил всю свою сознательную жизнь, я внезапно осознал: Степана Сидоровича Крутых, не старого и крепкого еще человека, прибрал никакой не Бог, а Аркадий Захарович Шик.

Глава 22

— Ты нашел его? Ты наше… го… ашего…

Голос приплывал издалека, и вслед за ним, догоняя его и искажая, колотя металлическими молоточками по барабанным перепонкам, накатывало эхо. Я силился вспомнить, где слышал этот голос, пытался зацепиться за достигавшие моего сознания клочки слов, но вместе с откатывающейся звуковой волной их смысл уплывал от меня, смешивался с далекими шумами и растворялся в их плеске.

У меня был тяжелый день: все, что делается после смерти человека, легло на мои плечи. Я прозванивался в горком и на шинный, получал справки и выписки, ездил за Тамаркой с Вовой, потом за Зиной, ходил вместе с ними и бабой Ниной в морг.

Где-то ближе к вечеру возник Шик и внес в наши скорбные дела покоробившие бабу Нину суетливость и многословие: ах ты, Господи, какое несчастье, кто бы мог подумать, еще вчера, говорили, вроде бы пошел на поправку, и вот тебе и раз, как спешил жить, так и уйти поспешил, Тамарочка, деточка, ты ни о чем не беспокойся, я все устрою, какое вскрытие, зачем вскрытие, сказано же, острая сердечная недостаточность, при такой жизни, при таком изношенном организме достаточно небольшого толчка, вот встретился со старым знакомым, переволновался, много ли надо… Он говорил, говорил, обнимал поочередно Тамару, Вову и Зинаиду, бегал к телефону, возвращался и, наконец, исчез столь же стремительно, как и появился.

Я развез по домам Тамару с Вовой, Зинаиду и бабу Нину, и, когда заполночь вернулся в гостиницу, меня шатало от усталости.

Люда, надо отдать ей должное, проявила неожиданную для меня деликатность: не лезла с расспросами, а молча расстелила постель и оставила меня в спальне одного. Но заснуть я не мог — лежал и думал.

Степан никогда не был мне близким человеком. Не случись всей этой истории с Натаном, моей поездки по его поручению в Энск, всколыхнувшей давно забытое, нелепых поисков Степана, которые неожиданно увенчались успехом, а потом его гибелью, не будь всего этого, неожиданная смерть моего героя вряд ли подействовала на меня столь сильно. Узнай я в Москве о его внезапной и преждевременной кончине, наверное, опечалился бы и прокрутил в голове банальнейшую из банальных истин о бренности всего земного и дал бы приличествующую случаю телеграмму. Но вышло-то по-другому. Я искал Степана всего-то три дня, но в это время он стал мне ближе, чем за годы прежнего с ним знакомства; за пару часов у его больничной койки я узнал о нем больше, чем вместилось во все мои слюнявые очерки. И за эти три дня плюс два часа он стал мне близким человеком — наверное, потому, что впервые по-настоящему предстал передо мною не в бронзе, а во плоти. Я нашел его и тут же потерял. Догадывался, знал о нависшей над ним опасности, но не успел прикрыть, опоздал, всего на сутки опоздал. Не уберег.

Теперь ему уже ничем не поможешь. Как говорит Натан, поздно, Фира, пить кефир. Помочь — поздно. Но найти мерзавцев никогда не поздно. А чего их искать? Вот они. Шиковых рук дело, чьих еще? Младенцу ясно, но разве докажешь…

Я ворочался, должно быть, часа два, пока не принял таблетку реланиума и стал медленно проваливаться, погружаться в сон.

И тут задребезжал телефон — звонок за звонком, без пауз, зло и беспощадно. И голос, подстегиваемый эхом.

— Ты нашел его? Ты наше… го… ашего…

Расплывающийся в моем сознании смутный силуэт сконцентрировался, обрел знакомые черты, превратился в Натана. Что у них за мерзкая привычка звонить среди ночи!

— Так ты видел его или нет? — Голос Натана казался мне напряженным и взволнованным.

— Видел, — ответил я, медленно приходя в себя.

— Ты спросил его про меня, про Косого? Что он тебе сказал?

— Он мне много чего сказал. Только больше ничего не скажет. Его уже нет. Он умер.

— Что?!

— Степан умер в больнице. Несколько часов назад. Я пришел к нему, а его уже нет.

Молчание в трубке.

— Чего вы молчите? Вы меня слышите, Натан Семенович?

— Слышу, дорогой, слышу… Ой, вейз мир… Отчего он умер?

— Откуда мне знать? Я не доктор, — сказал я и с неожиданной для самого себя злостью добавил: — Вам лучше знать. Думаю, ему помогли. И догадываюсь кто.

Снова молчание.

— Который у вас час?

Я взял с тумбочки часы и посмотрел на едва различимый циферблат.

— Полтретьего ночи.

— Прости, сынок, что разбудил. Я не могу разыскать Аркашу. Ты его видел?

— Да.

— Он почему-то мне не звонит. У него все в порядке, он здоров?

— По моим наблюдениям более чем.

— Тогда почему… Послушай, ты не знаешь, как у него дела на нефтехиме? С Ринатом встречался? Аркаша должен был ему передать… Ты меня понимаешь? Ладно, это не телефонный разговор. Что с контрактом — подписали?

Теперь молчал я, обдумывая ответ. Ну что я скажу Натану? Жулик его драгоценный Аркаша, мерзавец и жулик. Если не убийца. И коли что-то ценное передано с ним для Валиева, то не видать этих ценностей больше ни Натану, ни Ринату. И никакого контракта не будет, потому что Валиев не идиот и за версту видит мошенника и краснобая…

— Алло! Алло! Куда ты пропал?

— Никуда я не пропал. Натан Семенович, я просто не знаю, что вам сказать. Тут все очень сложно, и я не все понимаю, но мне кажется, как бы это помягче, что ваш шурин не лучшая кандидатура для ведения переговоров. Мне кажется, у него с Валиевым ничего не получится. Конечно, я могу ошибаться…

Боже, кто меня тянет за язык? Чего я лезу не в свое дело?

— Знаешь что, родной… Нет, ничего не нужно. С Ринатом я разберусь сам. И Аркаше ничего не говори, это дело семейное… Когда похороны?

— Завтра.

— Ты ведь будешь на похоронах, да? Скажи Тамарке, скажи Вове: я их помню, мы с Дорочкой с ними, а если что и было, то забыто. Ты скажешь? Очень тебя прошу! И узнай, обязательно узнай, чем я могу им помочь. Деньгами, посылкой, я знаю… Обещаешь?

— Обещаю.

— Спасибо, родной. Когда ты возвращаешься в Москву?

— Думаю, сразу после похорон.

— Я не знаю, могу ли тебя после всего просить об этом. Прости меня, старика. Пожалуйста, останься еще хоть на несколько дней. Узнай — кто? Ты понимаешь, о чем я?

— Да, Натан Семенович, понимаю, теперь понимаю.

— Узнай! Для меня сейчас нет ничего важней. Попроси… Попроси Алика, он верный человек, он тебе поможет. Спасибо тебе, родной, за все. Зай гизунд.

В трубке клацнуло, голос Натана пропал, остались одни шумы — далекий гул Атлантики, потом и он исчез. Несколько секунд я послушал тишину и положил трубку.

Узнай — кто. Натану не нужно было просить меня об этом. Сейчас я сам больше всего на свете хотел знать — кто?

Траурный митинг на шинном не разрешили. Должно быть, гражданская панихида по исключенному из партии, пусть он хоть трижды герой, пусть увековечен в бронзе, показалась кому-то в горкоме столь же неуместной, как похороны вероотступника или самоубийцы в церковной ограде. Но заехать к шинному по дороге из морга на кладбище все-таки позволили.

Состоявшая из двух похоронных автобусов процессия остановилась возле заводоуправления. Из бюро пропусков вытащили канцелярский стол, на него и поставили обитый кумачом, обвитый черной лентой гроб. Сняли крышку.

Заботу о цветах взял на себя Аркаша и не подвел: по самые плечи тело было убрано красными и белыми гвоздиками. Тамарка принесла в морг парадный темно-коричневый костюм, белую рубашку и строгий галстук — Степан лежал в гробу суровый и значительный, и мертвое его лицо казалось мне не таким изможденным, как при жизни, на больничной подушке. Если бы не венчик — листок с заупокойной молитвой на лбу, в покойном, пожалуй, можно было узнать оригинал бронзового изваяния у горкома.

Во время своих тщетных поисков по партийным и производственным каналам я пришел к немало удивившему меня тогда выводу: Степана, гордость шинного, в недавнем прошлом городскую знаменитость, напрочь забыли; был человек — и нет человека. Я ошибался, Степана помнили, по крайнем мере на шинном. Едва гроб поставили на стол, его обступили люди в телогрейках и спецовках. Народ все прибывал и прибывал, у проходной собралась толпа любопытных. Появились цветы и еловые ветки, принесли большой уродливый венок.

Поскольку траурный митинг не разрешили, речи, видимо, не планировались, но у гроба переминалась небольшая группа мужчин и женщин явно официального вида — что-то вроде делегации от завкома. Одна из профсоюзниц, средних лет крашеная блондинка с намалеванным поверх губ ярко-красным сердечком, сделала знак рукой, требуя внимания.

Я стоял поодаль вместе с Тамаркой, Вовой и Зиной, отсюда невозможно было разобрать, что говорит профсоюзница, но отдельные слова долетали до нас: …завершил свой жизненный путь… знали на нашем заводе… последние годы жизни омрачены… тем не менее… останется в нашей памяти… после обеда он уже будет там… Она показала рукой куда-то наверх, и я не мог взять в толк, почему Степан вознесется на небо именно после обеда и чей обед имеет в виду дама, может, речь идет просто-напросто об обеденном перерыве в заводоуправлении. Впрочем, скорее всего, я не понимал даму в силу своего теологического невежества, подлого атеистического воспитания. И еще я подумал: попробовал бы кто сказать такое у гроба несколько лет назад, вот шуму-то было! И тут же устыдился своих суетных мыслей.

Гроб поспешно закрыли и погрузили в автобус. Процессия, к которой присоединился заводской фургон с надписью «люди» на борту, двинулась дальше.

Народу на Зареченском кладбище собралось в несколько раз больше, чем у шинного. Сработали, должно быть, старые связи Шика, и могилу для Степана вырыли не в уходящей к реке низинке, где покоятся недавно усопшие энчане, а в самом центре, среди довоенных захоронений — в лабиринте чугунных оград, памятников и надгробий. Так что подобраться к раскрытой могиле удалось немногим, а основная масса людей, человек триста, расположилась небольшими группами поодаль, возле автобусов. Гроб не выносили — чего-то ждали.

Наконец стала понятна причина задержки: подкатил еще один фургон, из него стали вылезать люди в военной форме с медными трубами. Оркестр построился, продул инструменты и простуженно заиграл. Из автобуса-катафалка выдвинули уже раскрытый гроб, его подхватили шестеро дюжих мужиков, должно быть, с шинного, и понесли. Нести покойного по узкой обледенелой тропинке между могильными оградами было неудобно, мужики с кряхтеньем перехватывали гроб и вполголоса матерились. Я взял Тамару под руку и повел к могиле, за нами потянулись остальные. На аллее духачи наяривали Шопена.

Гроб поставили на черный ящик-постамент. По левую руку Степана встали родные, баба Нина и я, по правую — заводчане, среди них знакомый мне сборщик, у изголовья — Шик с траурной повязкой на рукаве. В стороне, неподалеку от открытой могилы стоял высокий совсем молодой священник с большой черной бородой, которая на его свежем юном лице выглядела настолько чужой, что казалась приклеенной.

