Шарль Эдмон Пти-Дютайи

Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков

От издательства

Настоящая книга представляет собой перевод на русский язык работы Ш. Пти-Дютайи «Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII вв.», вышедшей впервые во Франции в 1933 г. Автор — крупный специалист по средневековью, опубликовавший уже ряд исследований и монографий по различным вопросам этой эпохи. В данной работе он ставит своей задачей проследить развитие феодальной монархии во Франции и в Англии на фоне общей эволюции феодального строя. Автор — знаток конкретной истории, вводит нас в живую обстановку эпохи. Он вскрывает особенности и различие обеих монархий и вместе с тем показывает сходство и заимствование в области законодательства и администрации «с одного берега Ламанша на другой». Но действительные движущие силы общественного развития у него, не выступают. Социально-экономическое развитие Франции и Англии не показано. Он — сосредотачивает все внимание на истории политических отношений, не вдаваясь в более глубокий анализ. Какие классовые силы стояли за монархию — он не выясняет. «Феодализм», «монархия» трактуются им, как какие-то абстрактные идеи, воплощающиеся в, истории по законам логики.

Понятно, что при подобном идеалистическом подходе он не вскрывает действительных законов исторического развития, определяющих специфичность учреждений и жизни средневековья. Он видит их в особой «моральной» обстановке, определяющейся религиозным и феодальным духом.

Но несмотря на чуждую для нас концепцию автора, книгу нужно признать полезной, так как она представляет историю средневековья в живом изложении событий и фактов, дает тонкие, хотя и поверхностные характеристики исторических деятелей. Автор использовал в своем исследовании обширную научную литературу, на которую есть указания в книге.

Введение

Задача этой книги — показать, как монархия сохранилась и развилась во Франции и в Англии в такую эпоху, когда реорганизация политического общества в формах сеньориальных и феодальных, казалось, осуждала ее на гибель. Мы нс старались воспроизвести всю политическую историю Франции и Англии с X no XIII в. Это было время, когда анналы королевской власти, по крайней мере во Франции, часто оказывались более скудными по содержанию и менее интересными, чем анналы какого-нибудь герцогства или графства, а между тем именно королевской властью мы занялись исключительно. Материальные и моральные причины ее слабости при Эдуарде Исповеднике и Гуго Капете, обстоятельства, содействовавшие тому, что она все-таки выжила и стала расти, учреждения, которые она создала, использовав для этого принципы самого феодализма, неудача сделанных в Англии попыток навязать ей контроль аристократии, — вот то, что мы стараемся здесь выяснить.

Феодализм возник на Западе самопроизвольно под разными формами[1]. Он рождается всюду, где анархия создает систему клиентелы. Как раз среди сумятицы и невзгод X в. источники нового социального строя сделались более мощными и стали выбиваться с непреодолимой силой, давая людям хотя бы некоторую возможность существовать. Но феодализм не был эфемерным явлением; он прожил долгую жизнь. На протяжении веков, которые мы будем изучать, особенно в ХII и XIII вв., его влияние в области чувств все еще очень сильно: личная преданность, верность, дух самопожертвования вассала, покровительство и защита сюзерена являются глубоко заложенным и прочным фундаментом этой организации, заменившей собой слабеющее государство. Сеньориальная эксплуатация земли, а также завоеванные торговым классом муниципальные вольности, которые в некоторых случаях превращали буржуазию какого-нибудь города в «коллективного сеньора», обеспечивали этому новому обществу сносную экономическую жизнь, делавшую быстрые успехи. Наконец, юристы находят возможность координировать и систематизировать обычаи этого строя. В конце занимающего нас периода в «кутюмах Бовэзи» Бомануара (если говорить только о Франции) излагается доктрина, ставящая сохранение цивилизации в зависимость от уважения к взаимным обязанностям, связывающим сень ер а и вассала, от соблюдения старых традиционных обычаев и новых законов, созданных феодальной курией. Когда читаешь эти «кутюмы», то кажется, что понятие государства надолго затмилось в умах. А между тем Людовика Святого слушаются до такой степени, что он может запретить ношение оружия и, по свидетельству того же Бомануара, издавать обязательные для всех указы (ordonnances). В Англии в течение уже целого века монархия обладает всеми органами управления, и баронам не удается задержать ее успехов.

Этот одновременный рост двух политических систем, из которых одна начинает подавлять другую, вызван причинами фактического характера — завоеванием Англии нормандцами, победами Филиппа-Августа, гением некоторых политических деятелей. Но в то же время здесь действовали и причины духовного порядка. Прежде всего, по мере того как феодальный строй превращался в систему, логика заставляла признать, что у феодальной пирамиды имеется вершина: иерархия заканчивается тем, кого Бомануар называет «сувереном над всеми», монархом; короли всячески стараются дать ход этому принципу и рано или поздно использовать псе вытекающие из него последствия. Феодальная. система допускает существование короля. С другой стороны, церковь, т. е. люди, которые думают, пишут, проповедуют и наставляют и которые составляют значительную часть административных кадров и королевских советников, эта церковь хранит и развивает политические доктрины древних авторов, отцов церкви и теоретиков эпохи Каролингов. По ее понятиям, должна существовать публичная власть, которая помогает церкви в выполнении ее задачи спасения душ. Королевская власть не была бы нужна, если бы человек был добродетелен; но, чтобы содействовать духовенству в его борьбе с господством греха, необходим король. Опыт последних столетий окончательно доказал это. Обычное право, взаимные обязанности сеньора и его «человека» не могли заменить государства. Их неспособность обеспечить действительный и устойчивый порядок обнаружилась с полной очевидностью. Феодальный порядок чреват войной, разбоем, скотским удовлетворением страстей, гибелью душ. Вследствие этого церковь верит в божественную миссию королей и внушает эту веру другим. Старания, которые она проявила, изобретая помазание на царство, присягу при короновании, чудотворную силу королей, а также помогая королям в создании правительственных учреждений, были вознаграждены в конце периода, к изучению которого мы приступаем, появлением Людовика Святого.

В XIII в., в рамках феодального строя, которые она начинает более или менее сознательно ломать, во Франции и в Англии монархия уже могущественна; у нее есть чиновники, войско, финансы, суд и полиция. Она популярна: мистика королевской власти уже создана, Ниже мы рассмотрим, при каких обстоятельствах и кем.

Книга первая

Королевская власть во Франции и в Англии с конца X в. до образования «Анжуйской империи»

Глава первая

Характер первоначальной королевской власти Капетингов

I

Событие 987 г.

Приступая к изучению развития французской монархии в феодальных рамках, за исходную точку мы возьмем, по традиции, восшествие на престол Гуго Капета в 987 г. Это не значит, что нельзя привести достаточных оснований для Выбора другой точки отправления. Уже с конца IX столетия преобразование политического строя благодаря установлению отношений личной зависимости (оммажу), бенефициям и чрезвычайному ослаблению королевской власти было совершившимся фактом. С другой стороны, с этого же времени предки Гуго Капета чередовались на троне с Каролингами: Гуго был четвертым из своего рода, который носил корону, и так называемая перемена династии в 987 г. представляет собой не что иное, как прием, придуманный историками, чтобы удобнее расположить факты. Таким образом мы могли бы взять за исходную точку более раннюю дату. Но мы могли бы выбрать также и более позднюю и пренебречь царствованиями Гуго Капота (987–996), Роберта Благочестивого (996–1031) и Генриха I (1031–1060), так как в течение этих трех четвертей века характер королевской власти, ее средства и круг ее действий не отличаются от того, что было при последних Каролингах. Лишь во времена Филиппа I (1060–1108) начнут выступать менее смутно очертания монархического управления, а завоевание Англии нормандским герцогом создаст новую проблему.

Однако, взвесив все как следует, мы должны признать дату 987 года лучшей точкой отправления, какую только можно выбрать. В самом деле, именно с этого времени, несмотря на вошедшую уже в обычай избирательность престола, он не возвращался более в род Каролингов, а переходил в роде Капетингов от отца к сыну. Наконец, то обстоятельство, что учреждения времен упадка Каролингов продолжали свое существование до Филиппа I, даст возможность сделать подходящее введение к изучению политических успехов, достигнутых Канетингами.

Для нашего изложения нет необходимости рассказывать о том, как Гуго получил корону[2]. Мы ограничимся на этих первых страницах определением того, что представляли собой королевство Франция и капетингская монархия в царствования Гуго, Роберта и Генриха I.

II

Королевство Франция

Констатируя бессилие первых Капетингов, хочется задать себе вопрос: а существовало ли тогда «королевство Франция»? Не является ли такое «королевство» лишь своего рода мифом, сохранившимся в уме короля, его слуг и нескольких церковников?

В глазах современников единственная географическая реальность, соответствующая слову «Франция», — это область, расположенная между Сеной, Маасом и Шельдой. И размеры этой «Франции» будут все более и более уменьшаться, рока это слово не станет обозначать только северную часть парижской епархии. Когда говорили, «я отправляюсь во Францию», то этим хотели сказать, что отправляются именно в эту область[3].

Но несмотря на слабость королей, несмотря на неопределенность выражения «Франция»[4], мы все-таки можем признать, что королевство Франция существовало, и притом не только в канцелярских формулах, но в представлении и в языке населения[5]. Было королевство Фракция, которое противополагалось империи, а также христианским и мусульманским княжествам Испании[6]. Капeтинги являются королями Франции, потому что в этом их поддерживает устойчивая народная традиция, созданная Каролингами: изучение заключительных частей хартий показывает, что их признавали таковыми вплоть до отдаленных южных границ, по крайней мере de iure, если не de facto[7].

Итак, в глазах людей того времени существовал король Франции и королевство Франция. Каковы же были границы этого королевства?

Королевство последних Каролингов и первых Капетингов имело на востоке границу совсем не такую, как теперешняя: начинаясь от устья Шельды и захватывая Ваасскую область и Гент, она шла приблизительно по течению этой реки, оставляя Турнэ и Валансьен Франции, Камбрэ — империи. От истоков Шельды она направлялась с запада на восток до: самого Мааса, по эту сторону Геннегау и Мобёжа, которые входили в состав империи. Затем она сворачивала на юг, отделяя Шампань от Лотарингии и далее герцогство Бургундское ют Бургундского графства (Франш-Контэ) и почти следуя ро течению Соны. Для упрощения обычно говорят, что потом она шла вдоль Роны, но в действительности Лионнэ, Форез, Вьеннуа, Виварэ находились вне Франции. Зато на юге граница королевства переходила за Пиренеи, от Ургельской епархии до Барселонской включительно, и граф Барселонский Борель взывал о помощи против арабов к своему отдаленному сеньору Гуго Капету[8].

Таким образом капетингская Франция не совпадала ни с римской Галлией, ни с теперешней Францией. Верденский договор лишил королей Francia Occidentalis (Западной Франции) традиционных границ Галлии, отнял у них значительную часть латинизированного населения, говорящего на романском диалекте, и большинство крупных узловых пунктов римских дорог — Арль, Лион, Трир, Мец, а также удобный доступ к Средиземному морю.

Наступит момент, когда возврат к пределам Галлии станет для королей Франции на долгое время задачей их политики. И они будут находить то препятствие, то. опору в неопределенности границ в средние века. В умах людей того времени уже не существовало отчетливого представления о них: понятие сеньории вытеснило собой понятие государства. Да и давали ли себя знать границы государства, материально, чем-нибудь видимым для глаза? Мы в этом очень сомневаемся. Кельты отмечали межу, отделявшую их территории, религиозными памятниками, римляне распознавали границы civitates, pagi и vici при помощи межевых столбов, надписей, рвов и т. п.[9]. Вполне естественно, что от внешних границ Римской, империи той эпохи, когда она включала в себя весь цивилизованный мир, не осталось никаких других следов, кроме военных сооружений, возведенных против варваров[10]. В средние века, как можно было бы подумать, дело обстояло иначе. Но указаний на это очень мало. Позднее, по-видимому, были расставлены межевые знаки вдоль Мааса[11]. В Артонне, близ Люзи, в XV в. священник велел поставить каменный крест в знак того, что здесь начинались земли империи[12]. Но в течение периода, который мы здесь изучаем, единственные признаки, границ, по крайней мере те, которые нам известны, находятся внутри Франции, например, между Артуа и соседними областями или между королевским доменом и доменом англо-нормандским[13]. Поэтому, до необходимости, должны были существовать спорные территории[14], и в некоторых случаях население не знало, принадлежит ли оно к империи или к Франции[15]. Когда возникали разногласия, то призывали на помощь тексты, каролингские грамоты, хроники, компиляции вроде той, которая составлена Винцентом до Бовэ, часто обладавшие весьма сомнительной убедительностью. Когда Филипп Красивый потребует, чтобы ему вернули сюзеренитет над Ostrevent — землей, которая со времен Верденского договора действительно принадлежала Франции, но дотом была присоединена к одному из графств империи, а именно к Геннегау, — то с обеих сторон будут изо всех сил стараться найти доказательства, подтверждающие противоположные утверждения[16]. Граф Геннегау, принуждаемый принести ленную присягу (оммаж) королю Франции, обратится с протестом к папе. Ostrevent, как он будет ему писать, принадлежит к королевству Германии, «и это, быть может, явствует с полной очевидностью из регистров и хроник римской курии, властью которой, как думают, был произведен раздел между обоими королевствами»[17]. Но эта надежда оказалась тщетной. И в самом деле, с этим текстом можно сопоставить письмо папы Климента IV к Людовику Святому, в котором он заявляет, что в Риме нет никаких точных сведений относительно франко-германской границы: «Мы не видим ее определения ни в каком письменном документе; хотя мы с давних пор слышали, что в некоторых местах она определяется реками или по церковным провинциям, или по епархиям, но мы не сумели бы ее различить: мы находимся в полном неведении»[18].

Лучше всего было опросить местных жителей: их, например, спрашивают, какая у них действует юрисдикция. Но речь шла при этом о праве суда и о сеньории, а не о суверенитете и все аргументы были порядка феодального, а не национального. Понятия, связанные с феодальными отношениями, были сравнительно ясными, но идея государства, государственных границ, национальности была окутана туманом.

Было ли правильно пользоваться аргументами, взятыми из области феодальных отношений, для рассеяния тьмы, окружавшей эту идею? Никоим образом. Сеньория и суверенитет не всегда совпадали. Можно было быть вассалом короля, не будучи его подданным, и это никого не тревожило: понятия «подданный» не старались выяснить. Были сеньоры, имевшие владения по ту и по другую сторону границы[19], как например, графы Фландрский, Шалонский, Маконский, сеньор Божё, аббат Болье, — граф Валентинуа и т. п., даже граф Тулузский, который (по графству Прованскому) приносил ленную присягу (оммаж) императору; но что еще более характерно, существовали сеньоры империи, которые были вассалами других сеньоров, империи по землям, расположенным в королевстве Франции и не бывшим вовсе чересполосными владениями: так, граф да Бар держал Ганский лен близ Сент-Менегу от Верденского епископа[20]; с другой стороны, существовали французские сеньоры, бывшие вассалами императора по землям, расположенным в королевстве Франции: в продолжение целого столетия графы Щампанские были вассалами Гогенштауфенов по трем французским владениям[21]; и после того как граф Генрих принес ленную присягу (оммаж) за эти три лена Фридриху Барбароссе, король Франции не имел по отношению к ним никаких феодальных прав, но тем не менее он и здесь оставался королем. В другом месте, а именно в «Barrois mouvant» он, начиная с 1301 г., будет сеньором, но не будет еще королем, и Жанна д'Арк родится в этой области, в одном из кварталов Домреми, который, будучи зависим от Карла VII, принадлежал к бальяжу Шампани, а в качестве имперской территории — к бальяжу Барруа[22].

В данном — случае люди короля будут трудиться над отожествлением феодальной зависимости — с суверенитетом; но в других случаях — они станут стараться о том, чтобы эти понятия различались.

III

Раздробленность Франции в XI в. — крупные сеньории

Внутри этой границы все представляет собой разнообразно и пестроту, и но только феодальный строй придавал Франции вид страны, находящейся в состоянии анархии; к тому же этот строй еще не был закончен и находился в, процессе стихийного образования; его центробежная сила еще не достигла полного развития, наследственность ленов не получила еще систематического признания, и за королем оставалось право отобрать земли, которые он давал в качестве бенефиция («par don beneficial»)»

Но и все стремились к бесконечному разнообразию: язык, (нравы, частное право. Шесть веков грандиозных, передвижений народов прямо или косвенно разрушали единство Галлии римских времен. Несмотря на великую способность латинского языка поглощать другие языки[23], во Фландрии и далее, вплоть до Буленуа, говорили на одном из германских наречий, в Байе говорили по-скандинавски; кельты, изгнанные из Великобритании англо-саксами, вновь внедрили кельтский язык в Арморике, которую стали называть «Малой Британией»; наконец, гасконцы, наводнявшие, начиная с VI в., область между Пиренеями и Гаронной, принесли с собой, по крайней мере в гористую ее часть, язык басков; таким образом в некоторых пограничных областях королевства господствовало население, говорившее на чуждом языке, грубое и дикое, и церкви понадобилось много времени, чтобы подчинить его своему духовному господству. Что же касается областей, в которых был распространен романский язык, то там говорили на разных его наречиях[24]. По мере удаления от Альп и Средиземного моря латинский язык все более и более терял свои первоначальные формы. Но эти изменения становились более заметны в северном направлении, чем в западном; и на юг от извилистой линии, начинающейся у устья Жиронды и кончающейся близ Аннона, существовал ряд наречий, отличавшихся тем, что они сохранили латинское произносимое, но без ударения «а»; из них (и образовалось то, что сами южане называли «lingua rоmаnа», а филологи не совсем правильно называют теперь «провансальским языком».

Можно было подчеркивать то, что были переходные формы, незаметные искажения, уклонения, но в общем такое разграничение не противоречит исторической действительности. Этому более верному сохранению вульгарной латыни соответствовали обычное право; пропитанное римским правом[25], а также обычаи, одежда, своеобразный склад ума и духовной жизни, которые удивляли северян и, конечно, приводили их в смущение[26].

Но как бы ни была велика пестрота Франции в XI в., не следует воображать себе эту Францию просто в виде мозаики, составленной из мельчайших сеньорий. Великим препятствием, затруднявшим поддержание могущества монархии, было как раз то обстоятельство, что над этим распылением маленьких ленов и аллодов везде во Франции существовали княжества, герцогские и графские династии, обычно основанные каролингскими чиновниками и часто более могущественные, чем королевский род.

И в самом деле, они проявляют такую независимость, настолько угрожают королевской власти, что некоторые ученые могли даже оспаривать подчиненность их ей de iure. Один из этих ученых утверждал, что в XI в. Капетинг был просто главой «этнической группы» на таком же самом основании, как и другие крупные сейнеры Галлии; что «князья» — его «пэры», что они не приносят ему ленной присяги (оммажа) и что среди них он лишь пользуется некоторым первенством[27]. Но тексты не позволяют говорить, что область между Лотарингией и Луарой представляла собой особую «этническую группу», и они дают право думать, что крупные бароны смотрели на себя, как на «людей» короля: граф Фландрский, герцог Бургундский, герцог Аквитанский, граф Блуа и Шартра и даже сам герцог Нормандский неоднократно выполняли по отношению к нему феодальную военную службу (service dost) и иногда совершали путешествие в Реймс, чтобы присутствовать при его короновании. Не будем, однако, ничего преувеличивать и сохраним осторожность, к которой нас вынуждают скупость документов и правдоподобие. Мы со своей стороны не думаем, что оммаж и присяга на верность приносились в эту эпоху регулярно при каждом новом восшествии на престол в королевской династии и в династиях княжеских. Но когда обстоятельства это позволяли, королю в этой присяге не отказывали.

Какие же это были крупные княжеские династии? Это следует точно установить, так как не все они были в одинаковых отношениях с Капетингами: это можно предположить уже a priori, стоит только бросить взгляд на карту, на горы, отделяющие Аквитанию и Лангедок от области Луары и Сены и являвшиеся почти непреодолимыми препятствиями в те времена, когда у короля не. было ни администрации, ни собственного войска и когда он сам, редко, решался совершать отдаленное путешествие.

На юге и в центре сеньоры Каталонии и Руссильона, Лангедока, Тулузской области, Гаскони, Пуату и Центрального Массива группировались с большей или меньшей покорностью вокруг графа Барселонского, графов Руэрга и Тулузы, герцога Гасконского и герцога Аквитанского. Этот последний, имея, столицу в Пуатье, титуловался «герцогом всей Аквитанской монархии». Аквитанская монархия включала в себя весь центр Галлии — от Берри, Бурбоннэ и Оверни вплоть до прибрежья Вандеи и Сентонжа. Вильгельм V Великий устраивал великолепные собрания своей курии и обменивался посольствами с королями Иберийского полуострова и Англии, а также с императором. Он женился на дочери герцога Гасконского, и вскоре после его смерти (в 1030 г.) оба эти герцогства соединились и образовали огромное княжество. У северян, путешествовавших по этой области, было такое чувство, что независимость по отношению к королю Франции здесь была полная. Это именно автор аквитанской хроники, Адемар до Шабанн, сочинил около 1030 г. известный диалог между королями-соправителями, Гуго Капетом и Робертом Благочестивым, и Одебертом Перигорским: «Кто тебя сделал графом? — А вас кто сделал королями?» Такого разговора не могло быть[28], но он не является неправдоподобным. Князья юга вступали в сношения с первыми Капетингами только тогда, когда чувствовали к ним личную симпатию или когда думали извлечь из дружбы с ними какую-нибудь выгоду. Роберт был другом Вильгельма Великого, столь же благочестивого, как и он сам:, и такого же любителя рукописей, и он приезжал в Тулузу, чтобы устраивать там собрания своей курии. Но после него связи между королевством и южными княжествами ослабели: обе стороны стали обнаруживать тенденцию к взаимному игнорированию[29].

На север от Луары, в области, где первые Капeтинги сами жили и старались удержаться и расширить свои владения, они нашли себе опасных соперников. Графы Фландрские, Балдуин IV и Балдуин V, герцоги Нормандские, Эд I и Эд II — графы Блуа, Тура и Шартра, и ужасный Фульк Нерра, граф Анжуйский, — все это были ненасытные завоеватели. Если бы мы писали историю Франции, нам следовало бы изложить здесь летописи этих четырех могущественных династий, изобразить графа Фландрского отважно пытающимся создать королевство в Нидерландах и задирающим императора, герцога Нормандского и графа Анжуйского — оспаривающими друг у друга обладание Мэном и сюзеренитет над Бретанью, которого добивался также и граф, царивший в Блуа; Эда II Блуаского— налагающим руку на Шампань и стремящимся восстановить для себя государство Лотаря и царствовать над Лотарингией, Арелатским королевством и Италией. Их соперничество спасло королевскую власть, тогда как союз между ними мог бы легко уничтожить ее. Опасный род графов Блуа безусловно старался низложить Гуго Капета, а потом Генриха I. Первым трем Капетингам благодаря их политике эквилибрирования удалось в общем оградить королевский домен от покушений вассалов, и они лишь очень редко вмешивались в их ссоры. К тому же в течение шестидесяти лет Капетингов поддерживали могущественные герцоги нормандские. Эта традиция союза между монархией и герцогством Нормандским была внезапно нарушена королем Генрихом I, который был государем воинственным; в течение десяти лет Генрих I пытался составить коалицию против Вильгельма Незаконнорожденного; но в конце концов он потерпел решительное поражение при Варавилле в 1058 г., и когда два года спустя он умер, королевская власть была слабее, чем когда бы то ни было, стоя лицом к лицу перед четырьмя княжескими династиями Северной Франции[30].

Таким образом от Пиренеев до самой Фландрии образовалось кольцо крупных княжеств вокруг парижской и орлеанской области, пределами которых была ограничена королевская власть. Кроме того, королю приходилось иногда считаться и с менее могущественными соседями, которые, однако, не раз угрожали его безопасности; таковыми были графы Амьена, Вермандуа, Суассона, Корбейля, Мелена, Санса и т. д. Их графства еще более сокращали часть территории, составлявшую домен короля, и часто вклинивались в нее. В течение XI в. успехи военной архитектуры делали все более и более опасными этих маленьких графов и даже некоторых еще менее значительных сеньоров, которые кишели вокруг Парижа. Это было время, когда укрепленные дома с деревянной башней (donjon) сменились крепкими каменными замками. Сидя в них, сеньоры могли держать себя вызывающе по отношению к королю Франции даже в самой середине его домена[31].

IV

Королевский домен

Королевский домен — это совокупность земель, на которых король сам лично пользовался правами барона — независимого сеньора — и прежде всего правом суда, которое давало ему возможность постоянного вмешательства и предоставляло реальную власть. По крайней мере, такое определение можно дать на основании изучения текстов; однако там оно нигде не формулировано, и даже самое слово «domaine» в них не встречается[32]. Но, дав такое определение, мы должны тут же оговориться, что отдельные части домена представляли собой нечто разобщенное, разбросанное, не связанное друг с другом. Часто это — личные владения, приносящие доход с земли: деревни или части деревень с их полями, или луга, виноградники, леса, рыбные ловли, или сельская церковь в материальном смысле этого слова с принадлежащими ей землями и повинностями, или город, или же несколько домов, или укрепленная башня в каком-нибудь городе: когда Санс, например, был присоединен к домену, часть его стала принадлежать королю, часть же осталась во владении архиепископа. В других случаях король не имел права эксплуатировать землю в свою пользу, но ему принадлежала «voirie», т. е. он взимал все или почти все сеньориальные сборы; иногда же за ним оставалось только право суда.

Невозможно составить точную карту королевского домена, так как мы не имеем никакого документа, который давал бы его описание при первых Капетингах. Каролинги оставили новой династии в качестве королевских владений лишь несколько дворцов. Гуго Капет принес с собой области Орлеана, Парижа, Этампа, Арпажона, Пуасси, Санлиса и, кроме этого, довольно компактного, куска, несколько разбросанных в разных местах аллодов и порт Монтрейль, который только и давал королю доступ к морю. Брат его Генрих княжил в Бургундском герцогстве, и когда он умер в 1002 г. бездетным, то королю Роберту, не лишенному ни честолюбия, ни энергии, удалось закрепить за собой его наследство. Присоединение это было бы очень важно если не по доходам, которые оно принесло бы королю (так как герцог Бургундский не был крупным землевладельцем), то, по крайней мере, в том отношении, что благодаря ему королевский домен с этой стороны стал бы доходить до границ королевства и разорвал бы охватывающее его кольцо феодальных княжеств. Но Генрих I принужден был отказаться от Бургундского герцогства: он должен был отдать его восставшему против него брату. Он смог присоединить к доменам только Сенонэ, что было лишь очень скудным возмещением. Королевская власть, делавшая успехи во времена Роберта, казалось, была теперь осуждена на прозябание[33].

Однако Каролингами было передано новой династии очень значительное наследство: мы имеем в виду власть короля над галликанской церковью.

V

Первые Капетинги и церковь

Церковь, которая видела крушение во Франций римского и императорского режима и вынуждена была жить в контакта со светскими сеньориями, не могла совершенно избежать влияния феодального политического и социального строя и нравов феодальной аристократии; точно так же она в настоящее время подчиняется в некоторых странах режиму республиканскому и демократическому. Но в XI в. еще в большей степени, чем теперь, церковь представляла собой особый мир. Если под церковью мы понимаем совокупность прелатов, священников и монахов, умом и сердцем преданных христианскому идеалу, если мы оставим без внимания грубых вояк и многочисленных развратников, затесавшихся в ту эпоху в ее ряды, то мы можем сказать, что анархия и беспорядок претили ей и что приобретенная ею независимость в некоторых отношениях казалась ей купленной слишком дорогой ценой. Она сохраняла, как политический идеал, воспоминание о христианской Римской империи. Дело: в том, что для спасения душ ей нужен был мир; несмотря на очень сильные внутренние раздоры, у нее было инстинктивное влечение к единству и иерархическому повиновению. За неимением императорского Рима галликанская церковь обращала свои взоры к Риму папскому. Невероятный успех лже-исидоровых декреталий[34], которыми она пользовалась в течение уже полутораста лет, ясно свидетельствовал о желании церкви обосновать на древнем предании тот факт, что христианским миром управляет святой престол. Но она сохраняла свое роялистское рвение, и на протяжении всех средних веков она будет проповедовать каролингское учение о двух властях: божественная миссия святого престола и монархии являлись для нее основой всякой политической доктрины. Даже в то время, когда их авторитет был особенно слабым, т. е. именно в течение того периода, который мы рассматриваем в этой главе, папа и король Франции находили защитников среди духовенства. Предпринятая в X в. реформа монастырей, которую энергично продолжали в XI в. клюнийские аббаты и некоторые другие прелаты, приводила к торжеству этой теории, так как монастыри не могли вернуть себе свое достоинство, свою независимость и свои средства, не могли избежать грубого господства знати и вымогательств епископов иначе, как вступив в союз с королевской властью и со святым престолом.

Церковь была привязана к королям Франции узами, которые эти последние сами укрепляли в продолжение пяти веков. Разве ее не обогащали все время и не оказывали ей покровительства Меровинги и Каролинги. В Гуго Капете и Роберте Благочестивом она нашла усердных приверженцев церковной реформы. Капетинги соглашались во время коронования произносить присягу, в которой только и говорилось, что об их обязанностях по отношению к церкви. В свою очередь и церковь делала монархии денежные подарки, посылала в войско короля (ost) рыцарей и держателей со своих, земель и снабжала его курию просвещенными советниками, и больше того. В королевском домене и во многих епархиях, расположенных вне его, церковь была посредством права регалии (droit de régale) связана волей и даже капризом королей. На юге, в Бретани, в Нормандии назначение епископов ускользало из рук Капетингов; но в церковных провинциях Реймса, Санса и Тура и даже в самом центре Франции четыре архиепископских должности (в Реймсе, Сансе, Type и Бурже) и около двадцати епископских зависели от короля[35]. Что это значило? А то, что, когда умирал человек, занимавший эту должность, король распоряжался как хозяин епископскими доходами и назначал на вакантные бенефиции своих кандидатов (droit de régale), пользовался и даже злоупотреблял правом на оставшиеся после покойника пожитки, что позволяло ему расхищать движимость последнего и по прошествии известного промежутка времени, иногда чрезмерно продолжительного, навязывал своего кандидата на епископскую кафедру, например, кого-нибудь из своих личных друзей или родственников или клерков своей курии. Соборные каноники, которые фактически производили выборы по соглашению с некоторыми сеньорами епархии, протестовали редко; епископы провинции, избирая митрополита, также бывали послушны; и если папа не поддержит кого-нибудь из устраненных кандидатов, епископский или архиепископский посох оставался в руках королевского фаворита[36]. В распоряжении короля, правда, в меньшей пропорции, были и аббатства, часто значительные и богатые, которые считались как бы составлявшими часть его «фиска», его домена. Некоторые из них были королевскими потому, что были принесены в фиск Гуго Капетом в 987 г.; другие — потому, что первым Капетингами удалось, наделив их иммунитетом, изъять из ведения графов, которые их захватили. Был составлен список аббатств, и капитулов (collégiales), относительно которых тексты (очень, впрочем, скудные) давали основание предположить, что они существовали во времена Гуго Капета. Из общего их числа, приблизительно 527, насчитали около 32, в которых он был патроном, и 16, в которых он делил свои права с епископом или каким-нибудь сеньором. Из этих почти пятидесяти аббатств и капитулов 26 были расположены в Санской провинции, главным, образом в Парная и Орлеанэ, 15 — в Реймской провинции, 4 — в провинции и епархии Турской, 2 (а может быть 4) — в Лионской, одно (или 3) — в Буржской[37]. Король сам был аббатом Сен-Мартен-де-Тур, Сен-Дени, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Корнейль-де-Компиень[38]. В остальных королевских монастырях он ставил аббатов по своему выбору, насколько клюнийская реформа это еще допускала; во всяком — случае, он широко пользовался их богатствами.

Никто из крупных вассалов не располагал таким количеством епископств и аббатств и не имел, подобно королю, столько наблюдательных пунктов вне пределов своих доменов. В этом отношении первые Капетинги не имели соперников. Но, как мы это только что видели, епископства и монастыри на юге, на западе и в Нормандии ускользали от короля, и к тому же он не мог рассчитывать на постоянное послушание и верность даже тех из них, которые были рас положены в его домене. Следует неустанно повторять, даже описывая их отношения с церковью, что первых Капетингов плохо слушались и мало уважали. Наоборот, император держал германское духовенство совершенно в своих руках. Вот почему и был «спор из-за инвеституры» в Германии, но его не было во Франции.

Тесные рамки этой книги не позволяют нам изложить историю отношений Гуго и Роберта с церковью[39]. Она очень интересна. Из нее прежде всего видно, что первые Капетинги не сознавали целей, к которым надо стремиться, и в ней можно подметить их изменчивые страсти, ребяческое непостоянство, крестьянское лукавство, их неспособность идти в политике до определен ной линии и даже оставаться верными своим союзникам. По отношению к ним духовенство было разделено. На знаменитом Сен-Бальском соборе, созванном Гуго для суда над изменником, архиепископом Арнульфом, который предал Реймс неприятелю, король мог рассчитывать на угодливость некоторых епископов. Точно так же Роберт позднее нашел архиепископа для совершения своего брака, который с канонической точки зрения считался кровосмесительством. Но многие из прелатов не были расположены к послушанию, и оба эти дела — о низложении Арнульфа и о браке Роберта — кончились унизительно для короля Франции. Даже епископы, поддерживавшие на Сен-Бальском соборе теорию главенства соборов, делали это не по внушению национального духа. Они требовали (и это было далеко не одно и то же для богословов определенной страны) признания за собором права решать религиозные дела, особенно когда папа являлся недостойным своего сана, что как раз было во времена Сен-Бальского собора. Королевская власть еще не была способна заставить духовенство служить своим целям. Во времена Гуго и Роберта речь могла идти только о союзе, и притом союзе, охлаждаемом происходившими время от времени ссорами, как это бывает между двумя компаньонами, которые нуждаются друг в друге, но интересы которых не совпадают, а глубоко скрытые вожделения не имеют почти ничего) общего между собой.

VI

Характер королевской власти

А между тем именно церкви королевская власть во Франции была обязана своим сверхъестественным характером, своим религиозным обаянием, что было одной из причин того, что она удержалась среди княжеств, относившихся к ней безразлично или даже с завистью.

Библейская, римская и германская традиция священной монархии, почти заглохшая в меровингскую эпоху, была вновь Вызвана к жизни в интересах Пипина и Карла Великого и с тех пор непрерывно крепла и приобретала все более четкие формы. Когда, по желанию Карла Лысого, Санский архиепископ «совершил над ним помазание на царство, король получил от этого прелата корону и скипетр, и церемониал коронования был, таким образом, пополнен и установлен точно. Самым важным моментом в нем было помазание, ведущее свое Начало от времен библейских. Королю помазывали голову и различные части его тела, при этом он имел право на елей, т. е. растительное масло, смешанное с благовониями, и его привилегия равнялась, таким образом, привилегии епископа. Мало того, миро, заключающееся в чаше, которую употребляли при короновании в Реймсе, было, как все верили, принесено св. Ремигию голубем для крещения Хлодвига. Эта легенда особенно усиливала престиж королей Франции, а также престиж Реймса, в, XI в. окончательно сделавшегося городом, в котором происходило коронование[40].

Мы имеем один документ, судя по всему, подлинный, «о короновании Филиппа II[41], который в 1059 г. был сделан соправителем своего отца, и в этом документе с полной отчетливостью выступает преимущественно религиозный и церковный характер этой церемонии, которая навсегда связывала Нового короля с церковью. Архиепископ Реймский заставил его произнести следующую формулу:

«Я, Филипп, который сейчас божьей милостью сделаюсь королем Франции, обещаюсь в день своего посвящения перед богом и его святыми, что сохраню каждому из вас и каждой из вверенных вам церквей их каноническую привилегию и должный им закон и справедливость; что я буду защищать вас, насколько только могу, с помощью божьей, как по праву король в своем королевстве должен защищать каждого епископа и находящуюся в его ведении церковь. Я обещаю также вверенному мне народу, что обеспечу ему применение законов, которые составляют его право»[42].

Это договор, важный для обеих сторон: для церкви, которая получает торжественные гарантии и присваивает себе власть представлять королей; для короля, который отныне возносится милостью божьей над остальными смертными»[43]. Помазание ставит его вне светского мира и особняком. Простецы не представляют себе ясно, чем король отличается от епископа, да и сам король сознает свой священный характер. Утверждая, что короли и священники «объединены помазанием святым миром», канцелярия Людовика VII заходит почти так же далеко, как и клерки и простолюдины, для которых король является священником. Образованное духовенство возмущается невежеством таких «болтунов», способных верить в то, что коронование сообщает силу священства; но епископы и даже сами папы поддерживают это смешение понятий, поощряя королей считать себя «святыми»[44].

Само собой разумеется, что кроме короля никакой другой государь во Франции, хотя бы даже могущественный герцог нормандский, не возвышался до такой степени, какой бы пышностью ни отличалась церемония его коронования. Только коронация короля производилась посредством помазания.

Отсюда до признания за ним дара делать чудеса был только один шаг, который и был сделан, по-видимому, во времена Роберта Благочестивого. Этому королю, чувственному и грубому, все прощалось за его религиозное рвение и набожность; он считался ученым и хорошим богословом, любил быть в обществе духовных лиц и петь с ними гимны, «участвовал в синодах епископов, обсуждая и решая вместе с ними церковные дела»; он был безжалостен к еретикам, оказывал содействие реформе монастырей и союзам по поддержанию «божьего мира», любил все то, что любила церковь. И вот монах Гельго, его панегирист, уверяет нас, что одним только крестным знамением он излечивал больных. Так появилась, при благочестивом соучастии церкви, у королей Франции сила творить чудеса; в течение следующего столетия она получила окончательную и специальную форму: король стал целителем золотухи, которую он излечивал прикосновением руки[45].

Здесь мы подошли к точке, в которой преданность народа королевской власти соприкасалась с укреплявшими ее теоретическими концепциями церкви о двух властях, о светской длани, об обязанностях и правах короля. Народу, который приветствовал короля в Реймском соборе, церковь представляла его, как суверена божьей милостью, абсолютного ответственного только перед богом, имеющего священную миссию покровительствовать церкви, творить правый суд, защищать обычаи, общественный мир, границы государства; и духовные лица, которые окружают короля в его дворце, не составляют ни одной грамоты, в которой не упоминалось бы о божественной задаче монархии; они советуют больным приходить к королю за облегчением своих страданий и создают вокруг него религиозную атмосферу[46]. Но эту мистику королевской власти создают не одни только епископы, канцлеры и советники курии. В этом участвовало и народное предание. На больших дорогах, по которым шли богомольцы, и в святилищах, у которых теснилась толпа и жила жизнью коллективной, национальной, поэты, с тонзурой и без нее, говорили о «милой Франции», о ее древней славе и о времени, когда Карл Великий завоевал весь Запад. Могли ли бы мы составить себе правильное представление о королевской власти в XI в., если бы для того, чтобы понять, насколько она была жизнеспособна, мы не перечитали «Песни о Роланде»[47].

Для нас не имеет никакого значения точное установление времени и места возникновения «песни, которую пел Турольд» (Geste que Turoldus declinet). Было ли это произведение надписано во времена Филиппа I или Людовика Толстого, во Франции или в Нормандии, оно во всяком случае может служить для выяснения причин обаяния королевской власти во Франции во времена короля Генриха и короля Роберта. Оно отражает в себе состояние народной души, которое ни один из первых Капетингов не мог создать сам, которое было выше их незначительных — личностей и имело древние корни.

Оно свидетельствует нам прежде всего о том, что чувство национального единства еще ее совсем заглохло в XI в. и что поэта понимали, когда он говорил об империи, как об обширном объединении, выходящем за пределы узких рамок капетингского королевства. Турольд и его предшественники напоминают своим слушателям о том, что: Карл Великий завоевал Италию и что у него были немецкие советники, так же как и бретонские; они даже приписывают ему экспедицию в Англию. Но центром национальной жизни является «милая Франция», страна с благодатным небом, в которой люди благоразумны и рассудительны. Именно здесь любит жить великий Карл, и, когда он советуется со своими баронами, «ой всегда хочет, чтобы руководителями его были бароны Франции». Можно пойти посмотреть на него; его легко узнать: «Под сосной, у шиповника стоит трон, весь; из золота; на тем сидит король, который держит милую Францию; борода у него белая, голова вся увенчана цветами; прекрасно его тело, величава осанка». Ему уже двести лет с лишком; склонив голову, он погружен в думу; речь его никогда не бывает тороплива, у него обыкновение говорить не спеша; он умеет вести собрание и строго осаживать болтунов. Этот мудрый император любезен с женщинами и кротко обращается с ними, потому что сердце у него нежное; в ужасную минуту, когда он находит Роланда мертвым, он падает в обморок. Но он. прежде всего служитель бога; взяв, Сарагос су, он велит отвести язычников к купели, «и если найдется кто-нибудь, кто сопротивляется, он приказывает его повесить, или сжечь, или убить». Все время его проходит в борьбе с неверными, и бог не позволяет ему отдыхать; жизнь его полна трудов, но бог ему покровительствует. Он посылает ему ангелов, которые говорят с ним, оберегают его, поддерживают в битве. Бог делает для него чудеса, останавливает солнце; и великий император имеет власть священника и отпускает грехи.

Таков миф о королевской власти, который поддерживали и развивали представители церкви и поэты.

VII

Избирательная монархия. Соправительство

Со времени низложения Каролинга Карла Толстого в 887 г., принцип избирательности престола[48] в половине случаев брал верх над традиционной наследственностью. Именно путем избрания Эд, Роберт, Рауль и Гуго Капет сделались королями. Люди, избравшие в 987 г. Гуго Капета, вовсе не желали основывать новую династию. Учению об избирательности, ясно выраженному духовенством и поддержанному вельможами, и были обязаны своим троном Капетинги. Обряд коронования в XI в. лишь придал более отчетливые формы этому учению; на основании предварительного соглашения между магнатами архиепископ Реймский «избирал короля», прежде чем помазывать его миром и короновать; а «великие и малые наполнявшие собор, выражали свое согласие приветственными кликами. В теории необходимо было «согласие всего королевства». В действительности, после того, как закончено было предварительное нащупывание почвы у тех, чье согласие было необходимо, дело шло уже только о том, чтобы выявить это согласие посредством формальности. Но канцелярские обычаи подчеркивали важность этой формальности: первый год царствования считался только со дня коронования, и это правило, связанное с теорией избирательности, будет оставаться в действии в течение двух столетий[49].

Итак, эта королевская власть Капетингов, сверхъестественный характер которой мы отметили, была избирательной. В этом видели — странное противоречие. Но современники не могли удивляться этому. Уже по одному тому, что королевская власть была подобна священству, являлось вполне логичным, что она не была наследственной. И как духовенство могло не признавать ее божественного характера на том основании, что она избирательная? Ведь епископами и папами делались тоже по избранию. Монах Риппер приписывает архиепископу Адальберону обращенную им будто бы к вельможам в 987 г. речь, которая, может быть, не вполне точно выражает идеи самого Адальберона, но соответствует принципам церкви: «Королевство, — говорит он, — не приобретается по праву наследства, и возводить на престол следует лишь того, кто отличается не только телесным благородством, во и духовной мудростью, того, кого укрепляет вера и поддерживает великодушие»[50]. Царствовать должен лучший; а мы от себя прибавим: и он должен быть избран лучшими. Это чисто церковная теория[51]. И раз он избран с общего согласия, которое, впрочем, сводится к согласию немногих, раз он коронован, он является королем милостью божьей, и все обязаны ему повиноваться[52].

К тому же эта церковная доктрина находилась в согласии с анархическими чувствами мирского общества. Избрание короля являлось вполне естественным в глазах знати, которая придавала значение только индивидуальному соглашению.

Единственным средством сохранить корону в своей семье, которым располагали Капетинги, было — еще при жизни обеспечить избрание и коронование своего наследника. В течение трех веков они имели сыновей, и все время применяли систему соправительства до того момента, пока один из них, Филипп-Август, сделавшись очень могущественным, совершенно правильно решил, что он может пренебречь этим. В этом отношении в 987 г. имелся прецедент: каролингский король Лотарь, не доверяя своему брату, сделал своим соправителем и заставил короновать в 979 г.[53] сына своего Людовика V. И Гуго Канет, как только был избран и коронован, тотчас же с согласия вельмож разделил свой трон с сыном своим Робертом. Архиепископ Адальберон оказал при этом некоторое сопротивление. Пришлось искать помощи в походе, который Гуго собирался предпринять против испанских сарацин; как, в самом деле, не обеспечить, на случай несчастья, мирную передачу короны? И Роберт был коронован в день рождества этого же самого года, но мы не знаем, был ли он помазан; обряд совершился в Орлеанском соборе. Отец и сын царствовали совместно, без раздела земли или функций, и жили в полном согласии до тех пор, пока Гуго не воспротивился браку сына с Бертой[54]. После смерти своего отца Роберт царствовал один около двадцати лет. После развода с Бертой его домашняя жизнь стала очень тревожной благодаря мрачной злобности его навой жены — Констанции. В эти жестокие времена мегеры были не редкостью, и эта мегера приводила домочадцев короля в ужас, производящий комическое впечатление. «Ах, разве можно не верить ей, когда она грозит злом», — писал Шартрский епископ Фульберт. Она потребовала коронования своего юного сына Гуго в, 1017 г., не обращая внимания на возражения сеньоров, которые объявили, что не видят от этого никакой пользы. Сделавшись королем, Гуго не вынес дурного обращения матери и убежал; он жил грабежом и умер восемнадцати лет от роду. Тогда Роберт созвал баронов и епископов, чтобы вручить корону своему второму сыну — Генриху; но Констанция стояла за третьего, своего любимца. Преемство в порядке старшинства не было еще тогда правилом[55]. Бароны и епископы были в затруднении: они предпочли бы, ро разным причинам, воздержаться. Им казалось дурным «при жизни отца избирать короля»… Могущественный герцог Аквитанский, не желая ссориться ни с королем, ни с королевой, остался дома. Епископ Фульберт явился в курию и говорил в пользу старшего сына: и Генрих спустя год был коронован в Реймсе; Фульберт не осмелился присутствовать при коронации из страха перед королевой Констанцией. Она преследовала молодого короля своей ненавистью. После смерти Роберта Благочестивого она пыталась его низложить. Вот тогда-то и увидели, что предварительное коронование обеспечивало порядок. Генриху I удалось удержаться, и он не преминул короновать своего молодого сына Филиппа в 1059 г.[56] Несмотря на волнения, которые после этого сопровождали почти каждое возведение на престол, соправительство обеспечило непрерывность династии.

Молодой король был сначала избран («désigné»), затем торжественно коронован в церкви. Мы видим в протоколе 1059 г., что после «исповедания», прочитанного Филиппом, которое мы привели выше, Реймский архиепископ изложил права своей церкви избирать и помазывать на царство короля. Затем отец дал свое согласие, и архиепископ провозгласил избрание при кликах присутствующих. Наконец, он приступил к посвящению[57].

Когда отец умирал, молодой король заставлял короновать себя вторично. Впрочем, принятие короны происходило каждый раз, когда король созывал торжественное собрание курии, Curia coronata, но помазание на царство производилось лишь один раз.

Так, коронование молодого «избранного» короля восстановило наследственность престола в пользу Капетингов: и в этом была их единственная политическая победа в течение XI в. Это было успехом одновременно и королевского рода и монархического принципа, так как те из епископов и баронов, которые не были в ссоре с королем, не осмеливались уклониться от участия в церемонии. На один день оживали времена, о которых говорили поэты, когда бароны стекались в «милую Францию» к императору.

VIII

Дзор

На практике не более, чем в теории, в повседневной жизни не более, чем в дни торжеств, первые Капетинги нисколько не стремились изменить каролингские традиции. Их двор представлял собой в уменьшенном и урезанном виде тот Дворец (Palais), идеальный порядок которого изобразил когда-то Гинкмар[58].

Жизнь короля продолжала быть кочевой, так как ему приходилось последовательно и не злоупотребляя использовать ресурсы своих доменов и своего «права постоя» (droit de gite). И он проживает в старинных каролингских дворцах, расположенных во Francia; он сооружает некоторые такие дворцы вновь: так, например, Роберт восстанавливает дворец в парижском cité. Но Париж еще не самый значительный из королевских городов. Главной резиденцией королей является Орлеан. Капетинги переезжают из одного дворца в другой, из одного аббатства в другое со всем своим «домом» («famille»), своими архивами, своей печатью; и там, где они живут, находите,» «двор» или курия — монархический центр; мы не решаемся сказать «монархическая администрация», так как дело идет пока лишь о зародыше ее.

Королева-супруга и королева-мать, политическую активность которых часто можно уловить, братья, сыновья короля — все они являются помощниками; правда, помощниками часто сварливыми, создающими беспорядок, тем более тягостный, что нет кадра служащих с четкой специализацией для выполнения всех необходимых функций. Мы имеем очень мало сведений о domestici, т. е., с одной стороны, о служителях, клерках, советниках, которые следуют за королем, и с другой стороны, о некоторых епископах и баронах, которые посещают двор и которых нередко удерживают там довольно долго, так как нельзя заставлять их совершать частые путешествия, слишком трудные и опасные; таким был Фульберт Шартрский, который даже из своей епископской резиденции посылал советы Роберту Благочестивому[59]. Среди этих domestici те, которых впоследствии будут называть сановниками короны (grands officiers de la couronne), не имеют еще определенного ранга. Когда они появлялись среди свидетельствующих грамоты, они были перемешаны там с баронами и епископами. Беспорядочность этих подписей является, по-видимому, отображением общей неопределенности и сбивчивости: как при дворе, так и в администрации домена каролингский порядок рушится, порядок капетингский еще не установился.

В дни больших праздников, и в некоторые другие, смотря по надобности, король созывает на собрание «генеральной курии» («cour générale») баронов и епископов из одной какой-нибудь области, а иногда и из всего королевства. Хотя мы и очень мало, знаем o placita и conventus X в., но можно думать, что и здесь не было еще никаких новшеств. Но генеральная курия Капетингов, в связи с ослаблением монархии, была еще более, чем генеральная курия Каролингов, далека от того понятия, которое у нас сложилось о политическом представительном собрании. Капетингское собрание не было представительным, потому что король созывал тех, кого он сам хочет; к тому же «оптиматы», жившие далеко, не так-то легко трогались с места. И крупные бароны, и даже епископы никогда не бывали в полном составе, даже в том случае, если собрание являлось особенно торжественным, например, по поводу помазания на царство. Собрание созывалось не для издания законов, так как тогда уже не существовало общих законов, применимых ко всему королевству. Оно собиралось также и не для того, чтобы добыть нужные королю деньги, так как налогов больше не существует и король довольствуется средствами, получаемыми из его домена и от регалии. Не собирается ли оно, по крайней мере, для того, чтобы помогать королю поддерживать мир и творить суд? Это именно и утверждает претенциозно теоретик Аббон. «Так как должность короля, — пишет он, — заключается в том, чтобы основательно знать дела всей страны, чтобы не оставить ни одной не обнаруженной несправедливости, то как он может справиться с таким делом иначе, как в согласии с епископами и первыми лицами в королевстве? Для того, чтобы он карал зло, они должны давать ему «помощь и совет»[60].

Этот знаменитый текст кажется нам, однако, не менее теоретическим и устарелым, чем тот, в котором Ришар изображает нам Гуго Капота, «издающим указы и устанавливающим законы, как это делает обыкновенно король. Бароны и епископы помогали, правда, королю производить суд по некоторым крупным делам, но когда какой-нибудь могущественный обвиняемый, вроде графа Анжуйского или графа Шартрского, — отказывался явиться на суд, король ничего не мог с ним поделать. К тому же, даже подчинившись вызову на суд и выслушав обвинительный приговор, можно было «удалиться из курии» и обратиться к оружию для защиты своего права. Король действительно станет верховным судьей лишь тогда, когда он будет в состоянии, опираясь на силу своего войска и на некоторую поддержку своих баронов, заставить приводить в исполнение приговоры своей курии, а пока, идет ли дело о каком-нибудь походе или о простой мере полицейского воздействия, он принужден прибегать к феодальной военной повинности, относительно которой его вассалы с ним торгуются и которую не всегда выполняют.

Генеральная курия созывалась при первых трех Капетингах также и для того, чтобы поддерживать их внешнюю политику, которая отличалась честолюбием[61]. Они, в самом деле, старались изображать из себя суверенов, обменивались посольствами с византийским императором и с королями Англии, обещали помочь христианам Испании. Генрих I вступил в брак с русской, с дочерью Великого князя Киевского. Его отец, Роберт Благочестивый, имел с императором Генрихом II Святым свидание, обставленное с большой пышностью и происходившее в Ивуа и Музоне с 6 по 11 августа 1023 г. при большом стечении епископов и знати; говорили о реформе церкви и об установлении среди христиан мира божьего. Но длительный союз с германскими императорами являлся пустой мечтой. Совсем не расположенные уступить Лотарингию, на которую возобновили притязания Капетинги XI в.[62], императоры требовали присоединения к своим владениям и остальной части этой «промежуточной области» («pays d'Entre-Deux»), которую создал Верденский договор. Со своей стороны, Роберт Благочестивый и его сын, Генрих I, время от времени инстинктивно вели политику экспансии на восток, опираясь в, этом на герцогов Лотарингских и на некоторых преданных своих вассалов. Роберт пытался мешать императорам в распространении их сюзеренной власти до самой Роны. Но, руководимая манией величия, политика Эда II, графа Блуа и Шартра, восставшего против короля Франции и затеявшего войну с императором Конрадом, привела к потере Бургундского королевства: от окрестностей Макона до самого Средиземного моря, от Аостской долины до Фореза, весь юго-восток Галлии вновь оказался связанным, правда, очень слабыми узами, с империей (1033–1034 гг.). Конрад, сделавшийся также королем Италии, положил основание германской гегемонии в Европе. Недостаток дисциплины у французских князей довел Капетингов до бессилия.

Таким образом, первые короли новой династии похожи, как две капли воды, на последних Каролингов[63]. Они очень высокого мнения о своей власти, полученной, как они верят, от бога. Далекие от того, чтобы довольствоваться скромной политикой людей, случайно пришедших к власти, они смотрели на себя, как на законных суверенов, преемников Карла Великого в западном королевстве. Первому из них, Гуго Капету, однако, трудно было держаться. С течением времени положение их становится все более и более угрожаемым в их собственном домене, где мелкие сеньоры начинают сооружать себе неприступные замки; а Роберт и Генрих I, вместо того чтобы сосредоточить свои силы на создании приспособленной к обстоятельствам администрации и маленького, но надежного войска, чтобы быть хозяевами у себя дома, растрачивают свою энергию на предприятия, которые им не по средствам.

Чтобы получить правильное понятие о королевской власти того времени, нужно представить себе, что высокое мнение, которое она, несмотря на свою слабость, сама имела о себе, лишь очень редко возбуждало чувство ирония у современников. При случае они пользуются слабостью королевской власти, но не относятся к ней с презрением. Мы уже говорили о том, каковы были религиозные и народные источники ее обаяния.

Но и сами бароны, лишь бы только королевская власть позволяла им себя эксплуатировать, признавали, что она является властью высшей, по своей природе иной, чем их собственная власть. Это очень отчетливо выступает в одном весьма любопытном документе, в письме, адресованном Шартрским графом Эдом II королю Роберту[64]. Король захотел отнять у него некоторые лены, Эд, не переставая в то же время защищаться с оружием в руках, написал Роберту протестующее письмо. Зачем король, не выслушав его, хочет отнять у него бенефиций, владение которым он признал сначала законным по праву наследования? А между тем Эд служил ему в его дворце, на войне и во время путешествия. Правда, он проявил некоторую горячность и совершил «несколько неприятных поступков», когда король вздумал лишать его владений. Но ведь это вполне естественно. И Эд, играя словом «честь» (honneur), которое в то время обозначало также группу значительных ленов, объявляет, что он не может жить обесчещенным. Он очень желает примириться с Робертом, так как хочет пользоваться его благосклонностью, и утверждает, что король последовал в данном случае «дурному совету»: «Этот раздор отнимает у тебя, государь, корень и плод твоего сана, я хочу сказать — справедливость и мир. Поэтому я прошу тебя и умоляю о милосердии, которое тебе свойственно… о позволении примириться с тобой при посредничестве либо твоих domestici, либо князей. Это послание, в одно и то же время смиренное и дерзкое, без сомнения, точно изображает чувства principes Galliae (князей Галлии) по отношению к первым королям Капетингам и то представление, которое они себе составили о Curia Regis (королевской курии).

В такое время, когда мысли государей и их советников недоставало одновременно и культуры и смелости, когда разум и простой здравый смысл помрачались буйностью страстей, а также воспоминанием об исчезнувшем прошлом, в такое время королям Франций очень трудно было найти подходящую политическую ориентацию. Даже тот престиж, которым они еще пользовались, ослеплял их. А между там вокруг них накоплялось все более и более опасностей. После смерти Генриха I к ним прибавилась еще новая. Великое событие 1066 г. изменило течение западной истории: герцог нормандский сделался королем Англии.

Глава вторая

Англо-Саксонская королевская власть. Герцогство Нормандское

I

Первоначальные социальные элементы Англии

К концу XIII в. во Франции Филиппа Красивого и в Англии Эдуарда I монархические учреждения, концепция королевской власти и практика ее проявят черты поразительного сходства между собой. Но это был лишь момент встречи: и до нее обе королевские власти шли путями, не параллельными между собой, и после нее они разойдутся. Глубоко скрытые причины этого можно понять только, изучив происхождение той и другой.

В XI в. и даже еще в XII королевство Франция, представляло собой лишь совокупность, почти теоретическую, независимых княжеств, окружавших королевский домен. Никто и не представлял себе, вплоть до царствования Филиппа-Августа, что капетингская монархия может сделаться оппрессивной. Символом взаимоотношений между теми, которые захватили остатки публичной власти, являлся феодальный оммаж, и этот режим граничил с анархией. Политического общества не существовало. А в Англии политическое общество образовывалось. Однако во избежание недоразумений уговоримся заранее: то, что английская знать ХIII в., сознательно положила начало парламентским вольностям, это неверно, на всем протяжении средних веков она была проникнута феодальным духом; неверно, к тому же, и то, что в XIII в., существовал парламент в современном смысле этого слова. Но был определенный общественный строй, были местные, очень древние ячейки, народные суды, привычка платить общий налог, было своего рода национальное единство, — и все это дало королевской власти средства очень рано создать государство, но это же создало и элементы сопротивления королевской власти. Вот почему и можно говорить о политическом обществе и искать его корней.

Чтобы это объяснить, нужно прежде всего: напомнить, что королевство Англия во времена англо-саксонских и нормандских королей было не больше, пожалуй, одной четверти современной Франции. В него не входили ни Ирландия, которая будет оставаться независимой вплоть до царствования Генриха II, ни Уэльс, завоеванный только Эдуардом I, ни Шотландия, присоединенная еще гораздо позднее, при вступлении на престол Иакова I. А на пространстве от Нортумберленда до Ламанша легче было возникнуть единству, чем от Фландрии до Пиренеев.

Много народов вторгалось один за другим в эту маленькую страну[65]. За доисторическим населением последовали кельты: гэлы и бретонцы. В продолжение почти четырех столетий Британию занимали римские легионы. Они покинули ее. окончательно в течение V в., оставляя свободное место для германского нашествия: вожди англо-саксонских отрядов основали маленькие королевства при обстоятельствах, которые, впрочем, недостаток текстов не позволяет установить; так что можно было говорить, что первая страница истории Англии была белой страницей[66]. Как бы то ни было, германизация страны свершилась, и она была возобновлена и, так сказать, освежена притоком датчан, норвежцев и даже шведов, начиная с VIII в.: скандинавские пираты колонизовали север и восток Англии, который был им уступлен Альфредом Великим (Уэдморский мир 878 г.), также как они колонизовали Нормандию, уступленную им Карлом Простоватым. В первой половине XI века датчане даже совсем завоевали Англию[67]. Наконец, в 1066 г. произошло последнее нашествие: нашествие нормандцев Вильгельма Завоевателя, к которым присоединилось много фламандцев, пикардийцев и бретонцев из Арморики.

Все вышеупомянутые этнические элементы находятся и во Франции, и они составили основу французского населения. Но способ и относительное значение нашествий были в обеих странах различны. Очень важным обстоятельством являлось то, что романизация, насколько только возможно, полная в Галлии, была слабой и поверхностной в Великобритании[68]. Надо особенно подчеркнуть значение этого основного контраста. Некоторые английские археологи, гордые находкой интересных остатков от римских времен, напрасно старались его оспаривать. Все крупные английские историки являются «германистами», и с полным основанием. «Романисты» ссылаются на развалины римских гробниц и нескольких сотен римских домов, найденные на английской равнине; они ссылаются на укрепления (стена Адриана), дороги, надписи[69]. Конечно, римские легионы и сопровождавшие их купцы не могли пробыть там три столетия, не оставив после себя каких-нибудь следов. Завоеватели не преминули принести с собой в эту отдаленную и туманную страну кое-какие латинские удобства, а жизнерадостность южного декоративного искусства облегчала их тоску по родине. Существовало даже несколько крупных поместий, устроенных на римский лад. Из Лондона, основание которого теряется во мраке докельтских времен, шли дороги, вдоль которых возникло несколько городов. Но римское владычество ограничивается равниной, на которой к тому же огромные пространства оставались невозделанными; да и самое владычество это имело почти исключительно военный характер. Надписи, за очень редкими исключениями, относятся к жизни легионов. Гробницы являются гробницами солдат, дороги — стратегическими дорогами, и торговля здесь развивалась для нужд интендантства. Дома, которые считают римскими, построены по доримскому плану. Наконец, а это — самое главное, великое латинское дело моральной и интеллектуальной цивилизации, которое преобразило Галлию, в Британии только подготовлялось. Бретонцы не научились латинскому языку, разве только в городах. Христианство было поверхностным до такой степени, что не устояло перед германскими нашествиями. За исключением некоторого прогресса в земледельческих приемах, сельский быт остался таким же, каким был до римского завоевания.

Кельтский элемент, следовательно, не был подавлен, как во Франции, и сохранил основное значение в социальной и политической истории страны. Римляне, без сомнения, не внесли никаких изменений в общинный строй кельтской деревни[70]. Насколько можно судить на основании позднейших уэльских законов, частная собственность развивалась у британцев очень медленно. С ней несовместимы были в полной мере экстенсивное земледелие, неудобные и дорогостоящие орудия. Земля периодически переделялась по жребию между членами товарищества, которое обрабатывало ее им же доставляемым огромным плугом, запряженным четырьмя или восемью быками. Первоначально это было товарищество клана, состоявшее из людей, которые считали себя происшедшими от общего предка[71]. Затем (когда именно — этого установить нельзя) клан уступил место договорной артели, имевшей свой устав, свои собрания, избиравшей своих должностных лиц. Римское понятие civitas не привилось в Великобритании или во всяком случае оно не вытеснило духа сельской кооперации. Эта организация местной жизни, какой бы элементарной она ни была в англо-саксонскую эпоху (как это думают), представляла собой явление, имевшее большое значение и оказавшееся отдаленным и основным источником английской политической системы[72].

Нашествия англосаксов были, без сомнения, довольно жестокими. Большое количество британцев было оттеснено в Уэльс, Корнуоль и в Арморику. Но много их осталось и в Англии, и союзы завоевателей с бретонскими женщинами обеспечили устойчивость кельтского элемента и сельской общины[73].

Англо-саксонское общество, начиная с VII в., известно нам по замечательной серии законодательных текстов на народном языке, истолкованных благодаря английским и немецким ученым, а также по латинским грамотам и дарениям в пользу церкви[74]. Эти тексты не вполне рассеивают мрак, но, благодаря их непрерывности, можно проследить очень сложную эволюцию. Англо-саксонское общество подверглось глубоким изменениям на протяжении веков. Нам достаточно здесь, в самом начале его истории, выделить одну бросающуюся в глаза и устойчивую черту: существование, кроме рабов, значительного класса свободных людей, бывших одновременно и земледельцами и воинами. Они овладели старыми британскими деревнями, усвоили коллективные приемы и порядки, и часто они образуют свободные общины, которые не признают над собой никакого сеньора. Еще в эпоху, когда Вильгельм Завоеватель распорядился составить Domesday-Book, оставались общины такого рода. Даже на землях, подпавших под власть сеньора, старинная кельтская сельская агломерация оставалась основной социальной клеточкой. Города не имеют значения и населены, главным образом, земледельцам и. Именно деревня, township, служит ячейкой для прихода, когда Англия становится христианской, и она же является юридической и фискальной единицей, когда организуется государство. К ней обращаются с требованием выслать представителей, когда нужно произвести какое-нибудь расследование; и она посылает тогда своего священника, бейлифа (старосту) и четырех уважаемых людей[75].

Представители township появлялись в судебных собраниях сотни и графства. Сотня (hundred), которую можно найти во всех учреждениях германского происхождения (это тацитовский pagas), представляет собой судебный округ; раз в четыре недели в ней устраивается суд для преследования воров[76]. Образование сеньориальных судов и организация королевских трибуналов ослабляют ее значение, но германская сотня, очень быстро исчезнувшая в Галлии, в Англии сохранилась еще и в наше время, по крайней мерз в качестве географического района[77]; и после нормандского завоевания мы находим судебное собрание сотни вообще преобразовавшимся в суд сеньориальный. Сотня, как и township, является одним из источников местной политической жизни в Англии. Shire[78] («шайр»), который нормандцы станут называть «графством», представляет собой территориальную единицу более крупную. Мы находим его в очень давние времена в одном из англо-саксонских королевств, в Уэссексе; мало-помалу это учреждение, полезное для монархической власти, распространилось во всех остальных королевствах, и образовалось тридцать девять графств, которые существуют и до сих пор. Два раза в год устраивались собрания графства для судебных дел.

Развитая местная жизнь не помешала единству. Английское государство уже существовало в тот момент, когда Вильгельм Завоеватель явился со своими воинами. Властолюбие и энергия некоторых англо-саксонских вождей, в особенности упорная воля духовенства, создали Англию.

Когда германцы наводнили Галлию, они нашли там могущественных епископов, из которых некоторым предстояло сделаться князьями, с титулом графа или герцога. Ничего подобного не было в Британии, когда они туда пришли: христианская церковь, какою ее описал Гильдас около середины VI в., находилась в самом плачевном состоянии. Бретонцы, вернувшиеся большей частью в язычество, и англо-саксы были обращены в христианство очень поздно, начиная лишь с 597 г. (проповедь Августина). В конце VII в. (669–690 гг.) один грек из Азии, Tарсский архиепископ Феодор, получил от папы поручение организовать новую церковь. Этот замечательный человек создал духовное единство в Англии в такие времена, когда она была разделена на несколько враждующих между собой королевств. Он вновь переделил ее на епархии и дал примат архиепископству Кентерберийскому. Он предписал регулярный созыв соборов, и с тех пор, кроме соборов окружных, стали собираться близ Лондона почти регулярно каждый год сессии, на которые съезжались все епископы. Церковь стала действительно национальной. Она дала народу одну и ту же религиозную традицию, одну и ту же цивилизацию интеллектуальную и художественную. Архиепископ Кентерберийский мог происходить из Уэссекса или из Мерсии. Клирик из Кента делался епископом Восточной Англии.

Эти прелаты, несмотря на то, что они не обладали светскими титулами, играли в политической жизни не менее значительную роль, чем на материке; напротив, благодаря своей культуре, своей привычке совещаться на соборах и устанавливать законы, они стали, как и в Галлии, политическими воспитателями мирян. Даже более: они заседали в собрании шайра, так же как священники — в собрании сотни. Архиепископ — примас Кентерберийский, когда образовалась единая монархия, стал верховным советником и сохранял это первенство в течение ряда веков. Его можно было иногда видеть председательствовавшим вместо короля на Совете мудрых; в одной хартии 812 г. говорится о «мудрых короля и архиепископа». В этой стране, где всякое латинское влияние исчезло, христианская церковь принесла с собой латинский дух, знакомство с отвлеченным правом, понятие национального единства и государства[79].

II

Англо-саксонская королевская власть

Лишь в IX в. осуществилось монархическое единство. Англо-саксонские вожди основали много королевств, не составлявших федерации[80]. Оки вели жестокую борьбу как друг с другом, так и для того, чтобы прогнать датчан. Наконец, в IX в. взяло верх королевство Уэссекское. В течение полутора веков «король англов» был могущественным сувереном, в то время когда каролингская империя распадалась. Царствования Эгберта, Альфреда Великого, Ательстана, Эдгара были славны. Ательстан и Эдгар хвастливо присваивали себе титул базилевса, цезаря, Imperator Augustas[81].

Великие войны, которые велись либо за гегемонию одного из королевств, либо для отражения датчан, объясняют, наряду с влиянием церкви, каким образом вожди англо-саксонских дружин сделались настоящими королями и дошли до того, что установили свою власть в стране, в которой память о римском опыте изгладилась[82]. Им пришлось создать администрацию, финансы, войско. Начиная с X в., вся Англия делилась на шайры; шайр управлялся военным вождем, сходным с каролингским графом, ealdormarn'ом и sheriff'ом — чиновником, на обязанности которого лежал надзор и сбор королевских доходов[83]. Самым замечательным из этих доходов был danegeld, поземельный налог, взимаемый во всей Англии на защиту против датчан. Наконец, на населении лежала обязанность содержать в исправности дороги и мосты и всей массой браться за оружие в случае нашествия. Это национальное войско, в котором все классы смешивались в кое-как снаряженную толпу, было, впрочем, недостаточно: приходилось пользоваться наемниками, и, кроме того, обратились, в конце концов, к системе феодального ополчения (ost), аналогичной той, которая была на материке[84].

Характер этой королевской власти, порожденной войной, был сложный. В некотором отношении она приближалась к монархии каролингской (а следовательно, и к первоначальной капетингской монархии); она заимствовала от нее обряды, которые увеличивали ее престиж. Но в других отношениях она была еще глубоко германской. Король имел пышные титулы, был священной особой, но это не был деспот, и власть его была ограниченной.

Нельзя сказать с уверенностью, что король всегда избирался; обычай возведения на престол наследника в качестве соправителя не был неведом англо-саксонским королям. Во всяком случае признание нового короля было в обычае, и практиковалось в некоторых случаях и после нормандского завоевания. По исполнении формальности избрания его короновали. В одном епископском служебнике, восходящем, быть может, к VIII в., описывается происходившая при этом церемония: короля короновали шлемом и помазывали на царство. Влияние каролингского обряда здесь очевидно. Наконец, англосаксонский король произносил присягу, совершенно подобную той, которую приносили короли Франции. Он давал обет блюсти церковь и весь свой народ в мире, не допускать грабительства и несправедлив ости, быть правосудным и милосердным в своих приговорах. Иногда от него требовали обязательства; в 1014 г. Этельред вынужден был гарантировать реформы. Раз коронование было совершено, на англосаксонского короля смотрели как на существо высшее, чем все другие, существо которое нужно любить и которому нужно служить. Законы Этельреда предписывали послушание королю, как религиозный долг. Датские завоеватели поддерживали эту традицию: первый параграф законов Кнута гласит: «Прежде всего подданные должны любить и почитать единого бога, объединиться в соблюдении одной и той же христианской религии и верно любить короля Кнута». Не трудно было бы набрать в каролингских капитуляриях аналогичные тексты[85].

Но этот король, освященный помазанием на царство, находился под присмотром. Англо-саксонская церковь не была по отношению к нему ни раболепной, ни даже снисходительной, и в низложении некоторых королей видна рука духовенства. Наконец, бывали случаи, когда королю приходилось, без сомнения, считаться и с Собранием мудрых, с Witena-gemot'oм[86].

Такого составного слова нет ни в законах, изданных этим собранием, ни в хартиях. Его употребил автор англо-саксонской летописи в XI в. и ввел его в обиход истории. Составители латинских грамот пользуются выражениями synodus, concilium conventus. Но в текстах на народном языке от VII по XII в. часто употребляется слово Witа («тот, который знает», «Мудрец») для обозначения участника Собрания.

Достоверные документы, касающиеся Witena-gemot'a, имеются лишь начиная с конца VII в., но, по-видимому, даже до проповеди Августина и Феодора и до принятия христианским духовенством, участия в управлении, в каждом из маленьких королевств существовал Witena-gemot, который ведет свое начало от conciliuma варваров, описанного, в «Германии» Тацита. А когда королевство Уэссекса закончило, объединение Англии, его gemot стал собранием национальным; он не включал в, себя всех свободных, которые обычно посещали gemot'ы маленьких королевств, но до некоторой степени он все же сохранил древний германский характер. По-видимому, эти древние обычаи не были нарушены и прерваны, как это произошло в Галлии благодаря римским влияниям. Было, много, аналогий, как мы это сейчас увидим, между англо-саксонским строем и франкским. Но возможно., что англо-саксонское, собрание сыграло более значительную, а главное, более, регулярную, белее непрерывную роль. Впрочем, это. вопрос темный и спорный.

Подобно Каролингам и первым Капетингам, англо-саксонский король был окружен постоянными советниками, ministri; сюда входили его родственники, в том числе и женщины, его служащие, состоящие при нем знатные воины, прелаты: по крайней мере один епископ жил при нем, а архиепископ кентерберийский, как мы уже говорили, был своего, рода первым министром его. Эти постоянно окружавшие его люди подписывали акты исполнительной власти, приказы (writs). Они приобретают все большее и большее значение с течением времени и по мере того, как растет влияние учреждений французских и нормандских. Вокруг этого ядра советников собираются другие «мудрые» всякий раз, как король созывает собрание. Это последнее имеет характер собрания представителей не в большей степени, чем в Галлии: король призывает к себе прелатов, военных вождей (эльдорменов), знатных воинов (тенов), собрать которых ему кажется удобным и возможным или необходимым по традиции. Они не очень торопятся явиться и собираются в небольшом числе, так что могут поместиться в каком-нибудь охотничьем доме или в зале в королевском селе. Такое собрание, как то, которое состоялось в ноябре 931 г., когда заседали оба архиепископа, Kентерберийский и Kоркский, два приехавших в гости уэльских князя, 17 епископов, 5 аббатов, 15 эльдорменов, 59 ministri, в общем 100 человек, такое собрание превышало по количеству обычный состав десятка в три членов. Лишь в качестве исключения мы видим, что в его прениях участвуют ученые юристы из духовенства, местные должностные лица и, когда тем от собирается в Лондоне, горожане. Очень редко бывает, что это собрание является собранием войска: оно было именно таким, когда в 1051 г. предложили воинам утвердить изгнание Годвина. В общем это аристократическое собрание, в котором прениями руководят духовные лица; но его национальный характер явно выступает в том, что одобренные им законы составлены на народном языке, — факт совершенно исключительный в законодательстве германских народов.

Собирается витенагемот, по-видимому, довольно регулярно, по крайней море, один раз в год; обычно для этого, как кажется, выбирают дни трех великих праздников — пасхи, троицы и рождества. Первые Капетинги усвоили себе такой же обычай.

Чтобы установить компетенцию витенагемота, ученым пришлось, ввиду скудости источников, обобщать все частные указания, которые они нам дают на протяжении четырех столетий. Очевидно, что мы должны отнестись, с недоверием к такому обманчивому приему и что ни одно из собраний, следы которого были найдены в источниках, не выполняло целиком так много различных функций; несомненно даже, что король в некоторых случаях собственной властью совершал такие действия, относительно которых в других случаях он совещался с «мудрыми». С этой оговоркой мы констатируем, что эти последние обсуждали всевозможные дела. Они издают религиозные предписания и церковные правила, так как церковь и государство неотделимы, и люди того времени, даже такие образованные, как Альфред Великий, не отличают духовного собора от национального собрания. Они издают и отменяют законы: Альфред заявляет, что отмена закона зависит от витанов. Они творят суд, наряду с советниками короля, в компетенцию которых, очевидно, входит разрешение в апелляционном порядке дел обычного характера. С ними советуются относительно налогов, хотя у нас нет решительно никакого основания утверждать, что такая консультация являлась правилом. Всего у нас есть семь случаев решения витанов, постановляющего произвести сбор датских денег, но мы видим, что в 1051 г. они решили, что такой сбор не должен иметь места. Точно так же нельзя точно установить их компетенцию в области администрации; мы видим, однако, что они участвуют в назначении эльдорменов, и значительная часть документов, разъясняющая нам роль витанов, состоит из пожалования королевских земель, на которое они дали свое согласие. Наконец, бывали и разногласия и жестокие споры между королем и витанами.

Не будем придавать этому старинному собранию варварского происхождения черт современного учреждения. Тогда не существовало никакой конституционной гарантии. Не было правил ни относительно периодичности собраний, ни относительно выбора созываемых членов; никаких голосований, стесняющих волю короля, так как у нас нет ни одного случая установления закона вопреки его желанию. Наконец, король распускал витанов, когда ему вздумается, не оставляя за ними никакого права контроля в промежутке между сессиями; и когда он этого хотел, он довольствовался советами своих ministri, вместо того чтобы собирать витанов. Короче говоря, Собрание мудрых не было независимым учреждением, могущим составлять постоянную конституционную оппозицию. Во многих отношениях, повторяем, оно было похоже на каролингские и капетингские собрания.

А между тем, не говоря уже о кризисах, когда оно избавляет Англию от плохого короля, оно, по-видимому, сдерживало монархическую власть. Формула «Я и мы все», которую мы находим в начале одного закона, довольно характерна. Наконец, витенагемот способствовал созданию в Англии политического общества, он соединил для обсуждения общих интересов людей, являвшихся со всех концов страны; он приучил грубых тенов слушать клерков и разбираться, в вопросах права.

В конце этого периода витенагемот приходит в упадок. Король часто отчуждает части своего домена, не посоветовавшись с ним. И это не потому, что король стал могущественнее; напротив, он делается слабее, он видит, как его власть уменьшается и прибегает против этого, как когда-то Каролинги во Франции, к лекарствам, которые оказались горше болезни. Он создает обязанных ему людей, раздавая свои владения; он старается увеличить число своих тенов. Уже в X в. Эдуард Старший (899–925 гг.) склоняет своих витанов. вступить в число его приближенных. Не приведет ли это к тому, что Собрание мудрых и сам король утратят свой национальный характер?

Такова тенденция этого времени, и Англия не избегнет ее влияния. Центробежные силы угрожают единству, а также власти короля. Расслоение свободных людей, разница между могущественными и бедными все увеличивается. Как во Франции набеги норманнов, так в Англии нашествия скандинавов придают значение революции военной организации, социальным различиям, созданным необходимостью приобретать дорогостоящее оружие, группировкам под знаменем местного вождя, сооружению укрепленного сеньориального замка, в котором население может найти убежище.

III

Англо-нормандское общество в эпоху нормандского завоевания

Для того чтобы оценить перемены, которые последние скандинавские набеги ускорили и сделали более заметными, нет более подходящего документа, чем Domesday-Book[87]. Эта объемистая кадастровая опись явилась в результате обследования, произведенного по распоряжению первого из англо-нормандских королей, в 1085 г. Domesday-Book знакомит нас «не только с политикой, которой следовал Вильгельм Завоеватель, но также и с тем положением, в котором он нашел Англию, так как это положение на могло, конечно, измениться за двадцать лет полностью; к тому же часто встречающееся выражение «во времена короля Эдуарда» дает нам знать, что соответствующие данные относятся именно к эпохе английского короля Эдуарда Исповедника.

Вильгельм Завоеватель хотел сохранить сбор «датских денег»», пожелал разложить его справедливо и иметь для этого опись своего королевства, в которой было бы указано число облагаемых единиц и размер доходов каждой из них; он желал, с другой стороны, знать, от кого данная земля зависела, чтобы установить политическую и административную ответственность своих держателей. Таково происхождение этого документа; отсюда необыкновенная трудность его истолкования для тех, кто хочет извлечь из него указания о положении лиц, так как определения даны здесь с точки зрения взимания налога, и эта фискальная книга не является систематическим описанием социального строя. С другой стороны, нормандские клерки, составлявшие эту опись по-латыни, не всегда латинизировали английские технические термины, а часто довольствовались очень приблизительными их эквивалентами. Наконец, в нее не вошли некоторые округа, пользующиеся особым фискальным режимом, так что Domesday не совсем полна. Но и в (таком виде, в каком она есть, она является документом замечательным и единственным в своем роде. Во Франции, понятно, нет ничего подобного, так как там не существовало никакой власти, которая могла бы приказать составить такую опись.

Пробовали извлечь из Domesday-Book данные по статистике населения[88]. Они не могут быть приняты буквально, но они позволяют утверждать, что наиболее многочисленным классом, составлявшим, быть может, две трети всего населения, был класс свободных земледельцев, которых нормандские составители называют виланами, бордариями, котариями[89]. Вергельд в планов очень высок — 200 солидов (стоимость 30 быков), и многие из них имеют землю, которая им принадлежит. Но у большинства из них есть также земли, за которые они обязаны платить сеньору умеренный оброк, и во многих случаях они подчинены его юрисдикции. Мелкие свободные земледельцы, что характерно для этого общества, являются главной составной частью населения, но сеньориальный режим уже начался для них. И в дальнейшем он будет все более развиваться, так что слово вилан скоро будет применяться в Англии к крепостному земледельцу, а не к свободному, как во Франции[90]. Над этими свободными крестьянами Domesday дает нам класс, в пять раз менее многочисленный, — земледельцев более высокого ранга, которые обозначаются как сокмены, свободные люди, коммендированные люди — три термина, которые частично покрывают друг друга и могут служить для обозначения одного и того же социального положения. Если они и обязаны какими-нибудь повинностями сеньору, то это обычно незначительная барщина, несколько часов работы, например во время жатвы, или только повинность soc'а, т. е. присутствия на судебном собрании; некоторые из них держат свою землю от сеньора, не будучи ему за это обязанными никакой повинностью; другие коммендировались сеньору, не держа от него никакой земли, а их собственная земля совершенно свободна[91]. Наконец Domesday перечисляет несколько тысяч духовных лиц и глав знатных семейств, которые являются или нормандскими завоевателями, или бывшими тенами, об отнятии владений которых упоминается, или же тенами, оставшимися в милости. Из этой земельной аристократии большинство состоит из землевладельцев, коммендированных магнатам, светским или духовным. Эти магнаты, даже в англосаксонскую эпоху, были немногочисленны и владели значительным состоянием. Годвин и Гарольд, накануне завоевания, имели огромные домены; они зависели только от короля и составляли вершину этой иерархии коммендированных[92].

Как возникла англо-саксонская коммендация? Для этого были причины и общие, существовавшие и в Галлии варваров, и такие, которые являются специфически английскими. Наиболее сильным фактором, действовавшим в этом направлении, была, очевидно, потребность в защите, особенно в защите на судебном собрании. Некоторые англо-саксонские законы дают основание думать, что беспристрастие суда часто бывало сомнительным, и делают понятным, почему при этом искали поддержки какого-нибудь могущественного человека. Мало того, ввиду отсутствия надежной организации полиции, сами короли видели в коммендации способ внедрить хотя какую-нибудь власть в этом обществе с такими буйными нравами: на их взгляд, человек, не имеющий сеньора, был опасен. Наконец, королевской власти нужны были солдаты и налоги, особенно в периоды войны с датчанами. Чтобы иметь надежное войско, они способствовали тому, чтобы свободные люди составляли вокруг какого-нибудь могущественного лорда группу воинов; военного держания еще не существовало, но было близко к этому. С другой стороны, дом сеньора стал центром, к которому являлись для уплаты «датских денег»; даже для самых мирных поселян сеньор сделался вождем, которого надо было посещать, которому мало помалу привыкли отдаваться под покровительство (коммендироваться) и присягать в верности.

С течением времени короли все более и более покровительствовали этой аристократии, которой они поручали сбор налогов и защиту страны, они присвоили ей также ответственность за общественное спокойствие, все чаще уступали им право суда и способствовали тому, что древнее судебное собрание сотни превратилось в сеньориальную курию. Короли сами себя обирали, отчуждали свои права, свои доходы, часто даже свои земли[93].

Когда нормандцы явились в Англию, они, следовательно, нашли в ней общественный строй, в известных отношениях подобный общественному строю Франции XI в.[94]: иерархию, установившуюся от человека к человеку, возникающий сеньориальный режим, знать, несущую военные обязанности; королевскую власть, имевшую большое, полное славы прошлое и освященную религией, но ослабленную и отказывавшуюся от своих прав, создавая посредников между собой и своими подданными в надежде устоять, таким образом, перед анархией и нашествиями. Нормандцам не пришлось, таким образом, встретить больших затруднений при установлении в этой стране режима военного лена и манориального.

Но англо-саксонское общество с его многочисленными мелкими землевладельцами, с его «коммендацией», еще смутной и слабой, все-таки отличалось своеобразными чертами, которые сохранят свое своеобразие и в будущем. В этой стране, в которой нет никаких специальных юридических терминов для обозначения иерархии земель, возникнет система держаний, но не феодальная система в том смысле; в каком мы ее понимаем по отношению к Франции. Здесь сама королевская власть воспользуется феодальной организацией, как орудием для своей выгоды. И ей помогут, несмотря на ее иноземное происхождение, воспоминания о национальной королевской власти, которая с помощью церкви создала английское государство; а при содействии Собрания мудрых создала законодательство. администрацию, общий налог. В Англии существовал зародыш политического общества, и он не будет поражен ядом анархии, так как в Нормандии нашлась могущественная и обладающая организаторскими способностями власть государя.

IV

Нормандское герцогство перед 1066 г.

Первоначальная история Нормандии очень темна. Хартий, относящихся к XI в., очень мало; хроники скудны, и их достоверность сомнительна. Водворение норвежских, датских и шведских банд в долине нижней Сены, в Бессене и Котангенс, соглашение между Роллоном и Карлом Простоватым известны нам, в сущности, только по их последствиям[95]. Каким образом пираты-язычники, наводившие ужас на крестьян и духовенство и способствовавшие приостановке каролингского возрождения, превратились в течение X и XI вв. в землевладельцев, успешно ведущих свое хозяйство, каким образом они благоприятствовали успехам могущественной областной церкви с блестящей монастырской цивилизацией, как они примирились с очень сильной властью герцога? Правда, эти завоеватели отличались в высокой степени энергией, смышленостью и здравым смыслом, у них был ряд замечательных герцогов; к тому же происшедшие с ними превращения не были внезапными: норманны Бессона и Котантена долго сохраняли свой скандинавский язык и с трудом подчинились господству государя[96]. Сам Вильгельм Незаконнорожденный чуть не был прогнан ими и прибег к помощи короля Франции, чтобы одолеть их. Но к половине XI в. могущество «герцога божьей милостью» стоит уже на прочном основании, и тому, кто «держит монархию нормандской страны», недоставало только титула короля[97].

Эта «нормандская монархия» на своей родине, как позднее в Англии, получила свое содержание и черпала свои силы в феодальных идеях и в принципах управления, которые, как никак, можно было в них найти. В Нормандии раньше, чем в других местах, политическая феодальная система упрочилась и получила логическое определение[98]. Там раньше, чем где бы то ни было, аллоды исчезли или почти исчезли; лены стали наследственными; инфеодация распространилась даже на пребенды (доходы с церковных имуществ). Раньше, чем в других местах, лены были обременены точно установленной военной повинностью, повинностью уплаты денежной субсидии (aide) и рельефа (пошлиной при переходе лена к новому владельцу), а в случае несовершеннолетия владельца были подчинены суровому праву опеки. Раньше, чем это сделал король Франции в своем домене, герцог запретил возводить без его разрешения замки и укрепления, и Вильгельм Незаконнорожденный разрушил те, которые были построены во время его несовершеннолетия. Герцогу приписывали даже еще более необычайное могущество, утверждали, что он не допускал существования подвассалов (arrière-vassaux), что все знатные зависели непосредственно от него и что ему принадлежала монополия высшего суда (haute justice). Эти преувеличения были в последнее время отвергнуты. Субинфеодация была обычным явлением, сам герцог учитывал ее при определении феодальной военной службы (service d'ost), которую налагал на своих баронов: устанавливалось число вассалов этих баронов, которые должны были их сопровождать; оно равнялось пяти или числу, кратному пяти. Бароны имели право высшего суда, устраивали судебные заседания, на которых выносились приговоры к смертной казни и к отсечению рук или ног.

Точно так же и пресловутый «мир герцога Нормандии», о котором хронисты говорили с восхищением, не имел абсолютного характера и должен был приспособляться к нравам, буйность которых везде была ужасная[99]. Право мести, кровопролитные ссоры, частные войны лишь несколько затруднялись ограничениями, а именно «божьим перемирием», которое предписывала церковь, поддерживаемая герцогом, и целым рядом изъятий, которые герцоги всячески старались умножить: запрещением нападать на того, кто пашет землю, или является по призыву своего сеньора; запрещением носить оружие в лесу; запрещением тому, кто собирается мстить, вызывать своего противника в таком снаряжении, как на войну, со знаменем и рогом, что позволяет собрать своих сторонников; запрещением брать в плен и т. д.[100]. Но замечательно то, что герцог обладает силой, необходимой для того, чтобы заставить уважать эти предписания. Нигде не преследовался так разбой. Уважение к «герцогскому миру» поддерживалось чиновниками, равных которым не было и в королевском домене до учреждения бальи, а именно виконтами. Они не были простыми доманиальными агентами, которым поручалось собирать доходы своего господина и устраивать маленькие местные курии; виконты были даже в землях графов; они управляли округом, по своим размерам подобным маленькому английскому графству, и находились в постоянных сношениях с Caria ducis.

Герцогская курия, о которой мы, впрочем, имеем очень мало сведений, была очень похожа на курию Капетингов. В ней мы видим тех же должностных лиц, тог же изменчивый личный состав епископов и баронов; у нее та же компетенция, тот же характер. Под формой торжественного собрания, которую она время от времени вновь получала, курия, казалось, была собранием то судей, воинов или политических советников, то полусобором, на том же основании, как и курия какого-нибудь Роберта Благочестивого. Так, в смешанном собрании в Лиль бонне в 1080 г. Вильгельм, окруженный своими светскими и духовными вассалами, подтверждает уж давно существовавшие кутюмы относительно юрисдикции церкви.

И в самом деле, в пределах своего герцогства Вильгельм является господином духовенства в такой же мере, и даже большей, как и Капетинг в епархиях, зависящих от короны. Не только его курия устанавливает компетенцию церковного суда, но он вмешивается в случае, если какой-нибудь приговор кажется ему недостаточно обоснованным. Он деятельно оберегает богатства монастырей и соборов. Фактически им назначаются епископы и аббаты главных монастырей. При этом он не злоупотребляет своей властью для того, чтобы навязывать недостойные свои креатуры:, в среде высшего духовенства он находит своих политических советников и хочет, чтобы они были умными и образованными; он благоприятствует делу реформы, над которой трудится великий советник пап Гильдебранд, будущий Григорий VII; в свою очередь и папы готовы поддерживать его самые честолюбивые замыслы.

Капетингам XI в. недоставало надежного войска и денег. У герцога Нормандии, без сомнения, еще не было искусного финансового управления, но он имел привилегию исключительного права чеканить монету и располагал большим количеством денег. Наконец, у него были превосходные стрелки из лука и конница, которая была одной из лучших в Европе. Никакая другая область в королевстве не имела более храбрых и беспокойных воинов. У этих потомков пиратов еще держался дух викингов с их страстью к приключениям, и герцоги с трудом удерживали их от слишком многочисленных эмиграций в те страны, где дрались: в Испанию, в Италию, на Восток. О многих нормандских рыцарях Вильгельм мог сказать то, что он сказал о Бодри, сыне Николая: «Я отнял у «него все земли в наказание за то, что он ушел без моего позволения в Испанию… Я не думаю, чтобы можно было найти в войске лучшего рыцаря, но он непостоянен, расточителен и все свое время проводит в том, что рыщет по разным странам».

Таково было Княжество, маленькое, но грозное, из которого должны были выйти новые завоеватели Англии. Если мы хотим объяснить себе, почему они так быстро овладели англо-саксонским королевством и переделали его, то мы не должны упускать из виду ни результатов политики Вильгельма Незаконнорожденного и его предшественников в их собственном герцогстве, ни юной силы и отваги нормандцев. Здесь кстати вспомнить один прецедент[101], который ярко освещает героизм этих великих флибустьеров и в то же время их политический ум и над которым должен был задуматься Вильгельм Незаконнорожденный. В течение сорока лет, которые предшествовали завоеванию. Англии, небольшие шайки норманнов водворились в Южной Италии, живя ремеслом наемников или разбойничьими предприятиями, а затем основывая маленькие княжества. Их победа над войсками папы в 1053 г. ясно показала их силу. Но нормандские вожди были слишком сообразительны для того, чтобы ссориться с папой. Роберт Гвискар, что значит Хитрый, принес оммаж Николаю II, объявив себя «милостью бога и св. Петра герцогом Апулии и Калабрии, а с их помощью и Сицилии». Это произошло в 1059 г., за семь лет до того, как Вильгельм высадился в Англии со знаменем, освященным папой.

В Южной Италии и в Сицилии, где они нашли латинян, греков, мусульман, причудливый конгломерат нагроможденных одна на другую религий, традиций римских, византийских и восточных, в этой стране норманны принялись создавать государство, которое в половине XII в. стало самым богатым и самым сильным на западе. И это не было простым совпадением, что они ввели в Обеих Сицилиях те самые принципы власти, которые нормандские герцоги применяли у себя и внедрили в Англии. Везде, куда они шли, норманны приносили с собой известные навыки управления. К тому же есть указание на то, что от севера до юга Европы они старались поддерживать сношения друг с другом: они заимствовали из одного королевства в другое методы управления, которые были им открыты. Среди рыцарского общества, грубого и наивного, норманны не ограничивались тем, что раздавали добрые удары меча. Они размышляли: они уже обладали юридическим умом. Они являлись в эту эпоху народом, одаренным способностью господствовать.

Глава третья

Основание Англо-Нормандской монархии

I

Завоевание

В 1066 г.[102] основателю современной английской монархии Вильгельму Незаконнорожденному исполнилось тридцать восемь лет[103]. Этот толстый лысый человек, с руками атлета:, с суровым лицом, холодный гнев которого наводил страх, не любил ничего, кроме политики, войны и охоты[104]. Он был воздержан и целомудрен, с молчаливым, рассудительным и упрямым характером, способный долго и втихомолку предводить какой-нибудь план и выжидать случая. Молодость его была тяжелой и полной опасностей. В течение двадцати лет он был бесспорным властелином Нормандии. Он даже отнял прекрасную Мэнскую область у могущественной анжуйской династии. Но главной его заботой было унаследовать Англию. Он без всякого сомнения с давних пор подготовлял ее присоединение. Многие события в политической жизни Англии с 1042 г. по 1066 г. кажутся темными и странными, если, как это обычно делают историки, бояться предположить существование этой тайной работы; и все становится ясным, если ее допустить.

Могущественная англо-датская династия, основанная С венном и Кнутом Великим, была эфемерной; в течение тридцати лет (от 1013 до 1042 г.) ее силы истощились[105]. Гартакнут-эпилептик, ввиду приближающейся смерти, согласился на то, чтобы его соправителем сделали законного наследника англо-саксонских королей, Эдуарда, который был воспитан при нормандском дворе[106]. Скоро после этого Гартакнут умер (8 июни 1042 г.). Эдуард являлся для Вильгельма Незаконнорожденного очень легкой добычей; очень благочестивый и с вялым темпераментом, до такой степени вялым, что живя бок-о-бок с женой он мог оставаться девственником, «Исповедник», почитаемый за святого, как король был совершенно ничтожен. Обычно он позволял руководить собой людям, явившимся с материка. Во время его царствования в курии появляется нормандский административный персонал; должности были приблизительно такие же, как и во Франции[107]. Уже водворяются знатные нормандцы, строят себе замки и возбуждают среди населения недовольство своими вымогательствами и насилиями; нормандское духовенство начинает забирать в свои руки епископства; даже кентерберийское архиепископство предоставляется Роберту Шампару; этот Роберт Шампар только что сложил аббатский посох Жюмьежа, знаменитого монастыря, обогащаемого и покровительствуемого герцогами; как не видеть в этом происки Вильгельма? Он начинал уже господствовать над английской церковью посредством своих креатур. Наконец, зять Эдуарда Исповедника, Евстахий, граф булонский, самый наглый и самый ненавистный из втершихся «Welches»[108], разве он не был другом и соумышленником герцога нормандского? Во всяком случае он должен был быть его помощником в день Гастингса. Нам кажется несомненным, что все эти чужеземцы уже работали в интересах Вильгельма Незаконнорожденного.

Но приходилось считаться с аристократией, с могущественными эльдорменами, которым последние англо-саксонские и датские короли вверили целые группы графств. Являлся вопрос: не раздробится ли Англия вновь, не увидим ли мы, как воскреснут три древних княжества — Нортумбрия, Мерсия и Уэссекс — или как один из эльдорменов, поддержит единство в свою пользу? Человек, из которого хотели сделать вождя англо-саксонской нации в борьбе против нормандцев, Годвин, управлял в качестве эльдормена Уэссексом, и через двух своих сыновей держал в руках половину всего королевства; это был англо-сакс, но своим положением он был обязан Кнуту Великому, и на него смотрели скорее, как на датчанина. При Эдуарде он играл приблизительно такую же роль, как предки Капетингов, герцоги Франции, при Каролингах. Без всякого сомнения, он добивался короны для своей семьи; следовательно, он был решительно враждебен по отношению к нормандскому влиянию.

Неизбежное столкновение произошло в 1051 г. Эдуард предложил Годвину наказать жителей Дувра за то, что они отказались принять к себе на постой графа Евстахия и убили несколько человек из его свиты; Годвин не захотел послушаться, и под угрозой возбуждения дела по обвинению в измене, он должен был бежать вместе со своими сыновьями. И вот, сейчас же после этого Вильгельм Незаконнорожденный отдал визит своему двоюродному брату Эдуарду. Эта поездка Вильгельма осталась покрытой тайной. Но все нормандские хронисты говорят, что когда-то, не устанавливая точно, когда именно, Эдуард обещал герцогу нормандскому передать ему по (наследству «корону. Весьма вероятно, что Вильгельм вырвал у него это обязательство именно в 1051 г.

Удар был нанесен преждевременно. Роберту Шампару и его присным было не под силу бороться с Годвином и его сыновьями, которые в следующем году вернулись в Англию, восстановили свою власть и прогнали нормандцев. После смерти Годвина (в 1053 г.) сын его Гарольд в течение всего остального времени царствования Эдуарда был действительным хозяином Англии. На архиепископский престол Кентербери он посадил верного человека, епископа Стиганда. Но счастье было на стороне Вильгельма Незаконнорожденного. Когда Стиганд отправился в Италию, чтобы получить паллий из рук папы, ему пришлось иметь дело с Бенедиктом X, который в скором времени был низложен и объявлен антипапой. С другой стороны, при очень таинственных обстоятельствах, Гарольд сделался жертвой своей неосторожности, а может быть, и хитросплетенных козней, и попал во время своего путешествия во Францию в руки Вильгельма Незаконнорожденного. Мы знаем, что Вильгельм заставил его дать какую-то торжественную клятву над мощами; без сомнения, Гарольду пришлось обязаться не искать короны Англии[109].

Вильгельму Незаконно рожденному оставалось только ожидать смерти Эдуарда Исповедника. Она произошла 5 января 1066 г. Гарольд не стал считаться со своей клятвой и тотчас же принял меры, чтобы его признали королем в немногочисленном собрании вельмож. Относительно всех этих событий у нас есть удивительное свидетельство, именно современная им вышивка, так называемый «ковер Байё»[110]. Показав нам нового короля Англии на троне, художник вслед за этим изображает «английский корабль, направляющийся в страну герцога Вильгельма»; ему приносят известия. Далее, на вышивке проходят перед нашими глазами дровосеки, рубящие деревья для постройки нормандского флота, затем корабли, спускаемые в море и снаряжаемые.