Аркаша повернулся в нашу сторону и прошептал, адресуясь главным образом ко мне и Тамаре:

— Хорошее место, высокое, сухое. Очень трудно было получить, спасибо, меня еще помнят — не могли отказать.

Вид при этом у него был донельзя самодовольный, и я подумал, что Аркаша тут же, над гробом непременно скажет, сколько он выложил за высокое и сухое место. Но он придал лицу скорбно-торжественное выражение, прокашлялся и заговорил, стараясь, чтобы слышно было не только тем, кто стоял возле гроба, но и непротиснувшимся к могиле, оставшимся на аллее.

— Сегодня у нас скорбный день. Сегодня мы провожаем в последний путь нашего дорогого Степана Сидоровича Крутых. Я знал его с раннего детства, мы жили с ним в одном доме, учились в одном классе, читали одни и те же книги, чтобы вырасти такими же стойкими и преданными нашей любимой родине, как Павка Корчагин и молодогвардейцы. И всю свою жизнь мы были верны заветам героев. Вы знаете, как замечательно трудился дорогой наш Степан и как высоко родина оценила его трудовые подвиги. — Аркаша простер руку над гробом — туда, где на кладбищенской тележке были сложены приколотые к красным подушечкам награды Степана: несколько орденов и медалей и две золотые звезды.

При виде звезд я вспомнил купленные на барахолке по поручению Натана цацки — «не фуфло, а настоящие, Натан за настоящее хорошо платит» — и обрадовался: пусть в Натановой кладовке-арсенале и не фуфло висит, но награды Степана не уплыли в Америку, а останутся у Тамарки и Вовы.

— Мы, близкие друзья Степана, — продолжал Шик, — радовались его успехам, поддерживали его в трудную минуту. — Аркаша наклонил голову набок и строго оглядел слушателей, словно удостоверяясь, поняли ли те, как велик его личный вклад в становление Степана как гражданина и героя труда. — Нашего дорогого друга больше нет с нами, преданная Тамарочка лишилась любящего мужа, Володенька остался без заботливого отца. Но мы не прощаемся со Степаном Крутых, его бронзовый бюст навеки останется украшением нашего города. Спи спокойно, дорогой наш Степа. Память о тебе навсегда останется в наших сердцах. А теперь, — сказал Аркаша без всякого перехода, — слово предоставляется представителю шинного завода, на котором долгие годы замечательно трудился покойный.

Мне почудилось, что сейчас посыплется скороговорка массовика-затейника: просим, просим, давайте-ка все попросим! Но Шик скорбно потупился и шагнул в сторону, как бы уступая место следующему оратору.

Однако следующий оратор у изголовья гроба не появился. В группе заводчан произошло небольшое замешательство — выступать явно никто не готовился. Наконец вперед шагнул знакомый мне сборщик и, смущенно теребя в руках кепарь, сказал:

— Степан у нас в цеху работал долго. — Помолчал. — Долго работал. Его многие помнят, вспоминают о нем хорошо. — Помолчал. — Сколько уж его на заводе нет, а никто так работать не может. Его высоко заносило, а он все равно был своим. — Помолчал. — Хороший мужик был Степан. Свой мужик.

Сборщик постоял еще с полминуты, как бы раздумывая, не сказать ли чего еще, и спрятался среди своих.

— Кто еще хочет сказать о покойном? — строго спросил Шик, осматриваясь по сторонам.

Все молча отводили глаза.

Шик глянул в мою сторону. Я помотал головой.

— В таком случае траурный митинг объявляю закрытым, — сказал Шик и вопросительно посмотрел на батюшку.

Придерживая рясу рукой, чтобы не заляпаться глиной, к гробу подошел молодой священник и начал читать за упокой: «…во блаженном успении вечный покой подаждь нам, Господи…»

У него был доброжелательный взгляд и тихий сипловатый голос, от которого почему-то становилось спокойнее на душе и пропадала неловкость, которую я всегда испытываю на похоронах.

С крестом и кадилом в руках батюшка трижды обошел вокруг гроба и вновь остановился у изголовья.

В руках у Тамарки и бабы Нины горели тонкие свечки, снизу обернутые бумажными фунтиками, чтобы не закапаться воском. Несколько огоньков трепетало и в группе заводчан. На голову Степана падали редкие снежинки и оставались лежать, не тая, на лбу и редких волосах.

«Со святыми упокой, Христе, душу усопшего раба Твоего Степана, праотец, отец и братий наших, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная. Аминь».

Странное и нелепое, как все эклектичное, смешение двух погребальных обрядов — советского, к которому я привык, считал естественным и единственно возможным для себя, когда придет мое время, хотя, если вдуматься, какая мне тогда будет разница, — и христианского, православного, всегда казавшегося мне душевным и добрым, но архаичным, каким-то наивным, уместным разве что для прощания с древними, родившимися до нашей динамичной эры старухами, чем-то вроде этнографического спектакля. Но вот что удивительно, непонятно: первая часть похоронного обряда, советская, оставила после себя тоску и пустоту, а вторая, наивная и архаичная, — надежду, нет, пожалуй, еще не надежду, а только смутное желание расслабиться, отдаться вере в желанный, как сон после утомительного дня, вечный покой — даждь нам его, Господи! — нерассудочной вере в жизнь бесконечную без болезней, печалей и воздыхания, без подлости и предательства. Ишь чего захотел! А хорошо бы…

Батюшка тем временем осенил Степана крестом и отошел. Тамарка нагнулась к гробу и замерла, зарывшись лицом в цветы, — виден был только черный платок. Вова неуклюже ткнулся губами в лоб Степана, за ним попрощалась с братом Зинаида, баба Нина припала к большой Степановой руке, я коснулся гроба у изголовья и отошел в сторону.

Гроб закрыли.

Шик сделал знак могильщикам, и четверо здоровых красномордых — от свежего воздуха? от водки? — парней в телогрейках и заляпанных глиной сапогах приподняли гроб, просунули под него веревки, легко подняли и разом опустили в могилу. Духачи снова задули в медь, и собравшиеся возле похожей на окоп полного профиля ямы стали бросать в нее комья глины — бруствер таял на глазах.

Я бросил свою горсть одним из последних, когда края могилы почти сравнялись с грязным, затоптанным снегом, и заметил, что могильщики — во пьянь! — забыли выдернуть из-под гроба веревку. А Бог с ней, подумал я, Степану она теперь не помешает, вот только кладбищенская команда лишилась орудия производства, но это в конце концов их проблема. Впрочем, могильщики не стали сокрушаться из-за потерянной веревки, а завалили торчащие концы глиной и стали лопатами подправлять могильный холмик. Уложив на него цветы и венки, сделав все честь по чести, мы еще немного постояли у могилы и потихоньку пошли к выходу с кладбища.

У ворот я заметил своих старых собутыльников — детину и интеллигента, причем последний недвусмысленными жестами предлагал мне снова быть Шепиловым. Я развел руками, мол, рад бы, да не могу. И в самом деле не мог: хотелось мне этого или нет, а сказать честно, совсем не хотелось, надо было ехать на поминки — у ворот стоял под парами автобус, в котором уже разместились Зинаида, баба Нина и еще несколько незнакомых мне людей.

Возле автобуса Шик обнимал за плечи Тамарку и Вову. Я направился к ним, но меня окликнули с другой стороны. Обернувшись, я увидел приближающегося ко мне Мая и не мог скрыть удивления.

— А вас каким ветром сюда занесло? — спросил я, сдержанно ответив на его приветствие.

— Ну что вы говорите! — удивился моему вопросу Май. — Мы намерены всерьез обосноваться в Энске, хотим работать с Ринатом Гамизовичем, что называется, на постоянной основе. Так что надо обживаться, заводить нужные знакомства, так сказать, дышать воздухом города. А для Энска, мне ли вам говорить, это такое печальное событие. И кстати, с Аркадием Захаровичем договорились повидаться. Удивительно обаятельный человек! Вы со мною согласны?

Краем глаза я видел, что обаятельный человек нас заметил и, не выпуская из своих объятий Тамарку и Вову, сделал несколько шагов в нашу сторону.

— И весьма коммуникабельный, — продолжал нахваливать Шика Май. — Не чета вам. Мы с ним едва познакомились, но уже нашли немало точек соприкосновения. Он прекрасно понимает, что интересы господина Казака тесно связаны, можно сказать, переплетаются с нашими. Он деловой человек и способен увидеть перспективу, чего, к великому сожалению, лишены вы, дорогой друг. Боюсь, мы скоро потеряем к вам всяческий интерес, со всеми вытекающими, неприятными для вас последствиями. — Май засмеялся, показывая, что это всего лишь дружеская шутка.

Шик представил Мая Тамарке и Вове, Май церемонно выразил свои соболезнования.

— Тамарочка, детка, — сказал Аркаша, прижимая ручку к груди, — ты знаешь, я сделал все, что в человеческих силах. И впредь вы можете на меня рассчитывать. А сейчас, к сожалению, должен вас покинуть. Дела. Ну совершенно неотложные дела. Надеюсь, ты поймешь и простишь.

Он расцеловал Тамару и Вову, они полезли в автобус, я последовал за ними. Когда я уже стоял на ступеньке, Шик взял меня за руку и придержал.

— Мы с вами оба потеряли близкого человека, — вкрадчиво зашептал Аркаша, — и пусть эта невосполнимая потеря сгладит мелкие шероховатости, которые возникли между нами в последние дни. Вы же видели, что я сделал для Степана, вы понимаете, чего это мне стоило… Я знаю, Натанчик хочет, чтобы вы продолжали копаться во всей этой грязи, он человек горячий, нетерпеливый. Но теперь, когда с нами больше нет Степы, вся эта история, как вы понимаете, потеряла актуальность. Кое-что еще предстоит выяснить, и я этим займусь. Дело прошлое, но я и сейчас считаю, что вы напрасно искали Степана, не хочу вас ни в чем обвинить, однако ваша беседа с ним, не знаю уж, о чем вы там разговаривали, наверняка не прибавила ему здоровья, а то и ускорила его кончину. — В голосе Шика появилась неприкрытая угроза. — Вы меня понимаете? Я хочу, чтобы вы меня хорошо поняли и впредь держались подальше от наших семейных дел.

Я освободил руку и поднялся в автобус. Водитель закрыл за мной дверь. Когда мы отъезжали от кладбищенских ворот, я видел, как Аркаша и Май усаживались в вишневый «гранд чероки». За рулем сидел Егоров.

Народу на поминки собралось немного, всего человек пятнадцать: помимо своих, несколько человек с завода, соседи Крутых и негородского вида родственники, которые и впрямь оказались деревенскими. Потолкавшись в прихожей и очереди возле туалета, все быстро расселись за столом.

На серванте возле большой фотографии Степана, молодого, красивого, ясноглазого, такого, каким я его знал, поставили стопку водки и тарелку. Баба Нина обнесла всех кутьей и блинами, выпили, не чокаясь.

После второй и гости, и хозяева начали отходить от кладбищенской промозглости, улыбки на лицах потеснили скорбь, даже Тамарка, еще минуту назад серо-зеленого цвета, чуть зарумянилась. Еще и еще помянули Степана, вспомнили его незлобивый характер, его вспыльчивость и отходчивость, щедрость и широту душевную, добрые дела, на которые он был скор; выступавший на похоронах сборщик рассказал, сколько внимания и заботы уделял покойный сопливым пацанам из ПТУ, а профсоюзная дама в белой блузке с черным галстуком-шнурком — та, что предвещала послеобеденное вознесение Степана, поведала о его неугомонности в общественной работе. С каждой выпитой рюмкой мне тоже становилось все теплее и уютнее среди этих людей, и я рассказал о своей первой встрече со Степаном, о том, как сразу заворожил он меня своей красотой и статью. Кто-то из мужиков эту тему подхватил и попытался продолжить, мол, висли на нем бабы и вообще был он ходок из ходоков. Но на мужика строго посмотрели — можно ли такое при вдове? — и он замолчал. А Тамарка сделала вид, что ничего не слышала, и стала подкладывать всем в тарелки. А Вова слушал, и глаза светились гордостью — вот какой у меня был отец!