У Вильгельма[111] не было ни столько кораблей, ни столько» могущих взяться за оружие подданных, как у его противника; (и когда он на Лильботанском собрании сообщил свои планы, бароны остолбенели и оставались в нерешительности» Но он стал льстить им одному за другим, обещал великолепные «guerredons», и вся нормандская конница приготовилась следовать за ним. Наконец, он кликнул клич авантюристам, которыми страна кишела в, эту эпоху, и к нему явились шайки фламандцев, пиккардийцев, бретонцев. Хронисты говорят, что он собрал шестьдесят тысяч человек и снарядил три тысячи кораблей. Но это условные цифры, которые неизменно повторяются под пером средневековых летописцев. По более правдоподобному свидетельству, семьсот кораблей перевезли войско Вильгельма, в котором могло быть от пяти до десяти тысяч человек. Это была, но тому времени, великая армия.

То войско, которое Гарольд мог ему противопоставить, было, без сомнения не более многочисленным. Действительно, оно было ослаблено великим усилием, которое ему пришлось сделать, чтобы отразить другое вторжение. Вильгельм высадился в Певенси 28 сентября 1066 г., а 20 сентября норвежский король Гарольд Гардрада в сопровождении Тостига, брата и врага короля Англии, высадился с войском на берегах Йоркшира. В этом видят счастливое для Вильгельма совпадение; но нам трудно отказаться от предположения, что здесь был уговор. Угодливый Тостиг сумел, без сомнения, убедить Вильгельма принять свои услуги. Стиснутый между двумя вторгшимися армиями, Гарольд погибнет, а победители затем поделят между собой — оставшуюся после него добычу. Но действительность превысила надежды Вильгельма. Гарольд во главе войска, которое он собрал на юге, чтобы отразить нормандцев, — быстро двинулся в Йорк; король Норвегии и Тостиг — были побеждены и убиты после жестокой битвы (25 сентября 1066 г.). Вильгельм оказался одновременно избавленным и — от неудобных конкурентов, и от — сопротивления, которое могло бы помешать — его высадке. В то время, как английское войско, после тяжелых трудов, отдыхало в Йорке, Вильгельм причалил к берегу в Сессекее. Сражение, решившее судьбу Англии, произошло 14 октября немного севернее Гастингса[112].

Героическая смерть Гарольда лишила англичан их единственного вождя. Вильгельм воспользовался со свойственной, ему энергией этой несколько сомнительной победой и раздорами своих противников. С ним было знамя, благословленное папой; английская церковь, которая могла помешать вторжению, подчинилась. Витенагемонт, руководимый архиепископом Йоркским, признал герцога нормандского законным королем, и коронованный по воем правилам в Вестминстере; Вильгельм поклялся управлять справедливо и защищать церкви божьи и их священников. Он основывал свое право не на завоевании, а на родстве с Эдуардом Исповедником и на согласном с обычаями избрании[113].

II

Первые Англо-Нормандские короли и учреждения (1066–1135 гг.)

Столетие англо-нормандской истории, начавшееся избранием Вильгельма Незаконнорожденного в короли и кончившееся вступлением на престол Генриха II Плантагенета, было очень смутным. Однако оно, в общем, не было эпохой развала, напротив, из него вышла Англия средних веков с ее народом, с ее социальным строем, с ее сильной монархией.

Сопротивление англо-саксов[114] продолжалось пять лет. Лишенное какой бы то ни было общей организации, оно свелось к ряду местных мятежей, которые: Вильгельм беспощадно подавлял. Восстания французских баронов, недовольных своей долей добычи и раздражаемых королевским игом, были серьезнее и подвергали опасности новую династию. Вопрос об управлении Нормандией увеличивал затруднения королей, и Капетинги, являвшиеся сюзеренами герцогства, пытались при этом случае ловить рыбу в мутной воде. Англо-нормандская монархия пришла в конце концов в равновесие; но лишь после колебаний между анархией и безответственной тиранией. Вильгельм I сумел основать ее и удержать. Из двух его сыновей и преемников первый, грубый Вильгельм Рыжий (1087–1100 гг.), жил недостаточно долго, чтобы окончательно испортить дело отца, а второй — Генрих I Боклерк (1100–1135 гг.), — одаренный замечательным политическим гением, укрепил его на некоторое время. Откладывая до одной из следующих глав изложение периода анархии, возникшей после смерти Генриха, мы набросаем здесь в общих чертах работу трех первых нормандских королей, не имея возможности определять точно то, что сделал каждый из них.

Одна только история государственных учреждений в царствование Генриха I, которую один ученый с полным основанием мог назвать самой интересной из всей истории Англии, потребовала бы очень пространного изложения.

Социальный и политический переворот, которым сопровождалось возникновение англо-нормандской монархии, не являлся, конечно, внезапным делом какой-нибудь революционной воли. Вильгельм Завоеватель, побуждаемый обстоятельствами выдавать себя за наследника и продолжателя Эдуарда и борясь с большими затруднениями, сделал ряд уступок, принял английское право и учреждения, отчасти для него новые, но в то же время принес с собой и некоторые нормандские привычки[115].

Ему прежде всего нужно было обеспечить себе войско, деньги, установить порядок и мир. Мы увидим дальше, что он щедро наделил имениями своих товарищей по завоеванию и ввел в Англии феодальную военную службу (service d'ost) по нормандскому обычаю. Но и англо-саксонский fyrd, всеобщее ополчение, которое к тому же напоминало ему нормандский arrière-ban, мог оказаться необходимым, и он его сохранил: его сын Вильгельм Рыжий, при нападении на него нормандских баронов, будет впоследствии обязан своим спасением английскому fyrd'y[116]. В 1086 г. на собрание в Солсбери, все свободные держатели, рыцари и не рыцари, французы или англичане, вое, кто может быть призван таким образом для службы королю в случае опасности, явились принести присягу Вильгельму Завоевателю и поклялись защищать его против кого бы то ни было. Этой присяги на верность, принесенной королю всеми его свободными подданными, достаточно, чтобы показать, какая пропасть отделяла монархию англо-нормандскую от монархии капетингской. Некоторые историки рассматривали это событие, как признак введения в Англию феодализма. Но эта теория не считается с феодальными особенностями англо-саксонского общества и наводит на обманчивые аналогии с феодальным порядком в том виде, в каком он фактически существовал на материке. Солсберийской присягой король ставил свою власть вне вассальной иерархии, твердо решившись в то же время извлечь из феодального строя всю возможную для себя пользу. Он поддерживал традицию англо-саксонскую и датскую, которая сама была очень схожа с традицией каролингской, угасшей во Франции; и можно думать, что его клерки хранили в своей библиотеке рядом с англо-саксонскими законами и экземпляр капитуляриев; и это не единственный раз, когда мы будем иметь повод сближать учреждения англо-нормандские с франкскими заколами и практикой.

Вильгельм удержал за собой значительную часть конфискованных земель; доходы с земельной собственности, исчисленные в Domesday-Book, составляют в общем сумму приблизительно в 73 000 фунтов; и из этого земельного богатства Завоеватель оставил себе седьмую часть. Земли, приносящие 11 000 фунтов — ежегодного дохода, разбросанные почти по всей территории Англии, составили королевский домен. Вильгельм имел по этой статье в два раза больше доходов, чем Эдуард Исповедник. Он еще увеличил их конфискациями после восстания нормандских баронов в 1076 г.[117]. К доходам с домена присоединялись еще поступления феодального порядка (aide, рельеф, опека, выдача наследниц замуж), доходы от суда, подати, уплачиваемые горожанами, евреями и в известных случаях, церковью, т. е. все поборы, которыми государь привык пользоваться в качестве герцога Нормандии и которые король Франции взимал на территории, ему подвластной. Отличительной особенностью англо-нормандских финансов было присоединение, очень обременительное для подданных, сборов, бывших в употреблении в Нормандии, к старинному военному налогу, установленному для защиты Англии от датчан, к «датским деньгам». Именно с целью регулярного сбора дангельда, как мы это говорили, и велел Вильгельм составить Domesday-Book.

Финансовое управление было также сложным. Шериф, который собирал donegeld и сдавал на откуп доходы доменов в шайре, был сохранен; но нормандцы, употребляя привычные для них термины, называли — его Vicomte, так же как shire стал у них comté (графством)[118]. Но в особенности, учреждения «Дворца» (Hôtel), Казначейства (Trésor), и «Палаты шахматной доски» (Echiquier) дают нам замечательный пример смеси учреждений нормандских и англо-саксонских. Как и каролингские государи, нормандские герцоги и англосаксонские короли хранили свои драгоценности в спальне, к которой примыкала гардеробная комната. Шамбриэ (Chambrier) и шамбелланы (Chambellans) были ближайшими слугами, которые сопровождали своего господина в его кочевой жизни, хранили и перевозили его шкатулку, его драгоценности, его архив. Так создался «Дворец», описание которого мы имеем в драгоценном маленьком трактате, в Constitutio domus regis. Сейчас же после завоевания, государственное казначейство отделилось ют Дворцовой палаты (Chambre) и водворилось в Винчестере, старинном королевском городе; во «Дворце» остается только касса для личных расходов короля[119]. Но винчестерское казначейство не ведало или скоро порастало ведать проверку счетов шерифов; этот контроль был поручен отделу Curia regis и производился — при помощи жетонов на скатерти, разделенной на квадраты и называвшейся «шахматной доской» (Exchequer); результаты его вписывались в пергаментный свиток, который впоследствии будет называться «казначейскими свитками» (Pipe Roil). До нас дошел такой свиток, относящийся к 1129–1130 гг. Так было учреждено очень рано, помимо «Дворца», помимо винчестерского казначейства, управление палаты «шахматной доски» — «Curia regis ad scaccariuni». Здесь сохранился англо-саксонский обычай плавить и взвешивать монеты, доставляемые шерифами. Что касается способа проверки счетов при помощи жетонов, то нельзя сказать наверное, применялся ли он в Нормандии раньше, чем появился в: Англии. Во всяком случае, система «шахматной доски» встречается лишь в Нормандии и в странах, завоеванных нормандцами[120].

Таким образом Вильгельм Завоеватель и его сыновья для защиты себя от врагов и для получения денег нашли в Англии и сохранили принцип своего рода национального войска и государственного налога, а также традиции финансового управления, которые им оставалось лишь усовершенствовать. Точно так же, для надзора за населением, установления коллективной ответственности, разбора дел, которые лучше было не оставлять феодальным сеньориальным юрисдикциям, наконец, для сношения с подданными и получения от них сведений, а в случае надобности и жертв, — для всего этого нормандские короли нашли в завоеванной стране превосходные орудия: собрание графства (shire-moot или просто shire) и собрание сотни (hundred). И они были сохранены. Нельзя преувеличить значение подобного факта. Эти местные собрания, — кстати сказать, обременительные для населения, которое охотно допустило бы, чтобы они вышли из употребления, — придали государственному устройству и всему политическому развитию Англии его своеобразный характер. Мы имеем очень мало текстов о деятельности этих собраний и об их отношениях к центральной администрации[121], но одним из самых выразительных документов английской истории является нижеследующее письмо, адресованное Завоевателем архиепископу Ланфранку, епископу Кутансскому и графу Мортенскому по поводу прав церкви или:

«Я поручаю вам и предписываю вновь собрать всех shires (всех участников собрания графства), которые участвовали в судебном деле относительно земель церкви

Или, незадолго до приезда моей жены в Нормандию; пусть будут там вместе с shire'aми те из моих баронов, которые могут компетентно заседать, и которые участвовали в вышеупомянутом судебном деле, и которые держат земли этой церкви. Когда все соберутся воедино (in unum congregatis), пусть будет избрано несколько человек из тех англичан, которые знают положение земель этой церкви во времена смерти короля Эдуарда и которые подтвердят присягой то, что скажут об этом».

Политика Вильгельма по отношению к туземному населению, система следствия и присяжных, созыв членов судебного собрания графства в курию короля — все это получает в данном документе блестящее освещение.

После того, как витенагемот избрал Вильгельма королем, предполагал ли этот последний сохранить это древнее учреждение, из которого он сумел извлечь максимальную пользу, и только изменить личный состав Собрания мудрых, или же он захотел заменить его феодальной курией на французский лад? Вопрос праздный. Люди того времени руководились своими нуждами и подчинялись больше направлявшим общество тенденциям, чем теоретическим видам. А было общепринято, что государь не может ни судить, ни управлять без совета своих «верных»; чувства и понятия, из которых вышел французский феодальный строй и из которых, точно так же, возникла и англо-саксонская коммендация, не увязывались, без такого умеряющего воздействия, с монархической идеей. В самом деле, человек повиновался своему сеньору только в силу индивидуального договора; те, которые зависели непосредственно от государя, обязаны были являться к нему, чтобы уговариваться с ним, а также помогать ему судить и принимать решения всякий раз, как он их созывал; а из этой обязанности советовать легко рождалась в их умах идея соответствующего ей права, так как следует считаться с духом независимости и гордости, которым были проникнуты спутники короля; отражение этого видно в эпопеях еще лучше, чем в хрониках и в актах. Одним словом, король, какой бы ни был — английский или французский, — не мог обойтись без того, чтобы не созывать своей курии. Это было учреждение необходимое, но еще очень неопределенное, с изменчивым видом; и во всех странах оно было более или менее одинаковым, потому что нигде еще не вылилось в определенные формы. Таким образом курия англо-нормандских королей является продолжательницей в одно и то же время и витенагемота и нормандской курии. Но несомненно, англичане смотрели на ее участников, как на преемников витанов. Чтобы обозначить их, употребляли часто слова «Witan» или «Sapientes»[122].

Как и англо-саксонский витенагемот[123], англо-нормандская курия была более или менее многочисленной, более или менее торжественной, и состояла из некоторого, постоянно меняющегося числа родственников короля, его приближенных, должностных лиц, представителей церкви, светских сеньоров, и случайных участников; король созывал, кого хотел. Фактическую разницу, которую следует отметить, составляло только то, что король, будучи очень могущественным, мог более чем когда бы то ни было обходиться без согласия Собрания, и, с другой стороны, то, что слово curia имело более широкое содержание, чем англо-саксонский термин: оно применялось не только к этим чрезвычайным собраниям, но также и к постоянному Совету короля, к политическим деятелям, юристам[124] и финансистам, которые ежедневно помогали ему управлять. Да и нормандские клерки придают одинаковое значение словам curia и consilium и употребляют их безразлично.

До сих пор мы имели дело больше с амальгамой учреждений и их интересным развитием, чем с нововведениями. Однако в двух случаях Завоеватель и его советники совершили революционное дело и притом дело великого значения: власть территориальная была передана нормандским сень ерам, и эта передача сопровождалась образованием системы держаний; управление национальной церковью было передано нормандским прелатам, и эта передача сопровождалась созданием церковного суда.

В Англии, несмотря на течение, которое ее — относило к социальному земельному строю, подобному тому, который был на материке, еще в 1066 г. насчитывалось — очень много землевладельцев, которые были свободны или же обременены лишь легкими и неопределенными повинностями. В Нормандии французский сеньориальный режим лишь немного более развился, чем в других частях королевства, но не отличался никакими другими — своеобразными чертами. В конце XI в. англо-нормандское общество совершенно непохоже ни на — одно из тех двух обществ, из которых оно произошло. Катастрофа завоевания, смешение двух народностей, деятельность сильной королевской власти, которой служили замечательные советники, — все это преобразовало его и дало ему своеобразную юридическую основу. Слова, обозначающие социальные связи, здесь были другие, чем по ту сторону Ламанша[125]. Слово vassalas употребляется редко. Напротив, часто встречается слово tenens — держатель. Tenens in capite, главный держатель, — это тот, который держит свою землю непосредственно от короля, будь то значительный барон или простой земледелец в домене. все подданные короля, богатые или бедные, свободные или несвободные, за исключением пролетариев и бродяг, городских или сельских, являются держателями: каждый из них имеет от кого-нибудь, от короля или от посредника, держание, и все, прямо или через посредника, держат его от короля. Эта систематизация, обязанная своим происхождением нормандским юристам, является ключом к определению положения личности в средневековой Англии и влечет за собой важные политические последствия[126].

Этот социальный строй ведет свое начало от перехода земель в другие руки после завоевания. Это факт, общее распространение которого напрасно старались оспаривать. Отнятие владений произошло, конечно, не вдруг; но большинство англичан в конце концов лишились своих земель[127].

Наиболее несчастными жертвами этого были мелкие свободные англо-саксонские земледельцы, земли которых без всякой компенсации были отданы нормандским воинам. Их называли «виланами», и в этом названии подразумевалась личная свобода; теперь же они только держатели, личность и имущество которых принадлежат их сеньору, и они опускаются к самому низу социальной лестницы, рядом с англо-саксонскими сервами. Их еще называют Биланами; но это слово, которое в капетингской Франции продолжает обозначать свободных крестьян, получило другой смысл в Англии, завоеванной нормандцами, и виланское держание сделалось там типом несвободного держания[128]. Впрочем, это резкое деклассирование достигло равным образом и многих сокменов. В графстве Кембриджском из девятисот сокменов семьсот потеряли свободу и в XII в. сделались сервами[129].

Этот переворот, который не только разорил крупные туземные семьи в пользу завоевателей, но и деградировал средний класс сельского населения, привел к образованию в Англии сеньориального режима, подобного нормандскому, к режиму манориальному[130] и это произошло к выгоде прежде всего со ратников Вильгельма. Но отличительные черты англо-саксонского аграрного общества исчезли не все. Манориальная организация не уничтожила духа общины, сельскохозяйственной кооперации. Даже наоборот, благодаря соприкосновению с нормандцами, привычки солидарности окрепли[131]. У английских крестьян, как и у нормандцев, вырабатывается отчетливое представление о своих интересах и умение действовать корпоративно.

К тому же не все туземные мелкие свободные земледельцы впали в рабство и не все крупные землевладельцы были доведены до Жалкого конца; им только неохотно оставляли их прежние земли. Так например, Ода винчестерский, который сумел снискать себе благосклонность, получил другие, земли, равноценные тем, которые у него отняли[132]. Каково было юридическое положение этих свободных англо-саксов, иерархия которых во времена Эдуарда Исповедника была так сложна? Каково было их положение по отношению к завоевателям — богатым баронам, рыцарям, вавассорам, к знатным и простолюдинам, которые пришли с материка и которые были совершенно чужды разграничению, существовавшему внутри английского общества? Юристы Curia regis очутились бы среди безвыходных затруднений, если бы столько разнородных элементов не расплавилось в одном горниле. Огромная и пестрая масса свободных королевских держателей, freeholder'ов, вышла из этого сплава. Та необходимость, в которой очутился король, необходимость иметь послушных подданных и отличать лучших из них, чтобы ими пользоваться, привела его, как мы это видели, к тому, чтобы потребовать личной присяги от всех свободных людей; те, которые не приносили ее ему самому, делали это перед шерифом, в курии графства. Эта общая обязанность — присягать в верности королю и служить ему советом и оружием — создала огромный класс людей, неравных по своему социальному положению, но равных перед законом. Свободные селяне, горожане, владеющие свободным держанием воины пользовались одинаковым правом, на всех их распространялось действие соmmon law. Английская знать отделилась от этой массы по воле короля, который жаловал, как это будет видно, специально военные держания и который нуждался в администраторах. Английские знатные люди конца XI в. — это соратники Завоевателя и те, которых король удостоил особыми поручениями и милостями. Но у них нет особого частного гражданского права. Перед common law они такие же freeholder'м[133].

Freeholder'м, и земледельцы и горожане, которые не имели военного держания, могли быть призываемы, в случае национальной опасности, в fyrd, они участвовали в куриях графства и привлекались в качестве присяжных. Это был социальный элемент, многочисленный и надежный; их называли socagers в память сокменов[134].

Те, кто имел военное держание, «панцырный лен», обязаны были исполнять феодальную военную службу (service d'osi) в течение сорока дней, по обычаю, принесенному с материка. Здесь уж не может быть сомнения: дело идет о создании Завоевателя[135]. Нуждаясь в нескольких тысячах хорошо снаряженных и готовых явиться по первому знаку воинов[136], он наложил обязательную службу servicium debitum, на баронов и епископов, которые должны были доставлять ему каждый от десяти до тридцати рыцарей, а иногда шестьдесят и даже сто. Первые военные держания, те, которые создал сам король, были держания его крупных главных держателей. А те в свою очередь создали на своих землях «панцырные лены» второй степени, чтобы содержать некоторое количество рыцарей; этих последних часто бывало, больше, чем того требовал король для своей службы, так как частная война не была неизвестна и в Англии, и бароны нуждались в воинах.

Так появился класс, имевший такое важное значение, класс рыцарей, которые скоро освободились от личной военной службы, но которые останутся нотаблями английских графств и будут впоследствии представлять сельские местности в Палате общин[137].

Долгое время утверждали, что рыцари, державшие свои военные лены непосредственно от короля, составляли класс баронов. От этой, теории надо отказаться. Держание per baroniam не имело обязательно военного, характера, и существовали даже, по крайней мере в XI и XII вв., бароны, которые не были непосредственными вассалами короля[138]. Бароны вначале были, по-видимому, доверенными людьми Вильгельма Завоевателя, который наделил их публичными функциями, по крайней мере, судебными прерогативами[139]. Наиболее значительные из них, majores (как Монгомери, Бомоны, Ласи, Бигоу Жиффары, Варенны, Макдевили, Бриузы, Мортимеры, а также братья или родственники короля), были вельможами, обладавшими почестями, богатствами. Но они также играли роль и в управлении. Именно из их среды выходили шерифы, сановники курии и, наконец, графы.

Звание графа было наследственным, но каждому, занимающему эту должность, она жаловалась королем, который вручал ему меч графства. До самой смерти осторожного Вильгельма Завоевателя было очень немного лиц, носивших титул по управляемому ими графству. Впоследствии аристократической оппозицией часто будут руководить графы. Однако, в отличие от крупнейших графов Франции, они не были в своих графствах суверенами, как графы Блуа, Анжу, Фландрии, Тулузы и даже каких-нибудь Булони или Арманьяка. Во-первых, они занимали должность от короля, должность почетную, но которую они часто соединяли с должностью шерифа и в таком случае управляли графством от имени короля; с другой стороны, маноры, доходами с которых они пользовались, были почти всегда разбросаны, и их домен не совпадал с их графством[140].

Замечено было, что в Англии, как правило, не существовало крупных ленов, представлявших собой цельный кусок, и приписывали такую, устранявшую опасность, разбросанность политическому гению Вильгельма. Это, очевидно, отвечало интересам короля. Но во многих случаях это произошло просто от того, что данный соратник Вильгельма получал целиком все владения какого-нибудь англо-саксонского сеньора и что эти владения были разбросаны. Внимательное изучение Domesday не позволяет приписывать Завоевателю однообразную и обдуманную политику в раздаче земель[141]. Прибавим к этому, что разбросанность владений вообще была почти правилом в средние века[142], так что везде государи и крупные феодалы того времени тратили часть своей жизни на усилия связать в одно целое куски своего домена.

Со свободными светскими держаниями смешаны были держания в «свободной милостыне» (en franc almoin); так назывались церковные владения, потому что в теории они были свободны от всякой мирской повинности и за них церковь платила дарителю только молитвами. Самой характерной особенностью этого держания было то, что оно подсудно было лишь церковному суду[143].

Вильгельм Завоеватель коренным образом изменил условия существования церкви в Англии[144]. Относясь с недоверием и пренебрежением к туземному духовенству, он обычно предоставлял должности епископов и аббатов нормандцам. В этом он показал себя тираном, и его презрение к свободе выборов явилось опасным прецедентом. Сын его, Вильгельм Рыжий, впоследствии стал торговать церковными должностями. Но сам Завоеватель был человек благочестивый и строгий и хотел только очистить английскую церковь. Его сотрудником был один из самых выдающихся прелатов того времени, итальянец Ланфранк, аббат монастыря Св. Стефана в Кане, которому он дал архиепископство, кентерберийское. По его внушению, он применял идеи Григория VII относительно церковной юрисдикции.

Смешение властей, господствовавшее во времена англо-саксонские, прекратилось. Были созданы церковные трибуналы для того, чтобы разбирать, согласно каноническому праву, все дела, подсудные церковному суду, или по. лицам, замешанным в них, или по своему существу[145].

Далекая от того, чтобы заключить английское, духовенство в узкие пределы эгоистических нужд, эта великая реформа передала в его руки очень важную общественную работу. Развитие изучения канонического, права, а также римского, дисциплинировало умы, научило клириков логически управлять своей мыслью, создало класс юристов, которые применили свои знания также к вопросам, относящимся к common law. Бесформенная масса туземных кутюмов, с некоторой примесью кутюмов нормандских, будет благодаря им приведена в ясность и упорядочена, обычное право найдет свое выражение.

Наконец церковь, руководимая могущественным архиепископом кентерберийским, который обычно являлся советником королей, продолжала играть большую политическую роль, поставлять администраторов, фактически руководить прениями в курии во всех ее разнообразных видах. Все, чего недоставало светскому миру, чтобы образовать политическое общество, у нее было; жизнь ее была организована систематически, она была знакома с приемами выбора уполномоченных, руководства собранием, сохранения его прений при помощи записей, формулирования его решений. Она станет воспитательницей, как и во Франции.

Но ввиду могущества нормандских королей, она не всегда является их союзницей, какой была французская церковь по отношению к Капетингам: при случае она оказывается силой противодействующей им. Находясь в стороне от мелких личных интересов, которыми руководились бароны, архиепископ кентерберийский должен был отстаивать против монархии, часто тиранической, свою независимость примаса; он является главой духовной жизни страны и находится в непосредственных сношениях с главой всего христианского мира; это придает его оппозиции принципиальный характер, и скоро большинство высшего английского духовенства усвоит себе такое же сознание своего долга. В эпоху, которую мы изучаем, единственным известным нам случаем решительного проявления противодействия королю на торжественных собраниях курии был случай с архиепископом кентерберийским Ансельмом. Вильгельм Рыжий, очень грубый солдафон, ничего не понимал в характере и мотивах действий великого богослова и имел неосторожность поссориться с ним. Не решившись еще признать папу Урбана, он запретил Ансельму ехать в Рим, чтобы принять там, по обычаю, паллий. Ансельм: отказался повиноваться. Дело было перенесено в magnum Concilium, собравшийся в 1095 г. в королевском замке в, Рокингеме. Король остался в комнате вместе с несколькими преданными ему людьми; «главные держатели», светские и духовные, а также другие приглашенные собрались в часовне. Епископы здесь были те, которые получили свои должности от Завоевателя и его сына и которые всем были обязаны монархии; они трепетали. Один из них, Вильгельм де Сен-Калэ, епископ Дургемский, сновал все время между комнатой короля и часовней, стараясь найти способ добиться того, чтобы примас подчинился. Ансельм обвинялся в том, что «епископа Остии, Урбана, сделал папой в Англии без дозволения короля». В конце первого дня епископ Дургемский требовал, чтобы он «возвратил королю императорскую власть, которую он у него отнял». Ансельм отвечал, что даст ответ только один раз в Риме. На заседании следующего дня епископы продолжали держать себя униженно, а Вильгельм де Сен-Калэ говорил о том, что Ансельма следует изгнать из королевства. Но бароны поняли, наконец, что нельзя допускать, чтобы король обирал одного из «главных держателей». Раздражение, которое вызывал в них грубый деспотизм короля, кристаллизовалось внезапно вокруг обид примаса; и они заняли позицию, благоприятную для архиепископа. Король, разъяренный, стал им угрожать: «Никто, — вскричал он, — не будет моим человеком, если он решится быть его человеком». Ему отвечали: «Это не сеньор наш, но наш архиепископ; ему принадлежит религиозное руководство в этом королевстве, и в этом отношении его ни в чем, нельзя упрекнуть». Король испугался и уступил. Но он еще раз вступил с Ансельмом в борьбу по вопросу о налогах, и архиепископ удалился в изгнание[146].

Вильгельм Рыжий погиб, убитый 2 августа 1100 г. Генрих I Боклерк обманным образом захватил корону[147]; его первой заботой было добиться соглашения с духовенством. 5 августа, при своем поспешном короновании, происшедшем раньше, чем его старший брат Роберт, герцог нормандский, мог заявить о своих правах, Генрих согласился принести присягу англо-саксонских королей и вернул Ансельма. Он писал ему: «Избранный, с соизволения божьего духовенством и народом Англии и (чего я не хотел) в твое отсутствие, я, король, уже помазанный на царство, прошу тебя, как своего отца, вместе со всем народом Англии, прибыть возможно скорее, чтобы быть моим советником». Правда, Вильгельм Рыжий давал такие же обещания и обращался к Ланфранку с такими же уверениями при своем восшествии на престол; правда также, что, Генрих I почти немедленно после этого пришел в столкновение с Ансельмом, вернувшимся из Рима с идеями более радикальными, чем когда бы то ни было; но их долгий спор, кончившийся компромиссом, не сопровождался такими грубыми насилиями, как ссора из-за инвеституры между империей и папством. Положение, занятое Генрихом I, как и Вильгельмом Завоевателем, а позднее Генрихом II, создало традицию религиозной политики для английской королевской власти в средние века. Король хочет оставаться хозяином, но он старается скорее о том, чтобы опираться на духовенство, чем о подчинении его себе, и он допускает, чтобы духовенство стало политической силой.

Чтобы показать, до чего дошла английская монархия к началу XII в., мы не можем найти лучшего заключения для этой главы, как анализ манифеста, изданного Генрихом Боклерком в тот самый день, 5 августа, когда он так поспешно овладел троном. Это то, что называли первой хартией английских вольностей; такое название является — одной из тех формул, которые искажают историческую правду. Оставим его в — стороне и обратимся к самому тексту.

Эта знаменитая хартия подписана только тремя епископами и полудюжиной баронов[148]. Она начинается общими: гарантиями, пре доставляемыми церкви, духовная и материальная независимость которой была уничтожена Вильгельмом Рыжим. Генрих I обязался не пользоваться смертью епископа или аббата для продажи владений этого епископства или аббатства, Вильгельм проявлял такую же тираническую власть по отношению к светским баронствам; и Генрих I обещал не конфисковать имений баронов, умерших без завещания, не выдавать насильно замуж наследниц и вдов и не взимать чрезмерных штрафов и рельефов. Утверждали, что эта хартия представляет собой ясно выраженный договор между королем и английскими феодалами[149].

Правда, Генрих выговорил севе свои «леса» (заповедники)[150], и в этом можно видеть уступку, вырванную у баронов в результата переговоров. Но хартия обращается «ко всем его верным», и английское население получает обещание, что «закон короля Эдуарда», т. е. кутюмы, до которых баронам не было никакого дела, будут сохранены. В изложении мотивов, вполне соответствующем теориям церкви об обязанностях короля, говорится, что «королевство было угнетаемо незаконными доборами» и что Генрихом движет уважение к богу и любовь к своим подданным. Наконец, в хартии нет указаний на какой бы то ни было обмен обещаний между королем и баронами, не говорится ни о какой гарантии их выполнения. Нам кажется, что эта декларация была прежде всего внушена королю тремя или четырьмя епископами, которые его тогда окружали, и что этот почтенный прецедент обязан именно церкви и тем, что он задуман, и своей редакцией.

Характер актов, называемых «хартиями английских вольностей» XII и XIII вв., уже проявляется здесь отчетливо: это не изложение конституционных законов, это торжественный отказ от злоупотреблений предыдущего царствования. Даже Великая хартия при правильном толковании получит такой же самый смысл.

Из манифеста Генриха I видно также и то, что туземное население не забыто и что нормандские короли считали, что опираться на него — хорошая политика.

И еще одна услуга, которую церковь оказала нормандской королевской власти, — это та, что она с первого же поколения новой Англии работала над слиянием, победителей и побежденных, в которых она должна была видеть лишь христиан. Таким образом, до ту сторону Ламанша возникала однородная нация[151].

Но, образовавшись вовсе не к выгоде монархии, в противоположность тому, что произошло во Франции, нация эта найдет там формулу объединения и решительно: проявит себя лишь благодаря реакции против: злоупотреблений королевской власти. Ни ро ту, ни по другую сторону Ламанша образование нации не будет, конечно, делом одного дня.

Глава четвертая

Королевская власть Капетингов и ее домениальная политика 1060–1152 гг.

I

Короли Франции и их советники

В то время как англо-нормандская королевская власть зародилась и боролась за всемогущество среди сумятицы завоевания и междоусобных войн, королевская власть Капетингов теряла последние остатки номинального престижа и общих прерогатив власти, которые достались ей по наследству от каролингской династии. Столетие, протекшее со вступления на престол Филиппа I до развода Людовика VII и образования «анжуйской империи», было веком великих событий, крупных столкновений, больших перемен. Но капетингские короли во всем этом участвовали мало или даже совсем не участвовали, отчасти вследствие своей дряблости, отчасти потому, что приходилось вести борьбу в самом Иль-де-Франсе даже о разбоем.

Смелость и энергия, бесплодно потраченные отцом Филиппа I, Генрихам I (от 1031 до 1060 г.)[152], убедительно доказывают, что ветер был противный и что тогда было не время пускаться в открытое море. Но удивительная инертность Филиппа I, процарствовавшего 48 лет (от 1060 до 1108 г.), привела к тому, что королевская власть потеряла очень много времени[153]. Этот толстяк, лакомка и сластолюбец с ранних лет погряз в наслаждениях стола и постели. Достаточно умный, чтобы нести полную ответственность за свое бездействие, он был, по Словам Ордерика Виталя и автора «Чудес святого Бенедикта», «ленив и неспособен к войне», «обремененный своим массивным телом, он заботился более о том, чтобы поесть и поспать, чем о том, чтобы сражаться». Разведясь со своей женой Бертой Голландской, он нашел достойную себя подругу в лице Бертрады да Монфор, которую он похитил у ее мужа, Фулька Анжуйского; нашелся епископ, который повенчал их. Впрочем, она ухитрилась за хорошим обедом помирить обоих своих мужей. Эта коварная и циничная женщина управляла Филиппом в течение всего остального его царствования до. такой степени, что для того, чтобы угодить ей, он потребовал, правда, безуспешно, от короля Англии задержания в качестве пленника его сына от первого брака, Людовика Толстого. Пошел слух, что Бертрада после этого пыталась отравить своего, пасынка. Однако Филипп ее порвал, невидимому, с традицией соправительства[154] и, чувствуя, что его силы все более, и более слабеют, он уступил, по крайней мере, с 1101 г., часть своей власти наследнику, который предпринял большие экспедиции прошв разбойничавших баронов. Людовик[155] страдал такой же болезненной тучностью, как его отец и мать Берта; в последние годы своего единоличного царствования (1108–1137 гг.) он часто бывал неподвижен поневоле; но почти до самого конца он проявлял замечательную военную активность.

Этот колосс с бледным лицом обладал симпатичными свойствами. Он был храбр, жизнерадостен, немножко наивен; некоторые, как признает его советник Сугерий, говорили, что он «прост»[156]. Он, невидимому, сознавал в своей преждевременной старости, что упустил ряд прекрасных случаев[157]. Тем не менее, преисполненный сознания своего, королевского долга, он не раз с большой пользой обнажал меч. Сын его, Людовик VII, которого он сделал своим соправителем в 1131 г.[158] не имел такого энергичного, характера, как он, и скоро, подпал под власть попов; его продолжительное царствование не отмечено сильной волей государственного человека.

Вследствие ли своей вялости или скудоумия, эти три человека осуждены были подпасть под влияние тех, кто их окружал — своих жен, баронов и прелатов, посещавших их курию, крупных и мелких своих служащих. Впрочем, жены их были «королевами милостью божьей» и были сопричастны монархическим прерогативам. Мы уже знаем, какой властью пользовалась какая-нибудь Бертрада. Мы видим также происки Аделаиды де Морион, которая могла похвалиться тем, что родила девятерых детей Людовику VI; после смерти своего мужа она одно время оспаривала власть у Сугерия. Алиенора Аквитанская сыграла бы, может быть, крупную роль в истории Франции, если бы оставалась женой Людовика VII. Деятельность этих трех королев имела очень большое значение. Какова была деятельность Балдуина Фландрского, которому Генрих I вверил опеку над Филиппом I[159]? Невидимому, он пользовался регентством только для своих личных выгод. Большая часть других личностей высокого происхождения, которые появляются при дворе, нам мало известна. Что, однако, можно утверждать, это то, что они очень косо смотрели на укрепление влияния советников не очень знатных или же из простолюдинов. Сам Сугерий не избежал интриг и зависти.

Сугерий, который вышел из народа, был единственной крупной фигурой среди королевских советников в этот период. Он справедливо пользуется славой в истории Франции, хотя и трудно установить точно все этапы его карьеры советника Людовика VI и Людовика VII, а относительно характера его отношений к ним часто ошибались[160]. Он был прежде всего представителем церкви, преданным королевской власти потому, что считал ее покровительницей церкви. И если он был привязан к Людовику VI, так это потому, что он видел, как тот, даже до своего восшествия на престол, восстановил забытые традиции. «Славный и отважный защитник королевства своего отца, — писал Сугерий в своей Жизни Людовика Толстого, — он заботился о нуждах церкви, оберегал безопасность священников, земледельцев и бедных, что уже давно было не в обычае делать». После смерти Филиппа I Людовик Толстый «не мог отвыкнуть защищать церкви, покровительствовать бедным и несчастным и заботиться о мире и о защите королевства»[161]. Вот почему Сугерий, избранный аббатом Сен-Дени в 1122 г., отдал около этого времени свой талант очень искусного администратора на службу королевской власти, которая снова стала верной присяге, приносимой во время коронования. Этот маленький хилый человек c ясным и практическим умом был неутомим. Он поделил свое время между политикой и аббатством, которое он возвысил, обогатил и одарил великолепной базиликой. В Сен-Дени, как и в курии, он обнаружил то же усердие в работе, тот же дух справедливости и умеренности. Преданный идеям христианского согласия, он не сочувствовал крайностям реформистского фанатизма святого Бернарда и лишь очень поздно поддался влиянию аскетизма; он также не понимал иной войны, кроме войны с разбойниками и язычниками; он находился в дружеских отношениях с грозным королем Англии, Генрихом I Боклерком, которым он восхищался, и он даже намеревался примирить Людовика VII с Тибо шампанским, закоренелым врагом, к которому он должен был бы относиться с недоверием. Когда Людовик VII отправился в Святую Землю, он поручил регентство главным образом этому монаху безвестного происхождения. И Сугерий показал себя (1147–1149 гг.). Он исправно вел хозяйство в королевском домене, высылал своему господину необходимые деньги, накопил запасы, поддержал порядок. Такие продолжительные отлучки на Восток были опасны для королевской власти; когда Людовик VII возвратился, престарелый аббат Сен-Дени начинал тяготиться своим бременем; ему пришлось за это время смирять родного брата короля, которого недовольные побуждали овладеть троном. Вскоре после этого он умер (13 января 1151 г.). В последнем своем письме к королю он говорит: «Любите церковь божью, защищайте сирот и вдов, таков мой совет»[162]. Это был неизменный (совет духовенства королевской власти. Но должно было произойти новое стечение обстоятельств, при которых благочестивый ученик Сугерия покажет себя недостаточно вооруженным.

Близость аббата Сен-Дени к двум королям, возвышение этого монаха безвестного происхождения до степени регента вызывали зависть, но не удивление. Духовный сан мог доставить сыну вилана первостепенную политическую роль; этим именно путем ум мот в средние века взять свое. Делом новым, так по крайней мере можно предполагать, было то административное и правительственное значение, которое получил «Дворец» («Palais»), т. е. окружение приближенных короля и его служащих. Вместе с освобождением домена это представляет собой в истории французской монархии самое значительное явление того периода, который мы изучаем.

Капетинги XI в., включая и Филиппа I в первой части его царствования, жили, как и Каролинги, окруженные клерками и домашними Служащими, и часто созывали вельмож и епископов, чтобы получать от них советы: и разбирать с ними судебные дела[163]. Я, со своей стороны, совсем не верю тому, что дворцовые служащие, происхождение которых относится еще к эпохе Меровингов, исчезли во времена Гуго Капета и Роберта: молчание текстов, очень скудных и очень малочисленных, ничего не доказывает; и если мы вновь видим высших служащих, фигурирующих в подписях грамот Генриха I, то не имеем права делать из этого вывод, что его предшественники не пользовались их службой[164]. Ведь нужны же были сенешал, коннетабль, кравчий (bouteiller) для того, чтобы предводительствовать военными экспедициями, заведовать королевским домом, приготовлять помещение для постоя королевского двора (gItes), присматривать за жатвой, шамбриэ и шамбелланы для того, чтобы беречь комнату короля и примыкающие к ней помещения с платьем, мехами, оружием, драгоценностями государя, а также его казну, которая хранилась при нем; канцлер и клерки, чтобы составлять и изготовлять грамоты и ставить на них печати; капелланы для духовной службы. Эти приближенные должны были время от времени играть решительную роль, которую мы угадываем[165]. Но приблизительно в середине царствования Филиппа I намечается в их пользу перемена, которая будет иметь важные последствия: большие собрания делаются все более и более редкими; решение всяких дел, пожалование королевских милостей, судебное разбирательство становятся уделом дворцовых должностных лиц. Именно они подписывают и свидетельствуют королевские грамоты; после 1085 г. подписи графов становятся все малочисленнее и в конце концов совершенно исчезают, число же подписей простых дворцовых рыцарей увеличивается, подписи высших должностных лиц (сенешала, коннетабля, кравчего, шамбриэ), до того времени разбросанные среди других, собираются вместе, и наконец в двух актах 1106 и 1107 гг. появляются они одни, предшествуемые следующей формулой, которой предстояло сделаться обычной: «При сем были из нашего дворца те, имена и печати которых имеются ниже»[166]. Подпись канцлера, нередко еще отсутствующая, станет встречаться все чаще и чаще и будет завершать оформление торжественных актов XII и XIII вв. Это преобразование королевской дипломатики наглядно указывает на разрыв с политической концепцией каролингской эпохи.

II

Сужение политического кругозора. Освобождение домена

Как надо понимать эту эволюцию и каковы были ее причины? Нам говорят: «Королевская власть сконцентрировалась». Но к этому ее привело ее бездействие, а не обдуманное решение. Сонливый Филипп I был не из тех, которые имеют свою программу и выполняют ее. Случаи собрать вокруг себя герцогов и графов он пропускал. Самым естественным поводом для этого была в те времена война. И в начале своего царствования, именно в 1071 г., Филипп не преминул потребовать исполнения феодальной военной службы (ost); единственное собрание этого царствовании, когда мы видим его окруженным большим числом графов, состоялось в 1077 г., в то время, когда Вильгельм Завоеватель, после тщетной попытки установить свою власть сюзерена над Бретанью (осада Доля в октябре 1076 г.), принужден был пойти на сделку и заключить мир с Филиппом; граф Пуатье, в частности, потрудился явиться, чтобы присутствовать на этом собрании, имевшем место в Орлеане; он, по-видимому, поддерживал короля против Вильгельма Завоевателя. Но в дальнейшем Филипп уже больше не пытался становиться во главе своей знати, чтобы устранить англо-нормандскую опасность. А между тем он мог извлечь выгоду из интриг и честолюбия Роберта Куртегеза, сына Завоевателя и брата Вильгельма Рыжего и Генриха I. Он и его сын Людовик Толстый упустили самый прекрасный случай отделить Нормандию от Англии. Филипп хорошо понимал, какой политике надо было: бы следовать, но для этого пришлось бы вступать в переговоры, возбуждать недоверие графов Фландрского и Анжуйского, составлять феодальную коалицию против этого англо-нормандского короля, притязания которого причиняли столько беспокойства. И апатия Филиппа не допустила его до этого[167].

Такую же беспечность он проявлял почти всегда и в делах внутренней политики. Он даже не требовал оммажа от своих крупных вассалов. Королевский суд он производил почти только в своем домене или же в тех случаях, когда один из тяжущихся пребывал в нем. Он мог бы послужить делу общественного мира, если бы присоединился, подобно Вильгельму Завоевателю, к усилиям пап заставить уважать «мир божий» и «перемирие божье». Но он и не думал об этом[168]. Нечего и говорить, что его законодательная деятельность сводилась к нулю, как и у его предшественников. Из ста семидесяти двух подлинных хартий, составляющих собрание актов Филиппа I, сто семьдесят относятся к мелким мероприятиям, принятым в интересах церквей или регулирующим вопросы, которые их касаются; только одна единственная свидетельствует об остатке уважения со стороны баронов по отношению к королевской власти[169]. Курия его опустела, и вследствие этого люди, окружавшие короля, монополизировали обязанности его советников. Уверяют, что такая перемена была благоприятной для интересов королевской власти. Я в этом вовсе не уверен. В эпоху, когда французский феодальный строй, имевший во времена Гуго и Роберта Благочестивого еще смутные очертания и не вполне развившийся, успел уже привести к наследственности ленов[170] и независимости феодальных правительств, — в такую эпоху король мог восстановить свой авторитет, лишь поддерживая тесную связь со своими вассалами и извлекая всю возможную выгоду из своего положения верховного сюзерена. И только столетие спустя королевская власть догадалась об этом.

В одном лишь отношении Филипп проявил некоторую прозорливость. Он старался увеличить свой домен и успел в этом. Дело в том, что он нуждался в деньгах. Скудость средств не оправдывает, конечно, но объясняет некоторые скандальные моменты в его поведении: форменный разбой и постыдные привычки к симонии. Этими сомнительными средствами он пользовался без зазрения совести, но он прекрасно понимал, что хорошие земельные доходы — дело гораздо более верное. Он сделал несколько аннексий, которые оказались важными в политическом отношении, так же как и в финансовом. Он воспользовался семейными ссорами, которые разъединяли баронов, для того чтобы понудить их отдать ему в 1068 г. Гатинэ и в 1071 г. Корби; Ратинэ соединял между собой два оторванных куска королевского домена — Сенонэ и Орлеанэ[171], а Корби представляла собой ценную территорию, расположенную на Сомме; после смерти своего тестя, Рауля де Вермандуа (в 1074 г.), Филипп наложил руку на французский Вексен, благодаря чему домен стал доходить до течения р. Эпт, которая сделалась теперь франко-нормандской границей. Отметим, что все эти приобретения он сделал в; молодости, не достигши еще тридцати лет. В конце его царствования мы видим только, что один сеньор, нуждавшийся в деньгах, чтобы отправиться в Святую Землю, Эд Арпен, продал ему Бурж с его судебным округом (septaine). Королевская власть приобрела таким образом землю, вклинивавшуюся в территорию на юг от Луары[172]. Зато после неудачной попытки, сделанной в 1079 г., взять замок Пюизэ, он не мешал владельцам замков, как Гуго де Пюизэ, Бушар де Монморанси, свирепый Фома де Марль и другие, наводить террор на церкви, аббатства, города и деревни. Королевская власть перестала играть роль покровительницы[173].

Важной заслугой Людовика VI, как только он сделался соправителем, было то, что он отозвался на крик угнетенных обитателей королевского домена. В течение тридцати четырех лет (с 1101 по 1135 г.) он мужественно сражался с разбойниками Иль-де-Франса, Ланнэ, Орлеанэ и иногда даже Бурбоннэ и Оверни; он сжег или разрушил их башни; он освободил епископства и аббатства, вернул крестьянам некоторую безопасность, восстановил сообщение между Парижем и Луарой, усилил домен конфискациями и покупками, а также сооружением королевских крепостей[174].

Большего он не мог сделать: наследство его отца было слишком тяжко, а сам он недостаточно умен. Он не понял значительности социального и экономического движения, происходившего в его время. Первые восстания городов произошли в царствование его отца, не обратившего на, них никакого внимания. По отношению к возникавшим городским коммунам он следовал политике немедленного извлечения выгоды; легенде, которая приписывала ему эмансипацию горожан, давно уже перестали верить[175].

Вообще он жил в своем домене, поглощенный борьбой с мелкими феодалами, вынужденный защищать против их притязаний даже высшие должности в своей собственной курии. Крупные бароны не посещали редкие торжественные собрания, собиравшиеся вокруг короля; на них являлись только прелаты, охотно признавшие королевскую юрисдикцию[176]. Людовику VI удалось, правда, заставить фламандскую знать принять избранного им графа, Вильгельма Клитона, после того как был убит граф Карл Добрый и он сам наказал убийц. Но выбор его был неудачен, и его вмешательство закончилось унижением, которое бессмысленная жестокость Вильгельма Клитона сделала неотвратимым. Граждане Брюгге, восставшие против Вильгельма, в ответ на требование Людовика VI подчиниться, написали ему, что «король Франции не имеет никакого права на избрание графа Фландрского»; и он был принужден признать кандидата «фламандского народа», Тьерри Эльзасского[177]. Этого же самого Вильгельма Клитона, который был племянником английского короля Генриха I Бокларка, Людовик Толстый попробовал сделать герцогом Нормандии. Но Генрих Боклерк был во всех отношениях более сильным противником, чем он, и решительная битва при Бремюле (в 1119 г.) привела к полному поражению[178].

Единственный случай, когда Людовик VI мог действительно выступить как настоящий король Франции, окруженный своими баронами пред угрозой вражеского нашествия, представился очень ненадолго. Но о нем все-таки следует вспомнить. В 1124 г. король Германии Генрих V, раздраженный поддержкой, которую Людовик VI оказал папе, вообразил, что нашел случай отомстить ему за это. Он потребовал от Людовика VI, который вел войну с Тибо, графом Блуа, чтобы он помирился со своим вассалом. По словам одного английского повествователя, Вальтера Мапа, Людовик VI на это ответил: «Ишь ты, немец!». Но немец собрал свое феодальное войско (ost) и объявил, что разрушит Реймс. Тогда король отправился в Сен-Дени, взял лежащее там на алтаре знамя (oriflamme), «которое он имел право носить в качестве графа Вексенского и вассала аббатства», а аббатству Сен-Дени подарил доходы ярмарки Ланди. В Реймсе вокруг него собрались все отряды, которые успели прислать духовные и светские сеньоры; сам граф Блуа подчинился феодальному правилу и доставил отряд. Генрих V учел это и не пошел дальше Меца[179]. Конечно, король Франции имел, как сюзерен, право на выполнение в подобном случае военной повинности всеми своими вассалами, но все-таки интересно констатировать, что он мот действительно рассчитывать на это, когда королевство находилось под угрозой, и что чувство единства не исчезло совершенно. Созыв феодального войска (ost) в 1124 г. был одним из тех событий, которые показывают, что история сложнее и заключает в себе много больше того, что может познать и выразить историк.

Но это был лишь эпизод, не имевший последствий. И закончилось царствование Людовика VI подобием дипломатического триумфа, который в действительности должен был иметь гибельные последствия. После смерти герцога или графа Аквитании, Вильгельма X, его дочь и наследница Алиенора, благодаря содействию аквитанского духовенства, вышла в 1137 г. замуж за наследника престола. В том же году, 1 августа, Людовик VII сделался преемником своего отца[180]; на его большой печати он изображен королем в короне, со скипетром в руках, а на малой печати он — герцог, представленный в виде барона верхом на скачущей лошади. Аквитания осталась отдельным княжеством. Вскоре она потеряет свою независимость, но в пользу короля Англии. Чтобы действительно присоединить Аквитанию, королевской власти придется выполнить трудную задачу. Ей надо будет сокрушить феодалов Пуату, которое отделяет от нее Аквитанию, и изгнать из Франции англичан. Людовику VII было не под силу начинать такое дело.

III

Григорианская реформа. Папы во Франции

Чтобы получить точное понятие о том, что представляла собой капетингская королевская власть в этот — период, надо учесть ее положение по отношению к религиозной проблеме и к появлению на сцене восстановлен вой крупной силы, именно папства.

Сильно пострадавшая в X в. от набегов норманнов, от беспорядка и насилий этой мрачной эпохи, церковь восстановила свои материальные богатства в XI в.; пышный расцвет романской архитектуры является тому доказательством, существующим еще и до сих пор во всем почти своем великолепии. Светские сеньоры, короли, даже такие, как Филипп I, осыпали французскую церковь богатствами и привилегиями из страха перед адом. Но от своего морального крушения она едва стала оправляться в то время, когда Филипп вступал на престол.

Это зло было общим во всем христианском мире и везде происходило от одних и тех же социальных и политических причин. Исчезновение каролингской империи ничуть не вернуло церкви свободы. В Германии, начиная с Оттона Великого, она подвергалась гнету императоров. Во Франции и во всех других странах, в которых монархическая власть измельчала, светские государи — короли, герцоги и графы — навязали аббатам и в особенности епископам свою власть феодальных сюзеренов; право избрания свелось на-нет благодаря представлению официальных кандидатов, и те, кто получал посох аббата или епископа, были фаворитами или родственниками государя или же купили его благосклонность[181]. Во Франции Филипп I, по примеру своего отца Генриха I[182], без всякого стыда занимался симонией, и его жена Бертрада расплачивалась со своими кредиторами, продавая епископства тому, кто больше даст[183]. Ив Шартрский в одном своем письме рассказывает, что Бургейльский аббат прибыл ко двору, чтобы получить Орлеанское епископство: Бертрада ему обещала его. Но когда он явился, она отдала его другому, который надбавил цену: «И когда аббат жаловался королю на то, что его так одурачили, тот ответил: подождите, пока я использую этого человека, а потом потребуйте, чтобы его низложили, и тогда я исполню ваше желание»[184].

Следствием этого было то, что аббатства, епископства и даже архиепископства оказались большей частью в руках прелатов, которые вели себя как беспутные мелкие феодалы. Во времена Филиппа I епископом Бовэ был человек безграмотный и развратный: это был сын сенешала Филиппа I; Анжеран, епископ Ланский, догматы веры обращал в темы для шутовства; Пон, аббат Сен-Медарда в Суассоне, грабил свое аббатство; аббат Сен-Дени Ив подвергал пыткам тех, кто доносил о его оргиях; Маннасей, архиепископ Реймский, был человек неотесанный, больше занимавшийся охотой и разбоем, чем священно служением; Турский архиепископ Рауль II был заведомый гомосексуалист, и молодые клирики сочиняли песенки о его отношениях к архидиакону Иоанну, которого ему удалось сделать епископом[185]. Эти скандальные прелаты в свою очередь продавали церковные должности, которыми они могли располагать, и не помышляли, конечно, требовать от священников и монахов чистоты нравов, которой у них самих не было. Таким образом симония и николаизм[186] распространялись сверху донизу. Самым невинным упреком, который люди благочестивые делали священникам, было то, что они женаты. Петр Дамиани в своей «Книге Гоморры» описал монастырскую содомию с точностью, которая казалась ему необходимой, чтобы искоренить порок, получивший такое всеобщее распространение[187].

Однако стремительное реформаторское течение, исходившее из монастырей, начало уже волновать церковный мир и оздоровлять его[188]. Клюнийский орден, один из виновников, этого перерождения[189], находился в полном процветании в продолжение царствования Филиппа I; основывались и другие, очень строгие ордена: например, орден Сито (в 1074 г.), который впоследствии будет прославлен святым Бернардом. Монастырский порядок, основанный на совместной жизни и на строгом уставе, проникал и в среду белого духовенства: оно группировалось в капитулы (collégiales), подчинялось в соборах коллективному строго регламентированному существованию[190]. Наконец, начиная с понтификатов Льва IX (с 1049 по 1054 г.) и в особенности Григория VII (1073–1085 гг.), папский престол, воспрянувший из состояния упадка, в котором мы его видели во времена Гуго: Капета, берет на себя руководство этой религиозной революцией[191]. Папы решают, и не без основания, что вмешательство) светских людей в назначение епископов является главным корнем зла и что совершенно недопустимо, чтобы избранного, в епископы «инвестировал» какой-нибудь государь; и вот начинается «спор из-за инвеституры».

Героем этого конфликта истории по справедливости сделала Григория VII. Но она долгое время искажала образ этого выдающегося человека. Его превратили в честолюбца, жаждущего власти, в политика, в создателя теократической теории[192]. Ученые нашего поколения восстановили настоящее лицо Григория VII и его дела[193]. Он не отличался ни оригинальностью ума, ни строгой логикой. Эта была чистая душа, верующий, убежденный в божественной миссии папского престола;и решившийся реформировать церковь, человек с твердым характером и практичный. Он постоянно опирался на традицию и даже укрепил ее, предписав составить обширные канонические сборники. Соблазнившись теориями наивного Петра Дамиани, советовавшего папской власти опереться на светских государей, чтобы управлять церковью, он пробовал, столковаться с ними; и действительно, он установил полное согласие с Вильгельмом Завоевателем, потому что, каким бы тираном ни был этот король, он избирал безупречных епископов. Но Григорий VII не мог сговориться ни с императором Генрихом IV, ни с королем Франции Филиппом I, которого презирал. После одного разбойничьего поступка, совершенного этим последним (он велел ограбить итальянских купцов), Григорий писал 10 сентября 1074 г. французским епископам, что причиной упадка королевства Франции был сам король. Это был «тиран», т. е. государь, недостойный выполнять свое назначение: «он осквернил все свое царствование позором и преступлением, он толкал свой народ ко злу примером своих поступков и своего поведения»[194].

Неудачи, испытанные Григорием VII во Франции и в Германии, скоро побудили его собрать воедино относящиеся к божественной власти папства теории, которые он находил в буллах своих предшественников и в лже-исидоровых декреталиях. Уже в 1075 г. он их формулировал в двадцати семи очень кратких положениях, знаменитых до сих пор под именем Dictatus papae[195], в которых впервые сделаны все выводы из предпосылок, давно уже установленных. Римская церковь основана самим господом богом и она непогрешима; папа может отменять все судебные приговоры, а его судить никто не должен. Он может, не советуясь с синодом, низложить и оправдать епископа; он управляет церковью и разбирает наиболее важные дела. все государи лобызают его ноги. По его приказанию подданным разрешается обвинять их. Он может освободить от присяги на верность, данной неправедному государю. Он может низлагать императоров.

В 1076–1077 гг. сначала император Генрих IV, а потом Григорий VII низлагают друг друга. Папа оказывается, таким образом, вынужденным мало-помалу отказаться от учения о божественном праве королевской власти. В 1081 г., доведенный до крайности, он, правда, после долгих размышлений, освободился от традиционных представлений о священном характере королевской власти. Это было время, когда германское войско двигалось по Италии, чтобы возвести на престол антипапу. Григорий писал епископу Мецкому:

«Кому неизвестно, что короли и военные вожди (daces) ведут свое начало от тех, кто, не ведая бога, старались, ослепленные страстью и невыносимым высокомерием, подчинить своему господству равных себе, т. е. людей, при помощи гордости, грабительства, вероломства, человекоубийства, одним словом, почти всех преступлений, по наущению князя сего мира, дьявола»[196].

Историческое утверждение Григория было наивно и слишком упрощено, но оно имело ту заслугу, что нанесло первый удар принципу божественного права королей, который церковь, в общем, считала истинным или, по крайней мере, находила полезным поддерживать. Грубая узурпация, которая угрожала Григорию VII, открывала ему глаза и рассеивала перед ним туман схоластических теорий о монархии.

Вовсе не необходимо, чтобы из этого разочарования в его уме возникло учение о теократии. Ставили себе вопрос, посягал ли Григорий VII на политическое руководство христианским миром, хотел ли он создать светскую папскую монархию, с которой государи были бы связаны посредством оммажа, по-видимому, его самого этот вопрос мало интересовал. Целью его жизни было уничтожение симонии и очищение нравов духовенства. Остальное было для него делом второстепенным. Однако проведение этой реформы в жизнь привело его к необходимости вмешиваться в дела христианских монархий более активно, чем это делали его предшественники. Наблюдение над действительностью показало ему, что при искоренении такого великого зла папа не может довериться светским государям, ни даже рассчитывать на усердное содействие первенствующих архиепископов, часто совершенно равнодушных к реформе. И он пришел к мысли, что папа должен непосредственно наблюдать за епископами и монастырями и оставить за собой разбор важнейших дел или, по крайней мере, пересмотр приговоров по ним церковного суда[197]. Папа возлагал, таким образом, на себя огромную ежедневную работу. Не будучи в состоянии сам руководить моральной и религиозной жизнью христианского мира, Григорий VII сделал из легации, которая до него была лишь временной миссией, постоянное орудие папской власти[198]. И постоянная легация получит важное значение в политической истории Запада в средние века.

Итак, папский престол в ту эпоху, когда во Франции царствовали Филипп I, Людовик VI и Людовик VII, восстанавливает свою власть и находит лишь одно средство для искоренения тех злоупотреблений, на которые короли смотрели сквозь пальцы или же которыми пользовались для своей выгоды; средство это — деспотическое управление церковью. Прибавьте к этому, что такое управление должно сопровождаться правом взимать налог: папа требует себе «динарий св. Петра». А мы видели, что почти всем, что еще оставалось у Капетингов от королевского достоинства, они обязаны были французской церкви, тому материальному и моральному содействию, которое она им оказывала, тому самому учению о божественном происхождении монархической власти, которое Григорий VII отверг. И теперь папа стал как бы иностранным сувереном, который проник во Францию и отнимал у короля его престиж и необходимые средства.

Такой человек, как Людовик Святой, будет в состоянии сопротивляться святому престолу и поддерживать права, признанные за королями Франции, потому что вместе с ним будут все, кто составляет общественное мнение, но Филипп I, который продавал митру тому, кто больше даст за нее, и сажал в тюрьму независимых епископов, лишен был какой бы то ни было поддержки для борьбы с такими папами, как Григорий VII или Урбан II. К тому же он и не думал об этом. Усыпленный своим циническим равнодушием и пробуждаясь лишь для разврата или каких-нибудь нечистых деяний, он как-будто старался только выиграть время и обезоружить своего противника самим бездействием своим[199].

Григорий VII сейчас же по своем вступлении на папский престол поговаривал о том, чтобы его низложить. Женитьба короля на Бертраде окончательно рассорила Филиппа с папской властью на целых двенадцать лет (с 1092 по 1104 г.), и раболепие нескольких епископов не помешало его троекратному отлучению от церкви. В течение этого периода папы, преследуемые своими врагами, усвоили себе привычку часто являться во Францию, оставаться там иногда очень надолго, приниматься там за руководство значительными предприятиями, как например, организация крестового похода и введение в жизнь «божьего перемирия» (Урбан II на Клермонском соборе 1095 г.). Ничто не подчеркивало глубокого упадка монархии лучше, чем ее молчание и несостоятельность в такие моменты.

Главная задача религиозной реформы, искоренение симонии и николаизма, могла, таким образом, быть выполнена во Франции в течение продолжительного царствования Филиппа: I при помощи средств, намеченных Григорием VII, без того, чтобы этот Капетинг принял какие-либо серьезные меры к защите против захватов со стороны папы и его делегатов. Гуго де Ди, назначенный легатом во Франции и Бургундии 16 марта 1074 г., хотел не только реформировать нравы, но и вмешиваться во всю религиозную жизнь страны. Григорию VII приходилось не раз умерять его рвение, так как Гуго де Ди возбуждал много неудовольствий своей высокомерной тиранией[200]. Мы узнаем об этом из очень интересного письма, написанного в 1073 г. клириками Камбрэ Реймским клирикам по поводу «неких обманщиков», Гуго де Ди и Гуго де Лангра: эти «римляне» то и дело собирают соборы, отлучают от церкви митрополитов, сменяют епископов, во все вмешиваются, а главное, осмеливаются производить действия, направленные к умалению королевского величества[201]. К концу понтификата Григория VII Гуго де Ди был одновременно легатом, Лионским архиепископом и примасом провинций Турской, Руанской и Санской. Старинный примат архиепископа Санского над Галлией и Германией был, таким образом, уничтожен в пользу прелата, митрополичья кафедра которого находилась на имперской земле. Урбан II возобновил политику Григория VII и докончил раздробление Санского примата.

Энергия Григория VII и Урбана II и их легатов обеспечили торжество их идей во Франции. Авторитет архиепископов и епископов, «галликанские вольности» были задеты, зато источник церковных зол — симония почти прекратилась. Если говорить только о королевских епископствах, то в XI в. Капетинги сами назначали епископов или навязывали своего кандидата, инвестировали — его кольцом и посохом и давали свое согласие на его посвящение; начиная же с конца царствования Филиппа I можно считать, что во Франции было достигнуто разрешение «спора об инвеституре»: Король предоставляет соборному капитулу избирать епископа, Он уже не «дает епископство» посредством кольца и посоха, а инвестирует избранника этими регалиями, требуя от него только присяги на верность. Это было разумное, разрешение спора, такое именно, какое восхвалял епископ Ив Шартрский. Оно оставляло королю Франции еще значительную власть, право разрешать выборы и даже заставлять долго дожидаться их, право пользоваться регалиями и утверждать избрание. На самом деле вмешательство королей продолжалось; но больше уж не видано было таких скандалов, как во времена Генриха I и Филиппа I. Королевская власть отступала перед святым престолом[202].

Людовик VI[203], даже — если бы ему этого хотелось, не мог, не рискуя своей короной, восстановить практику симонии, ссориться с папой и сторонниками церковной реформы. Угрожаемый в своем собственном домене феодальным разбоем, он, больше чем кто-нибудь, был принужден рассчитывать на средства своего духовенства в виде людей и денег и на благосклонность папского престола; и действительно, ему помогали и даже поощряли в его боевой деятельности и церковь, и папский легат. Тиранические притязания Генриха V облегчали Людовику Толстому его сношения с папами, которые опирались на него; из пяти пап четыре посетили Францию и даже жили в ней некоторое время, или ища убежища от угроз императора, или для переговоров с послами Генриха V, или для созыва собора, чтобы при его помощи восторжествовать над антипапой. Мы видели, какое хладнокровие противопоставил Людовик VI угрозам Генриха V; ему точно так же удавалось во многих случаях защитить интересы короны и против папы и добиться уступок. Но о я также оказался вовлеченным в конфликт между реформистами и антиреформистами, поскольку тот входил в сферу монархического влияния, и ошибки, в которых его упрекают, не всегда были продиктованы «государственными нуждами» часто являлись результатом его слабости по отношению к людям, его. окружающим.

Жизнь французской церкви во времена Людовика VI была полна треволнений более, чем когда бы то ни было. Друг друга проклинали, отлучали, изгоняли, сражались. В этом ее было, конечно, ничего необыкновенного: в течение всех средних веков столкновения между служителями церкви были столь же бурны, как теперь столкновения между крайними политическими партиями. Но резкость нового апостола реформы, святого Бернарда, придала борьбе доктрин или личностей — страстную пылкость. Дело не ограничилось только тем, что знаменитый Клервоский аббат в несколько лет сумел покрыть всю Францию цистерцианскими монастырями с очень строгим уставом, но его неслыханная, почтя болезненная деятельность распространилась на все области религиозной жизни Франции и даже за ее пределами. Его престиж и упорство часто служили на пользу делу христианского мира, но и сквозь дифирамбы его хвалителей проглядывает характер вспыльчивый, властный, скорый на нападки и на осуждение, темперамент взвинченного мистика. Его вмешательство во все дела веры и церковной дисциплины вызывало большие неудовольствия даже в римской курии.

Людовик VI, не доходя до того; чтобы быть на поводу у Бернарда, имевшего мало влияния при дворе, однако, часто слушался реформистов. Он щедро одарял землями новью общины, в особенности новую богословскую школу, которая была основана в его царствование, общину Сен-Виктор в Париже. Случалось, он даже принуждал монахов принимать клюнийский устав, а священников — расставаться со своими сожительницами[204]. Он мог бы следовать той линии поведения, которую позднее усвоил Людовик Святой — в одно и то же время защищать дело религии, которое тогда смешивалось с делом разума, и, в случае надобности, защищать против церкви свои права короля и судьи. Но около него находились (мы не говорим о Сугерии, который был человеком умеренным и неохотно вмешивался в эти споры) канцелярии, наполненные клириками, стремящимися к своим выгодам. Слушая их, он потерял преимущества престижа, который могли ему снискать его личная честность и чистота.

Его канцлер, Этьен де Гарлаяд, был, вероятно, зачинщиком церковных скандалов, участием в которых королевская власть себя компрометировала. Задолго до знаменитых прелатов Возрождения этот удивительный авантюрист беззастенчиво занимался совместительством, набирая бенефиции и должности в возможно большем количестве, а также непотизмом. Он был архидиаконом собора парижской богоматери, деканом капитулов св. Женевьевы в Париже, св. Самсона и св. Авита в Орлеане, наконец, деканом Орлеанского собора. Людовик VI подпал под его влияние. Несмотря на антипатию, которую чувствовали к нему королева и высшее духовенство, Этьен добился того, что из пяти должностей высших сановников короны ему были пожалованы две — канцлера и сенешала; это значит, что он одновременно стоял во главе и канцелярии и войска, а один из его братьев занимал и третью из этих должностей — должность кравчего (bouteillerie). Реформисты помешали ему сделаться епископом; тогда он вступил с ними в беспощадную борьбу, и грубость, которую Людовик VI проявлял в обращении с некоторыми наиболее известными прелатами, как Ив Шартрский, архиепископ Турский Гильдеберт де Лаварден, епископ Парижский Этьен де Санлис, должна быть приписана Этьену де Гарланду и его друзьям[205]. Дворцовое возмущение[206] прервало на пять лет карьеру Этьена де Гарланда и превратило его в мятежника (с 1127 до 1132 г.), но таково было его влияние на Людовика VI, что король простил его и вернул ему канцлерство. Мы ясно видим его руку в двух трагедиях, запятнавших конец этого царствования: в 1133 г. два реформистских прелата, Аршамбо помощник декана орлеанского капитула св. Креста, и Фома, приор церкви св. Виктора в Париже, были убита, первый сторонниками архидиакона Иоанна, клерка Этьена де Гарланда, второй вассалами Этьена де Гарланда; королевская курия сделала все, чтобы спасти виновников этих убийств[207]. Таков был позорный эпилог, закончивший историю отношении между Людовиком VI и церковью.

Людовик VII в начале своего царствования[208] сам мог показаться врагом религиозное реформы. Правда, он избавился от Этьена де Гарланда, но его собственный канцлер Кагур был не менее зубастым, а сам Людовик столь же слабым, как и его отец. Прибавьте к этому, что молодая королева, веселая и чувственная Алиенора, ненавидела суровых реформистов. Кагур потребовал, чтобы ему дали архиепископство Буржское, несмотря на то, что каноники избрали кандидата, угодного папе. Тибо Шампанский, друг реформистов, имевший поводы быть недовольным королем, вмешался в этот конфликт, который оказался серьезным и продолжительным (с 1141 по 1144 г.)[209]. Был наложен интердикт на королевский домен. Именно во время предпринятой Людовиком VII экспедиции в Шампань, сопровождавшейся опустошением и пожарами, и произошла трагедия в Витри: церковь была охвачена огнем, и сотни спасавшихся в ней людей погибли там (январь — март 1143 г.). Молодое король пришел в ужас от своих поступков и получил нервное потрясение, которое, думается нам, его переродило. Он был не в состоянии долго переносить угрызения совести. Настойчивые усилия святого Бернарда содействовали тому, что его сопротивление было сломлено, и он сдался. С этого момента можно отметить уменьшение политического влияния Алиеноры; Людовик VII подпал, и на всю жизнь, под власть попов и папского престола. На рождество 1145 г. он принял крест. Более чем когда-нибудь королевство было предоставлено в распоряжение двух международных сил: папы и святого Бернарда; они и организовали во всех деталях крестовый поход, задуманный Людовиком VII. Именно «с согласия государя папы» король, посоветовавшись «с архиепископами, епископами я вельможами», поручил Сугерию «заботы об управлении государством»[210].

Из всех фактов, которые мы только что изложили, следует, что в течение столетия, имевшего решающее значение для отношений между церковью и монархией и для религиозной жизни Запада, Капетинги но имели никакой последовательной и энергичной политики я часто поддавались руководству или своей собственной алчности или алчности людей, их окружавших. А у пап и у реформистского духовенства, несмотря на многие превратности и передряги, был свой план, и при его осуществили не без того, чтобы поколебать престиж и ослабить возможности действия капетингской королевской власти; и это благодаря им и часто вопреки королевской власти моральное наследие христианства было спасено для Франции.

Итак, в ту эпоху, когда нормандцы овладели Сицилией и Англией, когда развитие феодальной системы и освобождение буржуазии требовали новой политики, капетингская королевская власть ограничила свои усилия несколькими территориальными приобретениями и полицейскими мероприятиями, с трудом проведенными в ее домене. В эпоху религиозной реформы и спора об инвеституре, в эпоху, когда самые важные христианские догматы дискутируются во Франции и когда Беренгарий Турский, Росцелин Компиенский и Абеляр доводят до того, что их осуждают или изгоняют, когда Франция покрывается соборами, когда на дорогах, по которым идут паломники, распеваются первые эпопеи на народном языке, в эту эпоху интеллектуальная и моральная роль Капетингов сводится почти к нулю.

Там, где происходят великие дела, о них почти не слышно. В королевстве выдающимися умами являются священники, в глазах которых династия может быть лишь орудием, которое надо использовать для достижения высших целей. И вот надвигается начало опасного кризиса, который потребует короля, выдающегося по. своим достоинствам.

Книга вторая

«Анжуйская империя» и капетингская монархия

Глава первая

Образование «Анжуйской империи»

Новая монархия: люди и идеи

I

Анжуйский дом. Брачные союзы Плантагенетов

Царствование Стефана и анархия в Англии

Династия, основанная Вильгельмом Завоевателем, была менее счастливой, чем капетингская: вследствие отсутствия наследника мужского пола по прямой линии она прекратилась черев семьдесят лет. После анархии промежуточного царствования французского барона, Стефана Блуаского, эту династию сменил феодальный род, также французского происхождения, род графов анжуйских.

Анжуйская династия возникла в IX в. в области, которую бретонские и норманнские банды оспаривали у Каролингов. Ее основатели, Ингельгер, комендант замка в Турени, и его сын Фульк Рыжий, сделавшийся графом Анжу, получили свои должности за то, что отразили их нашествие. Позднее, в то время, когда Вильгельм Незаконнорожденный и его предки создавали нормандское могущество, страшный Фульк Нерра и Жоффруа Мартел создавали анжуйское могущество. Они сооружали грозные замки. Они вступали в кровавые битвы со своими воинственными соседями: графами Бретани, графами Блуа, герцогами Аквитании и даже с самими герцогами Нормандии. Анжуйский дом присоединил к своим владениям Турень и Мэн, учредил администрацию, держал в своих руках местное духовенство. Он пережил во времена Филиппа I такой же период упадка, как и дом Капетингов: вспомним, что граф Фульк Rechin поделился своей женой Бертрадой с Филиппом; он был, так же как и этот последний, сластолюбцем и обжорой и не препятствовал феодальной анархии разлагать свою сеньорию[211]. К Но затем, в то самое время, когда Людовик VI восстанавливал порядок в королевском домене, Фульк Молодой и его сын Жоффруа Плантагенет[212] выполняли ту же самую задачу оздоровления в Анжу, подчинили себе своих баронов, разрушили опасные замки[213]; Жоффруа был государь обаятельный, просвещенный, мастер говорить, деятельный. После того как умерли Генрих I Боклерк (в 1135 г.) и Людовик Толстый (в 1137 г.), он выступал на первый план; по своим способностям он был предназначен к блестящим политическим успехам за счет своих бездарных соседей. Ни Людовик VII, которому, впрочем, благодаря неслыханному счастью, удалось к своей королевской короне присоединить герцогскую корону Аквитании, ни Стефан, новый король Англии, не были способны остановить продвижение вперед таких людей, как Жоффруа Плантагенет и его сын Генрих.

Анжуйскому дому в XII в. большую службу сослужил и блестящий ряд государей, отличавшихся воинственностью и административными способностями, и удача в деле заключения, выгодных браков. Жоффруа еще в ранней юности вступил в брак с empress — императрицей Матильдой, вдовой императора Генриха V и дочерью короля Англии Генриха I Боклерка. Генрих Боклерк, лишившийся своих сыновей благодаря крушению корабля Blanche Nef, добился не без труда от своих баронов клятвы признать Матильду наследницей престола. Но когда он умер, Жоффруа и Матильда не смогли получить оставленного им наследства; претендент Стефан Блуаский, сын одной из дочерей Вильгельма Завоевателя и нормандский барон по принадлежавшему ему графству Мортенскому, опередил их: он наложил руку на королевскую казну в Винчестере, надавал обещаний прелатам и баронам[214] и чуть не обманом добился коронования 22 декабря 1135 г. в присутствии двух епископов, нескольких баронов и горожан Лондона[215]. Так возник кризис, изучение которого не лишено интереса с точки зрения конституционной: в некоторых отношениях он напоминает события 1066 г., в других — ловкий ход Генриха I в 1100 г.

Матильда требовала престола себе, ссылаясь на то, что она дочь покойного короля и признана наследницей баронами; она отправила епископа Анжерского в Рим, чтобы он защищал ее права перед папой; однако папа отказался признать ее права[216]. Стефан же ссылался только на право избрания, на условия, заключенные между ним и баронами и прелатами, на согласие церкви; можно было сказать, что он признан королем «на все то время, пока будет вести себя хорошо»[217], т. е. пока он не будет оказывать какого-нибудь противодействия феодальной и церковной реакции, Через несколько месяцев после своего восшествия на престол он даровал хартию, которая утишила всю злобу, вызванную насилиями Вильгельма Рыжего и энергичной администрацией Генриха I. Он отказался от новых «лесов,» (заповедников), дававших большую прибыль; он обещал уничтожить злоупотребления властью шерифов и «других» и обязался при решении судебных дел вернуться к старинным кутюмам; это значило отказаться поддерживать дело Генриха I, его чиновников и его разъездных судей. Но особенно щедрые обещания опт давал церкви: он-де не только предоставит епископам право раздавать пребенды, распоряжаться доходами с церковных имуществ и вернет церкви все, что было несправедливо у нее отнято со времени смерти Вильгельма Завоевателя, но он не будет больше пользоваться правом регалии во время вакансий епископств и аббатств и предоставит церкви попечение о наказании клириков. Хартия его начиналась так: «Я, Стефан, по божьей милости и с согласия духовенства и народа, избранный королем Англии, помазанный на царство Вильгельмом, архиепископом кентерберийским и легатом святой римской церкви, и утвержденный Иннокентием, первосвященником святого престола римского, даю из уважения и любви к богу свое соизволение на то, чтобы святая церковь была свободна, и подтверждаю по отношению к ней должное ей почтение»[218]. Говорили, что этим Стефан только отказывался от чрезвычайных привилегий. Но в действительности это было отречение от всей политики англо-нормандских королей. На практике же было еще хуже[219]. Частью потому, что он допустил навязать себе частные соглашения, частью от того, что он закрывал на все глаза, при Стефане бароны захватили административную и военную власть, верховный суд, стали чеканить монету, собирать налоги, сооружать замки без особого на то разрешения: в несколько лет было воздвигнуто 1115 замков. Но напрасно он для того, чтобы создать себе приверженцев, на все соглашался, расточал доходы и домены, принадлежавшие короне, принимал к себе на службу фламандских наемников. Никто им не был доволен, и он не смог плыть против течения. В 1139 г. он думал совершить полезный энергичный поступок, а вышла непоправимая оплошность; могущественный Солсберийский епископ Роджер, через членов своей семьи имевший силу в королевской канцелярии и в казначействе, построил несколько замков без разрешения. Стефан отправил его в тюрьму. Тогда произошло крушение. все духовенство обратилось против него, а королевская бюрократия была почти совершенно дезорганизована. Сторонники «императрицы» Матильды одержали большую победу при Линкольне (2 февраля 1141 г.), и Матильда была в свою очередь принята в Винчестере епископом, бывшим тогда папским легатом. Этот епископ винчестерский был родным братом Стефана. Матильда обещала поручить ему руководство церковными делами в королевстве. А он со своей стороны обязался быть верным ей «до тех пор, пока она не нарушит договора». Он устроил «императрице» торжественную встречу после тайного совещания с находившимися в то время в Винчестере епископами, аббатами и архидиаконами и преподнес ей право управления в следующих выражениях: «Бог вынес свой приговор над моим братом и допустил, чтобы он, без моего ведома, попал под власть могущественных людей. Для того, чтобы, королевство не разрушилось за неимением короля, я пригласил вас всех на основании своего права, как легата, явиться сюда. Вчера дело это обсуждалось втайне в присутствии большинства английского духовенства, которому по преимуществу принадлежит право избирать государя и в то же время посвящать его в сан. Призвав прежде всего, как это и подобает, на помощь бога, мы избираем госпожой (domina) Англии и Нормандии дочь короля миролюбивого, короля славного, короля богатого короля доброго и не имевшего себе равного в наше время, и мы обещаем — ей верность и поддержку»[220]. Итак, Матильда была провозглашена «госпожой Англии и Нормандии» в ожидании того, что ее венчают королевой. Но она была угрюмой, сварливой, неловкой, и ее мужу Жоффруа Плантагенету немалых трудов стоило покорить Нормандию. Часть Южной Англии, именно восточная, осталась верной Стефану; западная же признала Матильду[221]; повсюду с севера до юга была анархия. Была написана очень любопытная история уступок, которые один барон, Жоффруа де Мандевиль, исторгал то у Стефана, то у Матильды: в конце концов он создал себе обширную независимую сеньорию[222]. Упавшая духом Матильда переплыла море обратно в 1148 г., чтобы быть около своего мужа. Жоффруа Плантагенет довел до конца свое дело и умирая (в 1151 г.) оставил своему сыну Генриху княжество, образовавшееся из Нормандии[223], Мэна, Анжу и Турени, относительно которого можно было думать, что ему суждено существовать отдельно от Англии. Но Генрих Плантагенет, энергичный воитель, решил отвоевать — себе королевство своего деда, Генриха I. Он высадился в январе 1153 г. Стефан был стар и дряхл. В ноябре уже был заключен мир[224]. Генрих, признанный наследником престола и назначенный соправителем, стал королем Англии после смерти Стефана (в декабре 1154 г). Он имел твердое намерение восстановить монархию Вильгельма Завоевателя и Генриха I. На шестьдесят лет было покончено с режимом «соглашений» и с законной организацией анархии. Но церковь и бароны не забыли времена короля Стефана, и наступит день, когда они захотят к ним вернуться.

А двумя годами раньше Генрих Плантагенет женился на Алиеноре, герцогине Аквитанской. У Алиеноры все время, а в особенности в XIII в., была плохая репутация[225]. Сплетники и полемисты раздули ее плохое поведение до абсурда. Однако причиной ее развода с Людовиком VII, по-видимому, была действительно в большей степени неверность, чем сомнения, которые могли явиться у короля относительно законности их брака, ввиду бывшего между ними родства[226]. Сделанная Вильгельмом Тирским и автором Historia pontificalis оценка поведения Алиеноры на Востоке во время крестового похода согласуется с письмом, которое Сугерий отправил королю, чтобы просить — его не продолжать своего отсутствия; а что касается королевы, писал Сугерий, то пусть король сдержит свой гнев до возвращения; тогда уж, он примет какое-нибудь решение[227]. Осенью 1149 г. находившиеся в ссоре супруги возвращались через Рим. Папа Евгений III решил их помирить. «Папа, — рассказывает вполне — осведомленный автор Historia pontificalis, — запретил впредь всякое упоминание о родстве между ними, утвердил их брак на словах и письменно и воспретил под страхом анафемы слушать того, кто будет на него нападать, а также расторгать его под каким бы то ни было предлогом. Это повеление, по-видимому, очень понравилось королю, ввиду того что он сильно, почти как мальчишка, любил королеву. Папа заставил их спать на одной кровати, украшенной за его счет самыми драгоценными материями. В каждый из этих коротких дней прощения он старался дружескими беседами возобновить их нежность. Он почтил их подарками и, когда они прощались с ним, он, несмотря на то, что был человек суровый, не мог удержать слез»[228]. Вот любопытное свидетельство о том, как католические попы всех времен вмешивались в супружескую жизнь; оно проливает также свет на психологию Людовика VII, который, будучи восстановлен против своей жены ревностью и религиозными сомнениями, быстро складывал оружие под влиянием наивной страсти и авторитета, к которому он относился с уважением.

Алиенора вернулась из Рима беременной, но она, как и в предыдущий раз, не принесла Людовику VII наследника мужского пола; она, имевшая потом от Генриха II пять сыновей, родила вторую дочь, и это, без сомнения, послужило обстоятельством, которым враги не преминули воспользоваться для возбуждения неудовольствия в Людовике VII. И когда благоразумный Сугерий умер (13 января 1151 г.)[229] они возобновили нападение. Алиенора, впрочем, не имела никакого желания оставаться с мужем, которого она обвиняла в монашеском образе жизни. В течение этого года Генрих II Плантагенет посетил двор французского короля: атлетическое сложение этого юноши, бывшего на десять лет моложе Алиеноры, произвело на нее сильное впечатление[230]. «Людовик, воспылавший ревностью, отправился с Алиенорой в Аквитанию, велел разрушить все начатые укрепления и увел гарнизоны»[231]. Он решил развестись и уже приступил к эвакуации Аквитании. Наконец 21 марта 1152 г. собрался собор в Божанси и объявил о расторжении королевского брака ввиду родства. Папа, вероятно, лучше осведомленный о намерениях Алиеноры, чем Людовик VII, хранил молчание.

Руки Алиеноры так сильно добивались, что она была вынуждена вернуться в Аквитанию тайком и ночью, чтобы ускользнуть от претендентов, которые хотели ее похитить. Очевидно, она уже уговорилась с Генрихом Плантагенетом. Не прошло и двух месяцев, как они поженились (18 мая 1152 г.)[232]. Напрасно Людовик VII, немного поздно заметивший опасность, противился их браку[233], который делал Генриха, eщe до того, как он стал королем Англии, вассалом более могущественным, чем его сюзерен.

II

Генрих II и Ричард Львиное Сердце

Когда Генрих II был коронован в Лондоне, 19 декабря 1154 г., ему ее было еще двадцати двух лет. Он даровал своим «верным» следующую хартию:

«Генрих, божьей милостью король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Анжу, приветствует всех своих графов, баронов и верных, французских и английских. Да будет вам ведомо, что, во славу бога и святой церкви, я пожаловал и возвратил и настоящей своей хартией подтвердил все пожалования и дарения, вольности и свободные кутюмы, которые король Генрих, мой дед, им дал и пожаловал. Также еще я делаю отмену и жалую уничтожение, от себя и от своих прямых наследников, всех дурных обычаев, которые он уничтожил и отменил. А посему я хочу и крепко приказываю, чтобы святая церковь и все графы и бароны и все мои люди имели и держали все эти кутюмы и дарения, и вольности, и свободные обычаи свободно и спокойно, хорошо и мирно, полностью от меня и от моих прямых наследников для себя и для своих прямых наследников также свободно, спокойно и полностью во всем, что король Генрих, мой дед, им дал и пожаловал и подтвердил своей хартией. Свидетельствует Ричард де Люси в Вестминстере»[234].

Эта хартия вольностей, очевидно составленная нормандцем Ричардом де Люси, одним из самых замечательных министров Генриха II, очень хорошо указывает под своей внешностью болтовни и пустословия программу новой королевской власти. Об избрании духовенством и народом, об утверждении святым престолом, об отказе от дела короля Генриха I здесь нет и речи. То, что отменяется и что жалуется, это то, что Генрих I отменил или пожаловал. На двадцать лет анархии набрасывается покров молчания: продолжаться будет царствование Генриха I. Но теперь впервые король обращается к своим «французским» верным, как и к «английским». Генрих II является главой «империи», и с самого своего вступления на престол он заявляет, что будет управлять всей этой империей на основании одних и тех же принципов.

Уже одно умиротворение и реорганизация Англии являются великой задачей. Она побудит Генриха II укрепить границы Англии, сделать короля Шотландии и уэльсских вождей своими вассалами, начать завоевание Ирландии. Но Генрих II будет прежде всего французским государем: большую часть своего царствования он проведет в своих владениях на материке[235]. Обладание Аквитанией впервые поставит короля Англии в сношения с югом. Генрих II выдаст двоих из своих дочерей за короля Кастилии и короля Сицилии, заключит союз с королем Арагона, будет пытаться овладеть графством Тулузским, доставит одному из своих сыновей владение Савойей, быть может, будет мечтать о том, чтобы сделаться императором.

Его сын Ричард позволит себе прельститься Средиземным морем и Востоком, будет некоторое время вести себя в Сицилии, как хозяин, завоюет остров Кипр, пожелает распоряжаться престолом Иерусалимского королевства и после своей неудачи с крестовым походом будет мечтать о новом походе и о возложении на себя императорской короны в Константинополе.

Люди, перед глазами которых открывались такие горизонты, были сотворены для грандиозных предприятий. Генрих II и его сын Ричард Львиное Сердце, имея очень различный характер, были, однако, оба честолюбцами и беспокойными непоседами.

Один из лучших писателей т ого времени, Петр Блуаский[236] дал нам характерный портрет Генриха II, которого он знал близко:

«Это, — говорит он, — человек с рыжеватыми волосами, среднего роста; лицо у нега львиное, четырехугольное, с глазами на выкате, наивными и кроткими, когда он в хорошем настроении, и мечущими молнии, когда он раздражен. Его ноги, какие бывают у кавалериста, широкая грудь, руки атлета выдают человека сильного, ловкого и смелого. Он нисколько не заботится о своих руках и надевает перчатки только, когда держит сокола. Одежда и прическа его удобные, без всякой роскоши. Он борется с тучностью, которая ему угрожает, при помощи умеренности в упражнений, и благодаря ходьбе и езде верхом он сохраняет свою молодость и утомляет самых сильных своих спутников. С утра до вечера, без остановки, он занимается делами королевства. Он никогда не садится, кроме тех случаев, когда едет верхом или принимает пищу. Случается ему в один день совершить верхом поездку, в четыре или пять раз большую обычной. Очень трудно знать, где он находится и что он будет делать в этот день, так как он часто меняет свои намерения. Он подвергает жестокому испытанию выносливость своей свиты, которой приходится иногда проблуждать три-четыре Мили по незнакомому лесу, ночью, и спать в грязных лачугах. Но таким образом, в то время как другие короли почивают в своих дворцах, он может застать врасплох и привести в замешательство своих врагов, и он за воем наблюдает, особенно стараясь судить о тех, кого он поставил судьями над другими. Когда он не держит в руке лук или меч, он находится в совете или занят чтением. Нет человека более остроумного и красноречивого, и, когда он может освободиться от своих забот, он любит — спорить с учеными. Он великий строитель: идет ли дело о возведении укреплений, устройстве ограды для охотничьего парка, или садка для рыбы, или же о постройке дворца, — никто не может быть более ловким, ни более великолепным. По своему нраву он спокоен в опасности, сдержан в счастии. Он ненавидит кровопролитие и считает мир самым желанным благом, которое только может дать король своему народу. Чтобы его поддержать, он принимает на себя величайшие труды, и для него он собирает и тратит — огромные богатства, так как он предпочитает добиться мира деньгами, чем оружием; именно для него он наводит страх на вельмож, смиряет гордых, строит замки, заключает договоры и союзы. По отношению к окружающим он показывает себя ласковым и щедрым. Когда он даровал кому-нибудь свое расположение, то с трудом лишает его; но если он почувствовал к кому-либо отвращение, то уже не легко допустит их до близости к себе. Духовным лицам[237], которые советуют ему быть милосердным до отношению к врагам он отвечает, что не может найти в своем сердце столько терпения и смирения. Однако своих сыновей, несмотря на их возмущения с оружием в руках, которые должны бы были повлечь за собой лишение наследства, он не может и не хочет обездолить; его сердце на это неспособно.

Другие писатели того времени (в особенности повествователь Вальтер Maп, бывший одним из капелланов Генриха II) и превосходные хронисты конца XII в. в общем подтверждают описание физического и морального образа, сделанное Петром Блуаским. Некоторые прибавляют к нему черты, отмечать которые Петр избегал. Генрих II был великим развратником и не пощадил одной бретонской барышни, своей племянницы, которая была ему вверена в качестве заложницы[238], ни даже невесты своего сына Ричарда, Аделаиды, сестры — Филиппа-Августа, заботу о воспитании которой он взял на себя. Все, кто к нему приближался, отмечали его суетливость, неспособность оставаться в покое, даже в церкви, его припадки ярости. Очевидно, у него был порок нервоз, переданный ему по наследству его предками, анжуйскими графами XI в.; этот порок даст себя знать в полной мере в физической и моральной конституции Иоанна Безземельного, последнего сына Генриха II. Но Вальтер Maп, хотя и указывает на мучения, которые причиняла его окружающим нетерпеливость этого вечного путешественника, этого беспокойного человека, не боявшегося досаждать половине христианского мира, тем не менее восхищается его простотой, добродушием, интеллектуальной одаренностью и справедливо указывает на то, что у него был склад ума юриста и политика.

Личность Ричарда Львиное Сердце, который как-никак сумеет все-таки поддержать дело своего отца, менее сложна[239]. Физически он был похож на Генриха II, но более высокого роста и стройный; и только под конец своей жизни, изнуренный всякого рода излишествами и перемежающейся лихорадкой, которую он схватил, вероятно, в болотах Пуату, он стал менее крепким и начал толстеть. Но он оставался всю свою жизнь деятельным и подвижным, как и его отец. Генрих II и Алиенора дали ему в наследие свою пылкость и буйность. Ричард мог быть великодушным и благодетельным, но также и мстительным и жестоким. Он почувствовал жестокую ненависть к своему отцу и чуть не убил его. У него бывали припадки безумного гнева. Автор Histoire de Guillaume le Maréchal (Истории Вильгельма Маршала) изображает его нам осыпающим грубыми ругательствами папского легата и угрожающим ему побоями[240]. Эта пылкость находила себе полное удовлетворение в охоте и войне, которые он любил больше всего. Он презирал мир, для поддержания которого его отец приносил столько жертв. На поле сражения он увлекал своих соратников примером храбрости, которая вошла в поговорку; его прозвище Львиное Сердце упоминается в современном рассказе о его подвигах в Святой Земле. Наконец, этот эпический герой имел от своей матери вкусы южанина, любил выступать в пышном наряде, заставлять говорить о себе и легко сочинял стихи на французском и провансальском языках; не совсем лишенный чувства порядка и организации, он, однако, мало заботился об управлении и об юридических реформах. Это был легендарный богатырь, и его история действительно скоро стала достоянием легенды[241].

III

Служащие

В царствование такого короля, как Ричард Львиное Сердце, монархическую прерогативу поддерживали канцелярии и чиновники, в то время как король гонялся за приключениями. Именно они под руководством Генриха II восстановили относительный порядок и укрепили его власть в его обширной державе.

Утверждали, что Генрих II старался окружить себя только английскими советниками и служащими[242]. Это ошибка, которая может привести к непризнанию совершенно космополитического характера анжуйских королей. Генрих II читал по-латыни, понимал языки провансальский и итальянский, говорил по-французски и не знал английского языка[243]; он мало жил в Англии, и, загнанный своими врагами, он не думал искать убежище в Англии, а отправился умирать в страну, в которой провел детство, в Анжу. Сын его Ричард душой был аквитанец и почти всю свою жизнь провел на материке, даже будучи королем. Еще в XIII в. Иоанн Безземельный и Генрих III окружали себя уроженцами Пуату и фламандцами. Конечно, в туче чиновников, ставшей такой густой, что Петр Блуаский сравнивал ее с тучей саранчи[244], было очень много местных чиновников, которые жили и умирали на своей родине. Но Генрих II умел использовать самых способных из них так, как он это считал лучшим, и отправлять их туда, куда он хотел; разнообразные формулы королевской канцелярии подчеркивают то дробность его империи, то ее единство; и если он иногда обращается со своими письмами к своим «верным» и к своим служащим такой-то отдельной страны, то, с другой стороны, он очень часто обращается «к своим верным во Франции и в Англии» или «ко всем своим служащим всей Англии, Нормандии, Анжу, Турени, Аквитании», а это значит не только то, что все должны этому повиноваться, но что некоторые из них постоянно перемещаются и служат во всех частях его империи. Как и деньги из его казны, его служащие то и дело переплывают море туда и обратно. Французы и англичане перемешаны в списках баронов и чиновников, свидетельствующих его акты или творящих суд в его ассизах, чьи бы интересы в них ни обсуждались — английские или нормандские[245]. Канцлерами Генриха II были: Фома Бекет — нормандец; Рауль де Ваннвиль, который сначала был ризничим руанской церкви, а канцлерство затем сменил на епископскую кафедру в Лизьё; наконец, Жоффруа, незаконнорожденный сын короля; король одновременно с канцлерством наделил его титулами и замками по ту и по другую сторону Ламанша. Канцлером Ричарда Львиное Сердце был нормандский клерк Вильгельм Лоншан. И еще один нормандец, Ричард де Люси, прославился как судья и администратор; он несколько раз управлял Англией во время отсутствия Генриха II. Зато отчетность и казначейство Нормандии были приведены в порядок англичанином, Ричардом Ильчестерским, который был, по-видимому, лучшим финансистом того времени, вместе с Ричардом Фиц-Нилем, автором Dialogus de Scaccario (Диалога о Палате шахматной доски). Впрочем, в некоторых случаях очень трудно установить точно, был ли такой-то или такой-то нормандец или англичанин. Готье, которого называют Готье Кутаисский, учившийся в парижском университете раньше, чем сделаться одним из главных чиновников английской королевской канцелярии, был родом из Корнуола; он был епископом Линкольнским, а потом архиепископом Руанским. Ранульф Гланвиль, который был чем-то вроде вице-короля в конце царствования Генриха II, происходил, без сомнения, из нормандского рода, переселившегося в Англию[246].

Генрих II и Ричард Львиное Сердце имели хороших светских служащих среди своих английских шерифов, своих французских виконтов и сенешалов, или своих высших военных должностных лиц, как например, верный и преданный Вильгельм Маршал. Но те, кто преобразовывал и поддерживал добрые традиции королевской канцелярии, Палаты шахматной доски, судебных трибуналов, кто руководил дипломатией, это все были клирики; король награждал их епископствами, но они и после этого не оставляли своих должностей при нем. В царствование Ричарда часто можно было видеть «курию короля», состоявшую из дюжины членов, среди которых было десять прелатов или клириков, имевших надежды сделаться епископами. Это совместительство должностей церковных и светских вызывало резкую критику. А между тем оно облегчало сношения церкви и государства и во всяком случае являлось для государства источником прогресса и новой жизни. Светский мир в ту эпоху коснел в рутине; и именно в церкви росли политическое понимание и способность к административной и юридической организации. Именно через посредство канонического права, благодаря его методам и его системе изложения, римское право, культивируемое в Болонье, получило некоторое влияние в королевстве Генриха II. Именно церковники, нормандские и английские, создали там юридическую интерпретацию, ввели в право дух системы, привычку рассуждать; и на этом основании можно сказать, что это им английское common law обязано своим существованием. Ассизы и постановления Генриха II, которые так близко напоминают нам каролингские капитулярии, быть может, похожи на них лишь общим для тех и других фамильным сходством с церковными канонами[247].

IV

Различные понятия монархии, идеи юристов, церкви, знати

Нужно себе представить, что вокруг короля Генриха II — и это придает своеобразие его царствованию — эти канонисты жили подолгу, встречали в курии ученых и полемистов, как Петр Блуаский или Вальтер Man, хронистов, как Гервасий Кентерберийский или Роджер Говден; все эти ученые смешивались со специалистами из королевской канцелярии, из Палаты шахматной доски и из судов, спорили с ними, составляли трактаты по вопросам права и администрации, небольшие политические сочинения и хроники, могли получать назначения на должности то государственные, то церковные. С точки зрения интеллектуального оживления, плодотворной творческой работы, как и во многих других отношениях, курия Генриха II опередила лет на сто капетингскую курию. Однако монархическое усердие всех этих людей было неодинаковым, и они сохраняли за собой свободу слова; так что, если бы нам нужно было, исходя из их писаний и действий, в двух словах определить английскую королевскую власть этой эпохи, сказать, что она была феодальной королевской властью или что она не была феодальной королевской властью, то мы рисковали бы натолкнуться на противоречивые тексты. Необходимо дать себе отчет в том, что у всех у них было неодинаковое понятие о власти короля.

Попробуем представить себе общие элементы, а также различия их понятий об этом. Каково учение юристов курии? Каково учение церкви? А что думают бароны, которых король созывает в курию, если они вообще что-нибудь думают?