Как-то незаметно разговор перешел на последние месяцы жизни Степана. Зина стала рассказывать, как брат жил у нее после ухода из дому. Пил немного, хотел совсем завязать, и завязал бы, наверное, — волевой был человек, если что решал, доводил до конца, — но вселилось в него непонятное беспокойство: куда-то надолго уходил, возвращался сильно выпивши, проверял, хорошо ли заперта дверь. А когда пропал Геннадий Петрович, вообще стал сам не свой, несколько дней не выходил на улицу, а потом ушел и не вернулся.

Геннадий Петрович? Кто такой Геннадий Петрович? Это спросил я. Как, вы не знаете? Ну как же! О нем до сих пор город судачит. Геннадий Петрович Жердяев, большой человек, столько лет во главе пищеторга, столько лет город кормил, и неплохо кормил, конечно, снабжение не московское, но ведь в других городах шаром покати, а у нас в магазинах и мясцо, и колбаска какая-никакая, и рыбка, сюда из других областей за продуктами приезжали, целыми автобусами. Он один из городского начальства Степу не бросил, не оставил в беде. Заезжал, продукты приво-зил, иной раз и бутылочку, хоть и знал, что не стоит. Баловал Степу. Одно слово — друг детства, он, Жирдяй, из друзей у Степы один оставался. И в одночасье пропал.

Однажды Геннадий Петрович Жердяев вечером уехал с работы, а до дома не доехал. Как в воду канул. Четыре месяца прошло, а его все ищут. Дела на службе в безукоризненном порядке — ревизии ничего темного не нашли, все до копейки сходится. Никому дорогу не перебегал, пользовался всеобщим уважением, великолепный семьянин. И вот нет человека…

Когда тема загадочного исчезновения Жирдяя-Жердяева была исчерпана, посудачили о других общих знакомых и, как водится у нас на поминках, все реже стали вспоминать о том, ради чего и ради кого собрались. Люди с шинного заспорили о своем, сборщик набычился и нагрубил профсоюзнице, она чуть не расплакалась, потом их помирили, было рассказано что-то понятное только им, заводчанам, но, должно быть, очень забавное, — они долго не могли отсмеяться. Баба Нина обсуждала с деревенскими родственниками свою пенсию: как, скажите, прожить на нее. Вова объяснял соседке, в чем суть его дипломной работы.

Я незаметно вылез из-за стола и смылся почти по-английски — попрощавшись с одной лишь Тамаркой. Вручая мне ключ от номера, администраторша в лучезарной улыбке показала все свои золотые зубы.

— Когда поселяешь делового человека, сразу видно. Вы у нас прямо нарасхват, всем нужны. Звонки, звонки, междугородные, международные. Вот и от Рината Гамизовича полчаса назад звонили, просили, чтоб вы с ним связались.

Я поблагодарил администраторшу и вспомнил, что о моих телефонных переговорах осведомлена не только она, — Шик после похорон совершенно недвусмысленно дал мне это понять: знаю, мол, Натанчик хочет, чтобы вы продолжали копаться во всей этой грязи. Что это значит? Думай, Моня, думай, как говорит Шурка. А чего, собственно, думать? Большое дело — прослушать гостиничный телефон! Для милиции, для прокуратуры, для гэбухи здешней — совершенно пустяковое. А у Аркаши с ними старые-престарые шашни. Чему же тут удивляться?

Я поднялся в свой полулюкс и сразу же набрал номер приемной Валиева. Помощник тотчас же соединил меня с генеральным.

— Послушай, что-то я в толк не возьму, — раздался голос Рината Гамизовича. — Хреновина какая-то. Звонит Натан Семенович, говорит одно, звонит Шик, говорит другое. У Шика какие-то дела с «Констеллейшн», а я считал вас конкурентами. Ты мне можешь что-нибудь объяснить?

— Ринат Гамизович, лучше бы встретиться, — сказал я. — Не хотелось бы об этом по телефону.

— Добро. Сегодня у меня все расписано. Давай завтра с тобой свяжутся. Надолго из номера не отлучайся. До встречи.

В трубке что-то щелкнуло, затренькало, и лишь потом раздались короткие гудки. Кто бы там ни занимался моим телефоном, техника у него была старая, изношенная, никудышная. Но еще работала.

Мне позарез нужно было сделать еще один звонок. Без посторонних ушей.

Выйдя из гостиницы, я пересек проспект и зашел на почту. Заказал разговор, стал ждать. Минут через двадцать девица с междугородного позвала меня в кабину.

— Боюсь, мне без тебя не управиться, — сказал я Артему.

— Дай два часа на сборы, — ответил он.

Глава 23

Верно говорят: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. В ожидании звонка от Валиева я промаялся целый день. Смотрел телевизор, пробовал читать, просто валялся в постели. Часам к двум муки ожидания стал заглушать голод, но я не решился сходить в буфет. На счастье, заглянул Олег — его вызывает Аркашка, видимо, продержит допоздна, не нужно ли чего? Я пожаловался, что до смерти хочется жрать, и Олег, пообещав что-нибудь сообразить, ушел. Сообразил он замечательно: минут через пятнадцать пришла Валюша в белом фартучке и белой наколке, которые делали ее особенно аппетитной, и принесла полный обед — из четырех блюд.

Я подремал после обильной трапезы и снова принялся ждать. Уже стемнело, когда позвонил помощник генерального и сказал, что машина за мной выехала, — спускайтесь.

Ринат Гамизович сидел в своем огромном кабинете один и рычал в телефонную трубку. Не переставая рычать, он кивком головы предложил мне сесть. Рык становился все грознее, все громче, он нарастал на десяток децибел в секунду и завершился великолепным, поистине виртуозным матерным крещендо.

С минуту гневливый генерал успокаивался, потом, еще тяжело дыша, заговорил со мной:

— Знаешь, как дворник Хабибулин выступал на собрании? Как ебтвоюмать, так ебтвоюмать, а как ебтвоюмать, так — хуй. А начальник жэка переводит: товарищ Хабибулин хочет сказать, как улицу мести, так дворник, а как премию получать, так техник-смотритель. Перевожу для тебя: у меня вчера окись этилена остановилась. Ты уж меня извини… Ладно, это моя головная боль. У тебя все в порядке? С милицией все уладил?

— Спасибо, Ринат Гамизович, — сказал я. — Без вас бы так быстро не уладил.

— Пустяки. Не стоит благодарности. Понимаешь, меня тут другое беспокоит…

Зазвонил телефон. Валиев не стал снимать трубку, а придавил кнопку на столе, и тут же раздался голос помощника: «Слушаю, Ринат Гамизович». — «Ни с кем меня не соединять!» — «Понял, Ринат Гамизович». Телефонные звонки оборвались.

— Понимаешь, чую я, какие-то темные времена начинаются. Вот в начале прошлого года завязался я на «Констеллейшн» — вроде бы комбинату выгодно, цены хорошие, и мои люди, сам знаешь, не внакладе. Ну еще двум-трем фирмам грузим-наливаем, чтоб не класть, как говорится, все яйца в одну корзинку. Но самый большой оборот у меня с этой гребаной «Констеллейшн». Ты, кстати, ихних деятелей знаешь? Там есть такой Вячеслав Харитонович, из министерских, и еще Май Игоревич, который сейчас у меня здесь околачивается. Знаешь их?

Я кивнул.

— Что ты о них думаешь? Откуда там ноги растут?

— Точно не скажу, не знаю, но мне сильно сдается, что цэковские и гэбэшные корешки там есть, — сказал я.

— Ну вот, и мне так кажется, — произнес Ринат Гамизович и ненадолго задумался. — Липкие они какие-то. Лезут куда надо и не надо, деньги суют. Конечно, здесь бессребреников нет, я сам не из их числа, но так же дела не делаются. И вот еще новости: этот Май повадился в товарно-сырьевой парк, как к себе домой, путается под ногами, людей покупает направо и налево, чтобы ему наливали без очереди. Мне это не нравится. Мне такие незваные гости не нужны. Как говорят, незваный гость хуже татарина. Кстати, слышал, как мы, татары, обратились с ходатайством в Верховный Совет, чтобы отменили эту пословицу? Нет? Верховный Совет взял и изменил формулировку: незваный гость лучше татарина. — Валиев засмеялся. — Лучше, хуже — не важно, но терпеть таких гостей я не намерен. Ты ведь человек Натана?

— Пожалуй, — ответил я, немного подумав. А чей еще я здесь, в Энске-Шменске? — В известной мере да.

— Ты знаешь, Натан мне нравится, с самого начала понравился. Очень деловой и, по-моему, честный, что бы там за ним ни значилось. Для меня особенно важно, что он энский. Корни-то его здесь. Я о нем справки навел, так вот, общее мнение: Казак — человек слова. А то, что сидел, не важно. Извини меня, честные дельцы как раз и сидели. Ты со мной согласен?

Я молча согласился.

— Он вчера мне звонил, и я подтвердил ему все, что обещал. Я хочу с ним работать. Но вот Шик этот, я Натану прямо сказал, доверия мне не внушает. Сам посуди. Приехал готовить контракт. Так? Значит, должен дистанцироваться от конкурентов, держать ухо востро. Тот же Май, говнюк этот, из кожи вон лез, чтобы пронюхать, о чем я с Натаном договариваюсь. Ко мне приставал с расспросами, плановикам деньги совал — в конце концов пришлось ему дать по рукам. И что я узнаю? Они теперь, Май и Шик, чуть ли не в обнимку ходят, в «Заречном» вместе ужинают, Шик разъезжает на их машине. Что это? Или вот, пусть мелочь, но весьма характерная. И тот и другой, как сговорились, льют на тебя помои…

Я насторожился.

— Мол, ты руку приложил, чтобы убрать этого местного героя, которого вчера хоронили. Кроме того, имеешь какое-то отношение к делу Жердяева, ну ты знаешь, о чем я. Понимаешь, если б не знал, с кем имею дело, не стал бы тебе все так сразу выкладывать — я ведь тоже не вчера родился. Не буду скрывать, я собрал о тебе кое-какую информацию: тебя в министерстве хорошо знают, на шинном, у меня на комбинате, Натан Семенович кое-что прояснил. Вчера мне звонили из прокуратуры, расспрашивали про тебя, намекали, что располагают фактами, так я им сказал, чтобы отвязались от тебя. Этого достаточно — я в городе пока что хозяин. Но…

Врезался голос помощника: «Ринат Гамизович…» — «Я же тебя просил!» — «Москва, Ринат Гамизович…» — «Соединяй».

— Прости, — сказал Валиев, снимая трубку и прикрывая ее микрофон рукой, — меня городские власти слушают, но за всей швалью все равно не уследишь. Будь осторожен. А сейчас извини меня. — И уже в трубку: — Валиев слушает!

Я поднялся и тихонько вышел из кабинета.

— Высочайшие образцы вашего хваленого русского советского гостеприимства, — ворчал Левушка, бережно извлекая пробку из горлышка моего любимого «Наири». — Позвал в гости, а сам укатил черт знает куда. Эта курва с золотой пастью готова горло перегрызть. И менты у вас здесь хуже цепных собак…

Ворчал Левушка так, для порядка, лениво и добродушно. Потому что все уже было улажено и устроено.