Для постоянных советников, которые ежедневно трудятся над расширением королевской прерогативы, эта последняя не имеет пределов. «Quod principi placuit, legis habet vigorem», — скажет позднее Гланвиль, ссылаясь на институции. Уже казначей Генриха II в своем Диалоге о Палате шахматной доски, техническом трактате о публичных финансах, вводит в него, впрочем, из чисто личных соображений, аналогичную теорию. Короли, — говорит он, — должны иметь возможность делать большие расходы для сохранения своего королевства, и их чиновники обязаны ревностно блюсти их финансы; среди этих чиновников совершенно не запрещено находиться и духовным лицам, даже в качестве казначеев; так как служить государю — это значит служить власти, установленной богом; всякая, власть от бога; это учение церкви. Но Фиц-Ниль подчеркивает это и высказывает следующее убеждение:

«Возможно, что короли не входят в рассмотрение права, а руководствуются лишь обычаями страны или тайными побуждениями своего сердца, или даже принимают совершенно произвольное решение. То, что они делают, не должно быть ни — оспариваемо, ни осуждаемо теми, кто ниже их, так как их сердце и движения их сердца в руке божьей; и решения тех, кому попечение — о подданных вверено самим богом, подлежат суду божьему, а не суду человеческому»[248].

Таким образом, для того чтобы устранить аргументы, которые выдвигают против священников-чиновников, Фиц-Ниль приходит к теории королевского абсолютизма и обходит молчанием оговорки, которые делает церковь относительно божественного права королей. И он не единственный, который так искажает церковную доктрину. Мы знаем от Иоанна Солсберийского, что Генрих II находил в некоторых епископах худших своих льстецов. А во времена Генриха I именно какой-то священник из курии советовал, чтобы король Англии стал проявлять чудодейственную силу исцеления, при помощи которой был поднят престиж Капетингов[249]. В эпоху Генриха II эта традиция уже настолько твердо установилась, что Петр Блуаский, вообще не склонный к лести, не оспаривает ее, и в этом он видит основание для оправдания священников-чиновников. «Я должен признать, что помогать сеньору-королю — дело святое, так как он свят и помазан от господа, и не напрасно, он получил посвящение посредством помазания на царство, действительность которого, если ее не ведают или подвергают сомнению, может быть вполне удостоверена исчезновением паховой язвы и исцелением золотухи[250].

Королевская канцелярия дает официальное, выражение для этих притязаний. Формула «король божьей милостью», лишь случайно попадающаяся в течение столетия, следующего, за завоеванием, становится обычной в, дипломатике Генриха II и его преемников, начиная с начала 1173 г.; и было замечено, что это утверждение божественного права совпадает со временем, когда Генрих II совершил публичное покаяние в Авраншском соборе (27 сентября 1172 г.) по поводу убийства Фомы Бекета. С этих пор канцелярия упорно формулирует это монархическое притязание в подписи актов[251].

И тем не менее церковь, а за нею и светские подданные, сохраняют понятие об избирательной королевской власти. Это и есть настоящее церковное учение, которое, однако, не исключает мысли о том, что королевская власть, как вообще всякая власть, идет от бога. Как мы видели, Стефан смиренно признал, что обязан своей короной избранию церкви и народа, посвящению архиепископа кентерберийского, и даже утверждению святого престола. В 1141 г. его родной брат, епископ винчестерский и легат, покинул его потому, что он был побежден и захвачен: Линкольнская битва была своего, рода судебным поединком. Бог высказался за Матильду, тем не менее Матильда, «госпожа Англии», не была помазана королевой, и в этом — символ того, смятения в мыслях и противоречия, в которые погрузилась тогда Англия.

При восшествии на престол Генриха II произошло, обратное: не было совещания духовенства и баронов, и Генрих, который начал восстанавливать порядок в, Англии, сам твердой рукой захватил власть. В силу наследственного права и в силу соглашения, которое он заключил со Стефаном, «он взял свое королевство при приветственных кликах всех»[252], «был избран всеми»[253] и даже не потрудился, как мы это видели, упомянуть об этом единогласном избрании в своей хартии; наконец, он был без промедления помазан на царство. Значило ли это, что церковь отказывалась от права, которое она себе присвоила, обсуждать и взвешивать достоинство кандидата на престол самостоятельно или по соглашению с баронами? Генрих II был не из тех, которые готовы были признать за ней это право. Был способ, употреблявшийся Капетингами, чтобы избежать кризисов в престолонаследии и освятить первородство, — это соправительство. И Генрих II прибег к этому способу при обстоятельствах, которые ясно указывают на столкновение понятий об этом между монархией и церковью. В 1155 г. он заставил признать своего старшего сына своим наследником в большом собрании баронов. В 1170 г., когда король был в открытой борьбе с архиепископом кентерберийским и Фома Бекет укрывался во Франции, он созвал торжественное собрание курии в Лондоне и добился того, что Генрих Молодой, едва достигший шестнадцати лет и не посвященный еще в рыцари, был коронован как король. Коронование было поручено архиепископу Йоркскому и произошло в присутствии одиннадцати английских и нормандских епископов, которые не посмели ослушаться короля. Напрасно папа противился помазанию на царство, которое совершал не архиепископ кентерберийский, что являлось нарушением его прерогативы. При этом не было сделано никаких нововведений в формуле присяги, хотя святой престол требовал, чтобы государь отныне клялся соблюдать церковные права и вольности, в частности права кентерберийской церкви[254]. Словом, коронование Генриха Молодого казалось победой королевской власти над церковью. Но победа была непродолжительной. Обстоятельства показали, что Генрих II ошибся и что соправительство могло явиться опасным оружием в руках мятежного сына. Генрих Молодой считал себя, в силу помазания, таким же королем, как и его отец, и против того, кто заставил его короновать вопреки святому престолу, искал опоры в церкви и в папе[255]. После преждевременной смерти Генриха Молодого король отказался от применения соправительства и до самого конца своей жизни не соглашался позволить Ричарду Львиное Сердце просить у баронов признания своего наследственного права[256].

Церковь и бароны признали Ричарда королем беспрекословно, Его и боялись, и в то же время он был очень популярен. Но его помазание на царство было отпраздновано с необыкновенной пышностью, и церковь умножила церемонии и формальности, так что ритуал, установленный тогда, стал на будущее время традиционным правилом[257]. Это было, по крайней мере, по форме отместкой со стороны церкви. Она отомстила гораздо серьезнее, когда рана, полученная в сражения, неожиданно унесла Ричарда в 1199 г.[258]. Кто теперь будет королем? По-видимому, соратники Ричарда поклялись ему у смертного одра признать его брата Иоанна, младшего из детей Генриха II[259], но измены и непостоянство этого юноши сделали его подозрительным. Ему можно было противопоставить его племянника Артура, сына Жоффруа Бретонского, четвертого сына Генриха II; но Артур воспитывался при дворе Филиппа-Августа. Архиепископ кентерберийский Губерт Вальтер был в то время в Нормандии, и автор Истории Вильгельма Маршала передает нам разговор, который архиепископ имел с маршалом[260]. «Следовало бы поспешить с избранием, — сказал этот последний, — сир, кого мы должны сделать королем?». «По праву, — отвечал архиепископ, — мы должны сделать королем Артура». Вильгельм отклонил эту мысль: Артур находился в руках короля Франции и не любил англичан. Губерт Вальтер присоединился к его мнению, переплыл море обратно и добился, не без труда, согласия баронов Англии, тогда как бароны Бретани и областей, расположенных на берегах Луары, признали Артура. Архиепископ кентерберийский воспользовался этими благоприятными обстоятельствами, чтобы торжественно утвердить учение об избирательной королевской власти. По прибытии Иоанна в Лондон, «архиепископы, епископы, графы и бароны и все те, кто должен был присутствовать на его короновании, собрались, и архиепископ, стоя посреди собрания, сказал следующее: «Слушайте все. Знайте, что никто не может наследовать другому в качестве короля, если он не избран предварительно всем королевством единодушно после призвания духа святого и в силу превосходства его нрава, заранее намечающего его, по примеру и наподобие Саула, первого из помазанных на царство королей, которого господь предложил своему народу, хотя он не был ни сыном короля, ни, королевского рода; таким же образом после ново королем был Давид, сын Иессея; один вследствие своей силы и пригодности к королевскому сану, другой вследствие своей святости и смирения… Впрочем, если кто-нибудь из рода покойного короля превосходит других, нужно согласиться на избрание его предпочтительно и возможно скорее. Все это мы говорим в пользу славного графа Иоанна, здесь присутствующего, брата нашего преславного покойного короля Ричарда, не имевшего наследников, которые могли бы быть его преемниками. Иоанн предусмотрителен, мужествен, заведомо знатен, и, призвав милость святого духа, мы все избрали его единодушно, ввиду как его достоинств, так и его королевского происхождения».

Присутствующие, доверяя мудрости архиепископа, поняли, что у него были свои соображения, и, избирая Иоанна королем, воскликнули: «Да здравствует король Иоанн»[261].

Этот рассказ, который находится только у Матвея Парижского, показался подозрительным и действительно носит на себе печать неточности и спутанности мыслей этого болтливого хрониста; из него не видно, произошло ли «единодушное избрание» до или после речи архиепископа; но есть основания считать заявления Губерта Вальтера по существу своему подлинными. К тому же они являлись естественными в его устах и представляли собой для успокоения королевства двойную выгоду: тем, что окончательно устраняли возражения сторонников Артура, основывая права Иоанна на избрании, а также тем, что связывали совесть нового короля обязательством, придававшим крепость коронационной присяге[262].

Таким образом в, конце изучаемого нами периода церкви удалось добиться публичного признания ее учения о монархии, которого ни Генрих II, ни его советники не приняли бы. Это учение имело основания теологические и моральные, которые мы можем распознать, так как во времена Генриха II один богослов-моралист, Иоанн Солсберийский, изложил их весьма многоречиво. В этой западной церкви XII в., которая была так богата образованными и искусными клириками, искренними и мужественными людьми, личность Иоанна Солсберийского является особенно привлекательной[263]. Англичанин родом, но в сущности космополит, как и сам король Генрих II, Иоанн Солсберийский учился в знаменитых школах Парижа и Шартра и был знаком с Италией, с римской курией и с тем, что волновало тогда Запад. Около 1148 г. он сделался секретарем архиепископа кентерберийского Теобальда, и независимость его ума так не понравилось Генриху II, что он был лишен всех своих пребенд. Таким образом, он сам лично был жертвой «тирании», когда в 1159 г. писал своего Policraticus, которого он посвятил своему другу Фоме Бекету. Последний приблизил его к себе, когда стал архиепископом в 1161 г.; Иоанн из принципа оставался ему верен в счастии и в несчастии, хотя и сильно порицал гордость и резкости своего друга. Жизнь свою он окончил епископом в Шартре.

Его Policraticus sive de nugis curialium et vestigiis philosophorum[264] представляет собой теоретическое сочинение, в котором можно найти очень общее описание жизни при дворе и ее опасностей, но, главным образом, политическую теорию и моральные рассуждения о способах обеспечить себе блаженство и спасение. Это первая книга средних веков, в которой политическая философия изложена систематически, в порядке и связно. Автор среди этических рассуждений и цитат из священного писания и классических авторов лишь изредка упоминает о монархических и социальных учреждениях того времени. Но Policraticus представляет собой очень ценное изложение в чистом виде учения церкви о правительствах человеческих и о взаимоотношении двух властей, тем более ценное, что Иоанн Солсберийский — Неловок с умом уравновешенным, а не какой-нибудь исступленный фанатик; это скорей спокойный моралист, чем полемист.

Чтобы выразить свою мысль, он прибегает к сравнению, ставшему уже в то время банальным, сравнению политического тела с живым телом, сила которого зависит от хорошего состояния всех органов, и от их гармонии. Ноги — это трудящиеся в поле и в городе; руки — это, войско; желудок — всегда склонный переполняться до несварения и производить смятение в остальном теле — это финансовая администрация; голова — это государь, а сердце — это «сенат», т. е. сановники и советники, его окружающие. Но душа — это религия, которая должна направлять движения политического тела, это духовенство, внушениям которого оно должно следовать.

Теория королевской власти составляет центр системы Иоанна Солсберийского, и она очень интересна. Королевская власть не представляется ему необходимой[265]. Она была бы излишней, если бы человек жил без тяжких прегрешений. Но сильный король необходим, чтобы заставить уважать божественный закон. Эта обязанность придает ему священный характер: он подобие божье на земле, и преступление оскорбления величества заслуживает смерти. Но Иоанн Солсберийский очень остерегается равнять церковную власть с властью гражданской. Они между собой несоизмеримы, и первая господствует над второй. Если государь владеет светским мечом, то только потому, что он получает его из рук церкви, а она его дает ему потому, что не может сама держать кровавого меча. «Государь, следовательно, является орудием духовенства; он выполняет ту долю священных обязанностей, которая недостойна рук духовенства». Отсюда вытекает хорошо нам известная теория престолонаследия. Надо считаться с порядком наследственности, если он в обычае в данной стране. Однако наследственность не является правом непреложным, но если государь, ею намечаемый, шествует по путям господа или лишь немного уклоняется от них, то следует его избрать. Кто будет его избирать? Иоанн Солсберийский, затрудняясь, дает относительно этого лишь смутные и противоречивые указания, соответствующие, впрочем, туманным понятиям его времени относительно этого вопроса. Он, правда, говорит о «благоразумных желаниях верных подданных», и посредничество церкви не представляется ему необходимым во всех случаях, но, очевидно, он склонен верить, что кандидат духовенства окажется самым лучшим.

До сих пор учение Иоанна Солсберийского согласуется с понятиями, ходячими во Франции: с понятиями Аббона в X в.; Ива. Шартрского и Сугерия в XI и XII вв., наконец, с теми, которые сказываются в формулах капетингских грамот. Капетингская монархия является властью, установленной богом для того, чтобы доставлять светские и духовные блага, и Людовик Толстый опоясался «мечом церковным», когда он наказал нечестивых людей. Ив Шартрский говорит, что «справедливо посвящен в короли тот, кому по наследственному праву принадлежит королевство и кого общее согласие епископов и вельмож предварительно избрало»[266].

Но в Англии в этой теории должно быть уделено место предположению, во Франции не имеющему значения, предположению о невыносимой тирании. Воспоминания о царствовании такого короля, как Вильгельм Рыжий, а также некоторые действия Генриха II, которым не было ничего подобного во Франции, должны были навести английского клирика на мысль о случае злоупотребления властью. Возможно, что грубость императоров по отношению к церкви и к святому престолу в еще большей степени повлияли в этом отношении на Иоанна Солсберийского. Как бы то ни было, он дополнил свое политическое учение теорией тираноубийства. Пока король довольствуется тем, что угнетает своих подданных, Иоанн Солсберийский рекомендует терпение и покорность. Но если он грешит против бога, если он желает попрать религию, то его следует низложить или убить, так как человеку надо предпочесть бога, кто бы ни был этот человек. Без всякого сомнения, автор и не помышлял о возможности применения этого на практике, и в своей переписке он никогда не высказывал мысли, что Генрих II или даже тиран Барбаросса, которого он ненавидел, заслуживают смерти. В то время, когда он писал Policraticus'а, он был увлечен своим логическим умом, им овладевали воспоминания из библии и из классиков[267]. Но церковное учение о низложении и о цареубийство, с какими бы умолчаниями оно ни было формулировано не будет забыто, и англичане позднее начнут его применять.

Заметим при этом, что в XII в. Иоанн Солсберийский и его современники вовсе не думали, что от плохого короля может освободиться народ («Communitas regni») при посредстве своих представителей. Автор ясно указывает, что народ (Communitas — община) не имеет другого представителя, кроме самого короля, и что этот последний всемогущ. Низложение может быть только действием церкви, совершенным для того, чтобы защищать религию, и тираноубийство явится делом отдельной личности: это должна быть Юдифь, обезглавливающая Олоферна.

Вообще, Иоанну Солсберийскому было чуждо понятие о договоре между королем и нацией, так же как о политическом теле, существующем помимо короля; он и не представляет себе, чтобы публичные учреждения могли ограничивать власть короля и препятствовать злоупотреблениям. «Все, — говорит он, — должно устанавливаться только решением ума государя». Это то же учение, что и в Диалоге о Палате шахматной доски. В своей теории о королевской прерогативе он отчетливо отделяется от легистов и придворных епископов, которых он упрекал за их раболепие, только в одном пункте: король не имеет права тиранизировать церковь, т. е. вмешиваться в канонические выборы, присваивать себе имущество или юрисдикцию церкви. В общем Иоанн Солсберийский представляет себе свободу лишь с точки зрения вольностей церкви. Именно это его и интересует. На его взгляд, король, который уважал бы независимость и привилегии духовенства, мог бы себе все позволять, и подданные должны бы были смириться. Это очень ограниченная точка зрения; но ее нужно, понять, если хотят проникнуть в политические идеи того времени и понять генезис великих движений XIII в.

Церковное представление о королевской власти могло бы иметь большую силу уже во времена Генриха II, если бы оно было усвоено баронами. Я не говорю о буржуазии, которая в XII в. имела в Англии еще меньшее значение, чем во Франции. Знать, проникнутая «клерикальным» духом, интеллектуально и морально находящаяся во власти духовенства, могла бы оказать ему содействие, очень опасное для монархии. Но знать и клирики лишь очень редко могли столковаться друг с другом: часто между ними существовал конфликт и всегда — взаимное недоверие. У них не было почти никаких общих понятий. Знатный мог иметь порывы благочестия, жертвовать гордостью и деньгами из страха перед адом, но он презирал клириков так же, как и горожан, и ему не было никакого дела до теории божественного права. На короля он смотрел только, как на сюзерена. Этот сюзерен должен быть большим воякой, щедрым на «guerredons». Мечтою знатного была погоня за приключениями, и хорошим государем был тот, который доставлял — ему для этого случай. К Стефану, несмотря на то, что он. допустил расцвет феодальной независимости, относились с пренебрежением, так как «король, который не может ни взять, ни дать, который не выигрывает, а проигрывает, никуда не годится»[268]. Генрих II, запрещавший турниры и войне предпочитавший дипломатию, был мало популярен. Но «молодой король» Генрих и его брат Ричард, блестящие паладины, были любимы рыцарями. Впрочем, существовало правило морали, которое было обязательно для знатных в их отношениях к монархии; но это было феодальное правило — соблюдение верности, в которой присягали. Самым характерным в этом отношении документом является История Вильгельма Маршала. Написана она была, без сомнения, каким-нибудь герольдом: вся она проникнута феодальным духом. Вильгельм Маршал слывет самым верным из слуг Генриха II, Ричарда и Иоанна. Основным правилом его поведения является соблюдение оммажа. Вот почему он сначала служил молодому королю Генриху против его отца Генриха II, потом королю Генриху II против Ричарда Львиное Сердце, потом Ричарду Львиное Сердце против Иоанна Безземельного и, наконец, Иоанну Безземельному против восставших баронов; и не на том основании, что эти короли были представителями бога на земле, а потому, что эти короли приняли от него оммаж. Он добился от Иоанна Безземельного разрешения принести присягу Филиппу-Августу, чтобы иметь возможность сохранить свои земли в Нормандии, и с тех пор он, несмотря на угрозы Иоанна Безземельного, отказывается сражаться против Филиппа-Августа. Таков феодальный дух и таковы понятия, которые честный знатный человек составляет себе о — своем долге. Многие другие, не столь добросовестные, будут руководствоваться своими интересами и своими страстями. Конечно, когда они объединятся против Генриха III, их будет побуждать к этому, между прочим, и чувство опасности, грозящей их независимости; но лишь гораздо позже, и притом очень медленно и слабо, разовьется в английской знати настоящее политическое сознание.

А пока козыри в руках у королевской власти.

Глава вторая

Администрация и законодательство в Англии

1154–1204 гг.

I

Умиротворение королевства

В тот момент, когда Генрих Плантагенет был признан Стефаном наследником престола и заключил с ним Валлингфордский договор[269], в Англии царили беспорядок и нищета. Повиновались почти только ближайшему владельцу замка. Шерифы, которых сохранил Стефан, собирали лишь очень скудные доходы, да и те не всегда вносили в Палату шахматной доски[270]. Стефан обязался перед своим наследником вернуть отчужденные им домены и королевские доходы, разрушить «незаконнорожденные замки», построенные без разрешения, отослать домой фламандских наемников, назначить в каждом графстве честных и способных восстановить порядок шерифов и чеканить полноценную монету; он должен был также вернуть своим подданным имущество, которым они владели во времена Генриха I, восстановить безопасность духовенству и трудящимся классам. Выполнить эту программу у него не хватало сил, да не было и временя. Эго сделал Генрих II и притом с необычайной энергией и быстротой. Отобрать назад королевские замки удалось лишь после тяжелой борьбы. Но почти в один год Англия была умиротворена[271]. Столь продолжительная и жестокая усобица оставила, конечно, после себя следы: с одной стороны, экономическую разруху, которая побуждала Генриха II избегать больших войн; с другой — усиление опасных элементов в обществе и развитие безнравственных и буйных привычек, что было, без сомнения, первоначальной причиной (это, как будто, не приходило никому в голову) его замечательных полицейских и судебных реформ.

II

Местная и центральная администрация

Королевство нуждалось в мире; королевская власть нуждалась в восстановлении своих ресурсов, в том, чтобы вновь протянуть свою руку до самых границ страны, а для этого ей необходимо было прибегнуть к помощи местных учреждений, курии сотни (hundred) и курии графства.

Для этой необходимой работы никто не был полезнее Плантагенетам, чем шериф. Во времена Генриха II шериф, обузданный энергией и упорной волей короля, сделался чиновником почти современного типа. Впрочем, нет ничего характернее эволюции этой должности, начиная со времен англосаксонских, эволюции, выясненной в недавнее время учеными. Ее история дает нам возможность присутствовать при переходе феодальной монархии в монархию централизованную[272].

В конце англо-саксонской эпохи шериф (reeve shire'a — управляющий графства) представляет собой крупного землевладельца в округе, заведующего доходами короля; но этот shirereeve является прежде всего наместником вельможи — эльдормена, управляющего одним или несколькими шайрами. После нормандского завоевания шериф, называемый в официальных текстах и в хрониках viceconies, но гораздо более могущественный, чем нормандский виконт, по существу своему является королевским чиновником, почти всегда назначаемым самим королем. Это уже агент исполнительной власти. Однако должность эта имеет тенденцию сделаться наследственной в знатных фамилиях. Шериф — феодал, который часто злоупотребляет своим могуществом. Генрих I, твердая политика которого в столь многих отношениях является прообразом политики Генриха II, поручает обязанности шерифа, насколько только возможно, людям верным, и служащие в курии за ним наблюдают.

В начале своего царствования Генрих II, вынужденный искать опоры в некоторых знатных семьях, должен был раздать много шерифских должностей баронам, светским или духовным. Во время его продолжительного пребывания в Нормандии, с 1166 по 1170 г., эти магнаты и их агенты совершили ряд очень крупных злоупотреблений властью; они производили произвольные аресты, набивали себе карманы всевозможными способами. Вернувшись, Генрих II поручил своим разъездным судьям произвести обширное расследование, подобное тому, какое пришлось приказать сделать Людовику Святому. Все лихоимцы, не исключая церковных судей, в особенности же шерифы, подверглись преследованию[273]. Множество шерифов было устранено от должности. С этих пор, несмотря на некоторые колебания, которыми отмечались повышения и понижения королевского авторитета, шерифы стали послушными и не выходящими из-под надзора чиновниками, вышедшими из средних классов. Это не мешало им пользоваться значительным могуществом.

В каждом графстве шериф (или шерифы, так как их бывало по два и даже по три) является сборщиком доходов короля; из находящегося у него на откупе домена он извлекает выгоду, которая должна быть значительной, так как нередки случаи, что свою должность он купил и дал за нее хорошую цену. У него много еще и других обязанностей. Он поддерживает общественный мир, арестовывает преступников, подготовляет дела для разъездных судей и приводит в исполнение их приговоры. Он сам разбирает дела о краже, нанесении побоев и ран в обычных собраниях курии графства, он заведует снабжением королевских замков и иногда является их кастеляном. Он руководит крупными административными расследованиями. Он обнародывает и выполняет распоряжения короля. Он — политический агент, держит в своих руках города и духовенство. Несмотря на сокращение, которому благодаря деятельности разъездных судов подверглась его юрисдикция, его авторитет растет вместе с самой королевской властью. Начиная с 1170 г. его полномочия в действительности исходят от королевской курии; впрочем, он очень часто и занимал какую-нибудь должность в курии, например, в Палате шахматной доски.

Над шерифами, являющимися связующим звеном между центральным правительством и древними местными учреждениями графства и сотни, стоят королевские люди, пребывающие в курии, которые создают традиции монархической бюрократии и, после смерти их господина, Генриха II, продолжают его дело.»

Из Caria regis в Англии выросли не с одинаковой, впрочем, быстротой администрация и политический парламент.

В эпоху Генриха II и его сыновей парламент существовал только в зародыше, но администрация уже рождается, и отдельные ее ведомства специализируются раньше, чем во Франции.

Однако природа курии не изменяется по существу своему. Она сохраняет свой феодальный и дофеодальный характер и напоминает собой одновременно то, чем была курия нормандских герцогов, курия и витенагемот англо-саксонских королей и каролингский «Дворец» (Palais). Среди этой толчеи служащих, прислуги, шутов, шарлатанов и плутов, которую нам описал Петр Блуаский[274], изо дня в день все более и более выделяются родственники и личные друзья короля, должностные лица его дома, специалисты канцелярий и суда; это — курия в своем ограниченном виде. Когда же вассалы, светские и духовные, в большем или меньшем количестве, являются для выполнения своих обязанностей — давать сюзерену помощь и совет, — собрание, которое они образуют вместе с приближенными короля, является курией в расширенном виде. Все функции, которые выполняет королевская курия, она может выполнять под тем или под другим из этих видов[275].

Общее собрание курии может при случае насчитывать тысячи человек, наподобие больших собраний, которые устраивал Карл Великий перед своими военными походами; таким было собрание «графов, баронов и рыцарей королевства» в Винчестере в 1177 г., когда Генрих II намеревался предпринять экспедицию во Францию[276]. Но чаще всего это бывал «concilium», «colloquium» крупных баронов, прелатов и служащих курии, которых король Англии созывает, когда это ему нужно, как и Капетинги во Франции. Это прежде всего феодальная курия[277]. Но в силу своей королевской прерогативы государь может созвать, кого он хочет[278]. Эти собрания занимаются всякого рода делами, так что нельзя точно различить их компетенцию от компетенции курии ограниченной. Они разбирают крупные процессы об измене, дела, касающиеся общественного порядка; но король сохраняет при этом свою судебную прерогативу… Они дают свое согласие на крупные административные реформы, высказывают свое мнение по вопросам войны и мира, союзов, королевских браков, но может случиться и так, что с ними об этом не совещаются.

В 1191 г. собрание баронов и прелатов сыграло, ввиду некоторых обстоятельств, политическую роль, которую не следует ни преувеличивать, ни недооценивать. Его вмешательство, по внешности своей революционное, так как никакой правильный созыв не предшествовал его сессии, было, без сомнения, вызвано интригами Иоанна Безземельного, а не какой-нибудь инициативой светских и духовных баронов. Ричард находился тогда в Святой Земле. Его верный канцлер Вильгельм Лоншан исполнял обязанности своего рода регента: он вызывал неудовольствие одновременно и знати, и королевских служащих, своей спесью и алчностью. Иоанн Безземельный решил его низвергнуть, чтобы ловить рыбу в мутной воде, и подстрекаемые им бароны собрались в Лондоне, где волнующиеся горожане требовали себе права образовать коммуну: Иоанн рассчитывал на лондонцев, чтобы возвыситься. Собрание баронов и прелатов, к которым присоединились горожане столицы, дало Иоанну почетный титул регента, summus rector totius regni. Но в то же время оно признало архиепископа Руанского юстициарием, согласно грамоте о назначении, которую он получил от Ричарда. И именно архиепископ Руанский в действительности и стал управлять, опираясь на авторитет королевы Алиеноры. Вильгельм Лоншан вынужден был покинуть Англию. Таким образом, собрание баронов отняло у него власть и этим предупредило гражданскую войну. Очевидно, баронами руководили какие-нибудь умные советники, которые, взывая к помощи вельмож, сумели тем на менее охранить интересы короля и мир в королевства. Иоанну Безземельному, одураченному ими, оставалось лишь смолчать[279].

Что касается прерогативы в деле обложения, феодальный характер этого «colloquium'a» выступает отчетливо. Согласия на налог, в современном смысле этого слова, не существует. В средние века было в обычае, что вассалы доставляют сюзерену помощь, в которой он нуждается, включая сюда и помощь денежную; а, с другой стороны, сбор «датских денег», которые продолжают уплачивать вплоть до 1163 г., приучил англичан к общему налогу, подобного которому во Франции того времени не существовало. Король объявляет или в общих собраниях, или в куриях графств суммы, которые ему необходимы; судя по текстам, которые очень неясны, эти суммы ему «дают» или же он их «берет», «решает, что их ему дадут». Имеется несколько случаев отказа, но это отказы индивидуальные, заявленные людьми, принадлежащими к церкви; у нас нет ни одного примера коллективного отказа. В 1163 г. Генрих II требует, чтобы внесли в его счет в качестве дохода, который должен получать король, вознаграждение, даваемое в каждом графстве шерифу как плата за оказываемые им услуги; на собрании в Вудстоке архиепископ кентерберийский Фома Бекет (и это был первый акт конфликта, который закончился лишь через семь лет убийством архиепископа) заявляет, что при таких условиях он не станет больше платить этих денег[280]. В 1198 г. на собрании в Оксфорде происходит случай более характерный. Вот как рассказывает о нем Роджер Говден, разъездной судья и хронист:

Король Ричард предъявил требование через Губерта, архиепископа Кентерберийского (в то время бывшего юстициарием), чтобы люди королевства Англии доставили ему триста рыцарей, которые оставались бы с ним на его службе в продолжение года, или дали ему достаточно денег, чтобы он мог держать на своей службе в продолжение года триста рыцарей, считая жалованье по три шиллинга английской монетой в день каждому рыцарю. В то время как все другие, не смея противиться воле короля, готовы были это сделать, один только епископ Линкольнский Гуго, истинный ревнитель божий, который воздерживался от всякого дурного дела, ответил, что в том, что его касается, он не покоряется воле короля, потому что с течением времени получится ущерб для его церкви, и его преемники будут говорить: «Наши отцы съели зеленый виноград, а у сыновей на зубах оскомина»[281].

Сопротивление епископа было основано на том соображении, что рыцари требовались для службы вне пределов Англии. По его примеру епископ Солсберийский в свою очередь также отказался. Юстициарий не настаивал, объявил собрание распущенным и написал королю, что он потерпел неудачу[282]. Как мы видим, не было никакого голосования и высказанные отказы являлись индивидуальными[283].

Генрих II собирал много общих собраний курии именно потому, что ему почти не приходилось опасаться организованной оппозиции. Для него это был способ сохранять связь со своей знатью, узнавать ее настроение, находить в ней поддержку. Она не обнаруживала никаких политических чувств, которые могли бы его беспокоить; очень редко она брала на себя инициативу какой-нибудь реформы; можно указать, пожалуй, только на Ассизу о мерах, обнародованную королем Ричардом «по просьбе и совету всех его епископов и всех его баронов»[284].

Генриху II и Ричарду не приходилось также сталкиваться и с традициями королевского совета, постоянного и организованного. Такого совета еще не существовало. Но при них были родственники и близкие им люди. Алиенора до своей ссоры с мужем занимала выдающееся место в курии, издавала письменные приказы (на основании королевской грамоты «из-за моря»), разбирала тяжбы; во время междуцарствия 1189 г., во время плева Ричарда и при воцарении Иоанна Безземельного она принимала участие в управлении[285]. Генрих Молодой в качестве соправителя исполнял на самом деле обязанности регента во время отлучек своего отца. Иоанн Безземельный мог бы играть ту же роль в царствование своего брата Ричарда, во сумел быть только бунтовщиком[286]. Наряду с королевской семьей самыми влиятельными лицами были канцлер, казначей и в особенности юстициарий, который c XII в. стал чем-то вроде первого министра. Нам еще придется говорить о них. Обычно они покупали свои должности. Что касается наследственных должностей нормандского происхождения, соответственные которым можно найти и в, курии Людовика VII, то все они находились в руках крупных баронов, которым недоверие короля не оставляло никакой действительной власти[287]. Наконец мы видим часто упоминаемых в хрониках, а также среди лиц, свидетельствующих своей подписью королевские акты, familiares, aulici, consiliarii — очень различного социального происхождения: епископов, баронов, клерков, рыцарей. В 1166 г. в одном письме к папе клирики Кентерберийской провинции говорят о «доверенных лицах и приближенных, занимающихся специально секретными делами короля и рука которых руководит королевскими советами и делами государства». Существовал, таким образом, на практике совет, составлявшийся из людей, которые обладают доверием Генриха II, или же, в царствование Ричарда, этого короля, бывшего всегда в отсутствии, умеют выдвинуться и стать необходимыми. Это или вельможи, исполнявшие феодальную обязанность помогать советом, или сановники курии. Но не следует видеть в этом совете орган особый и постоянный. Это лишь один из аспектов курии. Только в ХIII в. королевский совет принимает вид учреждения; в то же время будут происходить споры по конституционному вопросу о выборе советников: в XII в. этот вопрос еще не ставился[288].

Специализация ведомств произошла лишь по отношению к королевской канцелярии, финансовой администрации и суду.

Канцлер — хранитель королевской печати и, если можно так выразиться, «главный редактор» королевских актов, становится важным лицом: это все более и более главный юридический советник государя. Вначале же он был всего лишь чиновником «Дворца» (Hôtel)[289]. Да канцелярия и является все еще отделом «Дворца» и остается такою же кочевой, как и он. Генрих II беспрестанно переезжает с места на место, и, несмотря на существование некоторых административных центров, как Вестминстер в Англии, Кан, Руан, Анжер на материке, где имеется постоянный персонал служащих, за королем следуют клерки для того, чтобы составлять в случае надобности письма и приказы (writs) в городах, деревнях, охотничьих домах, аббатствах, через которые он проезжает. Несмотря на эту разбросанность, канцелярия Генриха II подчиняется однообразным правилам: редакция исходящих ют нее актов[290] поражает своей точностью ясностью, сжатостью, в то время как стиль капетингских грамот все еще отличается расплывчатостью и многословием. Это потому, что у клерков Плантагенетов нет времени задерживаться на разных околичностях и разводить узоры риторики. Им нужно каждый день составлять огромное количество актов, в особенности грамот судебных и финансовых. Мы в этом уверены, несмотря на те, что сейчас у нас имеется лишь ничтожная часть актов Генриха II. Хранение архивов оставляло еще желать лучшего. Впрочем, чиновники Палаты шахматной доски со времен царствования Генриха I уже заботились о том, чтобы регистрировать, т. е. переписывать на свитках пергамента, счета шерифов, и у нас имеется почти полный комплект таких «Казначейских свитков». («Pipe Rolls»), относящихся к царствованию Генриха II. В царствование Ричарда и в особенности в начале царствования Иоанна Безземельного произведены были большие реформы в канцелярии. Стали составлять собрания копий хартий, жалованных грамот, секретных грамот, судебных решений курии, дел, касающихся Нормандии, и т. д.; эти собрания хранились, и время пощадило их. Эта свитки представляют собой самые богатые из древних архивов и самые полные, какие только может историк найти в Европе[291].

Королевская курия, как учреждение финансовое, «курия короля, заседающая в Палате шахматной доски» (Curia regis ad Scaccarium), также дошла до высокой степени организации[292].

Мы знаем ее по Диалогу о Палате шахматной доски (Dialogus de Scaccario), составленному казначеем Ричардом Фиц-Нилем в конце царствования Генриха II[293]. Это — диалог между автором и одним из членов Палаты шахматной доски, который давно уже заседает в ней, но не постиг еще. всех ее тайн и просит объяснений. Автор различает нижнюю Палату шахматной доски, inferius Scaccarium, которая представляет собой казначейство, и верхнюю Палату шахматной доски, Superius Scaccarium, являющуюся счетной палатой. Два раза в год, на пасху и в день св. Михаила, шерифы графств являлись сдавать счета в верхнюю Палату шахматной доски и вносить деньги в нижнюю[294]. Из этих двух отделов более древним является казначейство, главными деятелями которого были казначей и его клерк и два шамбеллана Палаты шахматной доски, которым помогали два рыцаря. На их обязанности лежало хранение Domesday Book, Pipe Rolls[295] и деревянных бирок, по которым отмечались полученные суммы; наконец, на их попечении находилась касса. Как общее правило, они требовали от шерифов уплаты чистым серебром; его сплавляли и ставали пробу. Казначей и шамбелланы нижней Палаты шахматной доски участвовала также и в верхней, но в эту счетную палату, очень торжественную, входили также юстициарий, канцлер, коннетабль, маршал и все, попадавшие туда по воле короля, избранные среди «самых великих и самых благоразумных из всего королевства». Члены этой палаты назывались баронами Палаты шахматной доски. Технические служащие и важные особы королевского дома, светские и духовные бароны соединялись здесь, чтобы внушать спасительный страх специалистам, и они действительно терроризировали их. Но только специалисты производили полезную работу, и мы имеем пикантное доказательство этого в словах, которыми обменялись собеседники, выведенные в Диалоге шахматной доски.

— Почему ты не преподаешь другим науки о Шахматной доске?

— Но, друг, ведь ты давно заседаешь в Палате шахматной доски и ничто не ускользает от тебя, так как ты человек добросовестный.

— Я заседаю как бродящий во тьме ощупью и часто наталкивающийся; многие там так заседают и, глядя, не видят, слушая, не понимают.

— С какой непочтительностью ты говоришь…[296]

Технические служащие и фигуранты сидели вокруг или около стола, длиной в десять футов и шириной в пять, покрытого черным клетчатым сукном, деления которого напоминали поле шахматной доски. Считали при помощи жетонов: смотря по месту, которое жетон занимал, он мог обозначать и один динарий, и десять тысяч фунтов[297].

Кроме этой проверки, на обязанности верхней Палаты шахматной доски лежало составление «Казначейских свитков», и, кроме того, она, в случае надобности, превращалась в судебную палату для разбора спорных дел. Палата шахматной доски отличалась не только разнообразием аспектов, подобно королевской курии, но и такой же подвижностью, потому что она могла и смешиваться с ней. Обычно она пребывала в Винчестере или в Лондоне, но могла заседать и в других местах.

Королевская курия превращалась в судебный трибунал; не только во время сессий Палаты шахматной доски. Одним из главных ее. занятий на протяжении всего года было — творить суд либо в каком-нибудь центре, как Вестминстер, либо в виде выездных делегаций.

До царствования Генриха II главная масса тяжб разбиралась или в сеньориальных куриях, или в старинных местных куриях графства или сотни (hundred). Сеньориальные курии разбирали не только мелкие дела, имеющие отношение к эксплуатации домена, но и все гражданские дела, касающиеся держаний; наконец, защита имущества зависела прежде всего от лорда. С другой стороны, в курии графства преобладали нотабли, а курия сотни часто находилась, и с очень давних времен, во власти сеньора. Это был суд по уголовным делам, в котором лорд пользовался своей юрисдикцией на основании иммунитета[298]. Несмотря на судебную власть, предоставленную шерифам и на назначение нескольких королевских судей, действовавших на местах, в условиях нам неизвестных[299], местный суд в значительной степени ускользал от короля; в конце концов он был или народным, или феодальным. В центре курия, например курия англо-саксонских королей, разбирала дела, касающиеся интересов монарха и принимала апелляции; как и курия древних герцогов нормандских, она была также феодальной курией, которая ликвидировала распри между баронами. Иногда она принимала очень торжественную форму, а иногда сводилась к небольшой группе сведущих юристов, деятельность которых уже заметна в царствование Генриха I[300]. Словом, она очень близко напоминала собой капетингскую курию в ее судебном аспекте.

Начиная с царствования Генриха II, вследствие чрезвычайно любопытной юридической эволюции, о которой мы сейчас будем говорить, королевская курия сделалась могучим орудием, содействовавшим успехам монархии. Вместо того чтобы быть судом чрезвычайным с очень малым количеством дел, она превратилась в обыкновенный суд для всего королевства. Для этого нужно было, чтобы Она организовала делегации, чтобы она посылала missi; в этом отношении существовали прецеденты каролингские, англо-саксонские и англо-нормандские, но, по-видимому, только Генрих II привел выезды в систему: Англию стали объезжать приближенные короля, среди которых находились Ричард де Люси, Фома Бекет, Глаквиль, хронист Роджер Говден, повествователь Вальтер Maп.

Составители Pipe Roll в 1176 г. дали им название iustidarii itinérantes (странствующие или разъездные судья), которое и вошло во всеобщее употребление. Начиная с этого 1176 года, учреждение окончательно устанавливается: почти каждый год совершаются выезды. Все королевство разделяется на округа (например, шесть округов, в 1176 г.), и каждый округ объезжает группа судей. Эти разъездные судьи занимаются всякого рода делами, но главным образом «тяжбами короны» (Placita coronae), т. е. такими, в которых заинтересованы король и доброе управление королевством. Это — путешествующая королевская курия в дороге. Но при этом разъездные судьи только пользуются куриями графства, Когда они председательствуют в курии графства, то она превращается в королевскую курию, и на такую чрезвычайную сессию призываются по двенадцати полноправных людей из каждого города[301].

Эта систематизация выездов представляет собой важное нововведение. Но к в самом центре осуществлена значительная реформа. С 1178 г. начинает организовываться capitalis curia regis (такой термин употребляет Гланвиль), отличная от феодальных concilia (так как в ней не заседают бароны) и отличная от Палаты шахматной доски. Она составляется из пяти испытанных юристов, двух клириков и трех мирян, которые и судят именем короля. Это то, что впоследствии будут называть королевской скамьей (Ring's Bench). «Королевская скамья» находится в распоряжении государя, который может и увезти ее с собой. Это. и будет часто, делать Иоанн Безземельный, и тогда произойдет разделение: верховный судья останется в Вестминстере с другим составом судящих, и этот двойник Скамьи станет Судом общих тяжб» (Common Pleas)[302].

Это необычайное развитие королевских судов в Англии происходит параллельно с развитием законодательства и права. В какие-нибудь пятьдесят лет оказывается законченным один из самых быстрых переворотов, какой только знал Запад в средние века, в смысле централизации и установления монархического единообразия. В то время как раньше королевские судьи знали почти только та тяжбы, которые касались их господина, или общественного порядка, или людей, непосредственно зависящих от короны, новое законодательство привлекает к ним множество дел. Победа тем более важная, что она является окончательной. В ХIII в., несмотря на слабый отлив, отмеченный Великой хартией, подымающаяся волна королевской юстиции будет продолжать затоплять сеньориальную юрисдикцию. От этой последней останется лишь несколько островков[303].

Король в конце концов, считает, что иммунитеты («franchises») существуют только на основании его пожалования, что суд производится лишь по его уполномочию и что он имеет право отнять отчужденную им функцию. Но в то же время, учреждением присяжных Генрих II укрепляет в стране, и на долгие века, дух децентрализации и self government'а (самоуправления).

III

Законодательство. Ассизы. Присяжные

Благодаря Генриху II, который, как говорят, был способен к юридическому творчеству[304], и его советникам, высоко ценившим принципы римского права и знакомым с его техникой[305], английская монархия была единственной на Западе светской державой, которая создает общее право. Во Франции и Германии все еще преобладает местное обычное право. Для королевского суда в Англии характерно, что он мало считается с местными кутюмами и что своими ассизами и «приказами» (breve) он создает судопроизводство и право, доступные общему пониманию, в конечном счете благоприятные свободному среднему классу и враждебные сеньориальному духу[306].

Можно было бы прибавить: враждебные клерикальному духу, так как Генрих II хотел ограничить церковный суд и обеспечить наказание преступных клириков. Кларендонские постановления составляют значительную и характерную часть его законодательства. Но в этом он потерпел частичное поражение, и, с другой стороны, вопрос этот так тесно связан с конфликтом между ним и примасом Фомой Венетом, что лучше пока не говорить о нем. За исключением Кларендонских постановлений все законодательные документы царствования Генриха II называются ассизами. Словом этим обозначаются кроме того и заседания курии, а также присяжные, производящие расследования и устанавливающие фактическую сторону дела, и даже дело, при ведении которого применяется процедура ассизы[307]. До нас дошел текст Кларендонсхих ассиз (1166 г.), Нортгемптонских ассиз (1176 г.), Ассизы о вооружении (1181 г.) и Ассизы о лесе (1184 г.)[308]. Подобно каролингским капитуляриям, большей частью бывшим своего рода циркулярами, вручаемыми missi, чтобы помочь им разобраться в трудных случаях, ассизы, в большинстве своих постановлений, являлись скорее правилами для практического применения, чем законами. В таком же роде должны были быть и Ассиза о новом захвате (1166 г.?), Великая ассиза (1179 г.), Ассиза о смерти предшественника (1176 г.?), Ассиза о последнем представлении на приход, которые нам известны только по комментариям Гланвиля.

Мы еще будем иметь случай говорить об Ассизе о вооружении и Ассизе о лесе. Ассизы Кларендонские и ассизы Нортгемптонские были прежде всего обширными указами полицейского характера об устройстве облав на разбойников, которых в 1166 г. было еще великое множество и которых вновь породила гражданская война 1173 г. Впредь никакая привилегия не могла гарантировать безнаказанности преступников. Еще более важными в истории права являются ассизы, которые нам известны благодаря Гланвилю; они имели прецеденты и были основаны на процедуре, применявшейся ужа во времена Генриха I и Стефана; но эти ассизы систематически заменяют царство насилия царством закона, и они дают истцам возможность избегнуть волокиты феодального суда и варварских приемов судопроизводства. Они, однако, на ставят себе непосредственной целью уничтожение феодального суда. Они предоставляют всем скорую и рациональную процедуру, которой при случае может воспользоваться и сама знать. Они стремятся оградить владение, как нечто отдельное от собственности. То, чем человек владеет, нельзя у него отнять без вмешательства суда, даже если владение является в данном случае сомнительным. Например, после «смерти предшественника» его наследника нельзя насильственно лишить того, чем владел покойный. Предположим, что сеньор считает свои права превосходящими права покойника и захватывает оставшееся после него наследство; присяжные из соседей должны сказать, умер ли покойный, находясь в обладании данного держания, и является ли держатель, у которого оно отнято, его наследником; и если это окажется именно так, то он будет восстановлен в праве владения до решения суда.

Великой ассизой (1179 г.) баронам был нанесен еще более сильный удар, и они его стерпели, несмотря на та, что было затронуто самое право их творить суд: никакое постановление об отнятии владения, если дело идет о свободном держании, уже не могло быть вынесено без королевского «приказа», разрешающего возбудить судебное дело; с другой стороны, ответчик мог отказаться от судебного поединка (нормандский обычай, введенный после завоевания и очень непопулярный) и даже, если он был подсуден феодальному: суду, требовать, чтобы его судили королевские судьи[309].

Присяжные, к которым разрешалось прибегнуть, чтобы избежать поединка, представляли собой группу соседей, вызванных правительственным чиновником для того, чтобы ответить под присягой на какой-нибудь вопрос и вынести вердикт (le «vrai dit»)[310]. Это было учреждение франкского происхождения: франкские короли пользовались присяжными, чтобы обнаружить преступников и чиновников-лихоимцев; Вильгельм Завоеватель ввел присяжных в Англию и воспользовался ими, чтобы составить Domesday Book[311]. Но до Генриха II к ним прибегали чаще в порядке административном, чем судебном[312]. Генрих II не переставал пользоваться присяжными для получения нужных сведений, но ему принадлежит честь превращения их в судебное учреждение, скоро ставшее обычным. В делах о «новом захвате» присяжные отвечали на вопросы, устанавливающие факт, но тяжущиеся имели право объявить их вердикт для себя обязательным. Наконец, в каждом графстве двенадцать человек от каждой сотни и четверо от каждой деревни должны были делать перед разъездными судьями заявления об убийцах и ворах; шерифам было дано распоряжение пользоваться обвинительными присяжными для обнаружения преступлений.

Такие «обвинительные присяжные» сотни, во времена Генриха II намечавшиеся шерифом, с конца XII в. стали выбираться. Способ производства выборов, внушенный одним церковным обычаем (la voie de compromis — выборы через посредников), был сложный: в средние века к простым избирательным системам относились вообще с недоверием. Нотабли графства, вероятно те, которые заседали в курии, избирали четырех рыцарей, а эти четыре рыцаря от графства избирали двух «полноправных рыцарей» на каждую сотню (hundred); эти два «полноправных рыцаря» (legales milites) вместе с десятью другими, которых они избирали сами, и составляли коллегию присяжных сотни. За недостатком рыцарей могли быть избраны простые свободные[313].

Пользуясь, таким образом, выборными присяжными, короли Англии сеяли в своих графствах семена представительной системы. Мы еще встретимся с присяжными, когда будем говорить о налогах.

IV

Доходы королевской власти

Будем ли мы иметь в виду доходы с королевского домена или другие доходы, поступающие в казну, мы одинаково будем поражены объемом прав, которые присваивает себе английская монархия. В этом отношении она, несомненно, выходит из феодальных рамок[314].

Считалось, что Плантагенеты, так же как и Капетинги, обыкновенные свои доходы извлекали из своего домена. Он сдавался на откуп шерифам, так же как домен Капетингов был на откупе у древо[315]. Ню к разным сборам и домениальным доходам в Англии присоединялась еще одна чрезвычайка я привилегия именно «Заповедные леса» (Foresta), франкского и нормандского происхождения. «Foresta», говорит автор Диалога о Палате шахматной доски, состоят из охотничьих заповедников, которые король устраивает себе в некоторых очень лесистых графствах. Сюда он является забыть свои заботы и насладиться отдыхом и свободой на лоне природы. Проступки против «Foresta» не подлежат ведению обыкновенных судов: законы, относящиеся к «Foresta», исходят не из общего права, а из воли государей, так что, как говорят, то, что делается на их основании, не абсолютно справедливо), а справедливо по закону о «Foresta»[316].

Заповедник заключает в себе главным образом леса, но также и ланды, пастбища, даже возделанную землю и деревни и не только в королевском домене, но и в держаниях, находящихся во владении подданных, даже крупных сейнеров. В ХII в. из тридцати девяти графств, было только шесть, в которых не существовало таких заповедников. Эссекс, являющийся, правда, исключением, весь был превращен в сплошной заповедник. Все эти огромные заповедники кишат дичью. И находящиеся в них жители, будь то крестьянин, или рыцарь, или человек, принадлежащий к церкви, не имеют права касаться не только животных, но и растительности, которая их питает и укрывает. Штрафы и добавочные повинности дождем сыплются на них. В своей Ассизе о лесе, принять которую он заставил своих баронов в 1184 г., Генрих II восстанавливает во всей строгости древние правила:

«Пусть никто не нарушает прав короля ни на его дичь, да на что либо иное в его заповедниках… Впредь, если кто-либо будет уличен в совершении проступка, король хочет получить от него полное возмездие, как это бывало во времена короля, его деда… Пусть его лесники следят за тем, чтобы деревья не истреблялись в лесах рыцарей и других, имеющих леса в пределах королевского заповедника; в случае истребления, да знают те, чьи деревья будут истреблены, что штраф будет взыскан с них или с их земель, а не с кого другого… Король запрещает иметь луки, стрелы или собак в его заповедниках без особого разрешения… Он впредь запрещает охотиться ночью в его заповеднике или в тех местах, которые посещает его крупная дичь или где она обычно отдыхает, под Страхом заключения в тюрьму на один год, а также возмещения убытков и выкупа по воле короля»[317].

Заповедник является одновременно и проявлением королевского произвола и фискальным орудием. Он доставляет монарху не только развлечение тирана, но и произвольные доходы. На него не распространяется действие кутюмюв королевства, он находится под защитой деспотической власти[318].

Поборы, производимые Плантагенетами в качестве сюзеренов, более прибыльны, чем те, которыми пользуется какой-нибудь Людовик VII или даже Филипп-Август, так как они более обременительны, и действие королевской власти здесь ничем не ограничено, кроме пределов королевства. «Escaeta», т. е. владения, ставшие выморочными, давали казначейству значительные доходы. Гланвиль утверждает, что наследник какой-нибудь крупной баронии платил «рельеф» «какой только вздумается сеньору королю». Знатные люди и церкви немало терпят от злоупотребления правом опеки (Ward), вдовы и несовершеннолетние дочери — от злоупотреблений правом выдачи замуж (maritagium). Бароны жалуются на то, что король завладевает евреями и присваивает себе право на часть их наследства[319]. Феодальная «помощь» (aide, auxilium), уплачиваемая в трех известных случаях (для выкупа сюзерена из плена, при посвящении в рыцари старшего сына к при выдаче замуж старшей дочери), становилась иногда невыносимым бременем; чтобы выкупить из плена короля Ричарда, его подданные должны были отдать четвертую часть своего движимого имущества[320]. Наконец, регулярность сессий Палаты шахматной доски и объездов разъездных судей, расширение круга дел, подсудных королевским судам, судопроизводство по ассизам — все это придавало королевской юстиции такое фискальное значение, какого она никогда раньше не имела.

Если мы хотим измерить наступательную и оборонительную силу Анжуйской династии, то должны, конечно, не забывать, что Нормандия и другие лены, которые Плантагенеты держали от короля Франции, выли для них источниками не только расходов, но и доходов: в особенности Нормандия доставляла, им значительные сборы, которыми они пользовались не для одной лишь местной защиты, во и для удовлетворения любой неотложной потребности. Перевозка денег через Ламанш производилась часто. У Капетингов же вне пределов их королевства не было ничего подобного тем доменам и доходным правам, которыми король Англии пользовался во Франции.

Особенного же внимания заслуживает раннее развитие в Англии налоговой системы. Расширение администрации, задачи империалистической политики, затруднения, испытываемые Палатой шахматной доски по взысканию недоимок, — все это не позволяло Плантагенетам удовлетворяться доходами со своего домена и феодальными пошлинами. Они взимают «кутюмы» (налоги) с торговли в портах и на рынках[321], и ни один из них не усомнится брать либо с земли, либо с движимости многократные прямые налоги, которые под той или другой формой падают на все классы населения — духовенство, феодалов, свободных держателей, горожан[322]. Старинный danegeld, сдававшийся на откуй шерифам и выгодный только для них, был уничтожен Генрихом II и заменен налогами, приносящими больше дохода. Все виды обложения XIII в. существовали уже в XII в. Прибегают то к одному из них, то к другому. Налог взамен военной повинности с рыцарских ленов, так называемый «щитовой налог» (scutagium) не Генрих II выдумал: пример его взыскания был и при Генрихе I; но он собрал его семь раз для того, чтобы добыть себе наемников, более надежных и более удобных на войне, чем феодальные отряды, при этом он освобождал от военной службы тех, с кого требовал «щитовой налог»: этот налог составлял обычно две марки с каждого лена облагаемого рыцаря[323]. Ричард Львиное Сердце придумал земельный налог на земли всех видов, называемый carticagitim или hidage, потому что земля в Англии делилась на «плуги» (carucae) или гайды (hidae). Наконец, были в эту эпоху и примеры налогов на движимость, взимаемых на нужды Святой Земли.

Эти чрезвычайные виды денежной «помощи» (aides) являлись, правда, лишь приблизительно прообразами современных налогов. В основе их лежала идея «помощи», которую человек обязан оказывать своему сеньору в случае крайней нужды, и поэтому они не были ежегодными и не распространялись регулярно на всех подданных. Часто от них были свободны королевский домен и церковные земли, добраться до которых король мог другими способами, обложив податью жителей домена и требуя с церкви «даров». Наконец, хронисты преувеличили тяжесть этих налогов. Например, Гервазий Кентерберийский говорит, что в 1159 г. «большой щитовой налог» дал 130 000 фунтов стерлингов; а на самом деле, вся сумма, взысканная под видом щитового налога, составила в общем лишь 2 240 фунтов. С другой стороны, при сборе и раскладке налога королевские люди прибегали к очень либеральным приемам: они делали объезды (часто совпадавшие с объездами разъездных судей), чтобы сговориться с заинтересованными лицами, принимали их заявления и даже обращались к присяжным. Но обложение становилось все тяжелее и тяжелее, и феодальной фикции о «помощи», оказываемой сеньору, становилось уже недостаточно чтобы оправдать поборы, все более и более обременительные и произвольные[324]. Назревали конфликты, но никто не думал создать для их предупреждения пути, приспособленные к новым временам.

V

Войско и флот

Мы видели, что Вильгельм Завоеватель, чтобы установить свою власть, в частности свою военную силу, использовал и англо-саксонские, и датские, и каролингские, и нормандские традиции. Он сохранил английское национальное войско fyrd и ввел нормандскую феодальную военную повинность. Нормандские короли пользовались также и наемниками. Эти принципы и эти обычаи подверглись в значительной степени вырождению в царствование Стефана и произвели беспорядок и анархию. Генрих II постепенно восстановил королевское войско.

Его предшественники сговорились с графами Фландрии, чтобы получать от них рыцарей и воинов (sergents). Многосемейное мелкое фламандское дворянство поставляло прекрасных солдат, сильных и храбрых, но страшных грабителей. Генрих О при вступлении своем на престол очистил от них королевство. Но вынужденный иметь наемников для своих войн во Франции, он заключил, начиная с 1163 г., ряд договоров с фландрскими баронами и роздал им денежные лены под условием оммажа; военная повинность, исполнять которую они при этом обязывались, равнялась одному рыцарю за каждые три марки ежегодной ренты. Такой же договор о поставке воинов он заключил и с графом Геннегау, который сделался его вассалом за ренту в 100 марок[325]. Ричард нанял для своего крестового похода в Святую Землю рыцарей и сержантов со всех стран Запада, и этих уэльсцев, брабантцев, фламандцев, наваррцев можно было потом видеть рядом с ним в его войнах во Франции. Иоанну Безземельному также пришлось пользоваться наемниками и даже злоупотреблять ими[326].

Генрих II для поддержания и восстановления порядка и Англии имел благоразумие довольствоваться своими рыцарями и fyrd'ом. В результате больших обследований, которые он произвел в 1166 г. в Англии и в 1172 г. в Нормандии, он заново установил число рыцарей, которых ему должен поставлять каждый главный держатель; при этом определялся и размер щитового налога, в случае если он потребует таковой с кого-нибудь из своих баронов[327]. Наконец, в 1181 г. он реорганизует и fyrd своей знаменитой Ассизой о вооружении. Этот любопытный указ имеет очень большое сходство с капитуляриями Карла Великого о военной повинности свободных людей. Все подданные, и знатные и просто свободные, должны иметь вооружение и присягнуть хранить его для службы королю. Тот, который держит рыцарские лены, кто бы он ни был, должен иметь столько кольчуг, шлемов, щитов и копий, сколько у него ленов; свободный мирянин, имеющий 16 марок дохода, должен иметь такое же вооружение, как и рыцарь; имеющий 10 марок дохода должен иметь панцирь, железную шапку и копье; остальные свободные — подбитый шерстью кожаный камзол, железную шапку и копье. Вывозить оружие за границу воспрещается. Разъездным судьям поручается составить на основании обследований при содействии присяжных списки свободных, распределенных по этим категориям, и принимать присягу относительно вооружения[328].

Та же ассиза запрещает экспорт кораблей и строевого леса» Это один из самых древних текстов, касающихся английского морского законодательства, происхождение которого затемнено легендой. Первые Плантагенеты, конечно, должны были заботиться о том, чтобы иметь средства быстрого и надежного сообщения с Нормандией, a Ричард Львиное Сердце собрал внушительный флот для своего крестового похода[329]. Начиная со времен Генриха II, конфедерация Пяти Портов, (первоначально Гастингс, Сандвич, Дувр, Ромни и Хайт) должна была, в уплату за свои привилегии, поставлять корабли во время войны[330].

VI

Король и его английские подданные. Столкновения

Как реагировали англичане на наступательное движение этой могущественной монархии, хорошо обслуживаемой и богатой, которая стремилась восстановить общественное спокойствие и порядок и прерогативы нормандской королевской власти, исчезнувшие во время анархического царствования Стефана, и даже создать новое право и заставить всех подданных признать королевскую юстицию? Происходили ли между ними столкновения?

Происходили, и даже очень серьезные, в особенности в царствование Генриха II, но конфликты и реакция чередовались и оставили почти нетронутым дело, которое мы сейчас резюмировали. Объединение обиженных групп привилегированных произойдет лишь в эпоху Великой хартии. При Генрихе II было столкновение между королем и архиепископом Кентерберийским, потом восстание феодалов, которое было менее опасным в, Англии, чем на материке. Города, в частности Лондон, стали вызывать в королевской власти тревогу лишь в конце изучаемого периода.

Здесь не место излагать историю Фомы Бекета. Для нас важно лишь то, что мы узнаем из этой великой драмы об отношениях между церковью и государством в Англии в эту эпоху. Мы увидим, что Бекет не олицетворял собой церкви, ни даже английского духовенства. Этот прелат, страстный и озлобленный, не выносивший никакого принуждения, столкнулся с королем, ревнивым к своей власти, который не Сумел остаться благоразумным и проницательным до конца. На почве, на которой мир мог бы быть достигнут исключительно при помощи гибкой и осторожной дипломатии, с большим шумом наскочили друг на друга два гордеца. И тот, и другой плохо защищали свое дело; но для того, что служит предметом изучения в этой книге, интересно установить, в чем была суть вызвавшего это столкновение вопроса и как он разрешился.

Фома Бекет был сначала канцлером и другом короля, и Генрих II, думая, что может рассчитывать на него, заставил избрать его архиепископом кентерберийским (в 1162 г). Безупречный священнослужитель, Фома был надменным прелатом, сварливым и задорным крупным землевладельцем, несговорчивым подданным. Он уже оттолкнул от себя часть епископов и баронов, и Генрих II уже был раздражен занятым им положением, когда обнародование Кларендонских постановлений окончательно побудило их схватиться друге другом[331].

Имеющийся у нас протокол, без сомнения официальный, собрания, происходившего в Кларендоне (в январе 1164 г.), а также текст постановлений ясно указывают на то, как был поставлен вопрос[332]. Королевские советники, Ричард де Люси и Жоселин де Байёль, изготовившие этот текст, вовсе не намеревались вводить какое-нибудь новшество. Вот его начало:

«В присутствии короля была зачитана и утверждена некоторая часть кутюмов и вольностей и прерогатив предков короля, а именно короля Генриха, I и других, которые должны соблюдаться и поддерживаться в королевстве. И ввиду разногласий и споров, которые поднялись между духовенством, с одной стороны, и судьями сень ер а короля и баронами королевства по поводу этих кутюмов и прерогатив, этот просмотр был произведен в присутствии архиепископов и епископов, и духовенства, и графов, и баронов, и знатных людей королевства».

И действительно, дело в общем шло о том, чтобы произвести реставрацию, чтобы приостановить и свести на-нет успехи, сделанные в ущерб государству церковью и святым престолом или благодаря анархии времен Стефана, или в связи с григорианской реформой и новым каноническим правом. Английская церковь во времена Вильгельма Завоевателя, Вильгельма Рыжего и Генриха I в конце концов находилась в, подчинении; и дело шло о том, чтобы вернуть ее в это положение. Король находил, что некоторые прелаты стремились теперь к политической независимости; они забывали, что на них, как на баронах, лежат известные обязанности, не являлись в курию, отправлялись на материк заводить там интриги с разными подозрительными людьми. Право регалии оспаривалось, выборы епископов и аббатов не всегда производились согласно с волей короля, и избранный получал посвящение[333] раньше, чем приносил королю ленную присягу (оммаж). Король учитывал также и личные обиды своих баронов; отлучение производилось слишком поспешно и несправедливо; церковь отнимала у сеньора его крестьян, посвящая их в духовный сан без его согласия; она оспаривала права патронов церквей, которые должны были назначать бенефициариев. Но особенно захваты церковного суда неосторожно учрежденного Вильгельмом Завоевателем, угрожали светскому обществу и мешали восстановлению общественной безопасности. Церковные суды притязали на то, чтобы им одним судить виновных клириков, и убийцы отделывались лишением сана; эти суды оставляли за собой дела о долговых обязательствах под тем предлогом, что должник клялся заимодавцу; архидиаконы, алчность которых вошла в поговорку, всякими правдами и неправдами притягивали мирян к своему суду, чтобы несправедливо вымогать у них штрафы. Конфликты между светскими и церковными судами были тем более многочисленны, что происхождение и характер держаний часто являлись спорными; на какую-нибудь тяжбу, касающуюся светского держания, церковный суд заявлял притязания под тем предлогом, что оно было держанием «de franche aumône», а за королевскими судами не признавали права на установление, факта относительно этого пункта.

Кларендонские постановления и имели целью устранить эти злоупотребления и предупредить конфликты. Они обязывали прелатов вести себя, как подобает верным баронам, и ограничивали церковный суд, но они были проникнуты духом умеренности и в некоторых случаях требовали широкого пользования присяжными для разрешения тяжб; они, например, определенно устанавливали, что архидиакон ничего ее должен терять из своих прав; что, если дело шло о земле, которую присяжные признавали перед королевским судом держанием «в свободной милостыню», то такое дело должно быть решено церковным судом[334]. Король обещал та еже прибегать к принуждению по отношению к знатным людям королевства если они будут отказываться признать церковную юрисдикцию над собой и над своими людьми. Из шестнадцати параграфов шесть папа объявил впоследствии приемлемыми, и среди них тот, который ставил посвящение крестьянского сына в зависимость от предварительного согласия сеньора, а также тот, который заставлял архидиакона допускать «обвинительных присяжных» в тех случаях, когда он привлекал к суду мирян. Но другие параграфы противоречили букве или, по крайней мере, духу канонического права, каким оно в то время пре» подавалось, в особенности тот параграф, который запрещал апеллировать к папе без разрешения короля, и еще два, которые необходимо привести здесь дословно.

«В случае вакантности архиепископства, епископства, аббатства или приорства, зависящих от короля… когда приступают к их замещению в данной церкви, то сейнер король должен призвать главных должностных лиц этой церкви, и выборы должны происходить в часовне сеньора короля, с согласия сеньора короля и по совету с людьми королевства, которых он призовет для этого дела. И здесь избранный до своего посвящения принесет сеньору королю ленную присягу (оммаж) и присягу на верность, как своему сеньору, к которому он привязан своей жизнью, своими членами и своей земной честью, но без ущерба для своего духовного звания»[335].

«Клирики, обвиненные в каком-нибудь преступлении и вызванные королевским судьей, явятся на его суд, чтобы на нем дать ответ в том, в чем королевский суд найдет, что они должны отвечать там, а также в церковный суд, чтобы на нем дать ответ в том, в чем окажется, что они должны отвечать там; и притом так, что королевский судья пошлет в суд святой церкви посмотреть, как будет решаться дело. И если клирик будет уличен или сознается, церковь не должна больше оказывать ему свое покровительство».

Этот знаменитый параграф о виновных клириках, слишком сжатый и плохо составленный, вызывает затруднения при толковании[336]. Мы, с своей стороны, думаем так, что этим делом раньше должен заняться светский суд, и клирику надлежит на нем дать ответ в тех преступлениях, которые входят в компетенцию этого суда. Оттуда его передают в суд церковный, где его дело, если эти преступления будут доказаны, будет продолжать рассматриваться в присутствии представителя королевского суда; если он будет признан виновным и лишен сана, светский суд приговорит его к тому наказанию, которого он заслуживает, и приговор будет приведен в исполнение.

Ввиду большого количества преступлений, которые совершались в те времена клириками, такое решение было разумно и многие, английские епископы признали его таковым. Но Бекет, после некоторых колебаний, отверг его; он повторял при этом слова пророка Наума: «Бог не наказывает дважды», и он уперся на этом с упрямством человека, который нашел подходящую формулу. Он отказался принять Кларедонские постановления. Генрих II пустился на всякие ухищрения, чтобы заставить его отказаться от должности: он засыпал его штрафами, обвинил его в хищении королевских доходов в бытность его канцлером. В конце концов он заставил свою курию осудить его как изменника и клятвопреступника. Покинутый епископами, которые ограничились тем, что не присутствовали на суде, Бекет бежал во Францию. Это был единственный путь, открытый для человека, который заявлял, что духовная власть бесконечно выше светской. Он рассчитывал на папу Александра III, но Александр, поссорившийся с Фридрихом Барбароссой и сам убежавший, к Людовику VII, не мог порвать с могущественным Генрихом II. В течение десяти лет противники бесплодно обменивались взаимными оскорблениями. Бекет отлучал от церкви английских епископов и советников Генриха II, не осмеливаясь отлучить самого короля[337]. Уклончивое поведение папы поставило короля и архиепископа в такое затруднительное положение, что оба врага заключили своего рода перемирие. Бекет вернулся в Англию в 1170 г., совершенно не склонный к уступкам. Известно как он был убит четырьмя рыцарями, принадлежавшими к королевскому двору. Генрих II не давал им распоряжения убить, но, по собственному признанию, бессознательно подбивал к этому своих приближенных своими укорами против архиепископа[338]. И он согласился на унизительную эпитимию (в Авранше, 21 мая 1172 г.).

Это преступление, совершенное в порыве монархического усердия, не увеличило натянутости отношений между церковью и государством, даже, наоборот: Генрих II был вынужден теперь сделать уступки церкви, а церковь была готова удовлетвориться ими. Свобода апелляции к святому престолу была признана. Клирики, совершившие преступления, за исключением государственной измены и нарушений правил о заповедниках, не подлежали королевскому суду. Церковный суд сохранил свою компетенцию не только в делах чисто церковных и тех, которые касались держаний «de franche aumône», но также при наложении кары за грехи (прелюбодеяние, ростовщичество и т. д.) и в вопросах, относящихся к браку, завещанию, обещанию под присягой; таким образом, область, подчиненная юрисдикции церкви, была, как и на материке, очень обширной. Но назначение на церковные бенефиции патронами церквей осталось правом мирян, и в это церковный суд не должен был вмешиваться, и этот принцип, характерный для Англии, должен был впоследствии привести к важным результатам.

Наконец, Генрих II и его сыновья остались хозяевами в деле выборов епископов и аббатов, которые опять стали свободными лишь в эпоху Великой хартии вольностей.

В оставшейся непримиримой небольшой части английского духовенства сохранился остаток горечи по отношению к монархии. В ней поддерживалось восхищение святым Фомой Бекотом, мучеником, а также теми, кто его защищал, и это явилось зародышем английской партии, сочувствовавшей Капетингам из ненависти против тирании Плантагенетов. Но значительное большинство духовенства не сохранило злобы против короля за проявленную им жестокость, осталось верным Генриху II и Ричарду и продолжало поставлять им советников и чиновников.

Однако этот великий конфликт способствовал тому, что королевская власть пошатнулась[339]. В средние века короли, вынужденные принести публичное покаяние, не могли ожидать ничего хорошего от своих людей, если своим авторитетом они были обязаны преимущественно внушаемым ими страхом. А Генрих II, даже в Англии, не очень был любим крупными феодалами. Он не был склонен ни к пышности, ни к бесполезной расточительности. Свое золото он берег для управления и для подкупа. Он эгоистически оставлял себе лучшие места для охоты, даже в доменах своих баронов. Он предпочитал дипломатию войне и не находил удовольствия в турнирах. В его время, говорит автор Истории Вильгельма Маршала, Англия не представляла собой привлекательного местожительства, разве только для мелких деревенских дворян; тот, кто хотел вращаться в рыцарском обществе, должен был отправляться в Бретань или в Нормандию[340]. Незаметно, чтобы английская знать очень сильно чувствовала на себе все возраставшую тяжесть налогов; но она была недовольна захватами королевской юстиции, и эти шерифы, которых король уже не выбирал из баронов и которые имели притязания на то, чтобы хватать скрывающихся преступников даже в замках, часто встречали очень плохой прием. В конце концов жалели о добрых временах короля Стефана, и в тот год, который следовал за унижением короля в Авранше, они подумали, что представился случай стряхнуть с себя иго.

Престиж королевской власти был так велик, администрация достигла уже такой силы, что восстание не было бы, вероятно, серьезным, если бы оно не нашло себе очага в самом королевском семействе. Именно сыновья Генриха II и его жена Алиенора были главными коноводами коалиции 1173 г. Эта коалиция распространила пожар по всей «анжуйской империи», и опасность была еще сильнее на материке, чем в Англии[341]. Графы Лестерский, Честерский, Норфолкский, епископ Дургемский располагали в центре и на севере острова грозными замками[342], и их восстание было поддержано королем Шотландии. Но они не нашли никакой опоры среди остального населения, и это было очень характерно. Строгая администрация, установленная Генрихом II, пришлась по душе почти всему духовенству, мелкому сельскому дворянству, свободным держателям, городской буржуазии. Под предводительством баронов новой формации и королевских чиновников они храбро сражались в отсутствии Генриха II и усмирили могущественных англо-нормандских графов. Генрих II, вышедший победителем на материке, показал себя великодушным, когда вернулся на остров, и всех простил. Семейные раздоры, омрачившие конец его жизни, производили волнение только в его французских владениях.

В то время, как царствовал Ричард Львиное Сердце, часть знати сопровождала его в Святую Землю. Ричард, несмотря на многочисленные совершенные им неловкости и несмотря на вероломство молодого Иоанна Безземельного, мог пробыть почти все свое царствование вне пределов Англии без того, чтобы пострадала королевская власть. Мир в его отсутствие поддерживался очень суровыми полицейскими мерами[343]. Когда Иоанн вступил на престол, положение его было прекрасное.

Мы только что видели, что Генрих II в 1173–1174 гг. подверг испытанию преданность горожан. Какое понятие следует себе составить о политической роли английских городов в эту эпоху? Могли ли они оказать и оказали ли анжуйским королям ту поддержку, какую нашел, как мы увидим, Филипп-Август во французских коммунах?

То обстоятельство, что Плантагенеты в XIII в. считали выгодным для себя призывать городских депутатов в некоторые «парламенты» своей курии, не должно вводить нас в заблуждение. Не будем воображать себе, что в Англии в те времена существовали, кроме Лондона, большие города, щедро наделенные вольностями и занимавшие положение вассалов короля. Это были маленькие поселки, наполовину деревни[344].

Несмотря на свои торговые сношения с Нормандией, Пуату и Фландрией, а также некоторое влияние муниципальных кутюмюв материка на их кутюмы[345], они следовали лишь очень издали и очень робко за освободительным движением французских городов в XII в. Один только Лондон был крупным центром, да и то пестрым по составу населения и космополитичным[346], только он один мог пытаться устроиться по образцу французских коммун. Его именитые люди иногда назывались «великими баронами города (Cité)»[347]. Это были, как замечает один легат, так сказать, магнаты королевства[348]. Они были непокорными, и королям приходилось идти на уступки.

Генрих I разрешил им непосредственно брать на откуп Сити (город) и все Миддльсэкское графство и самим избирать своего шерифа. Они участвовали в избрании Стефана и объединились под присягой в 1141 г., чтобы изгнать «императрицу» Матильду.

Генрих II держал их в ежовых рукавицах. Но они воспользовались отсутствием Ричарда Львиное Сердце и конфликтом между Вильгельмом Лоншаном и Иоанном Безземельным, чтобы учредить у себя коммуну и избрать мэра в 1191 г., а некоторые горожане, не стесняясь, говорили, что у них нет иного короля кроме их мэра. Ричард по возвращении своем уничтожил коммуну, но оставил лондонцам их мэра[349].

Другим городам[350] Плантагенеты продавали за хорошие денежки наличными привилегии судебные, торговые, финансовые[351], в частности право собирать и вносить непосредственно в Палату шахматной доски «фирму бургов»[352], но они редко разрешали им иметь своих выборных должностных лиц. Генрих II видел в даровании хартий лишь способ обогащать свою казну; впрочем, чаще всего он только подтверждал волн ости, дарованные Генрихом I. Ричард показал себя немного более либеральным, тем более, что он очень нуждался в деньгах.

Но нужно дойти до царствования Иоанна Безземельного, чтобы заметить политику благоприятную, хотя и с перерывами, для развития муниципальных свобод. Именно при своем вступлении на престол и во время серьезных кризисов своего царствования, в 1204–1205 гг. и в 1215–1216 гг., он даровал большую часть из тех шестидесяти одной хартий, которые зарегистрированы в Charter Rolls; это было, конечно, фискальным средством, но в то же время и своего рода способом добыть себе союзников. Две трети этих актов помечены годами 1199, 1200, 1201[353]. А именно в это самое время, с целью, которую мы подчеркнем позднее, Иоанн умножал свои милости и по отношению к городам Нормандии и Пуату. Необходимо сопоставить эти факты, чтобы найти их истинное значение: это одно из многих доказательств того, что ученым не следует отделять историю Англии в эту эпоху от истории «Анжуйской империи».

Глава третья

Политика гегемонии Плантагенетов. Заморские земли

I

Ирландия, Шотландия, Уэльс

Нормандские и анжуйские короли, наследники королей англо-саксонских, не отказались ни от одного из притязаний этих последних. Этельред принял некогда титул «государя английского племени, короля всего Британского острова и других островов, его окружающих». Это был суверенитет номинальный, о котором Генрих II мог бы и не думать в то время, как ему приходилось поддерживать огромное здание своих французских владений. Впрочем, опасения, которые он мог испытывать при виде авантюристов с шотландской границы и мелких кельтских князьков Уэльса, нападающих на его пределы, не были лишены основания, но Генрих напал даже на Ирландию, которой нечего было опасаться, а из этого следует заключить, что он сознательно стремился установить на всех британских островах свое хотя бы феодальное верховенство[354].

Начиная с 1155 г., Генрих мечтает завоевать Ирландию. Трудно составить себе точное представление о том месте, которое занимала в то время Ирландия в христианском цивилизованном мире. Предвзятые взгляды на это некоторых ученых могут только сбить с толку читателя[355]. Верно лишь то, что эта страна была жертвой раздоров между кланами и что только ее бедность могла защитить ее от полного завоевания. Ее царьки были бессильны установить порядок, и они не имели ни дисциплинированного войска, ни замков, чтобы защищаться от нашествий. Римская церковь ненавидела церковь кельтскую вследствие сохранявшихся в ней традиций независимости; к тому же самые благочестивые из ирландских клириков и монахов взывали к радикальной реформе. Неудивительно поэтому, что Генрих II считал захват Ирландии делом нетрудным и что он получил от папы Адриана, как об этом свидетельствует Иоанн Солсберийский, буллу, жаловавшую ему Ирландию в наследственное владение. Он пробыл на этом острове шесть месяцев (в 1171–1172 гг.), принял оммаж от многих вождей, и было решено произвести реформу церкви. Но после его отъезда не было сделано ничего серьезного, чтобы упрочить завоевание, и Иоанн Безземельный, сделанный своим отцом сеньором этой страны, окончательно свел на-нет это завоевание своим сумасбродным поведением[356].

Горцы Шотландии и Уэльса недолго сносили подчинение. Они воспользовались. слабостью короля Стефана. Генрих II потребовал возврата земель, захваченных королем Шотландии, и после восстания 1173–1174 гг., в котором король Вильгельм Лев имел неосторожность принять участие, Генрих поставил гарнизон в Эдинбурге и во многих других местах и заставил Вильгельма принести ленную присягу (оммаж) за все свое королевство. Но феодальные связи, которые он хотел укрепить, продолжали быть слабыми. В течение четырех столетий Шотландия будет оставаться угрозой; она была проникнута духом независимости, который должен был привести ее к союзу с Францией.

Единственным следствием действий Генриха II, имевшим действительное значение, было то, что северные графства его королевства, которые чуть не были присоединены к Шотландии, были с этих пор крепко привязаны к Англии[357]. В Уэльс Генрих II совершил три похода при очень трудных условиях; ему пришлось удовольствоваться сюзеренством, которое почти ничем не стесняло обоих туземных королей. Уэльсцы ждали только случая, чтобы снова взяться за оружие: безумие Иоанна Безземельного доставит им такой случай. Завоевание этой суровой страны будет произведено лишь Эдуардом I, и притом не без труда[358].

Все войны Генриха II, с целью попытаться подчинить Ирландию, Уэльс и Шотландию, относятся к первой половине его царствования.

В дальнейшем другие заботы поглощали его энергию, и для того, чтобы измерить все величие его царствования, следует обратить взоры в другую сторону.

II

Заморские земли

Генрих II и Ричард Львиное Сердце имели политические виды, вкусы, космополитические тенденции, подходящие скорее для императора, чем для короля; вот почему выражение «анжуйская империя», придуманное современными историками, является правильным. Во всяком случае, Генрих и Ричард были скорее французами, чем англичанами. Генрих II за все свое царствование, продолжавшееся тридцать четыре года с половиной, не провел в Англии и тринадцати лет. На материке он живал подолгу, иногда по два года, по четыре и даже больше (в начале своего царствования — с августа 1158 г. по январь 1163 г.; с марта 1165 г. по март 1170 г.). Что касается Ричарда, то он наносил своим английским подданным лишь короткие визиты.

Это потому, что, как мы видели, Плантагенетам принадлежала в качестве ленных владений западная половина Франции. Они владели почти воем берегом Ламанша и всем побережьем Атлантического океана. Никакие препятствия в виде гор не разделяли их владений: из Руана, из Дрё, из Кана, из Ле Манса воины, купцы, богомольцы находили удобные пути к крупному торговому и религиозному центру Туру, а оттуда — к Анжеру и Нанту, или же к Пуатье, к Бордо, к Пиренеям[359]. Наконец, права, которые Генрих II и Ричард через Алиенору имели на графство Тулузское, давали им надежду достигнуть когда-нибудь и Средиземного моря. Французские домены, где находилась колыбель их рода, пользовались их особым расположением. К тому же, чтобы их сохранить, необходимо было не спускать глаз со своих вассалов и своих чиновников, постоянно усмирять восстания, не поддаваться Капетингам. Это было тем более сложной задачей, что владения анжуйской династии, от Нормандии до Аквитании, были совсем не схожи между собой.

Мы попытаемся здесь сказать, как они управлялись. Такого общего описания никогда не делали, без сомнения, оттого, что наука до сих пор не дает еще материалов для такого синтеза. Замечательные работы, которые не все еще, однако, разъяснили, дают возможность воспроизвести нормандские учреждения; но для Анжу, для Бретани Плантагенетов, для Аквитании у нас слишком мало точных сведений. Да и источники в этом отношении очень скудны.

Дать общую картину невозможно. Генрих II, который в Англии был великим законодателем, не ставил себе целью согласовать законы и администрацию своих владений за морем. Бессмысленно говорить[360], что он хотел сделать из Бретани английскую провинцию. Пусть не возражают указанием на субсидии 1166 и 1184 гг. для защиты Святой Земли и на десятину Саладина 1188 г.[361], которыми были обложены все подданные; это были обязательства религиозного порядка, которые, естественно, имели характер общий и даже интернациональный. Обследования, к которым приступил Генрих II, чтобы узнать местные кутюмы, доказывают, что он намерен был уважать их, насколько он находил их приемлемыми[362]. Это не значит, конечно, что он запретил себе делать постановления, касающиеся всей совокупности его владений. Он дал силу закона во всех заморских землях Ассизе о вооружении 1181 г.[363]; он даже ввел в Нормандии и в Бретани анжуйскую практику наследования на равных правах («par parage»), что препятствовало субинфеодации в случае раздела[364], и таким образом он не вполне следовал указаниям своего отца не вводить в Анжу кутюмов Нормандии или Англии и обратно[365]. По поводу просьбы, с которой к нему обратились монахи Граммона, он постановил, что его подданные не могут быть принуждаемы служить залогом для своих сеньоров, и это «повсюду в его potestas — в Нормандии, в Аквитании, в Анжу и Бретани[366]. С другой стороны, мы видели, что его чиновники могли в известной мере заменять друг друга, перемещаясь из одной страны в другую, и что он перебрасывал их, считаясь лишь с нуждами администрации и со способностями своих служащих. Но он, конечно, и не мечтал о систематическом объединении, против чего все говорило. Если бы у него даже была такая мечта, то он не мог бы ее осуществить: у него не было тождественных способов действия на всем протяжении его potestas. Только одна Нормандия, отличная от всех других заморских земель, имела весьма централизованную администрацию. А в Бретани и в Аквитании, например, не могло быть и вопроса о введении аналогичных учреждений: могущество Плантагенетов могло дать себя почувствовать здесь лишь осторожно и другими способами.

В этой potestas мы будем различать три группы: Нормандию, области по Луаре и Бретань, Аквитанию.

III

Нормандия

Между Нормандией и Англией в XIII в. существовало глубоко проникающее сходство в политическом отношении, а также в социальном и интеллектуальном. Они были похожи друг на друга гораздо больше, чем Нормандия и Аквитания[367]. В обеих этих странах администрация была усовершенствована по одним и тем же принципам людьми, которые часто начинали свою карьеру в одной из них, чтобы закончить в другой. После продолжительных. волнений, возникших в этом герцогстве вслед за смертью Вильгельма Завоевателя[368], Генрих I восстановил в нем единство и порядок и учредил сильную администрацию; это было делом долгим, поглотившим большую часть его энергии. Он вернул отчужденные части домена, весьма вероятно, создал Палату шахматной доски, которую мы впоследствии увидим действующей там, организовал группу судей, совершавших разъезды, применил систему обследований при помощи присяжных, положил начало судопроизводству, которое затем разработали юрисконсульты Генриха II, а Гланвиль формулировал[369]. В Нормандии снова наступила анархия в царствование Стефана[370]. Но Жоффруа Плантагенет, муж Матильды, взялся опять, как мы видели, за дело Генриха I и упрочил его; он принял титул герцога с 1144 г., а в 1149 г. передал умиротворенную Нормандию своему сыну Генриху, который стал править ею с помощью Матильды[371]. Генрих II выполнил в Нормандии большой труд, параллельный тещу, который обессмертил его имя в Англии; Ричард и Иоанн, не произведя ничего нового, воспользуются лишь учреждениями и средствами, которые создал он.

В течение второй половины XII в. герцогская курия, подобно королевской курии в Англии или во Франции, действует то в виде торжественного собрания[372], то как администрация. Чиновников было очень много. Некоторые из них служат безразлично и в Нормандии, и в Англии. Например, канцелярия, сопровождавшая короля в его путешествиях, была учреждением общим, руководимым чаще всего нормандцем. Но существовали высшие должностные лица, особые для Нормандии: кравчий (Bouteiller), коннетабль, великий сенешал[373]. По Grand Coutumier de Normandie этот последний имеет надзор за землями и охотой государя, раз в каждые три года посещает все части герцогства и заботится о том, чтобы поддерживать там кутюмы и мир. Он принимает жалобы от населения, наряжает следствие, не оставляет ни одно преступление безнаказанным[374]. Он является в то же время и главой суда. Это иногда сеньор, иногда духовное лицо, как Ротру Уорвикский, епископ Эврё, или Ричард Ильчестерский, епископ Винчестера. Дольше всего эту должность занимал Вильгельм Фиц-Рауль (с 1178 г. по 1200 г.). Это был настоящий вице-король, неутомимый ревизор, законодатель; он был разъездным судьей и шерифом в Англии[375]. После него Иоанн Безземельный в течение четырех лет назначил трех сенешалов, одного за другим. Филипп-Август, еще более недоверчивый, совсем уничтожил эту должность. Единственная должность, которая может сравниться с ней в Нормандии, это — должность коннетабля, которой сеньоры Оммэ владели как наследственным леном. Измена Вильгельма Оммэ в 1204 г. явится одной из главных причин успеха Филиппа-Августа[376].

Местное управление до Плантагенетов принадлежало, главным образом, двум десяткам виконтов, должность которых часто была наследственной[377]. Генрих II считал их неспособными помогать ему в деле домeниальной реорганизации, которое он вел в течение всего своего царствования. Он произвел реформу, уже намечавшуюся Генрихом I и Жоффруа[378]. Приступая к обследованиям, чтобы вернуть утраченные земли и доходы[379], он одновременно учреждал новых агентов администрации и суда, которые стали называться бальи (baiIls)[380]; этот термин отличался такой же неопределенностью, как и наше выражение «доверенный человек», и часто служил для обозначения второстепенного чиновника. Но и слову этому, и учреждению суждено было получить общее распространение; нормандский бальи и английский шериф станут прототипами бальи капетингского. Происхождение нормандских бальи очень темно, потому что нам неизвестен точный смысл слов, употребляемых в хартиях, да и сами составители этих последних, возможно, затруднились бы дать им точное определение. Во всяком случае из документов 1172 г. видно, что в это время уже существовали «бальяжи» или «баллии», обозначавшиеся именами чиновников, которые ими заведовали; так например, северная часть Котантена была baillie Осберта де ла Гёза, а Понт-Одемер был главным городом baillie Вильгельма Мопалю[381]. И такое обозначение округа именем чиновника характерно для бальяжей нормандских и французских раннего периода[382].

Хотелось бы иметь возможность сказать для ясности изложения, что бальи заменил собой виконта и что это он, с этих пор, охранял замок, творил суд, собирал доходы. И примеры этому были. Но в то же время должности бальи, виконта, кастеляна, прево могли и существовать одновременно, и соединяться, и дробиться. В Бессене мы видим наследственного виконта, кастеляна, бальи и двух прево. В Во-де-Вир одновременно существовали два бальи, виконт и прево[383]. Подобное смешение не казалось необыкновенным в средние века. Учреждения в то время скорее наслаивались, чем заменяли собой одно другое.

Роль этих чиновников, и старых и новых, была фискальная и судебная. Финансы и юстиция в Нормандии держались на старинном очень прочном фундаменте, который Генриху II оставалось только обновить. Мы располагаем лишь отрывочными, однако очень важными документами, касающимися нормандских финансов в XII в.[384] Бесчисленные записки с распоряжением о выдаче денег, без которых не производилась никакая уплата, почти все утрачены, так же как и тексты обследований, произведенных с целью восстановления королевских прав. Указания, которые у нас имеются, дают право предполагать, что герцогский домен, очень значительный во времена Вильгельма Завоевателя, был разорен, расхищен и уменьшился во время междоусобий XII в. и большого восстания 1173–1174 гг. То, что от него осталось, приносит всего 12 000 марок дохода. Мы видели, что капетингский домен состоит из разбросанных в разных местах владений и прав. Тоже было и с герцогским доменом в Нормандии. Например, в Руанской епархии города Руан, Дьепп, Арк, Лион (Lions), Лильбонн, Монтивилье, Фекан и Блоевиль имеют своим сеньором герцога, т. е. в них находятся его владения и права, никому не отчужденные, и в некоторых кварталах его откупщики собирают для него налог с домов; в Авраншском виконтстве из отрывка росписи домениальных сборов, мы узнаем, что старый город (cité) и башня в Авранше, городские луга и каштановая роща принадлежат к домену Генриха II[385]. У короля имеются большие леса, находящиеся под строгим надзором из-за дичи. Но штрафы и возмещения убытков, получаемые герцогскими судами, барыши от английской и анжуйской монеты, обращавшейся в герцогстве[386] налоги на торговлю и на рыбную ловлю являются источниками доходов более значительных. Наконец, если у короля оказывается крайняя нужда в деньгах, он взимает чрезвычайные налоги, феодальную «помощь» (aides), щитовой налог. В общем герцогство является для Плантагенетов значительной финансовой силой, тем более, что монета там была в изобилии и что неудобные платежи натурой с давних пор уже почти исчезли. Этой силой Ричард и Иоанн Безземельный будут злоупотреблять; не знаю уж, не следует ли даже сказать, что они высосали из Нормандии все ее жизненные соки.

Финансовая администрация имеет самое большое сходство с той, которая была в Англии: она развивалась параллельно в обеих странах[387]. Курия короля-герцога в тех случаях, когда она занимается финансами, носит название Curia domini regis ad scaccarium[388] («Курия короля, заседающая в Палате шахматной доски»). Палата эта (Échiquier) находится в Кане, где хранится и казна. Сессии ее происходят два раза в год, как и в Англии, — на пасхе и в день св. Михаила, под руководством сенешала Нормандии и казначея. Рядом с важными особами, носившими название баронов Шахматной доски, там были, во времена Генриха I, судьи, являвшиеся компетентными чиновниками; при Генрихе II там еще находятся бароны, но этот термин уже не обозначает непременно сеньоров; специалисты взяли над ними верх, и епископы, которых мы видим в канской Палате шахматной доски в конце его царствования, являются прежними чиновниками, награжденными бенефициями. Система счетоводства, в основе, та же, что и в Англии, но одновременное существование старых и новых откупщиков, виконтов, прево, бальи, на обязанности которых, как и шерифов по ту сторону Ламанша, лежало производить сборы и сдавать счета, чрезвычайно осложняло работу нормандской Палаты шахматной доски. Назначение Палаты было принимать и проверять доходы и субсидии, разбирать спорные дела, очищать счета. Когда епископ Ричард Ильчестерский, чиновник английской Палаты шахматной доски, сделался сенешалом Нормандии в 1176 г., нормандская Палата получила сильный толчок, ожививший ее работу: откупа были пересмотрены, собраны были недоимки, в некоторых случаях накопившиеся за двадцать лет. В итоге англо-нормандская финансовая администрация была по обе стороны Ламанша единой до своим методам, компетенции и относительному обилию средств, которые она доставляла государю.

Часто называли именем Палаты шахматной доски в Нормандии Плантагенетов герцогскую курию, рассматриваемую не как Сметную палату, а как судебный трибунал. В XII в. для того, чтобы судебная курия называлась Палатой шахматной доски, достаточно было, чтобы она заседала в Кане, в зале этой палаты; это вопрос места. Тем более, что курия короля-герцога не разделена на секции, строго специализировавшиеся, и одни и те же лица могли одновременно заниматься и судом, и финансами; к тому же спорные дела фискального характера являлись нитью, связывавшей оба ведомства. Но судебная курия заседает не только в Кане: она по существу своему разъездная. Великий сенешал, коннетабль Нормандии, епископы, носящие в этом случае титул «судей» («justices») председательствуют в пленарных заседаниях (assises plénières), окруженные «высокими особами» («hauts hommes»), а также специалистами[389]. Здесь разбирают тяжбы сеньоров, аббатств или же дела, в которых заинтересован король. Один или два раза в год в каждом виконтстве устраивают заседания менее торжественные, но которые являются точно так же сессией курии. Для незначительных дел раз в год происходят местные сессии, устраиваемые виконтом или бальи. Наконец, и сеньоры, как светские, так и духовные, не утратили своей судебной власти. Некоторые из них даже продолжают разбирать дела об убийствах, преступления, совершенные на большой дороге, а также имеющие отношение к монете, и другие важные дела, касающиеся тяжких уголовных, преступлений («plaids de l'épee»), Но это редко: право такого «высшего суда» (haute justice) почти везде предоставлено лишь герцогским судьям. Из этого видно, что суд и в Нормандии, и в Англии во многих отношениях представляется в одинаковом виде. Даже слова justitiae itinérantes, assisae являются общими для обеих стран[390].

То же самое можно сказать и о судопроизводстве. Развитие его и там и здесь идет параллельно. Следствие под присягой, показания свидетелей являются каролингскими обычаями, которые церковь сохранила во время разрухи X в. Их можно найти, до Генриха II, и в Англии, и в Нормандии; в частности Генрих I пользовался ими в 1133 г. для того, чтобы установить владения епископа Байё. Возможно, что Вильгельм Завоеватель занес их в Англию, но для целей прежде всего фискальных, например, для составления Domesday-Book; он принес с собой также варварскую систему судебного поединка, которая англичанам очень мало понравилась. Королю-юристу Генриху II принадлежит слава распространения системы присяжных. Имея письменный приказ (bref) его канцелярии (writ английского права), нормандские тяжущиеся могли воспользоваться «расследованием на месте» (requenoissant или enquête du pays), заменяющим доказательство посредством судебного поединка или присяги свидетелей, поддерживающих истца. Суд, впрочем, мот отказать в расследовании, если дело было достаточно ясно. Вот протокол заседания, происходившего в Кане в 1185 г.; он составлен совершенно в современном духе: дело идет о тяжбе по восстановлению права представления к пожалованию бенифицием. Судьи собрались вокруг стола Палаты шахматной доски.

«Рауль Фиц-Эд представил письменный приказ (bref) (который он получил от) сеньора короля в заседании суда в Кане Вильгельму Фиц-Рауль, бывшему в то время сенешалом Нормандии, и другим судьям, которые тогда составляли судебное заседание; каковым приказом сеньор король предписывал произвести расследование при посредстве верных людей, чтобы узнать, кто представлял, последнего бенефициария, умершего в церкви Карпикэ, из-за чего возникла тяжба между аббатиссой (монастыря святой Троицы) в Кане и Раулем Фиц-Эдом. Аббатисса сказала, что церковь святой Троицы имела это право с самого основания этой церкви вследствие дарения короля Вильгельма и королевы Матильды, и оно было подтверждено аббатству хартией короля Вильгельма и хартией короля Генриха, сына императрицы Матильды. Выслушав стороны, бароны Палаты шахматной доски и Вильгельм Фиц-Рауль и другие судьи (justices) сеньора короля рассудили в Палате шахматной доски, что расследование не должно быть произведено и что аббатиссе нет надобности вести тяжбу об этой церкви, которая была утверждена за аббатством хартиями государей Нормандии. И таким образом Раулю Фиц-Эду было отказано: в иске о возвращении права против аббатства относительно этой церкви приговором баронов Палаты шахматной доски в присутствии Вильгельма Фиц-Рауля…»[391] (следует двадцать четыре имени).

Система письменных приказов (writ), расследования, охранных грамот, чтобы не допускать насильственного выселения, — все это мы видели действующим в Англии. Но почти несомненно, что нормальное применение расследования в тяжбах, касающихся собственности или владения, началось в Нормандии после какой-то ассизы, или закона, обязанного своим изданием Жоффруа Плантагенету: Генрих II обеспечил систематическое распространение этой процедуры сначала в Нормандии, а потом, спустя несколько лет, и в Англии.

Но Нормандия не сохранила своего преимущества: институт присяжных получил полное свое развитие только в Англии[392].

Нормандия, — учитывая, конечно, в полной мере оговорки, вытекающие из имеющей такое большое значение устойчивости англо-саксонских учреждений в Англии, — была в одно и то же время и корнем, из которого выросло английское королевство, и его ответвлением на материке. Здесь Плантагенеты были так же могущественны, как и по ту сторону Ламанша. Здесь они облагали феодальной военной повинностью, до мелочей расчисленной, здесь они имели и продолжали строить колоссальные замки. Присяга, произносимая при короновании герцога, соответствующая присяге при помазании на царство в Англии, не налагала никаких практических ограничений на власть такого государя, как Генрих II. Наконец, существовал, я не скажу патриотизм англо-нормандский, но англо-нормандская, враждебность по отношению к Франции. Конечно, Нормандия не имела уже такого крепкого единства, как во времена Вильгельма Завоевателя, и очень разноречивые интересы осложняли ее физиономию. Но политика Людовика VI, Людовика VII и Филиппа-Августа ни в какой мере не привлекла Нормандию на сторону Капетингов. Нормандская литература той эпохи отражает только недоверие; к тому же в Нормандии насмехались над французами, над их бедностью, над их скаредностью. Васе, например, в одной части своей Geste des Normands, составленной в 1174 г. после попытки Людовика VII овладеть Руаном, пишет, что французы лживы и вероломны, жадны и скупы. Всегда они стремились разорить нормандцев. Пусть король Генрих не доверяет им. Но нормандцы хорошо знают, как их укротить теми сильными ударами, которые они им наносят, и король Генрих I настолько мудр, настолько храбр и могуч, что он может заставить трепетать Людовика и его присных[393].

IV

Анжу, Турень и Мэн

Анжу, Турень и Мэн не причиняли Генриху II таких сильных забот, как Нормандия, беспрерывно угрожаемая со стороны Капетингов. К тому же он в них не находил ни таких средств, ни таких образцов юридических и административных. Ни в отношении судоустройства и судопроизводства, ни в деле составления актов, ни в административной и фискальной организации, Анжу не ушел так далеко, как Нормандия. Области по Луаре управлялись прево, местными сенешалами и бальи в первоначальном смысле этого слова, т. е. второстепенными чиновниками, которые не имели ничего общего с бальи нормандскими и капетингскими, действовавшими около 1190 г. Самым своеобразным учреждением здесь был сенешал Анжу, важная особа, который часто председательствовал в графской курии в Анжере вместо короля-графа[394]. Генрих II в течение почти всего своего царствования допускал, чтобы эта должность оставалась в руках одного местного знатного человека, Стефана де Марсэ. Одна хартия заставляет самого Стефана де Марсэ рассказать, как он понимал свои обязанности. Один местный сеньор, Гамелен, обидел монахов из Мармутье, которые пожаловались королю. Стефан де Марсэ, очень исходя, призвал виновного к суду, но тот отказался явиться.