Само собой разумеется, для неизвестной публики свободных номеров не оказалось, а пускать их в мой престижный полулюкс администраторша наотрез отказалась. Левка не был бы Левкой, если бы не сказал, что он о ней думает, а заодно и о славном космическом отеле «Восток», а заодно и о славном городе Энске. Слово за слово — и был вызван топтавшийся у входа в ресторан милиционер, и Левушка готов был уже взять его за грудки. Тут, на счастье, подоспел я, и златозубая заулыбалась, и все было улажено.

По-царски отужинав, мы сидели вчетвером, Олег — четвертый, и смаковали кофе, сваренный на походной спиртовке и обильно сдобренный отменным коньяком.

Когда я еще за ужином стал вводить друзей в курс своих дел, Артюша вопросительно посмотрел на нового знакомого, но я заверил его, что Олег в доску свой и при нем можно говорить обо всем без утайки. Я рассказывал, Олег добавлял детали, Артем задавал точные следовательские вопросы, мы с Олегом на них отвечали.

— Так что же ты от меня хочешь? — спросил Артем, закончив предварительное следствие. — Торжества справедливости? Хочешь найти тех, кто убрал начальника горпищеторга, а заодно и твоего несчастного Степана? Хочешь вывести на чистую воду вашего Шика? Если тебе нужно это, я пас.

— Почему? Тут же все ясней ясного, — сказал Левушка.

— Потому, — ответил Артем на Левину наивную реплику и продолжал, уже обращаясь ко мне: — У тебя есть версия. Более чем убедительная версия. Допустим, все так. Но что ты докажешь? Да нас здесь десять раз похоронят, прежде чем я докопаюсь до серьезных улик. Здесь же все куплено-перекуплено. Впрочем, как и в Москве. — Артем невесело усмехнулся. — Ты знаешь, сколько висяков на меня было, когда я в прокуратуре работал? То-то же. Я из-за этого и ушел. А ты хочешь здешних взять за жопу…

— Так что же, плюнуть? — спросил Левушка. Артем пожал плечами.

— Артем, все это я понимаю, — сказал я. — И не настолько наивен, чтобы добиваться настоящего расследования. Мне только нужно ответить на вопрос Натана. Кто его посадил? Кто его выкинул из страны? Он имеет право это знать. Теперь и я хочу знать.

Олег одобрительно кивнул головой.

— Это несколько меняет дело, — задумчиво произнес Артем. — Это другой вопрос. Это можно попробовать…

И Артем вдруг впал в то редкое состояние, когда от него слова не добьешься. Я замечал за ним такое: принял важное решение и, обдумывая, как его выполнить, ничего не видит, ничего не слышит. Я вытягивал из него будто клещами по одному слову, но так ничего и не вытянул. Был тут у него не то в городском УВД, не то в ОБХСС однокурсник, а может, не однокурсник, просто знакомый, когда-то пару раз помогли друг другу. Может, он еще здесь, а может, нет. Вот и все.

Я отстал от Артема и стал прислушиваться к разговору Левушки и Олега — они успели сойтись на общей автомобильной страсти: первый выяснял, сколько «горшков» в двигателе «порша», на котором Натановы бодигарды раскатывают по Нью-Йорку, Олег же пытался понять, каким чудом доехал до Энска пятнадцатилетний Левушкин «козел». Для тех, кто понимает, это была захватывающая беседа.

В общем, Людочка появилась вовремя — когда требующие конфиденциальности вопросы уже были обсуждены. Появилась и пустилась во все тяжкие обольщать Артюшу, в котором безошибочным женским чутьем унюхала истинного, не чета мне, ценителя.

Как загорелись ее очаровательные серые глазки при виде новых, приехавших ко мне, несомненно, по делу мужиков! До сих пор все у нее складывалось не так чтобы очень удачно — много ли она вытянула из меня в постели? Но вот опять появился шанс честно отработать деньги, из-за которых вон как корячатся другие девчонки. И она, не желая упускать этот шанс, пошла кокетничать напропалую.

Бедная моя Мата Хари! Как хотелось ей выведать что-то новенькое! И как вместо этого она сама прокололась.

Я спросил ее, где Гриша — что-то его давно не видно. Где ему быть? Крутится по моргам, закругляет дела, вот сейчас поехал на городское кладбище. Что за дела на кладбище, на ночь-то глядя? А у него там встреча с Аркадием Захаровичем, объяснила простодушная Людочка.

Мы молча переглянулись.

— Пойду прогрею машину, — сказал Левушка и стал одеваться.

— А надо? — спросил я Артема.

— Пожалуй, да, — ответил он. — Во-первых, есть шанс малость пугнуть этого Аркашу. Во-вторых, у меня есть подозрение, что он собирается эксгумировать вашего вчерашнего покойника. Зачем? Ну это же яснее ясного. Если мы попытаемся влезть в это дело всерьез, покойник может рассказать о многом. Так что Шику спокойней, чтобы могилка осталась пустой. А тут под рукой, лучше не придумаешь, Шуркина фирма. Есть вопросы?

— У меня нет, — сказал Олег и тоже поднялся.

— Ты что, с нами? — спросил я его.

— Конечно.

— Тебе нельзя, — сказал я. — Нельзя показывать Шику, что ты с нами.

— Хер бы с ним, с Шиком. И кроме того, вы безоружны. Если что, чем будете отбиваться? Монтировкой? А у меня ствол. — Олег сунул руку под красную толстовку, под брючный ремень и ощупал там что-то.

Это был последний аргумент. Я отослал Люду в ее номер, и мы спустились на улицу.

Минут через пятнадцать Левушка притормозил у кладбищенских ворот. Они были приоткрыты. Метрах в семидесяти за ними посреди главной аллеи вырисовывался характерный высокий силуэт «доджа»-труповозки.

Ну вот, подумал я, вот и конец моей затянувшейся скелетной эпопеи, ее кульминация. И я оказался в ней не сторонним наблюдателем, как предполагалось, а непосредственным, может быть, даже главным участником — потому что только мне, единственному из нашего экипажа, известна диспозиция неприятеля. Конечно, железный Артем несравненно больше меня подходит на роль руководителя операции, но времени вводить его в обстановку у меня нет.

Шепотом отдаю команду.

Левушка виртуозно разворачивается на месте — «козел» с выключенными фарами врывается на аллею, разбрасывая комья грязного снега, с ревом набирает скорость и как вкопанный останавливается в двух метрах от труповозки, успев при этом крутануть на девяносто градусов влево.

— Дальний свет! — бешено ору я. Левушка врубает свет — сцена ярко освещена.

Превосходная кладбищенская декорация: редкий кустарник, каменные надгробья, могильные ограды. Действующие лица и исполнители: первый осквернитель могил — Аркадий Шик; второй осквернитель могил — Григорий Писаренко; первый могильщик, второй могильщик, милиционер — актеры Энского театра драмы и комедии.

Немая сцена.

— Артем со мной. Остальные в машине, — командую я и спрыгиваю на землю.

Мы выбегаем на авансцену.

Оба могильщика замерли с лопатами в руках возле могилы. Холмик уже срыт, венки и цветы разбросаны, из глины торчат веревочные концы — выходит, не забыли, специально оставили. Шик в дорогой куртке-дубленке, в каракулевом «пирожке» и Григорий в своем обычном прикиде стоят бок о бок в нескольких шагах от могилы и растерянно жмурятся в ослепляющем свете фар. Ближе к нам, у железной ограды замер тщедушный мент в длинной шинели.

Я озираюсь и нахожу еще один элемент декорации — въехавший в кусты милицейский «уазик», на котором, должно быть, приехал Шик. Похоже, тщедушный мент — его водитель.

Прикрывая глаза от света, Шик делает шаг нам навстречу и прерывает немую сцену.

Шик (визгливо). Что вы здесь делаете?! Что вам надо?!

Я. У меня к вам те же вопросы, Аркадий Захарович.

Ш и к. Сколько раз я вам говорил не лезть не в свое дело! Убирайтесь!

А р т е м. Надругательство над могилой, а равно похищение находящихся в могиле или на могиле предметов. Двести двадцать девятая статья УК РСФСР.

Ш и к (истерично). Я сказал — убирайтесь! Не то хуже будет!

Я. Кому из нас будет хуже, господин Шик, это скоро выяснится. А сейчас пусть ваши люди приведут в порядок могилу. Григорий, тебе что, нужны неприятности?

Гр и ш а. У меня есть разрешение…

А р т е м. На что? На осквернение могилы?

П е р в ы й м о г и л ь щ и к (лениво). Разрешите, Аркадий Захарович, мы сами с ними разберемся.

Ш и к. Гоните их взашей, мерзавцев!

Оба могильщика с лопатами наперевес направляются к нам.

Далее действие развивается уже не с театральной, а кинематографической быстротой. Я вижу, как первый могильщик замахивается лопатой на Артема, как Артем по-журавлиному отшагивает в сторону и выбрасывает вперед длинную руку — неприятель отлетает и валится на спину. А второй могильщик передо мной. Успеваю отметить, что он выше меня и шире в плечах, хочу уйти в сторону, увернуться, но ноги разъезжаются, я пытаюсь сохранить равновесие, скольжу по снегу и заваливаюсь набок. Надо мной нависает лопата, я прикрываю голову рукой и откатываюсь из-под удара. Стальной штык вонзается рядом со мною в грунт, могильщик выдергивает лопату, а я еще на снегу и встать не успею. Артем скачками спешит мне на помощь, но он тоже не поспевает, а лопата опять занесена надо мной и медленно опускается. Внезапно она резко меняет направление и улетает куда-то в сторону. Я подымаю голову: невесть откуда взявшийся Левушка повис на штыке и отчаянно вырывает черенок из рук могильщика. Борьба длится доли секунды — возникает Артем и резко бьет без замаха, и противник повергнут, беспорядочно отступает к развороченной могиле. А у нас теперь численный перевес плюс перевес в вооружении: Левина монтировка и две трофейные лопаты. И мы так и не задействовали свой резерв, свой засадный полк в лице Олега.

Первым покидает сцену Аркаша. Он что-то кричит, брыжжет слюной и семенит к милицейскому «уазику». Мент-водитель распахивает перед Шиком дверь, сам занимает водительское место — они уезжают. Вяло поматерившись для порядка, скрываются среди надгробий могильщики. Гриша стоит в растерянности — уехать или остаться с нами? Остается.

Впятером мы быстро закидываем могилу глиной, кладем на место венки, поправляем фотографию Степана и возвращаемся в гостиницу — мыться, чиститься, спать.

Последний мой день в Энске — а этот день оказался последним — был до предела насыщен, как сказал бы Артем, оперативно-розыскными действиями.

9.00. Мы еще валяемся, а Олег уже барабанит к нам в дверь.

Звонил совершенно взбешенный Аркашка: — Ты что, отдыхать сюда приехал? Где ты был вчера вечером? (Где-где — в Караганде! У нас сидел. Пили пиво, обсуждали в деталях кладбищенскую эпопею, ржали до колик…) Этот шмак (я, значит) делает что хочет, вызвал к себе свою банду, разъезжает на машине по городу и чувствует себя хозяином. А ты (то есть Олег) ведешь себя, как последний поц. За что мы тебе деньги платим? Мне платит Натан Семенович. Не важно. Немедленно выведи из строя машину. Не спускай с них глаз. Хорошо, Аркадий Захарович…

В самом деле, как поступить с машиной? «Козел» должен быть под рукой, но ни в коем случае не мозолить глаза посторонним, иначе до него доберутся — проколют все четыре колеса или еще что-нибудь придумают. У Олега готовое решение: в двух шагах от гостиницы пустует гараж бывшего Валиного мужа, ключи у нее. Годится. Олег и Левушка уходят.

9.35. Появляется Гриша.

Последний раз мы видели его на кладбище, у могилы Степана. Сейчас вид у него жалкий, на нем, что называется, лица нет — бледный, глаза испуганные, руки дрожат.

Мы с Артемом вчера его уже как следует отчитали, но не можем удержаться, чтобы не добавить: ты что, с ума сошел, с кем связался, да ты знаешь, чем это для тебя может кончиться…

Гриша молчит, потом заплетающимся языком начинает рассказывать. Только что от него ушел опер. В штатском. Просидел больше часа. Чего хотел? Не знаю, не могу понять. И все же. Задавал вопросы об «Остеотрасте», где получаю сырье, зачем приехал в Энск. Спрашивал, был ли знаком со Степаном Крутых и что делал вчера у его могилы, про какого-то Жердяева спрашивал, про скелет со следами насильственной смерти — им известно и это. Оставил повестку в милицию, велел расписаться в получении.

Артем рассматривает повестку, ненадолго задумывается, принимает решение — теперь командует уже он. Решение такое: пока не засадили в КПЗ, а засадить могут за милую душу, без проволочки собраться — полчаса достаточно? — и отваливать в Москву. А Людок? Как хочет.

Я поднимаюсь к Людочке. Перепугана она пуще Гриши — у нее тоже был опер. Расспрашивал только обо мне. Собирайся, уезжаешь с Гришкой в Москву! А что скажет Май? Потом с ним разберешься. Но он подымет скандал. Лучше потом скандал, чем сейчас кутузка, — ты сесть хочешь? Нет, сесть она не хочет. Тогда собирай вещи! Руки ее не слушаются, я сам запихиваю Людочкины манатки в сумку, заглядываю в ящики стола, стенной шкаф и ванную, чтобы ничего не оставить. Спускаемся в мой номер. Гриша уже там с вещами.

10.45. Мы с Артемом смотрим в окно. Гриша запихивает Людочку в «додж», закидывает на заднее сиденье сумки. Отъезжают.

11.00. Артем отправляется в прокуратуру. Я остаюсь один. Пью кофе.

11.15. Я и Левушка.

«Козел» в гараже, тут все слава Богу — это хорошая новость. Но есть и плохая: хлещет масло — скорее всего, сальник коленвала. Вдвоем с Олегом должны управиться часа за три, коробку уже сняли. Зачем тогда пришел? Не можем найти в гараже семнадцать на девятнадцать, а у меня в сумке набор австрийских торцевых ключей — ношу с собой, чтоб из машины не спиздили. Ага, вот он.

Левушка уходит. Я снова один.

11.30. В дверь стучат. Войдите.

Входит незнакомец, которого я уже много лет знаю. В первый свой приезд в Энск — который уже раз обращаюсь к первому приезду! — я был преисполнен желания как можно лучше выполнить свой журналистский долг и потому не отказывался ни от чего, что могло сгодиться. Мой герой родился и вырос в Энске — хочу все знать об этом городе. И я направился в краеведческий музей, в первом же зале которого испытал настоящее потрясение.

Экспозиции краеведческих музеев принято начинать с местной флоры и фауны, археологических находок, реконструкций древних поселений на месте нынешнего города. Потом следует мрачная дореволюционная история, очистительная революция, коллективизация-индустриализация — первый трактор, первая стройка здешней индустрии, парашютные прыжки, ворошиловские стрелки, пышащие здоровьем мускулистые физкультурники с грудасто-задастыми физкультурницами, затем война, далее по всем пунктам до наших дней: последняя шина, колба с мазутом, штука ситчика, сноп пшеницы. Скажете, я плохо ориентируюсь в краеведении?

Энская краеведческая экспозиция открывалась залом революционной славы. Какие-то пожелтевшие листовки и воззвания, маузер в деревянной кобуре, простреленное, истрепанное в боях знамя Энского пролетарского полка имени… В этом месте был вырван кусок материи, так что оставалось только гадать, чье имя носил славный полк — Августа Бебеля или товарища Троцкого, в последнем случае кумачовую реликвию наверняка попортили отнюдь не пули беляков. А еще в зале висели две пожелтевшие фотографии, они-то меня и потрясли.

С одной из фотографий на посетителя пристально глядели семеро молодых людей в кожанах одинакового покроя — пятеро мужчин, нет, скорее парней, и две девушки, обе смахивающие на Веру Холодную. Они сидели в неудобных позах, бочком — чтобы поместиться на изящной хрупкой софе: снимались явно в состоятельном доме, предварительно очищенном от хозяев. Каждый из семерых ревкомовцев — а это был групповой портрет первого Энского ревкома, о чем свидетельствовала подпись под фотографией, — держал в руке направленный в объектив маузер; казалось, и глаза, и дула смотрят на тебя одинаковым — настороженным, немигающим — взглядом.

Другая фотография, висевшая рядом, была поменьше — обычная визитка, изготовленная в приличном дореволюционном фотосалоне: блеклый снимок в тонах сепии, аккуратно наклеенный на картонку, в нижнем поле которой золотом мелко выдавлено: фотография А. Сапова, 1918. На снимке — шестнадцатилетний малый в темной косоворотке: зализанные, напомаженные волосы, полуоткрытый рот — должно быть, не в порядке гланды, расфокусированный, бессмысленный взгляд; подпись: первый председатель Энского ЧК бывший ученик сапожника Донат Заколупин.

Не стану врать, не был я в ту пору ни диссидентом, ни вольнодумцем. Мог от души посмеяться над небезопасным анекдотом, над безграмотными ударениями в речах партийно-государственных старцев, мог в узком кругу поразглагольствовать о нелепостях нашей экономики, об идиотизме главлита, не без интереса почитывал запретное, что удавалось заполучить на одну ночь. Но в целом оставался вполне надежным и лояльным бойцом идеологического фронта — если когда и складывал фигу в кармане, то с самыми лучшими намерениями: сделать общество, в котором живу, лучше — чище, справедливее, человечнее.

Может, это слишком сильно сказано, но две фотографии в Энском краеведческом музее перевернули мое мировоззрение. Я представил себе, что творили в несчастном Энске восемнадцатого года осатаневшие от собственного всесилия, опьяненные вседозволенностью и кровью мальчишки и девчонки, как упивались они, страдавшие комплексом неполноценности, внезапно свалившейся на их не очень умные головы властью.

Особенно страшным мне казался юный чекист. Я чувствовал на себе его оловянный взгляд онаниста, слышал тяжелое сопенье, пошмыгивание забитым носом, физически ощущал прикосновение потных рук. Боже, сколько душ загубил товарищ Донат, вознесенный мутными волнами революции из учеников сапожника на гребень абсолютной власти — власти над человеческой жизнью! Я часто размышлял о его судьбе: его сто раз могли поставить к стенке и чужие, и свои, а скорее всего, все-таки свои, но мог и пережить чудом Гражданскую и пойти вверх — белая гимнастерка с ромбами, голубой околыш, допросы, процессы, расстрелы, отпуска в Крыму или в Сочи; а там тридцать седьмой, тут уж верный конец, однако могло произойти еще одно чудо — не взяли сразу, стучал на кого надо и потому уцелел, прошел войну особистом, брал, сажал, расстреливал в сорок восьмом, в пятьдесят втором, потом в середине пятидесятых отсиделся, а там снова понадобился, работал с диссидентами, хорошая пенсия, внуки на коленях, прогулки с палкой, выступления у пионерских костров, почет и уважение…

Может, и сейчас жив — такие живучи. Хотя вряд ли, ему должно быть за девяносто.

Он входит в мой гостиничный номер. И больше тридцати ему никак не дашь. Немного погрузнел, но все тот же: аккуратный зализ над низким лбом, рот приоткрыт — так от гланд и не избавился, глаза мутные, рожа гнусная.

Он представляется: старший оперуполномоченный угрозыска, имя, отчество, фамилия, — и раскрывает передо мной удостоверение в вишневых корочках. Конечно, не Донат и не Заколупин. И наверняка никогда не учился на сапожника. Но внутри у меня странный, незнакомый холодок, не страх, а ощущение надвигающейся жути, нереальности, ночного кошмара — такого я не испытывал даже тогда в милиции, когда меня упрятали в обезьянник. В памяти всплывает фраза из тонкой музейной брошюры, которую доводилось листать, «Необходимое руководство для агентов чрезвычайных комиссий», кажется, так она называлась: «Разведчики должны быть революционерами и неуклонно помнить одно, что они борются со своими злейшими врагами, которых они не должны щадить». Этот щадить не будет. Такие не умеют щадить.

Опер по-хозяйски усаживается за стол, достает блокнот и ручку. Я сажусь на стул поодаль. Начинается допрос.

Фамилия, имя, отчество, место постоянного жительства, род занятий. Отвечаю. Он сопит заложенным носом и записывает.

Цель приезда в Энск? Личная. А в анкете написали «служебная командировка» — чему прикажете верить? Пожимаю плечами. Какая личная цель — конкретно? Встреча со старым другом. С кем именно? Со Степаном Сидоровичем Крутых. Удовлетворенно записывает.

Опер без интереса выслушивает историю нашего со Степаном знакомства, перечень моих основных энских публикаций в центральной печати и заставляет меня вернуться к событиям последних дней. Где искал Степана, как нашел его в больнице, когда пришел к нему, когда ушел, когда вернулся — постарайтесь вспомнить как можно точнее, до минуты. Постараюсь, хотя до минуты не обещаю — хронометража не вел. И все же постарайтесь, это в ваших же интересах.

Посылай ментов к едрене-фене — учит Левушка. Отвечай только на прямые вопросы — учит Артем. Я следую указаниям Артема: точные ответы и ничего лишнего.

Что вы делали вчера на кладбище? Резкий поворот допроса, тщательно приберегаемый козырь опера. Я ждал этот вопрос и не задумывась отвечаю: предотвращал надругательство над могилой и эксгумацию трупа. Опер требует подробности. Я подробно рассказываю, не скрывая имя основного злоумышленника — американского гражданина Аркадия Захаровича Шика. Опер раздраженно сопит, но не записывает. У вас есть свидетели? Я называю свидетелей — всех, кроме Олега. Кстати сказать, я даже не знаю его фамилии, Олег и Олег, Натан его еще называет Аликом…

Так проходит часа полтора. Мой опер заметно устал — он тяжело сопит и часто раздражается: я вам русским языком говорю! помолчите, я не нуждаюсь в ваших комментариях! здесь вопросы задаю я! Сценарий плохого кино. Следовательским мастерством он вряд ли превосходит своего далекого предшественника Доната Заколупина, но ни на минуту не забывает, что борется со злейшим врагом, — настоящая революционная выучка!

Вы знакомы с Геннадием Петровичем Жердяевым? Нет. Если вы столько раз бывали в Энске, должны знать. Пожимаю плечами. Повторяю вопрос: вы знаете гражданина Жердяева Геннадия Петровича? Нет. Вы пытаетесь ввести в заблуждение следствие! Пожимаю плечами. Хорошо, мы к этому еще вернемся, а сейчас такой вопрос: что вы делали на базе отдыха нефтехимического комбината? Встречался с генеральным директором. С товарищем Валиевым! Да, с Ринатом Гамизовичем.

Рот опера раскрывается шире обычного. Он явно не в курсе моих высоких связей и несколько смущен. Впрочем, он быстро оправляется от смущения: «разведчик должен преодолевать все заползающие в его душу мелочные обывательские мысли, так как они разлагающе действуют на революционера» — из той же брошюры. Кто может подтвердить вашу встречу с товарищем Валиевым?