«Ввиду знатности Гамелена я это дело замял, поступая таким образом несправедливо по отношению к монахам. Видя это, монахи сказали сеньору королю, что для правого суда меня нельзя найди, а для неправосудия меня находят. Узнав об этом, сеньор король страшно рассердился на меня, и не пожалел для меня самых сильных угроз. Я ушел от него очень напуганный, и привлек Гамелена к суду»[395].

Монахи выиграли свою тяжбу, но Стефан и после этого продолжал оставаться чиновником ненадежным. При вступлении на престол Ричарда он заявил, что казна Шинона уже вся исчерпана. Ричард посадил его в тюрьму и силой заставил отдать то, что он неправедно нажил[396].

В критические периоды короли Англии, за недостатком надежной администрации, вынуждены были вверять луарские провинции своего рода вице-королю. Во время большого феодального восстания 1173–1174 гг. Генрих II поручил охрану Анжу и Мэна преданному ему Морису де Крану[397].

В 1200 г. беспокойный Иоанн Безземельный создал наследственный «дапиферат» для Вильгельма де Рош, который стал сенешалом одновременно и для Анжу, и для Мэна, и для Турени[398].

Анжуйские короли давали таким образом в руки какого-нибудь барона оружие, каким сами пользовались против Капетингов. Они ведь заявляли притязание на наследственное право занимать, в качестве анжуйских графов, должность сенешала Франции и таким образом аннулировали древние права, которые короли Франции имели на некоторые церкви Тура, как например, св. Мартина и св. Юлиана. Генрих II, чтобы поддержать эти притязания, поручил своему приближенному Гуго де Клифу составить Трактат о должности мэра и сенешала Франции, в котором трудно отличить правду от лжи[399].

Генрих II создал этот странный документ, по-видимому, в 1158 г. Для него дело шло о приобретении титула, который ему не достав ал для того, чтобы наложить руку на Бретань. Людовик VII, человек чистый сердцем, дал себя убедить. И Генрих II вступил в Бретань в качестве сенешала короля Франции, заставил графа Конана отказаться от Нантского графства, а несколько лет спустя закрепил свой захват женитьбой сына своего Жоффруа на Констанции, дочери Конана[400]. От этого брака родился Артур, соперник и жертва Иоанна Безземельного. До самой своей смерти Генрих II оставался хозяином Бретани. Он уничтожил анархию и доставил мир мелкому люду. Это он, по-видимому, учредил восемь бальяжей, управлявшихся сенешалами. Он внедрял в бретонское право принципы права нормандского; один из важнейших бретонских юридических памятников, Ассиза графа Жоффруа, носит имя его сына. Она запрещала раздел поместий баронов и рыцарских ленов[401]. Собственно говоря, Бретань именно во время короткого владычества Плантагенетов введена была в поток западной цивилизации.

V

Аквитания

У правление Аквитанией было для Генриха II и его сыновей задачей трудной и неблагодарной; в сущности — лишь начиная с XIII в. можно будет говорить об английском управлении в этой области. В XII в. Аквитания продолжает представлять собой зрелище феодальной анархии, такой, какая была во всей Франции во времена Гуго Капета. Царствование Вильгельма X, отца Алиеноры, было полно насилий, разбоя, мелких войн, которые, впрочем, нравились герцогу, хотя он и не всегда выходил из них победителем[402]. Вот почему, не имея наследника мужского пола, он поручил свою дочь Алиенору Людовику Толстому, чтобы избежать распадения своего герцогства, уже утратившего в течение последних двух веков значительную часть принадлежавших ему земель. После своего брака с Алиенорой, Людовик VII оказался неспособным удержать бразды правления в своих руках; его чиновники не могли поддержать порядка и с большим трудом собирали то там, то сям кое-какие платежи[403]. Каковы были, в точности, феодальные узы, связывавшие знать Пуату и Гаскони с герцогом? Историки редко определяли их, по недостатку ли текстов или потому, что эти связи но поддавались определению. Граф Ангулемский утверждал, что за большую часть своих ленов он должен был приносить присягу (оммаж) только королю Франции[404]. Даже мелкие сеньоры, «баккалавры» (bacheliers) Пуату отказывали Плантагенетам в, выполнении своих феодальных повинностей[405]. Впрочем, и присяга имела весьма мало практического значения;, вероломство знати Пуату вошло в поговорку: «страна очень воинственная, верность неустойчивая», скажет Вильгельм Бретонец[406]. Ни духовенство, получавшее, однако, множество дарений, ни города не могли явиться здесь надежной опорой.

Единственная политика, которую можно было проводить, — это поддерживать и увеличивать герцогский домен, иметь крепкие замки, чтобы сделать сношения возможными и поддержать престиж государя, поставить чиновников там, где можно было собирать какие-нибудь деньги, и поручить общий надзор за страной нескольким надежным людям. Все это и сделал Генрих II. Его первоначальный домен состоял из округов (prévôtés) Пуатье, Ниор, Бенон, Ла-Рошель, Сен-Жан-д'Анжели, Фонтенэ-ле-Конт и нескольких других разбросанных там и сям владений[407]. Он купил за 15 000 фунтов графство Маршское. В течение царствования его и его сыновей были заняты в несколько приемов графство Ангулемское, виконтство Лиможское, графство Пери горское и у Капетингов оспаривались прежние владения, расположенные в Аквитании, Берри, Овернь, Тулузэн. Богатое Ангулемское графство со своими роскошными полями, грозными замками, дорогами, идущими из Парижа в Бордо, было особенно ценной добычей. Иоанн Безземельный лишился его, когда подписал в 1200 г. в Гулэ мир с Филиппом-Августом, но скоро вернул себе, женившись на наследнице этого графства Изабелле.

Такую политику можно было вести только ценой беспрестанных войн, и она требовала почти постоянного присутствия короля или членов его семьи. Ричард Львиное Сердце провел большую часть своей жизни между Луарой и Пиренеями в качестве Аквитанского герцога при жизни своего отца Генриха II, а потом в качестве короля. Алиенора, умершая только в 1204 г., хотя и обремененная годами, но все время крепкая, подвижная, неоднократно играла выдающуюся роль в истории Аквитании. Она была по праву госпоже этой страны. Под ее опекой, начиная с 1169 г., ее юный сын Ричард пользовался герцогскими прерогативами; Алиенора поселилась во дворце в Пуатье и оставалась бы там все время, если бы безрассудно не содействовала поднятию большого восстания против своего мужа в 1173 г. Генрих II двенадцать лет держал ее в плену. В 1185 г. он воспользовался ею, чтобы отобрать Аквитанию у мятежного Ричарда. При вступлении на престол Иоанна Безземельного она сама лично принесла ленную присягу (оммаж) Филиппу-Августу за герцогство Аквитанское. Она совершила продолжительный объезд этой страны, и только благодаря ей Аквитания не ускользнула из рук ее сына, враги которого стали на сторону Артура[408].

Еще больше, чем в Нормандии, самым главным средством для господства являлся здесь замок. Так как нельзя было требовать регулярного выполнения повинностей охранной и военной (de garde et d'ost), то охрана укрепленных мест была поручена шайкам бродяг, в роде шайки пресловутого Меркадье[409], к великому ущербу для соседнего населения. Над кастелянами стоял сенешал. Учреждение этой высокой должности принадлежит, по-видимому, отцу Алиеноры Вильгельму X, который заимствовал мысль об этом у своего соседа, графа Анжуйского. Эту должность сенешала занимали люди из местной знати. Один из них, Рауль де Фе, дядя Алиеноры, был отлучен за свои вымогательства в ущерб церкви. Генрих II после этого попробовал поручить эту должность англичанину, графу Солсбери, которому он дал очень широкие полномочия; один вельможа из Пуату, Гуго Лузиньян, убил этого англичанина ударом меча в 1168 г. Генрих II вернулся опять к выбору на месте. Ричард Львиное Сердце имел в этом отношении, по-видимому, более счастливую руку. Впрочем, он не был лишен и политического смысла. С самого начала своего царствования он назначил сенешалом старого служащего, смелость и пригодность которого была испытана, Петра Бертона, бывшего Беномского прево; Петр Берген жестоко усмирил восстания, и благодаря ему Пуату остался за Плантагенетами в течение всего времени, которое Ричард провел в погоне за приключениями на Востоке. Петр Берген ведал только Пуату; Гасконь составляла другое сенешальство, порученное верному человеку, Жоффруа де ла Сель. Иоанн Безземельный не сумел сохранить эту организацию. Как только он получил герцогство из рук своей матери, администрация Аквитании стала отличаться беспорядочностью и непоследовательностью. В продолжение первых трех лет его царствования было то два сенешальства, то одно: должности эти то вверялись надежным людям из французов или англичан, то предоставлялись местным баронам или же предводителям шаек[410]. Боязнь увидеть Пуату перешедшим на сторону Артура сводила Иоанна Безземельного с ума. К счастью для него, население Пуату так же мало хлопотало о переходе под владычество короля Франции, как и о признании его власти, и стремилось только к собственной независимости.

VI

Отношения Плантагенетов с заморской знатью, духовенством и городам

Администрация Плантагенетов, искусная в Нормандии, еще не оформившаяся в Аквитании, показалась знати очень обременительной[411]. В Нормандии эта знать уже давно была укрощена: феодальная система действовала там со всей своей логической последовательностью к полной выгоде сюзерена. Но нормандских баронов удерживал только страх, великое восстание 1173 г. вполне это подтверждает; порывы энтузиазма в проявлении преданности, вызванные храбростью и великодушием Ричарда Львиное Сердце, и примеры такой непоколебимой верности, как та, которой отличался Вильгельм Маршал, недостаточны, чтобы доказать существование искренней привязанности. Даже в Нормандии многие знатные, находясь в нужде, готовы были стать на сторону того, кто больше даст. В Анжу Генрих II мог укрепить за собой владение графством в первые годы своего царствования лишь ценой войны со своим собственным сыном Жоффруа, которому помогал могущественный барон Пуату, виконт де Туар[412]. В юго-западных областях типичным представителем баронства этой эпохи был Бертран де Борн, воин-поэт, нестерпимый хвастун, который видел удовольствие только в резне и пожарах; из этого маньяка хотели сделать южного патриота, желавшего защитить «национальность»; но он охотно переходил из одного лагеря в другой, когда его побуждала к этому его страсть к драке или какой-нибудь личный интерес[413]. Генрих II в течение первых годов своего царствования занят был, главным образом, подавлением феодальных восстаний, в Пуату. Графы Ангулемский, Маршский, Перигорский, виконты Туарский и Лиможский, сеньоры Сентонжа, а на юг от Гаронны граф Бигорский, — все это были опасные противники. В 1173–1174 гг., поддерживаемые Алиенорой и сыновьями короля, они нашли союзников во всех владениях Генриха II и чуть было не свергли его. После этой отчаянной авантюры Ричард Львиное Сердце был в течение нескольких лет верным наместником своего отца и все свое: время проводил в битвах и в разорении страны. Он составил себе отряд из рыцарей под названием «Миролюбцы» (Pacifiques), чтобы истребить разбойников. Сделавшись королем, Ричард после своего крестового похода на Восток вернулся в Пуату, чтобы там закончить свою беспокойную жизнь. Подстрекаемые под шумок Филиппом-Августом, бароны Пуату до конца оставались враждебны Плантагенетам[414].

Грубость Ричарда встретила не больше покорности и со стороны бретонцев: в 1196 г. он попытался заставить их отдать ему его племянника Артура; они отказались и обратились к королю Франции. Ричард страшно опустошил Бретань, не добившись ничего, кроме раздражения населения. Ваннский епископ, который оберегал Артура, передал его Филиппу-Августу[415]. Когда Ричард умер перед замком Шалю, знать Бретани, областей по берегам Луары и Пуату признала Артура своим государем.

В принципе духовенство не могло отделять свое дело от дела государя; ведь нового герцога Нормандии опоясывал герцогским мечом архиепископ Руанский; нового герцога Аквитании провозглашали аббатом Сент-Илер-де-Пуатье, и он отправлялся в Лиможский собор получить кольцо св. Валерия при обычных в таких случаях кликах. Большая часть хартий Плантагенетов, относящихся к их заморским землям, являются дарениями, подтверждениями и всякого рода привилегиями в пользу церкви[416]. Зато почти везде они желали, чтобы избирались угодные им прелаты, и требовали предоставления им регалии. В обеих линиях, Вильгельма Завоевателя и Жоффруа Плантагенета, они получили от своих предков в наследство традицию власти, которую поддерживали, несмотря на успехи папства и усиление григорианского духа. Генрих II и Ричард воспретили папским легатам въезд в свои земли, противодействовали захватам, поощряемым новым каноническим правом, поддерживали свои притязания на вмешательство в выборы, даже в почти независимых крупных феодах, как например виконтство Лиможское[417].

В Нормандии, несмотря на такую тиранию, нормандские епископы проявляли по отношению к Плантагенетам такую преданность, которую только сумасбродства Иоанна Безземельного могли поколебать[418]. Напротив, в Пуату и в Аквитании духовенство сопротивлялось, сначала потому, что вообще власть Плантагенетов не была там твердо обеспечена, а также следствие того, что Людовик VI поколебал здесь авторитет государя, когда добивался содействия церкви браку его сына с Алиенорой: он предоставил архиепископу Бордо, епископам Пуатье, Перигё, Ангулема, Сента и Ажана «полную каноническую свободу для выборов епископов и аббатов, без обязательства оммажа, присяги и верности»[419]. В результата получилось то, что архиепископ Бордосский, Жоффруа дю Леру, смотрел на себя, как на независимого государя, и воображал, что может царствовать над Борделэ. Генриху II и Ричарду часто удавалось овладеть выборами и провести своих кандидатов. Но именно в Бордо, Лиможе, Пуатье происходили конфликты, совершались насилия, грубые изгнания. Иоанн Безземельный, по внушению Алиеноры, решил отдаться под покровительство Бордосского архиепископа, Ильи де Мальмор; этот человек, в сущности, очень мало достойный одобрения, остался верен Иоанну и содействовал тому, чтобы он сохранил за собой Аквитанию[420].

Между Плантагенетами и заморской буржуазией не было искреннего союза. Даже в Нормандии они отмеривали свои уступки довольно скупо. Коммуны они учреждали только для того, чтобы иметь солдат[421].

Уже давно короли Англии помышляли о том, чтобы наделить специальными вольностями города, которые по своему положению охраняли подступ к Нормандии и группировались вокруг какого-нибудь замка. Таким был построенный Генрихом I на границе город Вернейль[422], который в свое время с такой силой отобьет атаки Филиппа-Августа, или Бретейль — важное укрепление, созданное Вильгельмом Завоевателем; кутюмы этого города послужили образцом для сеньоров, основывавших города на границах Уэльса[423]. Но для характеристики политики Плантагенетов в этом отношении типичной является история Руана. Руан получил полезные привилегии судебного порядка, финансового, экономического, но без права самоуправления, по хартиям Генриха I, Жоффруа и Генриха Плантагенета. Около 1170 г. он принял титул «коммуны», и были составлены его «установления» (Etablissements)[424], столь знаменитые в истории городских вольностей. Но этот титул «коммуны» в отношении Руана является довольно обманчивым: государь сохранял право высшего суда (haute justice), сам избирал мэра из представляемого ему списка кандидатов, контролировал муниципальную администрацию. С другой стороны, жители этого города несут строго определенные военные обязанности. Мэр является начальником милиции; когда он, по приказанию короля, созывает людей коммуны и ведет их в поход, никто не смеет ослушаться:

«Если коммуна должна выступить за пределы страны, по приказанию короля или его юстициария, мэр и эшевены назначат тех, кто должен будет охранять город; тот, кого после выступления найдут в городе, будет уличан оставшимися для охраны города и представлен в распоряжение мэра и эшевенов на предмет разрушения его дома или присуждения к штрафу в 100 шиллингов, если у него нет дома. Если в то время, когда коммуна находится в походе, кто-нибудь уйдет без разрешения мэра и эшевенов, то он также поступит в их распоряжение»[425].

«Руанские установления» сделались образцом городских хартий. Плантагенеты обеспечили им распространение, потому что в них они находили двойную выгоду — вследствие значительного ограничения муниципальных вольностей, а также вследствие гарантий военной службы горожан. В течение десяти лет, которые предшествовали завоеванию Нормандии Филиппом-Августом, хартии этого типа были дарованы или навязаны Эврё, Байё, Алансону, Фекану, Гарфлеру, Монтивилье, Фалезу и т. д.[426]. Иоанн Безземельный в тех хартиях, которые он дал в 1202 г., специально обозначает свое: желание, чтобы в таком-то городе была коммуна все время, пока это ему будет угодно, и чтобы эта коммуна немедленно приступила к приготовлениям для сопротивления королю Франции[427]. Таким образом учреждался настоящий городской (вассалитет, который допускал также и субинфеодацию.

В Аквитании Плантагенеты встретили больше затруднений. Герцогские города, управляемые непосредственно прево или сенешалами, с трудом переносили их вымогательства. Пуатье во времена Людовика VII попытался сбросить с себя это ярмо. Генрих II, в тот период, когда угрозы со стороны феодалов принудили его к уступкам, между 1173 и 1178 гг., даровал этому городу и Ла-Рошели коммунальную хартию, которая сводилась к вольностям Руана. Алиенора и Иоанн распространили эту систему, и Байонна, Ниор, Сент, Сен-Жан-д'Анжели и остров (Элерон получили хартии, в общем составленные по образцу руанской и ла-рошельской, для того чтобы (как это и оговаривалось) иметь возможность лучше защищать права короля Англии и их собственные права[428]. Приблизительно в то же самое время Бордо, живший особой жизнью, также сделался коммуной, управляемой своими выборными должностными лицами (jurats), но он пользовался гораздо большей независимостью[429]. Что касается Лиможа и Ангулема, то их отношения с Генрихом II и Ричардом были очень бурными; горожане сражались за независимость своих графой, и только в 1204 г. Ангулем, сделавшийся доменом Иоанна Безземельного, получил ла-рошельскую хартию[430].

Система «Установлений» Руана и Ла-Рошели — это надо повторить — имела своей целью дать королю Англии сильные, хорошо защищенные города и обученных горожан, готовых принять участие в военном походе. Город находился в руках муниципальной аристократии, верность которой учитывалась. Расчет этот был верен лишь отчасти: высшие слои города в будущем станут считаться только, со своими непосредственными интересами.

VII

Честолюбивые замыслы относительно Средиземного моря

Генриха II обвиняли в стремлении к мировому владычеству. Эта древнеримская мечта была мечтой многих людей в средние века, но во всяком случае несомненно; что Генрих II отличался огромным честолюбием. Он хотел распространить свою власть до берегов Средиземного моря и по ту сторону Альп[431]. Мы видели, что он предъявлял притязания на возвращение Тулузского графства, старинного владения Аквитании; его сын Ричард принял оммаж от графа Раймонда VI. Союз с графом барселонским (1159 г.), брак одной из дочерей Генриха II с королем Кастилии (1170 г.) и Ричарда с Беренгардой Наваррской (1191 г.), намеченный союз Иоанна Безземельного с наследницей Савойи (1173 г.), оммаж Ричарда императору Генриху VI за королевство Арелатское и Бургундское (1193 г.), его властное поведение в Сицилии (1190–1191 гг.), честолюбивая мечта, которую лелеял Ричард, наложить руку на Иерусалимское королевство и на восточную империю и заставить выбрать себя императором после смерти Генриха VI, — все эти факты, все эти не удавшиеся планы выдают манию величия, которая, без сомнения, способствовала ослаблению и крушению «анжуйской империи»[432]. Но если бы у Франции, во время этих бурь конца XII в., не было такого человека, как Филипп-Август, то капетингская королевская власть, стиснутая со всех сторон, без сомнения, не устояла бы. Краткий очерк, который мы только что сделали, приводит действительно к тому выводу, что нормандские короли подготовили, а первые два Плантагенета осуществили создание самой сильной феодальной монархии, какую только знала Европа. В некоторых отношениях она даже разбивала феодальные рамки и свои принципы и приемы она заимствовала от управления Карла Великого. Чтобы остановить ее успехи, нужно было большое и продолжительное усилие.

Глава четвертая

Противодействие Капетингов английской гегемонии. Успехи французской монархии 1152–1201 гг.

I

Средства, которыми располагала королевская власть

За время от развода Людовика VII с Алиенорой и образования анжуйской державы до того момента, когда Филипп-Август нашел способ отнять наследственные владения у Иоанна Безземельного, три крупных факта являются преобладающими в истории капетингской монархии: ее авторитет растет в королевстве и она находит себе новую опору, горожан; ей приходится пускать в ход почти все свои средства, и старые и новые, в изнурительной борьбе против анжуйской династии; наконец, ее честолюбивое стремление победить в этом давнишнем споре, жить и расти, наталкивается на две старые традиционные силы, на империю и святой престол, которым нет никакого дела до столкновения между «мелкими королями» Запада, но которые хотят восстановить мир среди христиан и увлечь их в крестовый поход, в котором Капетинги могут лишь напрасно истощать свои силы.

Удивительно, что Капетинги смогли в течение целого полувека сопротивляться Плантагенетам. С севера, с запада, с юга королевский домен, все еще незначительный, подвергался угрозе. Какие средства, какие обстоятельства могли использовать с выгодой для себя Людовик VII и молодой Филипп-Август?

Самым важным ресурсом королевской власти был личный гений короля. Людовик VII, который будет иметь своим преемником перворазрядного государственного человека, и сам был в молодости активен и воинствен и на всю жизнь сохранил способность быть жестким и даже жестоким[433]. Но измена Алиеноры, которую он страстно любил, и неудача крестового похода усилили его склонность к благочестию и покорность церкви и притупили в нем способность судить, решать и настаивать. Церковные писатели осыпают его похвалами за благочестие, смирение, простоту нравов, но к этому прибавляют, что его легко было обмануть и что он был «почти идиотом»[434]. Едва он достиг пятидесятидевятилетнего возраста, с ним, в самом начале 1179 г., сделался частичный паралич. С этих пор он начал чахнуть. 1 ноября приступили к помазанию на царство его наследника Филиппа, которому только что минуло четырнадцать лет; официально было два короля, царствовавших совместно, что, впрочем, не было новостью. В июне 1180 г. советники молодого Филиппа стали высказывать опасения, как бы кто-нибудь не злоупотребил болезненным состоянием старого короля, и у Людовика VII отняли печать[435].

Родившись в Париже 21 августа 1165 г., Филипп был в возрасте пятнадцати лет, когда умер его отец, — 19 сентября 1180 г.[436]. Пусть не ждут, что мы дадим здесь «портрет» этого великого короля, годный на все время его царствования. Люди меняются. Драмы и опыт жизни, отмеченной великими событиями, изменяют характер и обрезывают крылья честолюбивым мечтам. Филипп, конечно, сильно изменился в течение своего сорокатрехлетнего беспокойного царствования и даже за тот период, который мы теперь изучаем. На склоне своей жизни он станет любителем пожить, осторожным, хитрым, довольно циничным. В тот момент, когда он юношей внезапно встал на путь политической карьеры, полной подвохов, этот «неряшливый мальчик», нервный, впечатлительный, подверженный болезненным страхам и галлюцинациям, любил, однако, дело, охоту и мало думал об учении; его никак не могли обучить. латыни[437]. Мать его, Адель Шампанская, передала ему свой, ум, свою любовь к власти и славе[438]. Ему едва минуло двадцать два года, когда граф Фландрский говорил о нем, что он был осторожен и силен в действии и не забывал ни добра, ни зла[439].

Опасности, которые он пережил в течение первой части своего царствования, сложные интриги, показавшие ему людей в их настоящем свете, заставили его очень быстро созреть. Его «завещание» 1190 г., которое он продиктовал, имея двадцать пять лет от роду, является делом вполне зрелого и владеющего собой политика. Наконец, крестовый поход, знакомство с миром средиземноморским и восточным довершили его развитие. Мне кажется, что историки не поняли, какое огромное значение имело в этом отношении его двухмесячное путешествие по Италии (октябрь — декабрь 1191 г.). Он увидел Рим с его памятниками, узнал, что такое папская курия, которую он тщетно старался склонить на свою сторону: он мог оценить ее осторожность, хитрость и трудность извлечь из нее какую-нибудь пользу. Он видел большие итальянские республики, как Сиена и Милан, где горожане так могущественны. В Милане он имел свидание с гордым императором Генрихом VI[440]. Но эти годы усиленного формирования, а также серьезная болезнь, которой он страдал в Сирии, изнурили его нервную систему. Он вернулся во Францию физически ослабевшим, лысым, кривым, нервно больным, подверженным неосновательным страхам. Он серьезно верил в то, что Ричард Львиное Сердце хотел его убить. Это состояние неврастении было острым в то время, когда он женился на Изамбуре Датской в 1193 г.; он был бледен и дрожал, когда происходила церемония коронации королевы и не мог закончить обряд венчания[441]. И однако ничто не могло сломить его моральные силы; Ричард и Иоанн Безземельный никогда не находили его ослабевшим.

Как бы рано он ни созрел, все же в первые четыре-пять лет его царствования управляли, очевидно, его родственники и, советники. После смерти Сугерия (13 января 1151 г.)[442] и ухода тамплиера Тьерри Галерана (около 1163 г.)[443], в окружении Людовика VII не появлялось ни одного выдающегося государственного человека. Можно было думать, что настало время посредственностей, когда Людовик при приближении смерти поручил оберегать молодого короля пустому и непостоянному графу Фландрии, Филиппу Эльзасскому; граф, окруженный блестящим рыцарством, держал королевский меч во время церемонии коронования и выступал в качестве «опекуна», к великому неудовольствию королевы Адели и ее братьев[444]. Шампанцы, однако, скоро взяли верх; на их стороне была очень влиятельная семья советников, Клеманы, мелкие сеньоры из Гатинэ, которые, по-видимому, руководили администрацией в эти критические годы[445]. Около 1184 г. это руководство перешло к Вильгельму Белорукому, Реймскому архиепископу, брату королевы Адели[446]. Во время крестового похода он вместе с королевой Аделью исполнял обязанности «вице-короля»; Филипп-Август в своем завещании 1190 г. поручил именно им заботу о том, чтобы устраивать раз в четыре месяца прием для «выслушивания и разрешения жалоб людей королевства». В этом же документе, рядом с двумя регентами, упоминаются Бернард, Гранмонский приор, Вильгельм де Гарланд, Петр Маршал, клерк Адам и шесть парижских горожан; правительственный персонал набирается в эту эпоху и долго еще будет набираться из мелких сеньоров, клириков, разночинцев Иль-де-Франса и Орлеане. Мы очень мало знаем о них. Мы видим только, что Филипп-Август, возмужав, сумел использовать их компетентность и преданность, требуя в то же время, чтобы его держали в курсе дел и советовались с ним, даже когда он был далекой Клерк Адам был его сборщиком государственных доходов, приор Бернард — советником по религиозным делам[447].

Что же касается пяти высших должностей, относительно которых можно было бы опасаться, что ими завладеют люди, способные вызвать подозрения в короле, то Филипп-Август должность канцлера те замещал с 1185 г., а должность сенешала Франции упразднил после смерти своего дяди Тибо Блуаского, занимавшего ее. На остальные он назначил доверенных людей, взятых им из Бовэзи: мелких графов Болтонского и Клермонского, Дрё де Мелло, сеньоров Санлиса[448].

Вокруг этих лиц группировалась «Курия короля», то украшенная баронами и прелатами, случайно приезжавшими или созываемыми на собрание, то сведенная лишь к составу постоянных чиновников. Мы уже описали ее. В течение XII в. она мало изменилась. Здесь не было ничего подобного удивительным успехам в области администрации, финансов, суда, достигнутым по ту сторону Ламанша. Франция отставала на сто лет.

Однако три важные черты отмечают развитие Curia regis. Прежде всего в ней разбирают крупные тяжбы: епископы привлекают к суду герцогов, и графов или какую-нибудь коммуну; так, в 1153 г. епископ Лангрский судится в курии с герцогом Бургундским; в 1165 г. аббат Везелэ — с графом Неверским; в 1190 г. епископ Нуайона — с его горожанами.

С другой стороны, допускают, чтобы дела расследовались и велись профессиональными юристами, как «jurisperitus Мainerius», и случается, что в присутствии баронов произнесение приговора передается именно этим специалистам; прибавим, что «Дворец» Старого Города (Palais de la Cité) в Париже становится главным судебным центром[449]. Наконец, часто устраиваются имеющею важное значение собрания курии[450], и при Людовике VII они нередко играют решающую роль в вопросе организации крестового похода или ведения воины с Англией. Несомненно, указы общего характера, исходившие от этих собраний, как, например, указ 1155 г. об установлении мира на десять лет в, интересах церкви и народа[451], не имели никакого практического значения; и только те, которые относились к крестовым походам, были применены на деле. Но было важно то, что король получал для своих больших предприятий, как и для своих судебных приговоров, одобрение своих баронов, и епископов; без них он ничего не мог сделать[452]. Видя, что король Людовик VII необдуманно ввязывается в войну с Жоффруа Плантагенетом, Сугерий пишет ему:

«Подождите до того времени, когда вы будете иметь мнение ваших верных епископов и баронов, которые в силу преданности, которой они обязаны королевству и короне, помогут вам всеми своими силами сделать то, что они вам внушат».

Этот текст ясно указывает на ту выгоду, которую доставляло Капетингам их феодальное право требовать совета у баронов. Свою моральную силу перед церковью и народом Людовик VII и Филипп-Август получали, без сомнения, от помазания на царство и от монархической традиции, но по отношению к баронам они ее заимствовали из своего звания сюзерена. И мы увидим, как Филипп извлекает решительную выгоду из своей феодальной прерогативы. Curia, именно в силу своего феодального характера, делается в его руках опасным орудием.

Что же касается силы материальной, то ее король черпал все еще, главным образом, из своего домена. Людовик VII упустил Аквитанию и ничего не присоединил. Но Филипп уже в первые годы своего царствования наверстал потерянное время. Не говоря уже о нормандских и бэррийских кастелянствах, которые, как мы это увидим, он вырвал у Плантагенетов, он приобрел Артуа благодаря своей женитьбе на Изабелле Геннегауской; а также графство Амьенское, Мондидье, Руа и Перонну. Королевское кастелянство Монтреиль-сюр-Мэр, до тех пор изолированное, оказалось, таким образом, примыкающим к домену, и у королевской власти явились виды на Ламанш[453]. Наконец, в управлении доменом произведено было капитальное нововведение. В течение более чем столетия домен эксплуатировали и им управляли право. Королевский прево обычно владел своей должностью как леном, и стремился сделать ее наследственной; он эксплуатировал королевские земли, собирал доходы, арестовывал и судил преступников, командовал королевским замком в городе, собирал феодальное войско. Некоторые прево уже были проникнуты тем агрессивным и властным духом королевского чиновника, который впоследствии приведет мало-помалу к разложению феодальной организации[454]. Но прево приносили еще больше вреда, чем пользы, своими грабительскими инстинктами и жестокостью, которые выводили из себя церковь, горожан и крестьян; их управление, часто подозрительное, их строптивость беспокоили королевских советников, которые лишь изредка совершали объезды для посещения отдаленных превотств[455].

У Филиппа-Августа явилась мысль увеличить число этих, ревизий, предложить совершающим объезд советникам оставаться на долгое время для того, чтобы творить суд и наблюдать за поступлением доходов; так мало-помалу возник институт, который должен был лучше содействовать успехам капетингской монархии, институт бальи[456]. Время его учреждения невозможно установить точно, тем более, что термин bailivus употреблялся в смысле вообще агента и должен был еще долго сохранять это неопределенное значение. Однако за — время с 1184 по 1190 г. имеется около пятнадцати писем Филиппа к своим «прево и бальи»[457], и мы, думается нам, имеем право считать, что здесь дело идет о бальи, делегируемых курией для суда[458] и надзора за прево. Все эти письма имеют целью защищать церкви и аббатства; можно предположить, что одним из мотивов создания этого учреждения и было недовольство духовенства, недостаточно защищенного от грабительства прево и часто ими притесняемого.

Но решающим документом в этом отношении является июньский укав 1190 г., содержащий в, себе Завещание, обнародованное Филиппом перед своим отправлением в Святую Землю. Представляется несомненным, что институт бальи именно при этом получает силу и определенность, которых он раньше не имел. В известном количестве земель, «обозначенных собственными именами», король учредил бальи. Каждый месяц они будут устраивать судебное собрание, в котором жалующиеся найдут немедленно правосудие, и права короля будут охранены; следуемые королю штрафы будут записаны. На трех сессиях, которые ежегодно будут устраиваться в Париже регентами, бальи будут докладывать о делах своих округов. В каждом превотстве они назначат четырех верных людей (prudhommes), мнение которых будут всегда спрашивать; в Париже их будет шесть. Прево не могут быть сменены властью бальи, ни бальи — регентами без утверждения короля, за исключением важных случаев[459].

По возвращении Филиппа во Францию, за время с 1191 по 1201 г., мы видим бальи действующими в Орлеане, Сансе, Этампе и, в особенности, в землях, вновь присоединенных или угрожаемых: в Артуа, Вермандуа, Бурже, Жизорэ. Они носят различные названия: бальи, офисье, асессор, юстициарий, коннетабль. Это — рыцари, принадлежащие к семьям, которые будут доставлять королевской власти в ХIII в. многочисленных администраторов, как Бетизи, Ла-Шапель[460]; в этом отношении уже создается традиция.

Это дело, по нашему мнению, внушено Филиппу-Августу и его советникам англо-нормандскими учреждениями[461]. Это даже очевидно. В первые годы царствования Филиппа Генрих II доказал себя дружески расположенным к этому молодому королю, который впоследствии будет так безжалостно травить его; они устраивали свиданья, сообща издали указ в 1184 г.[462] Сыновья Генриха живали при французском дворе. Нормандией, Анжу, Аквитанией управляли сонеталы, являвшиеся крупными бальи, которым был поручен надзор за местными чиновниками, и Капетинги это хорошо знали; у Людовика VII, когда он был герцогом Аквитании, существовали сенешалы[463]. Ежемесячное судебное собрание является учреждением нормандским. Но капетингские бальи еще более похожи на разъездных судей и шерифов Англии; они соединяют в себе обязанности тех и других: как разъездные судьи, они являются от Curia regis и группируются в коллегии, чтобы творить суд и поддерживать прерогативы и права короля; как шерифы, они являются представителями короля, получают от него инструкции, наблюдают за его финансами, отдают ему отчет в том, что происходит. Четыре человека от превотства — это четыре человека, представляющие township в курии графства. Таким образом, оправдывается, по этому определенному пункту, утверждение Рауля Диси[464], что Филипп заимствовал администрацию у Генриха II.

Главней задачей бальи все более и болею являлось обеспечить исправное ведение финансовых дел. Но надо было также изыскивать новые источники доходов. Людовик VII сравнивая свою скромную жизнь с жизнью короля Англии, говорил: «у нас, французов, только хлеб да вино, и мы и этим довольны»[465]. Филипп-Август находил такую бедность невыносимой и искал способов ввинти из нее.

Пропорционально сделанным присоединениям увеличивались и доходы от домена — всякого рода платежи, налоги взамен повинностей, — обычно находящиеся на откупе у прево. Право постоя и содержания (droit de gIte et de procuration), T. e. право, которое, по древним традициям, предоставлялось королю во время его путешествий, особенно в некоторых церковных землях, жить и кормиться самому и его свите, — это право начинало уже в те времена выкупаться за определенный ежегодный налог. Дорожные пошлины (péages), рыночные (tonlieux), сборы с евреев давали значительные доходы; наконец, существовали штрафы и доходы от суда, канцелярские пошлины, прибыль от чеканки монеты[466]. Этими доходами крупные бароны пользовались в своих княжествах совершенно так же, как Людовик VII и Филипп в королевском домене. Но в качестве патрона большого количества епископств и аббатств вне пределов домена король имел доходы, выходившие из рамок сеньориальных, и уже до начала царствования Филиппа-Августа было бы не вполне правильно говорить, что в финансах Капетингов не было ничего монархического. Регалия, получаемая во время вакантности епископской или аббатской кафедры, могла быть так стеснительна, что церковь стала добиваться ее выкупа[467]. Если не считать английского короля, то ни один крупный вассал не располагал таким обширным правом регалии. На основании именно этого права и престижа короны Филипп требовал от аббатств значительных денежных подарков или же допуска его монеты в их владения[468]. Наконец, король в качестве верховного сюзерена теоретически имел право взимать «рельеф» — пошлину при каждой перемене владельца лена, который тот держал непосредственно от него. Филипп-Aвгуст, начиная с эпохи, изучаемой здесь, стал требовать осуществления этого права. В 1192 г., пользуясь благоприятными обстоятельствами, он потребовал от нового графа Фландрии «рельеф» в размере 5 000 марок серебром труасского веса, что равнялось годовому доходу с этого лена, а с Рено де Даммартена, утвержденного во владении графством булонским, — «рельеф» в 7 000 арраских ливров. В 1199 г. граф Неверский заплатил «рельеф» в 3 000 марок серебром труасского веса. В 1200 г., при заключении договора в Гулэ, Иоанн Безземельный обещал уплатить «рельеф» в 20 000 марок стерлингов[469]. Очень трудно, особенно в период потрясений в области монетного дела, к которому относится изучаемое нами время, дать представление о покупательной силе денег в средние века. Но можно отметить для сравнения, что Филипп обещал консулам Генуи за три года перед этим 5 850 марок за то, чтобы его перевезли в Святую Землю с 650 рыцарями, 1 300 оруженосцами, 1 300 лошадьми с оружием, багажом и продовольствием[470].

Король имел также право получать феодальную «помощь» (aide) деньгами в четырех случаях (выкупа короля из плена, посвящения в рыцари старшего сына, выдачи замуж дочери, крестового похода). Это был настоящий налог. Но история «помощи» на крестовый поход при Людовике VII и Филиппе-Августе не позволяет думать, что тогда уже настало время для установления королевской подати во Франции. Эта история, которую нужно сопоставить с историей субсидий, испрашивавшихся Филиппом Красивым у трех сословий, является к тому же очень интересной и тем более любопытной, что такая «помощь» получила в XII в. характер международный. На ней следует остановиться.

В 1146 г. на торжественном собрании в Везелэ, где Людовик VII принял крест, у него явилась мысль обложить всех своих подданных, которые не идут в крестовый поход, очевидно, по внушению присутствовавших там представителей; церкви, таких, как Сугерий[471]. Несмотря на то, что Людовик VII обещал[472] не превращать этой субсидии в постоянный налог, она была дурно принята — воплями об ограблении бедных и церквей. В дальнейшем пожелали установить во Франции и Англии общий налог на несколько лет для того, чтобы дать христианам Святой Земли возможность устоять. Людовик VII и Генрих 11 намеревались установить такой налог в 1166 г.[473] У нас есть текст франко-английского указа, изданного в июне 1184 г., озаглавленного: «Постановление о помощи Иерусалимской земле, одобренное Филиппом, королем Франции, и Генрихом, королем Англии, с общего согласия епископов, графов и баронов их земель. Этот налог, установленный соответственно ценности имущества, должен был, взиматься в каждой епархии английской и французской одним тамплиером и одним госпитальером при содействии в каждом приходе священника и двух лояльных прихожан[474]. Мало вероятно, чтобы он был собран. Но не так было с пресловутой «десятиной Саладина», собираемой в пользу крестоносцев, отправляющихся, чтобы отнять у Саладина Иерусалимское королевство. Начиная с января 1188 г., короли Франции и Англии уговорились относительно мер, которые должны были быть при этом приняты, предварительно посоветовавшись с баронами и прелатами своего королевства[475]. За указом, изданным в Ле Маисе Генрихом II после нового собрания, в котором соединились прелаты и бароны, прибывшие из Англии с владельцами материковых ленов, последовал в марте указ Филиппа-Августа[476]; оба текста взаимно разъясняют друг друга. все клирики, все миряне, — знатные, горожане или крестьяне, — которые не приняли крест, должны под страхом отлучения от церкви уплатить десятину, т. е. десятую часть своего движимого имущества и всех своих годовых доходов. Горожане и крестьяне, принявшие крест, освобождались от десятины только в том случае, если они сделали это с согласия своего сеньора. Сбор, полученный от этой десятины, должен быть передан сеньору, — церковному или светскому, — той земли, на которой жили плательщики, если этот сеньор был крестоносцем (в противном же случае деньги, без сомнения, должны были перейти к ближайшему из стоявших над ним сюзеренов, который принял крест). Согласно указу Генриха II, сбор должен производиться в каждом приходе священником, архипресвитером данного округа, тамплиером, госпитальером, одним оруженосцем и одним клерком короля, одним оруженосцем и одним клерком епископа. В случае спора дело должно быть решено на основании клятвенного показания семи нотаблей во Франции, четырех или шести — в Англии. Клирики во Франции: добились оговорки что они имеют дело только со своим епископом, который уже передаст собранную с них десятину кому следует.

Эти указы имели целью снабдить отправляющихся в крестовый поход сеньоров средствами для существования и для содержания своих спутников; они не представляли никакой непосредственной выгоды для королевских финансов. Но они позволяли Филиппу-Августу, как и Людовику VII, издавать законы для всего королевства, прикрываясь интересами Христа. Дополнительный: указ в марте 1188 г. об отсрочках должникам-крестоносцам и об отмене процентов, изданный Филиппом «по совету с архиепископами, епископами и баронами земли» также имел общегосударственный характер и также был санкционирован угрозой отлучения от церкви[477].

Так вооружила королевскую власть церковь, повинуясь святому престолу и непреодолимому влечению христианских душ. Папа приказал епископам «проявить щедрость, увлечь свою паству своим примером, вызывать устройство собраний[478]. Но недовольство было огромно. Литература того времени полна жалоб. Очевидно, происходили злоупотребления и скандалы: разоряли бедняков, видели, как какой-нибудь Арнульф де Гин тратил на кутежи деньги, которые ему приносили, а епископ Дургемский покупал себе на них драгоценную посуду[479]. Но церковь особенно боялась того, чтобы это не стало прецедентом. Выдающиеся клирики, как Петр Блуаский и аббат св. Женевьевы в Париже, подстрекали духовенство к ослушанию. Петр Блуаский считал неслыханным, чтобы «защитники церкви ограбляли ее, вместо того чтобы обогащать добычей, полученной от победы» он говорил, что король Франции должен требовать от духовенства только молитв: «плата десятины станет общераспространенной привычкой, и церковь попадет в постыдное рабство»[480]. Генрих II и Ричард Львиное Сердце не слушали воплей попов и требовали уплаты[481]. Но Филипп принужден был уступить. По прошествии года он отменил десятину Саладина по соглашению со своими баронами. Это самое поразительное доказательство могущества церкви во Франции в эту эпоху. Вот начало указа об отмене, постановленной на собрании, бывшем в Париже в середине 1189 г.; в этом указе король Франции как будто приносит публичное покаяние:

«Десятина для возвращения Святой Земли была собрана, один раз. Чтобы безмерность этого дела не послужила примером для будущего, мы, по общей просьбе церковных людей и князей, постановляем этим законом, который сохранит свою силу навсегда, что больше ничего не станут требовать на будущее время на основании этого незаконного побора или по другому подобному поводу. Так как эта помощь, благочестиво предложенная, должна служить для спасения душ верующих, то бог будет скорее оскорблен, чем ублаготворен, предложенной ему жертвой из слез бедняков и вдовиц. Для того, чтобы ни мы, ни другие но могли впредь покуситься на что-либо подобное, мы, властью королевской и публичной властью всех людей церкви и князей королевства, постановляем, что настоящий закон должен не допустить нас осмелиться на подобное дело под страхом вечного осуждения; если, по безрассудной дерзости, мы или кто-нибудь другой покусится на такое дело, мы приказываем считать это недействительным»[482].

Перед отъездом в Святую Землю Филипп, диктуя свое завещание и предусматривая случай своей смерти там, поручает своего наследника Людовика Французского своим людям, чтобы они в случае надобности помогали ему лично и своим имуществом, а также церквам, чтобы они оказывали сыну содействие, которое они обычно оказывали отцу, но он запрещает им платить какой бы то ни было чрезвычайный налог, пока он будет находиться в Святой Земле[483].

Но раз вернувшись, он, чтобы иметь возможность справиться с королем Ричардом, пустился во все тяжкие: выжимал из церкви все соки; тех, которые не могли ему дать, солдат, заставлял платить налог; грабил аббатства в землях Плантагенета и, наконец, в 1198 г., в то самое время, когда фанатик Фульк де Нельи проповедовал против ростовщиков, Филипп принял в свои земли беглых евреев, хорошо понимая, какую пользу он извлечет из них[484]. В своем Carolinus, составленном в эту эпоху, Жиль Парижский жалуется на алчность короля: «О, Франция, мучимая фискальными агентами короля, тебе пришлось вытерпеть суровые законы и пережить ужасные времена»[485]. Однако Филипп даже и не покушался установить общий налог вроде английского «щитового» (scutagium) или «поземельного» (carucagium), и у Ричарда оставалось преимущество более значительных средств, и он в конце концов раздавил бы своего соперника, если бы прожил дольше.

Что мы знаем о финансовом управлении Капетингов за период с 1152 по 1201 г.? Самым древним счетом, который у нас сохранился, является общий счет доходов и расходов за время от дня всех святых 1202 г. до вознесения 1203 г. Было бы опасно принять его за бюджет, типичный для царствования Людовика VII и первые двадцать лет царствования Филиппа. Были, невидимому, важные финансовые peep о р мы в самом конце XII в., с другой стороны, в 1202–1203 гг. уже появляются некоторые доходы, собранные в завоеванных нормандских землях. Лучше нам использовать этот счет в одной из последующих глав. Для того периода, который нас сейчас занимает, мы располагаем лишь очень немногими документами[486]. Мы знаем, что прево вычитали из доходов, деньги, нужные для содержания крепостей и выплаты рент, пожалованных королем. Один из них, Жеро де Пуасси, за преступления по своей должности принужден был в 1186 г. заплатить огромный штраф (Ритор говорит, 11 000 марок серебра)[487] и был смещен. Именно в это время Филипп учредил бальи. В своем завещании он поручил шести горожанам Парижа и своему верному Петру Маршалу инкассировать его доходы, которые должны быть доставляемы в Париж в три срока: 1 октября, 2 февраля и в день Вознесения. Существовали также кассы для хранения наличных денег, которые Филипп устраивал для большей безопасности в разных местах[488]; одна такая касса была при нем в Фретевале в 1194 г., и он ее там лишился. Но настоящее казначейство) было в Тампле, в сундуках, ключи от которых были у тамплиера и у семи казначеев, у каждого по одному. Филипп выразил в Своем завещании желание, чтобы, если он умрет во время крестового похода, половина его казны была отложена «для нужд его сына», а другая роздана церквам и бедным для возмещения убытков, причиненных его войнами и взысканием налога. Отсюда мы видим, что он все еще смотрел на казну, как на свою личную собственность[489].

А между тем он хотел быть богатым только, для того, чтобы защищать корону. Он, без сомнения, жил просто, расходовал мало и широко пользовался правом постоя. К деньгам он был жаден только для того, чтобы на них строить замки на границах, сооружать военные машины, действие которых он очень ценил, и содержать солдат.

Феодальная военная повинность была ненадежной. Филипп предпочитал систему более верную[490]. Уже у Людовика VII были отряды наемников. Его сын в начале своего царствования пользовался брабантскими бродягами — наводившими страх грабителями, но храбрыми и стойкими воинами. Он учреждал также военные лены или денежные ренты, чтобы всегда иметь арбалетчиков и лучников. Но эти способы были недостаточны. Филипп, по-видимому, прибег к новшеству и возымел мысль систематически применять каролингский принцип военной повинности, которую обязаны нести разночинцы. И этим он также приближался к английским понятиям. Один английский хронист уверяет, что он издал указ, составленный по образцу «Ассизы о вооружении» 1181 г.[491] До нас этот указ не дошел, но мы можем составить о нем понятие, Филипп, конечно, никогда не претендовал на то, чтобы скопировать «Ассизу о вооружении». Генрих II был достаточно могуществен, чтобы принудить к военной повинности всех свободных своего королевства и чтобы восстановить — одновременно и каролингскую традицию и англо-саксонскую. Но король Франции мог обратиться и обращался только к зависящим от него аббатствам, к своим коммунам и в превотства своих доменов. Это и подтверждается «Prisée des sergeants» 1194 г. Каждый раз, когда это было необходимо, Филипп требовал от общин разночинцев и от церковных, список которых приводится в этой «prisée», или известный контингент «сержантов», которым они должны были платить жалованье, или взамен этого налог; отряды были (как в Нормандии и в Англии) кратные десяти или пяти; военную единицу составляли десять человек. Служба продолжалась три месяца. Пеший сержант получал каждый месяц один ливр жалованья, а, следовательно, налог равнялся трем ливрам, если предпочитали взамен выполнения повинности платить налог. Эта система позволяла Филиппу иметь в своем распоряжении в течение целого года две тысячи сержантов. Мы, таким образом, очень далеки от фантастических цифр, имеющихся в хрониках. Но в средние века войска и гарнизоны были очень невелики.

II

Союзники и противники

Мы неоднократно вскользь касались вопроса о том, в какой мере Людовик VII и его сын могли рассчитывать на поддержку духовенства, низших классов народа и знати как в пределах домена, так и вне его. Теперь следует основательно заняться этим вопросом.

Столкновения между королевской властью и духовенством, иногда очень острые в первые годы царствования Людовика VII[492], стали очень редки во второй половине XII в. Обычно между ними царило доброе согласие. Людовик VII — святой человек; он укрывает у себя обоих беглецов, Фому Бекета и Александра III, рискуя вызвать неудовольствие Генриха II и Фридриха Барбароссы. Филипп, правда, не без страха, решается идти сражаться в Святую Землю, а в начале своего царствования он допускает гонения на евреев и их сожжение[493]. Реформа церкви закончилась; принцип канонических выборов восторжествовал, однако право усмотрения осталось за королем и не оспаривалось[494]. Это очень ясно выражено в следующем пункте «Завещания» Филиппа:

«Если случится какой-нибудь кафедре королевского епископства или аббатства стать вакантной, мы желаем, чтобы каноники вакантной церкви и монахи вакантного монастыря предстали перед королевой и архиепископом (Вильгельмом Шампанским), как они предстали бы перед нами, и попросили у них свободных выборов, и мы хотим, чтобы те предоставили им их без возражений. Мы предупреждаем каноников и монахов, чтобы они выбирали такого человека, который был бы угоден богу и полезен для королевства»[495].