Я не успеваю ответить, потому что звонит телефон и — сценарий плохого кино! — помощник Валиева почтительно произносит: соединяю вас с Ринатом Гамизовичем.

— Добрый день, слушаю вас, Ринат Гамизович.

У опера отваливается челюсть.

— Все в порядке? Как себя чувствуешь?

— Спасибо, Ринат Гамизович, все нормально.

— Чем занят?

— Да так. Тут у меня товарищ из угрозыска. Интересуется, что я у вас делал на базе отдыха.

— Что-о?!

— Спрашивает, что я делал у вас.

— Ну-ка дай ему трубку.

Я молча протягиваю трубку оперу. Тот привстает, коротко, по-военному представляется, внимательно слушает. Испуганное выражение на лице. До меня долетает гул из трубки — представляю себе, чем обвешивает разгневанный генерал несчастного опера. Да, Ринат Гамизович. Понял, Ринат Гамизович. Слушаюсь, Ринат Гамизович.

Опер возвращает мне трубку.

— Совсем обнаглели. Чтоб его духу у тебя не было!

Опер прячет блокнот и ручку, на цыпочках идет к двери, на пороге молча кивает мне и аккуратно прикрывает дверь за собой.

— Ушел?

— Ушел.

— Не беспокойся, сегодня же врежу кому следует, — говорит Валиев. — Чтоб отвязались от тебя. Это все дела Шика и его нового дружка из «Констеллейшн». Сегодня оба мне с утра звонили. Опять льют на тебя помои. Снюхались. А кстати, что ты ночью делал на кладбище?

— А вы, Ринат Гамизович, у Шика не спросили, что он там делал?

— Говорит, заехал положить цветы.

— И для этого могилу раскапывал?

— Вон оно что! Ну я этого гаврика прижму! Послушай, об этом после, при встрече. А сейчас вот какое дело есть. Мне доложили, что они опять собираются наведаться в товарно-сырьевой парк. Деньги будут раздавать.

— Ринат Гамизович, не по телефону бы…

— Плевать я хотел. Пусть слушают! Я не против, чтоб мои люди немного на этой сволочи заработали, только наглости не потерплю. Послушай, я мог бы задействовать вохру, но не хочу лишнего шума. Ты бы не мог их легонечко пугнуть?

— Надо подумать.

— Подумай. Если что-то еще узнаю, тебя поставят в известность. У меня пока все.

— Спасибо, Ринат Гамизович.

— Тебе спасибо. Будь здоров.

Кладу трубку. Хорошо иметь влиятельного союзника. Если просит, надо помочь. Но как?

Оперативные действия продолжаются.

14.15. Возвращается Артем. Весь сияет от самодовольства, словно переспал с принцессой крови. Что-то наверняка принес. Но молчит, ждет расспросов. Креплюсь, варю кофе, разливаю по чашкам. Наконец не выдерживаю.

Ну что? А ничего. Узнал что-нибудь? А то! Теперь уже не выдерживает Артюша — выкладывает что принес, а принес он немало.

Найти однокурсника оказалось легче легкого — он служит в городском управлении, подполковник, сейчас, между прочим, на нем дело Жердяева, по его мнению, безнадежно дохлое, типичный висяк. Натана Казака хорошо помнит, хотя деталей никогда не знал. В общем, так, залезли с подполковником в архивы, вытащили все, что можно вытащить. Артем сам листал дело — там все абсолютно прозрачно: хищение социалистической собственности в особо крупных, девяносто три-прим по трем полностью доказанным эпизодам, в общем, пятерик — это вполне по-божески, вполне могли бы влепить вдвое больше. В деле, как водится, полтонны бумаги, но зацепиться не за что.

Артем разводит руками: мол, на нет и суда нет, и народных заседателей. Я терпеливо жду. Ну что дальше, продолжает Артем, дальше подняли оперативно-розыскное дело, там тоже негусто, ну разве что одна бумажка… Какая бумажка? Да так, одна бумажка. Артюша играет со мной, как кошка с мышкой, и наслаждается своей игрой. Ладно, пусть поиграет.

Хорошая бумажка, полезная бумажка, хотя, в общем, ничего особенного… Куда я ее задевал? Артем медленно извлекает из внутреннего кармана бумажник и начинает в нем демонстративно рыться. Я делаю безразличное лицо и отворачиваюсь. Ага, вот она. Артем достает вчетверо сложенный листок, нарочито медленно разворачивает его, разглаживает сгибы и протягивает мне. Я вырываю листок из его рук.

Что-то вроде бланка. Сверху типографскими буквами набрана шапка: «Оперативное донесение», пониже слева — «Источник:», после двоеточия на машинке чуть наперекосяк впечатано — «Земляк». И несколько строк, тоже машинописных: на складе фабрики № 7… неоприходованная готовая продукция… сорочки мужские артикул… 430 шт… блузоны мужские артикул… панталоны женские артикул… на базу № 2 горпромторга отправлено неоприходованной готовой продукции… в магазин «Галантерея» горпромторга… Подпись: оперуполномоченный по Зареченскому р-ну ст. лейт. Орехов М. И. Дата: 11.7.75.

Я верчу в руках бумажку, перечитываю, еще раз перечитываю. Вот как это, оказывается, выглядит. Потом соображаю, что этой бумажке должна была предшествовать другая — от самого Земляка. Или земляки стучат, так сказать, вербально? Когда как, поясняет Артем, но в данном случае исходная писулька наверняка была: опер Орехов не мог накатать такое по памяти.

У меня есть вопросы, много вопросов. Но Артем жестом фокусника извлекает из своего бумажника еще один сложенный листок и, расправив, протягивает его мне.

Такой же бланк, тот же источник, та же подпись, дата другая: 21.1.81. И текст другой: по агентурным данным, вернувшийся из мест заключения гр-н Казак Н. С. допускал заведомо ложные высказывания, порочащие… а также угрозы в адрес партийного и советского руководства города, заключающиеся в том, что намерен придать гласности якобы имевшие место факты передачи им, гр-ном Казаком Н. С., взяток следующим должностным лицам: первому секретарю горкома партии товарищу…

Вот все точки и расставлены. Все совпадает с последним, предсмертным интервью Степана, который умер, бедняга, так ничего и не поняв. А тут и понимать нечего. Опростоволосился Косой — пустил свои подмазки через Соплю и Жирдяя, и прилипли его не очень чистые денежки к грязным рукам, и не дошли до чистых партийных рук, и пошел доверчивый Косой по наводке Земляка в зону. Вернулся и распустил язык, а может, и не распускал, может, все это выдумки стукача-земляка, которому Натан стоял поперек горла в Энске. А кому стоял Натан поперек горла в Энске? Думай, Моня, думай! А чего тут думать? Тому — кто прибрал так и не дошедшие до верха Натановы денежки. То есть Сопле и Жирдяю. Выходит, один из этих двух земляков Натана и есть искомый Земляк. Который? И это не загадка. Будь Геннадий Степанович Жердяев Земляком, не он бы исчез бесследно, а другой земляк — Аркадий Захарович Шик.

— Ну что, есть вопросы? — спрашивает Артем.

— Право, не знаю, — говорю я. — Все вроде и ясно, но хорошо бы еще иметь документальное свидетельство, кто этот землячок.

— Ишь чего захотел! — Артем, кажется, немного обижен, что я не оценил его архивные находки. — Помнится, юридически безупречных доказательств я тебе не обещал, да ты их и не просил. Кстати сказать, ксерокопии, которые у нас в руках, тоже никакой юридической силы не имеют, а оригиналов никто мне не даст, спасибо, что ксерокс у них в управлении нашелся.

— Но может быть, попробовать… — Я сам не знаю, что предлагаю попробовать, и замолкаю.

— Одна попробовала, — усмехается Артем. — Ладно, но имей в виду: никто тебе не даст заверенной печатью бумаги, что сексот по кличке «Земляк» и есть твой Шик. Кстати говоря, совсем и не обязательно, что это Шик, тут вполне может быть цепочка: Шик навел Земляка на Натана, Земляк стукнул и…

— А нельзя еще раз обратиться к твоему подполковнику?

— К нему не надо обращаться. Я знаю, к кому обращаться, — говорит Артем. — Но это уже, старик, за отдельную плату. Тут, думаю, на халяву не пройдет. Ты ассигнуешь из Натановых командировочных, ну, скажем, сотню баксов?

Я, не колеблясь, соглашаюсь. В конце концов на это Натан и выдал деньги.

— Ладно, — говорит Артем, — пообедаем и съездим. — Куда?

— К оперу, Михал Иванычу Орехову.

15.40. Вваливаются Левушка и Олег, оба с ног до головы в масле, но веселые и довольные.

По очереди отмываются в ванной, усаживаются рядышком на диван, продолжают свой, только им понятный, автомобильный треп. Краем уха слышу, что речь идет о какой-то насмерть прикипевшей гайке, которую Олег никак не мог расконтрить, — это тебе, парень, не из пушки шмалять. Хохочут. Теперь их водой не разольешь.

Олег спускается в ресторан и вскоре возвращается с Валюшей и двумя подносами: кастрюльки, судки, соусницы. Артем не удерживается и вполголоса, чтобы не услышали наши кормильцы, подначивает меня: мол, от твоей Людочки одна головная боль, а тут комплексный обед из приличного ресторана — учись, старик, у нашей замечательной молодежи.

Артем первым заканчивает обед, закуривает и подходит к окну. Какое-то время он молча смотрит на улицу, потом задумчиво, как бы про себя, произносит:

— А вот и мышка-наружка.

— Какая еще мышка? — спрашивает Левушка, допивая компот.

Я же понимаю сразу, Олег тоже. Мы присоединяемся к Артему и выглядываем из-за шторы на улицу. Перед входом в гостиницу на пустой парковочной площадке стоит, ощетинившись антеннами, оранжевый «жигуль» одиннадцатой модели. За окном сумерки, но в освещенном салоне видны два человека.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает Олег.

— Знаю, — бросает Артем и добавляет: — Сейчас проверим. Собирайся, поедем к Михал Иванычу, — последнее адресовано мне.

Мы с Артемом выходим на улицу и направляемся прямо к оранжевому «жигулю». Все ближе две пары настороженных глаз. В нескольких шагах от машины расходимся — Артем налево, я направо. Те включают двигатель. Я останавливаюсь на краю тротуара у перехода — на светофоре красный — и закуриваю, Артем, лавируя между машинами, перебегает Ленинский и скрывается в толпе. Оглядываюсь: они медленно, как-то нерешительно разворачиваются. В голову лезет смешное: Буриданов «жигуль». Зажигается зеленый. Я медленно перехожу Ленинский и останавливаюсь возле газетного киоска. Покупаю «Энскую правду». «Жигуль» стоит на развороте метрах в ста от меня, выжидая просвет в потоке. Аккуратно складываю газету. «Жигуль» развернулся и медленно движется ко мне. Я, как спринтер, срываюсь с места и перед носом разгоняющегося автобуса перебегаю Ленинский в обратном направлении. И тут же ко мне подлетает такси, дверь на ходу распахивается, я плюхаюсь на заднее сиденье рядом с Артюшей, машина срывается с места и вливается в поток.

Кажется, удалось. Артем доволен.

Мы едем к черту на рога: двадцать минут от центра, по энским понятиям, край света. Вскарабкиваемся под крышу пятиэтажки-хрущобы, звоним. Дверь открывает сам Михал Иваныч Орехов, кряжистый мужик лет шестидесяти пяти, в байковой нательной рубахе, милицейских галифе и теплых шлепанцах. Суров, немногословен, смахивает на актера Жженова.

Из комнатенок крохотной двухкомнатной распашонки — я знаю эту планировку — доносятся детские голоса, должно быть, ореховские внуки. Михал Иваныч ведет нас на кухню. На плите что-то шкворчит, зажжены все четыре конфорки, дышать нечем. Стоим под свисающим с веревок бельем — Артему приходится пригнуться.

Что нужно? Говорим, что нам нужно. Орехов мотает седой головой: нет, ребята, уж пять лет на пенсии, ничего не помню, ничего не знаю. Артем достает копии оперативок. Михал Иваныч напяливает очки, смотрит. Лицо каменеет, теперь он вылитый Жженов. Ничем не может помочь, будьте здоровы. Мы не за так, мы заплатим. Настороженный вопросительный взгляд. Достаю заранее приготовленную пятидесятидолларовую бумажку. Дед Орехов смотрит на нее и отворачивается. Я добавляю вторую, того же достоинства. Михал Иваныч думает, постепенно его лицо смягчается. Он протягивает заскорузлую ладонь и забирает обе бумажки. Прячет в карман галифе.

Вообще-то не положено, разглашению не подлежит. Но вас, так и быть, уважу. Он сует руку в карман и ощупывает свой гонорар. Уважу. Земляк, говорите? Да, Земляк. Как же, это его старый кадр, можно сказать, такой же заслуженный, как он сам, старый опер. Он, Орехов, только первую звездочку получил, сам еще мальчишка — молоко на губах не обсохло, зацепил этого шкета после драки на танцах, сам ему агентурное имя придумал, всю жизнь его пас, всю жизнь доил. Он, Земляк, потом в начальники вышел, но опер Орехов держал его на коротком поводке. Такими агентами не кидаются. И он, Михал Иваныч, ни в жизнь, ни за какие деньги его бы не сдал, когда бы тот не уехал на свою историческую родину. Вот так. А фамилия его Шик, Аркашка Шик.

Когда мы подъехали к гостинице, оранжевого «жигуля» на боевом дежурстве не было.

Левушка дремал в кресле с книжкой в руках. Увидев нас, он потянулся и сказал, что Олега вызвал хозяин. А еще звонили от Валиева: около девяти вечера нам хорошо бы быть на терминале, где заливают цистерны — но это на наше усмотрение, это как мы решим.

Собственно говоря, дел в Энске больше не оставалось, и следовало уносить ноги. Но уезжать, не попрощавшись с Олегом, не хотелось, да и вообще стартовать лучше с утра пораньше.

Обсудив все это, мы решили съездить поразмяться, и Левушка направился в гараж выгонять «козла».

Было как раз что-то около девяти.

Глава 24

В заборе любого нашего завода, даже самого что ни на есть секретного, непременно есть хотя бы одна дыра, и через нее ушлые заводчане вытаскивают то, что плохо лежит на родном предприятии. Если же тащить нечего, а это бывает крайне редко, дырка в заборе используется как неформальная проходная, через которую можно войти и выйти когда вздумается — чтобы сбегать, если душа горит, за бутылкой, покемарить за территорией на травке в погожий денек, наконец, просто чтобы срезать угол и после смены выйти кратчайшей дорогой к ближайшей трамвайной остановке.

На задах необъятной территории Энского нефтехимкомбината помимо обязательных лазов в бетонной ограде зияет широкий пролом. Его сделали в незапамятные времена пуска первых производств, чтобы затащить автокраном что-то негабаритное, и навсегда забыли. А может, и не забыли, а оставили нарочно, чтобы была возможность выехать с территории без путевого листа и материального пропуска, вывезти доски, рубероид, железный лист, да мало ли что еще может пригодиться на строительстве дачи или при ремонте квартиры. Добра на комбинате много: бери — не хочу.

Этот пролом я и показал Левушке. И мы, как говорится, под покровом ночи въехали на территорию никем не замеченные. Попетляли по внутризаводским проездам и встали у железнодорожного тупика товарно-сырьевого парка.

Наливной терминал нефтехима был ярко освещен полыхающим над высоченной трубой факелом и мощными прожекторами, которые выхватывали из темноты железнодорожную двухколейку под решетчатой эстакадой и серебристые, похожие на шахматные ладьи емкости, выстроившиеся вдоль путей за противопожарной насыпью-отваловкой. На колее справа от нас уже стоял состав — с полсотни приготовленных к заливке цистерн; несколько наливщиков в замасленных телогрейках, взобравшись на эстакаду, отворачивали барашки на люках и вставляли в цистерны слоновые хоботы шлангов. На левую колею с лязгом и грохотом медленно подавался другой состав. «Г-а-аврилов! Под седьмую! — надрывался репродуктор у диспетчерской. — Под седьмую подавай! Ты меня слышишь, Гаврилов? Г-а-аврилов, едри твою м-а-ать!»

По логике вещей, если Май с Шиком приедут сегодня расплачиваться за налив вне очереди, они должны появиться возле диспетчерской и насосной. Оба эти небольшие строения стояли рядом и были хорошо видны с нашего места. Возле них никого не было.

Мы просидели в засаде минут пятнадцать, и ожидание стало надоедать. Ринат Гамизович просил легонечко пугнуть. Это мы с большим удовольствием. Только как пугнуть?

Я уже хотел было предложить Левушке и Артему возвращаться в гостиницу, как внезапно увидел «чероки», вынырнувший из-за дальней емкости-ладьи. Джип остановился возле эстакады, из него выбрался человек и направился к диспетчерской. Нас разделяло несколько сот метров, но Мая я узнал.

Ну вот самое время и пугнуть. Пусть увидят, что мы тоже здесь, что их заметили, пусть знают — все завтра же станет известно Валиеву. Я подал знак Левушке, и мы вырулили на широкую заснеженную полосу между путями и противопожарной насыпью.

«Чероки» тоже трогается с места и, набирая скорость, идет нам навстречу. Расстояние между машинами быстро тает. Я оглядываюсь на Левушку: навалившись на баранку, он исподлобья смотрит вперед — усы агрессивно топорщатся над плотно сжатыми побелевшими губами.

Двести метров. Полтораста. Сто. Значит, Левка идет на таран, и я понимаю, что лучшего способа пугнуть злобного и трусливого Шика нам не придумать. Только вот железа в «чероки» вдвое больше, чем в нашем «козле», и столкновение лоб в лоб слишком дорогая цена за это маленькое удовольствие.

Семьдесят метров. Пятьдесят. Тридцать. Жесткие пальцы сидящего сзади Артема припечатывают меня к спинке сиденья. Неудержимо хочется схватить левой рукой руль и крутануть. Нельзя — Левка знает что делает.

Двадцать. Пятнадцать. Десять. Вжимаюсь в сиденье, заставляя себя не жмуриться. Прямо передо мной возникает и исчезает перекошенное лицо Егорова: «чероки» виляет передком, рывком берет вправо — от нас влево, — и дорога впереди свободна. Скрежет железа о железо — все-таки поцеловались. И тут же один за другим два выстрела. Лупят вдогонку. «Вперед!» — ору я. Поиграли и хватит, надо уходить. Но Левка бьет по тормозам, и я едва не вылетаю сквозь ветровое стекло.

«Вперед!» — снова ору я. Но, обернувшись, вижу, что из задней двери джипа вываливается человеческая фигура и, сделав каскадерский кувырок, распластывается на дороге. Снова выстрелы. Теперь, соображаю я, стреляют не в нас. Перекатывающийся по снегу Олег палит в джип, из джипа палят в него.

У Левушки отменная реакция. Он мгновенно подает назад, и Артем, высунувшись из машины, втягивает Олега в кабину. Ноги Олега еще волочатся по снегу, а «козел» уже набирает скорость.

— Можешь не гнать, — тяжело дыша, говорит Олег. — Два колеса я им посадил.

— Гнать, может, и не нужно, а валить отсюда надо побыстрее, — задумчиво произносит Артем, и голос его внезапно меняется. — Ты весь в кровище! Зацепило?

— Кажется, зацепило… — еле шевелит губами Олег. И вырубается.

— Гони! — кричит Артем.

Левушка остался возле гаража в машине, а мы с Артемом, держа под руки Олега, миновали вернувшийся на свой пост оранжевый «жигуль», вошли в гостиницу и поднялись на лифте в номер.

Артем стянул с Олега окровавленную куртку и разрезал ножницами рукав толстовки. Дырка, слава Богу, оказалась в плече, но, скорее всего, была задета кость — пришедший в себя Олег кусал губы от боли. Пока Артем накладывал повязку, я быстро собрал вещи.

— Сможешь идти? — спросил Артем.

Олег неуверенно кивнул.

Мы спустились вниз, и я подошел к златозубой администраторше, чтобы рассчитаться за номер.

Уезжаете? Уезжаем. Куда же вы на ночь-то глядя? До утра ни поезда, ни самолета. Да вот Ринат Гамизович пригласил на базу отдыха поужинать, там и заночуем, а с утра в аэропорт. Желаю вам хорошо отдохнуть. Приезжайте еще. Спасибо, обязательно приедем, непременно приедем.

— Нам туда нельзя, — шепнул мне Артем и показал глазами на дверь, которая ведет на улицу.

Мы вошли в ресторан и двинулись между столиков. Солист, надрывая голос, пел про поручика Голицына, на эстраде крутились световые вертушки, отбрасывая блики на танцующих, и странная группа — двое навьюченных сумками мужчин в верхней одежде и с ними третий, лицо белее мела, — не привлекла внимания посетителей. Или почти не привлекла — потому что с дальнего столика мне помахали руками три немца, с которыми я давным-давно, а прошла-то всего неделя, ехал в автобусе из аэропорта и потом, встречаясь, раскланивался, да усатый наладчик из Ангарска, бывший сосед по номеру, подмигнул мне из пляшущей толпы — довольный жизнью и худосочной девицей, которую склеил и теперь отплясывал с нею под Голицына.

Мы пересекли зал и подошли к выходу на кухню, возле которого, как всегда, кучковались официантки. И Валюша испуганными глазами уставилась на нас, готовая броситься к своему Олегу.

— Через подсобку на улицу, быстро! — приказал я ей.

И она поняла, что сейчас не до расспросов. Мы быстро, насколько позволяли заплетающиеся ноги Олега, прошли по кафельному полу мимо плит с замурованными котлами, мимо груд немытой посуды, потом по длинному заставленному ящиками с пустыми бутылками коридору и вышли через черный ход прямо к гаражу, за которым стоял с потушенными фарами, но подрагивающим мотором наш слегка примятый заслуженный «козел».

Мы вырулили на Ленинский, хвоста за нами вроде бы не было. Однако, вспомнив, что через полкилометра пост ГАИ, и рассудив, что он нам сейчас совсем ни к чему — береженого Бог бережет, — я предложил перед горкомом взять направо. Левушка послушно свернул, и я скосил глаза в сторону клумбы перед комитетско-милицейским крыльцом.

Бронзовый Степан был хорошо освещен. Он бесстрастно смотрел на здание, с которым так тесно была связана его жизнь, его взлет и падение, его, как пишут в некрологах, преждевременная кончина.

Левушка перехватил мой взгляд, усмехнулся и придавил газ, навсегда увозя меня от бюста нашего героя и из славного города Энска — его родины.

* * *

Олег поселился у меня. Очередная дырка в его плече, добавившаяся к афганским отметинам, оказалась неопасной, но крайне неприятной. Рана плохо заживала, он температурил, и мы решили, что лететь в Америку в таком состоянии ему не стоит.

Хотя квартира у меня и тесноватая, мы не мешали друг другу. Олег примирился с моим храпом, а я — с его настойчивым желанием вести хозяйство и наладить мне здоровое питание. С последним смириться было совсем нетрудно: Олег готовил отменно, несмотря на то что орудовать на кухне ему приходилось одной рукой, причем левой.

Продукты привозили Левушка и Славик. И старый мой друг, и мой драгоценный сынок так сошлись с Натановым бодигардом, что я порою испытывал странную ревность. Когда Левушка и Олег затевали многочасовую дискуссию о таинственном электронном инжекторе или о сравнительных достоинствах и недостатках резины «гудир», «данлоп» и «мишлен», я становился третьим лишним, и спорщики в упор не замечали меня. А Славик часами гонял с раненым гостем блицы-пятиминутки, со мною же за доску он садился редко и неохотно, хотя играю я ничуть не хуже Олега.

Частенько заглядывали и Артем со Стасом. Участники энской-шменской кампании вспоминали жаркие схватки на кладбище и при товарно-сырьевом парке нефтехима, а Славик и Стас, разинув рты, слушали бывалых ветеранов. Слушали и завидовали нашей боевой славе. Постепенно батальные сцены обрастали все новыми и новыми подробностями, и я потихоньку стал забывать, что было на самом деле, а чего не было.

Впрочем, в один из вечеров нам, ветеранам энской операции, пришлось потесниться и уступить место героя Стасу: первый канал показал снятый им и Нелли телесюжет о скелетах. Сделать крутой репортаж авторам не дали, а может, просто не получилось, так что вышло нечто довольно постненькое, вроде «Очевидного-невероятного»: короткие интервью с нашим бывшим соотечественником, а ныне крупным американским бизнесменом Шуркой — в Шереметьевском аэропорту, а также с его советским партнером Гришей Писаренко и заслуженным мацератором — на фоне вывески «Остео-траста» в морге на Пироговке; сырье и технологию его переработки благоразумно не показали, вместо этого Стас несколько минут проникновенно говорил в камеру о науке и просвещении, которым без скелетов и костей россыпью никак не обойтись, и о служении мертвых живым. Однако не стоит придираться — получилось довольно забавно, и мы искренне поздравили Стаса с новой творческой удачей.

И все же большую часть времени мы проводили с Олегом вдвоем. В общежитии он оказался на удивление покладистым и милым, даже застенчивым человеком. Всякий раз, когда ему приспичивало позвонить Валюше, он, смущаясь, спрашивал моего позволения, и я в конце концов вынужден был на него наорать: что за дела? звони сколько влезет и не спрашивай, ты у себя дома.

Олег набирал межгород, и они ворковали, а я деликатно убирался на кухню. Он весь сиял после разговора с Валюшей и потом мог часами говорить о своей общепитовской пассии, причем столь восторженно и целомудренно, что я просто диву давался, откуда такое у этого видавшего виды мужика. Однажды, едва не краснея от застенчивости, Олег спросил, что у нас с Барби. И тогда я задал давно мучивший меня вопрос: а что было? заказанная и оплаченная Натаном приятная услуга нужному человеку или настоящее? Да ты что, загорячился Олег, да разве такую купишь! Он и сам пытался подбивать под нее клинья, но куда там. И вообще, у нее моральные устои, что, впрочем, неудивительно — папаня-то баптистский проповедник. Больше он ничего не сказал, предоставив мне самому переваривать полученную информацию.

Через две недели после возвращения из Энска рана стала подживать, и мы на «козле» свезли Олега в Шереметьево. Прощаясь у таможенной калитки, я передал ему конверт для Натана: мое письмо, добытые Артюшей ксерокопии оперативных донесений Михал Иваныча и подробный, до доллара, авансовый отчет о потраченных в Энске Натановых деньгах. Остаток, без малого семьсот долларов, Олег сунул себе в бумажник.

Буквально в последнюю минуту прибежал запыхавшийся Гриша и притащил знакомую мне длинную картонку, в которой покоился отремонтированный Гена. То ли сопроводительные документы оказались безупречными и исчерпывающими, то ли просто был уже прецедент, но таможенники к нашему путешественнику больше не придирались, Серегу для консультаций не приглашали, и Олег, последний раз помахав нам рукой, скрылся с Геной под мышкой за паспортным контролем.

А спустя месяц пришло письмо от Натана, длинное и печальное письмо.

Поверь мне, родной, писал Натан, нет ничего более горького, чем узнать на старости лет о собственных ошибках и заблуждениях, особенно заблуждениях по поводу некогда близких тебе людей. Он не будет мстить, он не хочет больше ничьей крови, но никогда больше не произнесет имя человека, которому безгранично верил и который стал виновником всех его несчастий. А главное его, старика, несчастье вовсе не в том, что пришлось хлебнуть хозяйской баланды, для Натана это не такая уж большая беда, он и в зоне ходил с высоко поднятой головой, попробовал бы кто в зоне поднять руку на Натана, — горе его в том, что осень своей жизни (так и написал — осень своей жизни) он вынужден провести на чужбине. Ты не подумай, родной, что нам с Дорочкой здесь чего-то не хватает, — много ли нам, старикам, надо? Азохен вей! Ты же сам видел: мы ни в чем не нуждаемся. И дела, тьфу-тьфу, идут у него все лучше и лучше. Но ничего этого ему не надо, он все отдал бы, чтобы снова очутиться у себя на Болотной. Ах, как мы были счастливы с Дорочкой в Энске-Шменске! Кому мешало наше счастье?

Такова в общих чертах была эмоциональная часть письма. Кроме того, была и деловая. Натан благодарил меня за проделанную работу и журил (по-моему, совершенно искренне) за финансовый отчет и возврат денег. Как тебе не стыдно, родной! Что ты мне устроил советскую бухгалтерию? Мне нужны твои отчеты, мне нужны гроши, которые ты мне прислал? Ты же знаешь, что с гелтс у меня все в порядке, чего тебе желаю. А какой ты богач, я видел сам, и Алик мне рассказывал, в какой нищете ты живешь. Лучше бы купил себе что-нибудь. Или своему замечательному сыну — Алик мне говорил, какой у тебя прекрасный сынок. Далее следовало приглашение приехать и погостить у него в доме на Лонг-Бич. Приглашал он меня вместе со Славиком, причем Славика особенно настойчиво, из чего я сделал вывод, что в матримониальные планы Натана внесены определенные коррективы: сын в них занял место отца.

В конце письма Натан желал здоровья мне и моим детям (детям!), всем моим близким и друзьям: Пусть будет тебе во всем удача и нахес. Любящий тебя Н.

После такой высокой ноты следовал постскриптум:

«Кстати, родной, о детях — твоя подружка немножко беременна, и через несколько месяцев мы сможем посмотреть наконец, какого цвета получится у нас ребеночек».

Что ж, мне самому любопытно, подумал я и тут же постарался выкинуть это из головы, потому что из-за поездки в Энск и последующего проживания у меня Олега я основательно запустил свои дела и надо было разгребать завалы на письменном столе.

О том, как дальше развивались события по обе стороны океана, я узнавал от Шурки и Олега, которые изредка мне позванивали, и от Людочки.

Да, как это ни странно, Людочка, потерявшая ко мне какой бы то ни было профессиональный шпионский интерес, сохранила теплые чувства и нечасто, три-четыре раза в месяц, навещала меня. Мы недолго болтали на кухне за чашкой чая или кофе (вам чай или кофе?), а потом шли в комнату, разбирали постель и там предавались друг с другом совместно… При этом я чувствовал себя человеком, мягко говоря, не самых высоких моральных качеств, но ласки искушенной Людочки мне были приятны, да и в конце концов не настолько же я стар, чтобы совсем обходиться без женщины…

Так вот, от Людочки я узнал, что Шик, похоже, насовсем обосновался в России. Он так сошелся — одному Богу ведомо, на какой почве, — с Вячеславом Харитоновичем и Маем, что вошел с ними в долю и теперь служит в «Констеллейшн», мотается между пресненским офисом и комбинатами в провинции. Насколько ей известно, этот хитрый татарин Ринат Гамизович здорово прижал их по ценам, так что с ним они больше не работают, но в других городах им охотно наливают. После того как Шик раскрыл в «Констеллейшн» мою подноготную, они сосем потеряли ко мне интерес — решено было оставить меня в покое, а Людочку отозвать с задания. Но, как видишь, совсем отозвать меня им не удалось, закончила свой рассказ Людочка и принялась выделывать со мной штучки, на которые была горазда.

Шурка и Олег тоже поведали мне немало интересного.

Гриша Писаренко снова запил, должно быть, с перепугу. Мало того что сорвал все поставки, чуть не пустив Шурку по миру, так он и Гену не смог путем отремонтировать, во всяком случае, старик Костоломофф купить его наотрез отказался. Впрочем, нет худа без добра: почтенный костознатец ухитрился обнаружить на правой локтевой кости Гены следы случившегося в детстве перелома, а Натан засвидетельствовал, что такой же перелом руки был у друга его детства по кличке Жирдяй. В общем, скитания Гены закончились, Натан купил у Шурки многострадальный скелет и предал его земле, воспользовавшись услугами — весьма пикантное обстоятельство! — похоронного бюро, прежде принадлежавшего Аркашке. Тот его успел продать, а новые хозяева, чтобы не терять клиентуру, сохранили старое название фирмы, лишь понизив букву «ш». Теперь бюро называется «Похороны с шиком» — это не шутка, я сам видел рекламу в нью-йоркской газете на русском языке.

Что же касается Шурки, то по миру он, слава Богу, не пошел, у него теперь какие-то другие дела с Натаном, которые тоже обещают стать золотым дном, — вот приедешь, тогда и расскажу.

А я себе работал и работал, благо в халтуре недостатка не было, почти не выходил из дому и однажды поймал себя на том, что стал изменять многолетней привычке к ежедневному бритью. Чтобы окончательно не опуститься, я сходил в универсам и купил новую бритву, а возвращаясь к себе, обнаружил на дворе весну.

Не я первый заметил, что с годами ночи становятся длиннее, а времена года короче. Весна пролетела мгновенно, и вот уже на акациях появились зеленые стручки, которые давно служат мне индикатором быстротекущего времени. В детстве мне казалось, что они висят на ветках целую вечность и целую вечность можно делать из них свистульки. А сейчас я успел только раз сорвать созревший, набитый упругими горошинами стручок, бережно распотрошить его и поднести к губам. Правда, звук у свистульки получился отменный — чистый и звонкий.

Когда стручки побурели и стали непригодны для изготовления свистулек, позвонил Олег и сообщил, что они с Валюшей намедни поженились. В православную церковь не решились пойти — оба некрещеные, так что обвенчал их черный баптистский священник. Он тебя, кстати, знает.

Я от всей души поздравил Олега и Валюшу. Он поблагодарил меня и как бы между прочим добавил, что на прошлой неделе, еще будучи женихом и невестой, они навестили Барбару с ребеночком. Пацан, по словам Олега, вылитый я: светленький, мордастый и такой же плешивый, а заревет — точно я смеюсь. Приехал бы посмотреть…

Тут пришло время менять резину на моем «москвиче» — старая совсем облысела, и я отправился к своему доброму приятелю в Вешняки.

Мы давно с ним не виделись. Пока он размонтировал колеса, я сидел на скамеечке и рассказывал о своем житье-бытье. Когда я закончил, он загасил окурок в корыте для проверки камер, кинул на станок очередное колесо, запихнул монтировку между диском и шиной и, не глядя на меня, сказал:

— Херня все это. Все херня, кроме детей.

Москва

1994–1995

Content

Михаил Кривич
Бюст на родине героя

В рамке расколотого времени

Часть первая Нью-Йорк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая. Москва

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья. Энск-Шменск

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24