Сборники актов Людовика VII и Филиппа-Августа состоят большей частью из грамот, которыми король старается восстановить мир и порядок в церквах и аббатствах и в особенности защитить их от светских феодалов. Людовик VII и его преемник предпринимали серьезные военные экспедиции, в частности в Овернь, в Бургундию и в, Берри, чтобы наказать обидчиков церкви[496]. Благодаря дарованию грамот об особом покровительстве и заключению договоров о совладении (для совместного управления церковными землями) они становились патронами церквей, расположенных вне пределов домена. Епископы Лангра и Турнэ дошли в, этом отношении до конца: Людовик VII присоединил Лангр к короне в 1179 г.[497], а епископ Турнэ, выведенный из себя буйством горожан, отдал этот город вместе с сорока окружающими его деревнями Филиппу в 1187 г.[498] Это были очень пенные приобретения. Турнэ должен был в течение более чем трех столетий оставаться в составе королевского домена. Наконец, в курии духовенство было покорно и услужливо при условии, чтобы уважали его привилегии и его владения; оно поставляло монархии советников, администраторов, историографов, которые рассказывали о чудесах, совершенных в знак благоволения к королю. Когда Филипп развелся со своей второй женой без достаточных оснований, епископы и аббаты, собравшиеся на собор, проявили возмутительную снисходительность. Они были, писал сам Ригор, как собаки, отвыкшие лаять[499].

Союз между Капетингами и духовенством был давнего происхождения. Великой новостью в конце ХII в. явился их союз с низшими классами населения, в особенности, с горожанами.

Крестьянское население, подвергавшееся презрению и грубому обращению со стороны знати, высмеиваемое жонглерами, не могло рассчитывать на то, чтобы поднять свое положение при помощи церкви, и на защиту с ее стороны; она сурово управляла своими владениями, неохотно отпускала на волю своих се рвов и ничего не могла поделать против насилий феодалов. Королевская же власть имела возможность сделаться популярной в самом сердце страны, покровительствуя крестьянам, что и сделает в будущем Людовик Святой. Но и на протяжении рассматриваемого нами периода она не вполне пренебрегала этим источником обаяния и выгоды[500]. Подтверждение ею отпусков сервов на волю всегда придавало этим отпускным грамотам во всем королевстве особую силу. Людовик VII в одной своей хартии, помеченной 1152 г., объявил, что «именно королевскому величеству подобает поднять сервов снова на положение свободных». Он не часто это делал, но он отказался по отношению к своей орлеанской епархии от «права мертвой руки» (droit de mainmorte), называя его в высшей степени тягостным. Впрочем, весьма вероятно, что сделал он это недаром. В своих же интересах, само собой разумеется, основывали Людовик VII со своим сыном «новые города» (villeneuves), в которых многие беглые сервы могли поселиться и пользоваться привилегиями, часто очень обширными. Знаменитые кутюмы Лорри, пожалованные Людовиком VI, были подтверждены обоими королями и дарованы многим деревням как в королевском домене, так и в церковных владениях[501]. Многие акты Филиппа-Августа в первой части его царствования были изданы в пользу деревенских общин[502]. Чаще всего здесь дело идет о деревнях, которые аббатства не могут защитить от разорения. Король берет их под свою защиту и присоединяет к короне ценой известных платежей, или же его даже принимают как совладельца: он ставит там своего прево[503]. Эго симптом, характерный для смутных времен: общее отсутствие безопасности: оказывается к выгоде короля, ставшего способным защитить угнетаемых.

Союз с богатой буржуазией, образовавшейся уже столетие назад, представлял еще более прямую выгоду. Этот союз уже начинает намечаться во времена Людовика VII[504]; он жалует или подтверждает хартии вольностей, поощряет учреждение коммун в церковных владениях, и мысль, что епископские города, в которых существует коммуна, являются городами короля, приписывается именно ему. Но очень часто он бывает нерешителен, колеблется, принимает сторону церкви против горожан и не хочет учреждать коммун в своем домене[505]. Кажется, будто он испытывает такое же отвращение к независимости горожан, какое она внушала церкви. Филипп-Август занял в этом отношении более решительную позицию. В первые двадцать лет его царствования появилось много хартий, которыми он подтверждает и увеличивает привилегии свободных городов (villes de franchise) в своем домене и вне его[506]. Но особенно поразительным фактом является признание им коммунальной независимости. Меры, которые он принял в пользу некоторых аббатств против их горожан, или же отмена хартии Этампа[507] в королевском домене были фактами исключительными: с 1182 по 1188 г. он учредил коммуну в Шомоне, Понтуазе, Пуасси, Монтрейле[508], а вне своего домена он восстановил коммуну в Сансе[509] и утвердил коммуны в Суассоне, Нуайоне, Бовэ и Дижоне[510]. После присоединения Артуа, Турнези и части Вермандуа он за время с 1188 по 1197 г. подтвердил или дополнил хартии Турнэ, Сен-Рикье, Амьена, Гедена, Арраса, Сен-Кантена, Мондидье, Бапома и Руа[511]. Многие из этих коммунальных хартий вскрывают нам мотивы, которые руководили Филиппом[512]. Он заявляет, что действует из любви к жителям города, и нет основания сомневаться в его склонности удовлетворить класс буржуазии, в которой он чувствует надежную опору. К тому же он извлекает из коммуны доходы взамен своих уступок[513]. Но, главным образом, он, зная, что они вооружены для своей собственной защиты, налагает на них военные обязанности. У них есть милиция, и они обязываются приходить к королю на помощь: «Каждый раз, — говорится в хартии города Турнэ, — когда мы будем посылать для нашей службы сержантов наших коммун, люди Турнэ пошлют на нашу службу триста хорошо вооруженных пехотинцев, если мы или наши преемники потребуем их; если мы направимся с нашим войском в Арруэз, вся коммуна Турнэ должна явиться перед нами[514]. Было замечено, что города, которым удалось получить коммунальные хартии от Филиппа, почти все расположены на границах королевского домена. Это были защитные посты, и городские милиции являлись их прикрытием. В 1188 г. коммуна г. Манта, близ нормандской границы, остановила англичан и тем спасла Париж[515].

Париж никогда не имел коммунальной хартии, а в XII в. в нем не было муниципального самоуправления даже в зародыше. Римская Лютеция сделалась в эпоху Каролингов сельским бургом. Но выйдя в XI в. из периода чисто земледельческого, Париж приобрел в течение XII в. все черты большого города. Его отношения с королями Людовиком VII и Филиппом-Августом очень знаменательны и отмечают новый этап в истории монархии. На них следует нам остановиться[516].

Несмотря на опасную близость к нормандской границе, Париж стал столицей королевства. Эго окончательное предпочтение было ему обеспечено благодаря его промышленному и торговому развитию. Соседство с большими и богатыми аббатствами — Сен-Дени с его ярмаркой Ланди, Сен-Жермен-де-Пре, которое имело тоже свою ярмарку, Сент-Женевьев, Сен-Виктор — вызвало в нем появление промышленности. Могущественная корпорация «Купцов по воде» (Marchands de l'Eau), зародыш будущего муниципалитета, находится в постоянных сношениях с купцами Руана, а через них с морем. В Париж начинают стекаться чужеземцы. Пути между северными областями и ярмарками Шампани, с одной стороны, Орлеанэ и югом — с другой, проходили через Париж. Деловые люди и богомольцы скоплялись здесь, многие из них остаются и делаются родоначальниками городских семей, из гостей превратившись в коренных горожан, рядом с прежним населением из сервов. Уже выделяются семьи, которые впоследствии образуют муниципальную аристократию.

Остров Старого Города (Cité) составлял лишь незначительную часть столицы Людовика VII и Филиппа. От окружавшей ее стены на правом берегу, которую начали сооружать с 1190 г., мы еще и теперь гложем видеть кое-какие следы, если, перейдя малый двор Лувра, мы выйдем на улицу Этьена Марселя, а потом вернемся по улице Фран-Буржуа и мимо лицея Карла Великого; на левом берегу, где ограда стала строиться только в 1209 г., сохранилась часть стены Филиппа-Августа позади лицея Генриха IV и в окрестностях Института[517]. Хотя дома были низкие и было много частных садов, обработанных пространств и пустырей, количество жителей было, невидимому, не меньше, чем в теперешних городах среднего размера. все элементы столицы были здесь налицо. Старый Город (Cité) был центром политическим и религиозным. На западном конце был официальный квартал, дворец (Palais), который тогда уже был центром Curia regis и законников. На другом конце собор Нотр-Дам, хоры которого были закончены в конце царствования Людовика VII, возвышался своей белой громадой среди лабиринта маленьких улиц. Там уже можно было встретить копошившуюся толпу преподавателей и студентов, французских и иностранных, столь многочисленных, что они не могут найти себе квартиры. По ту сторону Малого Моста (Реtit-Pont) на левом берегу находится квартал, где говорят по-латыни. Школ так много, учителя пользуются такой известностью, что Филипп-Август дарует им корпоративные привилегии. Парижский университет будет официально признан лишь позднее[518], но потенциально он уже существует. У входа на мост Менял и на правом берегу — деловой квартал, с его лавками менял, производством предметов роскоши, торговлей продовольственными продуктами, рынками, речным портом, загроможденным лодками. По ту сторону двенадцати ворот Парижа расположены его окрестности, густонаселенные, хорошо обработанные, жители которых на два лье кругом участвуют в некоторых привилегиях и некоторых повинностях парижских горожан.

Столица не вся входит в домен короля; епископ парижский, в частности, имеет здесь обширную юрисдикцию. Права короля тут переплетаются с правами других сеньоров. Такое сложное положение встречается, впрочем, и в большинстве других городов. Но здесь король, очевидно, главный сеньор;, как в других городах — епископ. Париж — город короля[519], которого автор «Moniage Guillaume» называет «парижским королем». Филипп-Август, продолжая дело своих предшественников, Людовика VI и Людовика VII[520], заботится об организации парижской торговли[521] и с успехом предпринимает большие работы для оздоровления столицы, в чем она очень нуждается. Ригор, к счастью, сообщил нам несколько подробностей об одном из этих предприятий, где мы видим сотрудничество короля с горожанами. В 1186 г., рассказывает он, Филипп вернулся в свой дворец в Париже после победоносного похода в Бургундию:

«Он прохаживался по большой королевской зале, размышляя о делах королевства, и подошел к дворцовым окнам, из которых он имел обыкновение глядеть для развлечения на реку Сену. Запряженные лошадьми телеги, проезжая через Старый Город, месили грязь и подымали такую вонь, что король не мог вынести, и он задумал проект трудного, но необходимого дела, к которому все его предшественники не осмеливались приступить из-за огромных расходов. Созвав горожан вместе с прево Старого Города (Cité), он приказал своей королевской властью, чтобы все улицы и дороги в Старом Городе были вымощены твердыми и крепкими камнями»[522].

Очевидно, Филипп по этому случаю поручил городской аристократии собрать специальный налог и заведовать полученными от него денежными суммами[523]. Он узнал, таким образом, с самого начала — и научился ими пользоваться — тех парижан, которые составили себе состояние банковскими операциями, торговлей, производством предметов роскоши, как Тибо Богатый и Эбруэн Меняла, которые упоминаются в его «Завещании». Мы уже говорили, что на время его пребывания в Святой Земле шести горожанам Парижа было поручено помогать в управлении не только столицей, но и королевством; ко «всем людям Парижа» обращается он с просьбой, в случае его смерти, сохранить его казну для его сына. Во время его отсутствия шесть горожан будут иметь ключ от нее и будут принимать налоги, доставляемые в Париж. Таким образом, оказывается заложенной традиция — важные финансовые должности поручать парижским горожанам.

Так развилась новая сила, которая стала служить королевской власти. Эта помощь была очень кстати, потому что у баронов можно было рассчитывать найти лишь временную и сомнительную поддержку. Обуздано было только среднее и мелкое дворянство, владевшее ленами в Иль-де-Франсе, Бовэзи, Орлеанэ и в других областях, где у короля были собственные домены. Оно поставляло Филиппу, как мы это видели, его высших должностных лиц и часть его советников. Оно уже давало ему даже рыцарей-юристов и дипломатов, являвшихся прообразами легистов конца XIII в.[524] Но какие были у Людовика VII и Филиппа-Августа возможности заставить повиноваться своих крупных вассалов?

Здесь мы подошли к самому центральному пункту нашей работы. Мы видели, что король благодаря помазанию на царство, пользовался выходившим за пределы феодальных понятий престижем, который поддерживался воспоминаниями, относящимися к временам библии, античной древности, каролингской эпохи, но что феодальное общество не признавало ничего, кроме связи между сюзереном и вассалом. Основная истина, которая, мы надеемся, выяснится в этой книге, заключается в том, что Филипп-Август и до некоторой степени Людовик Святой усвоили себе в этом отношении понятия своих баронов и что их положение верховного сюзерена, все более и более определявшееся и делавшееся все более и более внушительным, оказалось для них, по крайней мере, столь же выгодным, как и положение короля — помазанника божия.

Филипп тверже, чем его предшественники, установил положение, что вся феодальная иерархия Франции, взятая в целом, заканчивается королем, который не является ничьим вассалом. В 1185 г., вступая во владение Амьенским графством, леном церкви Амьена, он покупает у этой церкви право не приносить ей ленной присяги (оммажа), «так как, — говорит он, — мы никому не должны и не можем приносить оммаж». Он должен был приносить ленную присягу сень ер у д'Орвиль за замок Бокэн: в 1192 г. этот лен был превращен в оброчное владение (censive), которое не допускает оммажа. В 1193 г. он выкупает у Теруанского епископа оммаж, который надо приносить ему за Геденский лен[525]. Но сам он добился ли осуществления всех своих прав верховного сюзерена — получения оммажа и повинностей по участии в курии, военной и денежной помощи (aide), которыми ему были обязаны его вассалы? Можно угадать ответ. Понадобится несколько столетий, чтобы независимость знати и феодальная анархия окончат тельно исчезли. Было бы очень интересно собрать здесь все известные нам точные факты, относящиеся к концу XII в. Мы вынуждены ограничиться здесь лишь немногими указаниями.

Замечательно, что ни Генрих II, ни его сыновья, Генрих Молодой и Ричард Львиное Сердце, не уклонялись от оммажа, которым они были обязаны Людовику VII и Филиппу-Августу за Нормандию и Аквитанию[526] с их стороны было, благоразумно не давать Капетингам юридических оснований для нападения. Фактически же вассал, более могущественный, чем сюзерен, не выполнял ни одного из обязательств, связанных с оммажем. Тем не менее вассальные отношения английских государей не были чистой фикцией. Генрих II, невидимому, не раз сдерживался из уважения к феодальной связи. С другой стороны, Филипп-Август принимал оммаж от Ричарда (в 1188 г.) и Иоанна (1189 г.), чтобы ослабить их отца, а позже — оммаж от Иоанна против его брата Ричарда (1193 г.). Он также пользовался своим положением сюзерена, чтобы поддерживать очаги раздора в анжуйской державе. Старая Алиенора была так убеждена в опасности сюзеренства Капетингов, что после смерти Ричарда в 1199 г. поспешила сама принести ленную присягу (оммаж) Филиппу-Августу за Аквитанию, которой сейчас же после этого инвестировала Иоанна Безземельного, так что этот последний перестал, таким образом, быть по этому лену непосредственным вассалом своего врага[527].

Плантагенеты, против которых Людовику VII и Филиппу-Августу приходилось даже защищать независимость своей короны, были не единственными крупными вассалами, к которым король принужден был относиться с недоверием. Между королевским доменом и империей находились могущественные династии сеньоров, которые занимали двусмысленное, часто даже враждебное положение.

Главный барон в этой области, граф Фландрский, царил над воинственным рыцарством и уже населенными и богатыми городами, в которых ткали шерсть, доставляемую английскими овцами[528]. Он был связан оммажем с королем Франции, был его «homme lige», но являлся также и вассалом императора по Фландрии имперской. Наконец, он имел от короля Англии в виде лена денежную ренту и связан был с ним договором о военной повинности. Фламандцы считались враждебными Франции[529]. Прибавьте к этому, что Фландрия втягивала в круг своего экономического влияния, а нередко и политического, два княжества, расположенные вне пределов капетингской Франции, — Геннегау и Брабант. Граф Фландрский подвергался искушению или жить в мире, гарантированном ему союзом с Англией, или вмешаться в дела Франции, чтобы играть там роль опекуна королевской власти, какую уже играл Балдуин V во времена Филиппа I, или, наконец, следовать политике присоединений и расширения владений. Именно между этими тремя концепциями, более или менее опасными для Капетингов, и колебалась политика графов во время царствований Людовика VII и Филиппа-Августа. Граф Тьерри Эльзасский нашел способ быть вассалом (homme lige) Людовика VII и в то же время пенсионером короля Англии, повиноваться призыву к исполнению военной повинности Людовика VII и снабжать сержантами Генриха II[530]. Сын его Филипп Эльзасский (1169–1191 гг.) был слишком тщеславным и импульсивным человеком, чтобы так ходить по натянутому канату. Сначала он вбил себе в голову, как мы видели, мысль быть руководителем молодого Филиппа-Августа. Думая обеспечить себе этим его послушание, — он женил его на своей племяннице Изабелле, дочери графа Геннегауского (1180 г.). У него не было детей, и он обещал разделить свое наследство. После его смерти Артуа должно было перейти к Изабелле и ее потомкам, следовательно, к капетингской династии; его сестра графиня Геннегауская и граф Геннегауский должны будут получить Фландрию[531]. Но он не замедлил поссориться с Филиппом-Августом и два раза вел с ним ожесточенную войну, стараясь составить против Капетинга германо-англо-фламандскую коалицию, подобную той, которая тридцать лет спустя будет побеждена при Бунине[532]. Даже в периоды примирения Филипп-Август ничего не мог ожидать от подобного вассала, который в 1186 г., в тот самый момент, когда готовилась война между королями Франции и Англии, поставлял отряды одновременно обоим противникам[533].

Филипп Эльзасский, отправившись в Святую Землю вместе с Филиппом-Августом, умер перед Акрой в 1191 г. Его наследник Балдуин Геннегауский соединил короны Геннегау и Фландрии; в отсутствии короля регенты королевства захотели избежать вмешательства императора и ограничились охраной Артуа и Вермандуа. Балдуин, которого могли устрашить грубость и гневные вспышки его зятя, стал верным вассалом Филиппа-Августа[534]. Но сын его, Балдуин IX, вернулся к союзу с Англией, в надежде завоевать Турнэ и вернуть себе Артуа. Щедро субсидируемый Ричардом Львиное Сердце, он выступил в поход в июле 1197 г. Филипп поступил согласно феодальным правилам и несколько раз тщетно предлагал графу оказать ему справедливость в своей курии; именно по этому случаю мы впервые слышим, что говорят о предложений суда пэров[535]. «Преисполненный чрезвычайной яростью» против мятежного вассала, Филипп вторгся во Фландрию, но так неосторожно, что чуть было не был захвачен. Балдуин, не чуждый совестливости, не осмелился взять в плен своего сюзерена, но он согласился лишь на перемирие. Смерть Ричарда Львиное Сердце и репутация двоедушия, которую имел Иоанн Безземельный, побудили его, наконец, заключить мир 2 января 1200 г., впрочем), на условиях, очень для него выгодных: Филипп-Август должен был отказаться от части своих доменов и от непосредственного сюзеренства, полученного им благодаря браку с Изабеллой, именно от городов Эр и Сент-Омер; граф Фландрский, так же как и его родственники (и его канцлер, продолжал получать пенсию от короля Англии[536]. Придется ждать еще пятнадцать лет и великого бувинского кризиса, чтобы Фландрия перестала представлять собой опасность.

Дом Блуа-Шампанский имел, подобно Фландрскому, непосредственные отношения к империи. Людовик VII привязал его к королевской власти при помощи браков и почестей; из четырех детей графа Тибо II (умер в 1152 г.) старший, Генрих Щедрый, граф Шампанский, женился на дочери короля; Тибо, граф Блуаский, также стал зятем Людовика VII и сделался сенешалом Франции (с 1154 по 1191 г.); Вильгельм подучил в 1176 г. архиепископство Реймское и был регентом во время третьего крестового похода; наконец, Адель вышла замуж за самого Людовика VII и была матерью Филиппа-Августа. Таким образом, Людовик VII собственными руками сплел сеть, в которой чуть было не запуталась королевская власть. Шампанцы стремились то господствовать над королевской властью, то освободиться от нее. Сенешал Тибо заключил в 1159 г. союз с королем Англии и вторгся в королевский домен. Генрих Щедрый, которому было поручено вести переговоры с Фридрихом Барбароссой, также изменил Людовику VII; он увидел в этом обстоятельстве случай переменить сюзерена, получить такую же независимость, какою пользовались имперские князья по эту сторону Рейна, и чуть было не случилось, что Шампань на основании обязательств, принятых графом от имени короля и без его ведома, сделалась леном империи[537]. У молодого Филиппа-Августа происходили резкие столкновения с шампанцами, которые перешли на сторону своего соперника Филиппа Эльзасского, чтобы ввести с королем войну. Ричард Львиное Сердце некоторое время считал среди своих союзников одного из графов Блуаских. Филипп-Август одолел этот шампанский дом только после смерти молодого графа Тибо III; его вдова, Бланка Наваррская, отдалась под покровительство короля, передала ему замки, и с тех пор он мог извлекать из Шампани значительные средства людьми и деньгами. Но это подчинение, одно из важных событий царствования, произошло лишь в 1201 г.[538]

В герцогстве Бургундском княжил род, происходивший от Капетингов, у него было мало собственных доменов и денег, так что ему часто приходилось прибегать к разным ухищрениям и грабежу. Земля здесь большей частью принадлежала епископам, зависевшим непосредственно от короля, и богатым аббатствам, находившимся под покровительством Капетингов[539]. В 1186 г. Филипп, опираясь на приговор своей курии, потребовал, чтобы герцог Гуго III вознаградил жертв своих разбоев; Гуго просил заступничества у римского короля, но тщетно, и вследствие этого остался верным вассалом и выполнял феодальную военную службу, которую от него требовали[540]. Могущественная соседняя сеньория, Невер-Оксеррская, должна была из-за своих распрей с церквами также признать верховенство короля еще со времен Людовика VII[541]. Филипп докончил ее подчинение, устроив в вей в качестве графов при помощи брачных союзов, сначала своего кузена Петра де Куртенэ (в 1184 г.), а потом Эрвэ де Донзи (в 1199 г.); это честное маклерство принесло королевской власти сеньорию де Монтаржи, которая господствовала над дорогой из Парижа в Бурж, кастелянство Жиенское, прикрывающее Орлеан, и оммаж всех «людей» Эрвэ де Донзи[542].

На юг от королевского домена в Берри не было никакой крупной сеньории: Овернь была разделена между графом Овернским и Овернским дофином. На обе эти территории заявлял притязания король Англии в качестве герцога аквитанского, и тамошние сень еры переходили с одной стороны на другую сообразно с тем, что было в данный момент выгоднее; Людовик VII и Филипп-Август утверждали здесь свою власть лишь мало-помалу[543].

Династия графов Тулузских и феодалы Лангедока, долгое время бывшие изолированными, после второго крестового похода вошли в довольно регулярные сношения с капетингской королевской властью. Отношения между северянами и южанами завязались в Святой Земле. Раймонд V, граф тулузский, женился на сестре Людовика VII (в 1154 г.), и в том же году Людовик VII, отправляясь на богомолье к св. Иакову Компостельскому, совершил путешествие в Лангедок. Южная знать, опасаясь честолюбивых замыслов Плантагенетов, предпочитала им отдаленное сюзеренство Людовика VII, и этот благочестивый король создал себе настоящую популярность на юге[544]. Но она не принесла никакой пользы ни Людовику VII, ни Филиппу-Августу. Непостоянный Раймонд V, которого Людовик VII спас от нашествия англичан в 1159 г. признал себя вассалом Генриха II в 1173 г., а Раймонд VI, женившийся на английской принцессе, принес оммаж Иоанну Безземельному в 1200 г.[545]

III

Позиция занятая императорами и папами

За пределами своего государства Людовик VII и Филипп-Август не нашли себе никакого значительного союзника. Из брачных союзов, соединивших их с иностранками, только один, именно союз Филиппа с Изабеллой Геннегауской, был полезен для королевской власти. Что же касается двух великих сил, ставивших себе цели мирового масштаба, империи и папства, то каждая из них стремилась к идеалу, который не мот быть согласован с частными видами королей Франции.

Папский раскол в 1159 г. и новый конфликт между империей и святым престолом доставили Людовику VII много хлопот и испортили его отношения с Фридрихом Барбароссой. Папа Александр III был признан Людовиком VII и Генрихом II, между тем как его соперник Виктор IV был признан Барбароссой[546]. Этот последний заявил, что ему не пристало пререкаться с «королишками», и хотел навязать Виктора IV всему христианскому миру. С 1162 по 1165 г. Александр III, вынужденный бежать из Италии и не могший просить убежища у преследователя Фомы Беке та, пребывал во Франции. Он устроился в Сансе в пределах королевского домена. Утверждали, ссылаясь на его переписку[547], что он хотел руководить Людовиком VII, и что для Франции это был период «теократического правления». Подобное утверждение является преувеличенным. Послы Людовика Святого к папе в 1247 г. подтвердят, что Александр во время своего пребывания во Франции не пожаловал ни одного бенефиция[548]. Но во всяком случае союз Людовика VII с Александром III принес ему вражду могущественного императора и парализовал усилия его приближенных добиться для него поддержки империи против Генриха II[549]. В начале царствования Филиппа-Августа[550] один житель пограничной области, Сигберт де Жамблу, считал, что немцы хотели войны с Францией. «Смотрите, — писал он в 1182 г., — как немцы ищут поводов к столкновению с французами; и их вооружает против этих последних не право, но дух насилия, не справедливость, но желание господствовать и жажда грабежа»[551]. Конфликт между Барбароссой и Генрихом Львом, герцогом Саксонским, главой партии Гвельфов, приговор к изгнанию, вынесенный Генриху Льву в 1180 г., поссорили императора с королем Англии, который был тестем осужденного. Опасность англо-германского союза была, таким образом, на первый раз избегнута. Но преемник Барбароссы, Генрих VI, снова стал беспокоить Филиппа-Августа. Генрих VI был мечтателем, мегаломаном, ревниво оберегавшим свой престиж. Сначала он был врагом Ричарда Львиное Сердце, другого такого же гордеца, который оскорбил его распространением своего владычества в Сицилии во время третьего крестового похода. Потом, во время плена Ричарда в Германии, он примирился с ним и получил от него оммаж. Филипп-Август насторожился и стал внимательно следить за развитием их отношений. У него были креатуры при императорском дворе; он подкупил сенешала Маркварда Анвейлера, который, без сомнения, и провалил проект англо-германского союза. Генрих VI умер слишком рано. Один немецкий историк сказал тоном сожаления, что он мог бы уничтожить династию Капетингов. Без сомнения. Но Генриха VI это нисколько не интересовало. Мечтой его жизни было добиться того, чтобы все западные государи признали себя его вассалами, и повести их под своими знаменами в крестовый поход[552].

Крестовый поход был, естественно, и для святого престола руководящей идеей. В 1189–1190 гг. папа Целестин III увидел, наконец, что император Барбаросса и короли Франции и Англии отправились в Святую Землю. Это было плодом терпеливой дипломатии. Крестовый поход потерпел неудачу. Тотчас же возник вопрос о его возобновлении. Как и прежде, папские легаты неутомимо трудились над тем, чтобы добиться примирения королей Франции и Англии, и им удалось убедить их заключить перемирие. Но они соблюдали равновесие между обоими противниками; да и ни один из обоих королей не потерпел бы, чтобы папа признал правоту его соперника. Притом же папство в продолжение двадцати лет, протекших со смерти Александра III до вступления на престол Иннокентия III, не имело силы и не пользовалось большим уважением. Курия считалась бедной, легко поддающейся подкупу, нередко непостоянной в своих замыслах.

Все изменилось в Германии и в руководстве христианским миром после смерти императора Генриха VI (сентябрь 1197 г.) и вступления на престол папы Иннокентия III (январь — февраль 1198 г.). Новый папа был итальянец знатного рода, во цвете лет и таланта, великий богослов, великий юрист, пре» успевший в науках и диалектике под руководством учителей Парижа и Болоньи. В его понтификат папство достигло апогея своего могущества[553]. Весь христианский мир был предметом его ревнивого и властного внимания, а Рим стал дипломатическим центром, в котором сплетались и расплетались нити общей политики. Каролингская идея единой власти, которой должен быть подчинен весь христианский мир, идея, превозносимая Гогенштауфенами в XII в., будет теперь отстаиваться уже не империей, а святым престолом с еще большей отчетливостью, чем во времена Григория VII, так как Иннокентий III, опираясь на знаменитый «Декрет Грациана», сочиненный в милом его сердцу болонском университете, утверждал, что «бог поручил Петру управление не только вселенской церковью, но еще и всем миром» и как раз в такое время, когда смерть Генриха VI оставила Германию в состоянии полной анархии.

Иннокентий III, несмотря на свои уверения в любви к Франции и к королевской власти Капетингов, должен был сделаться для Филиппа-Августа опасным противником; это был очень умный человек, искусный резонер, мало доступный сентиментальным соображениям, охотно прибегающий ко всяким изворотам, но сам нелегко поддающийся обману[554]. Его теория о тяжких грехах, судьей в которых должен быть только святой престол, часто и притом с самого начала приводила его в столкновение с Филиппом. Король развелся со своей второй женой Изамбурой Датской[555] и заключил ее в тюрьму, испросив предварительно разрешение на развод у собора французских епископов, который был «комедией» (в 1193 г.). Несмотря на апелляцию Изамбуры к римской курии, он женился на одной немке, Агнесе Меранской (в 1196 г.). Сейчас же по вступлении своем на престол Иннокентий III приказал Филиппу принять обратно свою законную жену и удалить от себя «самозванку». Агнееа была, без сомнения, единственным человеком, которого суровый Филипп-Август нежно любил; он отказался расстаться с ней. Иннокентий III наложил интердикт на часть Франции, «на земли, послушные королю 13 января 1200 г.[556] В епархиях Парижской, Санлисской, Суассонской, Амьенской и Аррасской интердикту подчинились, и церкви были закрыты. Филипп, вышедший из себя, прогнал епископов и каноников, которые повиновались папе. Галликанская церковь и религиозная жизнь Франции получили от этого такое потрясение, что оба противника забеспокоились и смягчились. Король согласился разойтись с Агнесой и добился снятия интердикта (сентябрь 1200 г.). Но когда Суассонский собор, руководимый двумя легатами, вызвал Филиппа и Изамбуру и пожелал разобрать дело по существу, Филипп похитил Изамбуру из-под носа у ошарашенных кардиналов и засадил ее снова в тюрьму крепче, чем когда бы то ни было (май 1201 г.). Иннокентий III на время заставил свой гнев умолкнуть и, после смерти Агнесы даже согласился узаконить детей, которых она имела от Филиппа-Августа (2 ноября 1201 г.)[557]. Эти романические события, возбудившие страсти современников, становятся еще более интересными, если их связать хронологически с общей политикой Иннокентия. Он охотно, и это вполне доказывается его письмами, предоставил бы Изамбуру самой себе за известное вознаграждение. Он сердился или шел на уступки, смотря по обстоятельствам. Две цели, к которым он упорно стремился, это были: крестовый поход, который затруднялся франко-английской войной, и торжество гвельфской партии в Германии. В глубине души ему было решительно все равно, имел ли при себе Филипп Изамбуру или Агнесу и владел ли он нормандским Вексеном или нет.

Начиная с августа 1198 г. мы видим, что он требует от Филиппа-Августа и от Ричарда Львиное Сердце, чтобы они заключили мир или, по крайней мере, перемирие на пять лет, с целью возвращения Святой Земли. Его легат, не обескураженный грубостью Ричарда Львиное Сердце, в конце концов убедил его, и лишь благодаря его усилиям было заключено в 1199 г. перемирие, как раз в тот момент, когда Филипп изнемогал в борьбе[558]. Но в конфликте между гвельфами и гибеллинами Иннокентий III вел политику, противную французским интересам. Он согласился сделаться опекуном юного сына Генриха VI, Фридриха II, но он оставлял ему только Сицилию, и, боясь увидеть восстановление могущества Гогенштауфенов, он хотел устроить так, чтобы императором был избран кто-нибудь из рода Гвельфов. Поэтому он высказался за Оттона, герцога Брауншвейгского, сына Генриха Льва, который и был коронован императором 12 июля 1198 г., тогда как Филипп-Август заключил в Вормсе 29 июня союз с соперником Оттона, Филиппом Швабским, братом Генриха VI. Оттон по своей матери был внуком Генриха II Плантагенета; он был воспитан в Англии, и его дядя Ричард Львиное Сердце дал ему титул герцога Аквитании и поручил управление Пуату[559]. Оттон станет одним из самых опасных врагов Филиппа-Августа. Были моменты, когда участь капетингской монархии оказывалась или чуть не оказывалась в зависимости от комбинаций папы Иннокентия III.

IV

Столкновения с Генрихом II и Ричардом Львиное Сердце

В конце концов Людовик VII и его сын с очень умеренными средствами и без всяких внешних союзников боролись в течение полустолетия с могущественными королями Генрихом II и Ричардом Львиное Сердце[560]. Этой удачей они обязаны прежде всего своему положению сюзеренов. Генрих II, у которого характер был довольно великодушный, все время сохранял некоторое уважение к феодальной связи. Он заставил первого мужа Алиеноры отдать Аквитанское герцогство; но когда он захотел в 1159 г. утвердить свое сюзеренство над Лангедоком и овладеть Тулузой, и Людовик VII бросился в этот город, чтобы его защищать он не осмелился напасть на своего сеньора и удалился. Позднее, когда Людовик VII оставил трон пятнадцатилетнему юноше, Генрих II показал себя великодушным вассалом, не старался воспользоваться интригами и раздорами, происходившими при французском дворе, и сыграл роль примирителя. Филипп-Август, достигши зрелого возраста, счел полезным не вспоминать об этом; раз получив возможность начать наступление, он находил в своем положении сюзерена только оправдания для нападения. Пользуясь своими юридическими правами, он ослаблял своего противника и принуждал других вассалов помогать его делу. Один из сыновей Генриха II, Жоффруа Бретонский, умер, не оставив совершеннолетнего наследника; другой, Ричард, получил во владение Пуату; Филипп-Август тщетно требовал осуществления своего права опеки (garde-noble) над Бретанью и оммажа от Ричарда. Он неоднократно призывал Генриха II в свою курию для разбора их спорных дел; но глава «анжуйской империи» не мог принять этого вызова, и король Франции получил право на основании кутюма порвать связь с мятежным вассалом (1187 г.). В течение всего своего царствования он хладнокровно пользовался феодальным правом, делая из него опасное для своих противников оружие.

С другой стороны, Генрих II был ослаблен своей ссорой с английской церковью, неповиновением части своих баронов, трудностью поддерживать свою власть в обширной «империи», наконец, осложнениями и раздорами в собственной семье. Его дочь Матильда вышла замуж за Генриха Льва, главу партии гвельфов, и изгнание Генриха Льва привело, как мы видели, к ссоре между Генрихом II и Фридрихом Барбароссой. Но ненависть его жены Алиеноры и сыновей — Генриха Молодого, Ричарда и Жоффруа Бретонского — особенно отравляли жизнь Генриха II, ослабляли его мужество и честолюбие. Его сын Иоанн, последний из его детей, к которому он имел слепое доверие, и тот в конце концов изменил ему.

Приблизительно до 1193 г. войны между Капетингами и Плантагенетами велись часто, но в них не проявлялось ни с той, ни с другой стороны стремления разорить и уничтожить противника. Они сражались из-за сюзеренства над Берри, над Овернью, над графством Тулузским, открывавшим дорогу на юг и к Средиземному морю, и в особенности из-за обладания нормандским Вексеном, у ворот Парижа. Людовик VII не сумел воспользоваться обстоятельствами, даже общим восстанием, которое в 1173 г. чуть не погубило анжуйскую державу. Филипп-Август, напротив, с двадцатилетнего возраста стал опасным врагом. Он коварно возбудил честолюбие сыновей Генриха II, аппетиты баронов Пуату.

В 1189 г. основатель династии Плантагенетов, больной, заброшенный, затравленный своим сыном Ричардом и Филиппом-Августом, покорился, согласился на мир и через два дня после этого умер. Король Франции получил, таким образом, часть Берри и Овернь.

Филипп-Август и новый король Англии в добром согласии отправились в Святую Землю, чтобы отобрать у султана Саладина Иерусалимское королевство. Но Филипп, которому его положение сюзерена и организаторские таланты должны бы были доставить первое место в Сирии, видел, что его беспрестанно оттеснял и унижал его высокомерный вассал. Смерть графа Фландрского, давшая ему надежду на увеличение его домена, побудила его вернуться во Францию (в июле 1191 г.). Когда он узнал, что Ричард, тоже, возвращавшийся из Святой Земли, был взят в плен герцогом австрийским Леопольдом[561], он захотел воспользоваться своей удачей, и вот тогда у него составился план, который вcе время, в течение более чем двадцати лет, не давал ему, покоя, а именно обобрать Плантагенетов в пользу своей династии. В 1193 г. он женился на, Изамбуре, сестре датского короля, для того чтобы одновременно получить и права на английскую корону, которую когда-то носил Кнут Великий, и поддержку датского флота для ее завоевания. В том же году он торжественно объявил императору Генриху VI, что отказывается от оммажа Ричарда и не доверяет ему, как человеку вероломному.

Из боязни поссориться с императором он перешел к более скромному проекту и предпринял завоевание Нормандии. Но Ричард был освобожден 4 февраля 1194 г. А он был воителем опасным и богатым. Война, которую начали вести между собой оба короля и которая, прерываемая перемириями и временным миром, продолжалась пять лет, была жестокой. Филипп-Август, несмотря на все свое мужество не устоял бы, если бы папа Иннокентий III не заставил противников, забывших о Святой Земле, заключить перемирие в 1199 г. и если бы несколько недель спустя не умер Ричард, убитый при осаде одного лимузенского замка.

Филипп-Август снова стал надеяться на распадение анжуйской державы. Бароны Бретани, Анжу, Турени и Мэна поддерживали против Иоанна Безземельного молодого Артура, сына Жоффруа Бретонского, воспитанного при дворе короля Франции. Но Иоанн был признан королем в Англии и герцогом в Нормандии. Его побуждала и им руководила неутомимая мать его, старая Алиенора. Он был хорошо снабжен деньгами, ему хорошо служили. Выше мы видели, что именно в это время Иннокентий III готовился наложить интердикт на Францию. Филипп решил подождать более благоприятного случая, и был заключен мир в Гулэ, близ Гальона, 22 мая 1200 г.[562] Иоанн отказался от области Эврё, от части нормандского Вексена и от Берри. Его племянница, Бланка Кастильская, должна была выйти замуж за Людовика, наследника французского короля. Иоанн принес ленную присягу (оммаж) Филиппу-Августу и заплатил огромный «рельеф» в 20 000 марок стерлингов. Так, без сомнения, возникла значительная часть военной казны, которой Филипп-Август собрался в скором времени воспользоваться, чтобы отнять у Иоанна его наследство.

Глава пятая

Победа Капетингов

I

Филипп-Август и Иоанн Безземельный

Основной причиной победы Капетингов над Плантагенетами было личное превосходство королей Франции, Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика Святого, сравнительно с Иоанном Безземельным и Генрихом III.

В течение этого периода Филипп-Август, выздоровевший от неврастении, полученной им на Востоке, избавившийся от своего страшного врага Ричарда Львиное Сердце, преисполненный доверия к будущему, достиг полного расцвета своей деятельности. Именно в это время автор Турской хроники мог изобразить его, как «красивого человека, хорошо сложенного, с улыбающейся физиономией, лысого, с красным цветам лица, склонного хорошо выпить и хорошо поесть, чувственного…, предусмотрительного, упрямого…, скорого на решения и осторожного, любящего посоветоваться с людьми незначительными»[563]. Другие говорят нам, что он одевается скромно, старается говорить кратка и умеет заставить себя бояться[564]. Его упорная энергия в выполнении своих планов умерялась только изворотливостью его ума и политическим благоразумием, которое редко его покидало. Воля его подстрекалась огромным честолюбием. То была эпоха, когда благодаря поэтам и историкам каролингская легенда пышно расцвела и когда капетингская династия, благодаря браку Филиппа-Августа с Изабеллой Геннегауской, ведшей свой род от Карла Лотарингского, хочет связать себя с родом Карла Великого. В последние годы XII в. Жилль Парижский сочиняет своего Carolinus для Людовика Французского, сына Филиппа и Изабеллы, и предлагает ему взять за образец своего великого предка[565]. Положительный и практический ум Филиппа-Августа не был, однако, недоступен химерам мировой империи. Его современник Джеральд Камбрейский приписывает ему следующие слова: «Удостоит ли бог когда-нибудь меня или другого короля Франции милостью вернуть королевству Франции его прежнее положение и то величие, которое у него было во времена Карла[566]. Другой говорит, что Филипп «думал, что одного человека достаточно, чтобы управлять миром»[567]. Мало вероятно, чтобы Филипп грезил о том, чтобы отнять императорскую корону у Оттона Брауншвейгского[568], но он был одержим мечтой соединить короны Франции и Англии.

Ему противостоял для защиты короны и французских ленов Плантагенетов полубезумный. Мы со своей стороны думаем, что Иоанн Безземельный был одержим душевной болезнью, в настоящее время ставшей известной и описанной современными психиатрами, а именно периодическим психозом. Удивительно, что современные историки могли ошибаться относительно этого и думать, например, что Иоанн был человеком злым, творящим зло обдуманно и хладнокровно, который не поддавался господству страсти над собой и поэтому тем менее заслуживал оправдания. Иоанн, наоборот, был человеком неустойчивым и невменяемым. К тому же он нес на себе бремя тяжелой наследственности со стороны своего отца Генриха II; среди его анжуйских предков были сумасшедшие и бешеные, и жизнь Фулька IV Угрюмого представляет своеобразную аналогию с его жизнью.

Если Иоанн был подвержен приступам яростного гнева, во время которых «глаза его метали молнии и он весь синел»[569], то это была слабость, очень распространенная в те времена. Он получил ее от своего отца Генриха II, так же как и его брат Ричард. Гораздо характернее была его неспособность, действительно болезненная, кончать то, что он начал, и (в начале своей жизни) оставаться на той стороне, которую он себе избрал; он изменял всем, кто старался привлечь его на свою сторону: своему отцу, своему брату Ричарду, своим союзникам, своим друзьям, своим баронам, даже тогда, когда самый очевидный интерес заставлял его оставаться им верным[570]. К этой неустойчивости присоединялось вздорное фанфаронство и циничное легкомыслие, возмущавшие духовных лиц: он не был в состоянии даже во время какой-нибудь церемонии, например, коронации его, как герцога нормандского, держать себя прилично. Но в Особенности его военная и политическая карьера дает нам самые ясные указания о его душевном состоянии. Во время войн, которые вели с ним Филипп-Август и его сын, его поведение представляет собой поразительную смену болезненного возбуждения и депрессии. Гервазий Кентерберийский ясно определил ее: он показывает Иоанна в начале его царствования действующим, мужественно, потом так, что над ним насмехались и называли «вялым мечом»; затем воспрянувшим и ведущим победоносную войну, чтобы снова сделаться при первых же дурных вестях слабым и трусливым; наконец, в дальнейшем заслуживающим репутацию такой жестокости, какой не отличался ни один из его предшественников[571]. Что касается его невменяемости, то даже враги признавали ее в нем. Капеллан Филиппа-Августа Вильгельм Бретонец говорит о «бешеных поступках, от которых этот несчастный не мог удержаться, чтобы не совершить их»[572]. На него смотрели, как на одержимого бесом. Англичанин Роджер Уэндойер рассказывает о той праздной жизни, которую Иоанн вел в то время, как Филипп отнимал у него Нормандию: Иоанн, говорит он, имел улыбающееся лицо, как будто все ему удавалось; думают «что на него напустили безумие при помощи колдовства и порчи»[573].

Известно, что в средние века сумасшедших часто считали одержимыми бесом. Все симптомы, которые мы только что перечислили, являются симптомами периодического психоза или циклотимии. Противником Филиппа-Августа был маньяк.

II

Отнятие у Иоанна Безземельного его наследственных владений

Размеры и характер настоящей книги не позволяют нам подробно описать все фазы крушения «анжуйской империи». Следует, однако, остановиться на феодальном конфликте, который мы находим в самом начале его. Именно жалоба баронов Пуату дала Филиппу-Августу повод призвать короля Англии к суду своей курии и отнять у него на законном основании те из его французских ленов, которые он мог завоевать.

Короли Англии с тех пор, как Филипп-Август владел Берри, имели надежное сообщение северной части анжуйской державы с Аквитанией только при условии, что они могут рассчитывать на верность сеньоров Марш, Ангумуа и Лимузена. Генрих II и Ричард Львиное Сердце вели беспрестанные войны с графами Ангулемскими и виконтами Лиможскими и наложили руку на графство Маршское, на которое заявлял притязания Ангулемский дом. Временами их союзником был один род из Пуату, прославившийся во время крестовых походов, род Лузиньянов, который так же требовал себе графство Маршское. Старая Алиенора и Иоанн Безземельный признали это графство владением Гуго Лузиньяна. Одемар, граф Ангулемский, и его брат Эмар, виконт Лиможский, со своей стороны, нашли поддержку в Филиппе-Августе. С апреля 1199 г. все трое подписали договор. «Я явился к сеньору королю, — заявляет Одемар, — и заключил с ним союз в том, что я каждый день буду помогать ему всеми своими силами и не покину его по своей доброй воле». Филипп, со своей стороны, обещал ему «оказать справедливость при помощи решения своей курии по делу о Маршском графстве»[574]. Но непостоянство Пуату недаром вошло в поговорку. Оба дома — Ангулемский и Лузиньяны — примирились. Гуго Черный Лузиньян и Изабелла, единственная дочь и наследница графа Ангулемского, обменялись обещанием вступить в брак («par paroles de présent»), что предшествовало бракосочетанию. Таким образом, дом Лузиньянов соединил бы впоследствии Ангумуа и Марш. Советники Иоанна Безземельного заметили опасность и привлекли на свою сторону непостоянного графа Ангулемского. Внезапно, воспользовавшись отсутствием Гуго Черного и при содействии Одемара, Иоанн Безземельный женился на юной Изабелле 30 августа 1200 г.; его тесть должен был получить в награду графство Маршское. Иоанн обеспечивал, таким образом, за собой в будущем владение сеньориями, на которые рассчитывали Лузиньяны. Это был очень ловкий ход[575]. Надо было бы его дополнить и подкрепить, успокоив, Лузиньянов щедрым вознаграждением. Они его тщетно ожидали до пасхи следующего года, потом, — обратившись с жалобой к верховному сюзерену, королю Франции, они принялись воевать с Иоанном, который конфисковал их земли. Окруженный знатными молодыми людьми, которые подстрекали его тщеславие, Иоанн вывел из себя часть баронов Пуату своим вызывающим поведением. Филипп-Август, напротив, проявил много благоразумия и сохранял прочное положение, которое ему давало его звание сюзерена. Иоанн не слушал его советов и уклонялся от его вызовов на суд[576]. Мы не можем дать здесь подробности этой очень интересной процедуры[577], но вот как Филипп-Август кратко излагает — ее для святого престола. Мы знаем эту версию французской курии из следующего письма, которое Иннокентий III написал Иоанну Безземельному:

«Когда ты отнял без основания и произвольно замки и земли у людей, относящихся к его лену, Филипп в качестве высшего сюзерена, побуждаемый жалобой ограбленных, потребовал от тебя, и не один раз, а многократно, чтобы ты дал удовлетворение; ты обещал, но ничего не сделал, и, ты, еще более угнетал угнетенных; он выносил это больше года, требуя и ожидая удовлетворения. Когда, посоветовавшись со своими баронами и со своими людьми, он назначил тебе известный срок, чтобы явиться в его присутствие для того, чтобы сделать без всяких оговорок то, что тебе предпишет право, ты не явился в назначенный день, хотя ты его человек, связанный присягой (son homme lige), и ты не прислал никакого уполномоченного, но ты совершенно пренебрег его приказом явиться. Вследствие этого он лично имел свидание с тобой и обо всем этом сделал тебе устное предупреждение[578], так как он не хотел вести войны, если бы ты показал себя до отношению к нему таким, каким ты должен был бы быть. Ты не хотел дать удовлетворения. Тогда, хотя но совету своих баронов и своих людей он тебя вызвал и война началась, он тем не менее послал к тебе четырех своих рыцарей, чтобы через них узнать, не желаешь ли ты загладить то, что ты сделал против него; в противном случае он хотел, чтобы ты был извещен, что с этих пор он будет вступать в союз с твоими людьми везде, где сможет это сделать»[579].

В утверждениях Филиппа-Августа, не вполне точных и искренних, нет речи собственно о приговоре. Современные историки и думали, что никакого решения курия Франции и не выносила[580]. Однако вызов (défi), упоминаемый в письме Иннокентия III, является торжественным разрывом, который следовал за осуждением виновного вассала, и с точки зрения юридической можно быть уверенным, что Иоанн Безземельный был осужден баронами, составлявшими курию Франции, 28 апреля, 1202 г. Но мы со своей стороны думаем, что это не было постановлением, вынесенным с соблюдением всех форм. Во всяком случае оно не было написано: бароны одобрили восклицаниями слова короля, предложившего отнять владения у мятежного вассала.

Один английский хронист, замечательно осведомленный, передает устную традицию, которую он, может быть, облек в слишком юридическую форму, но которая дает нам и мотивы, и самую сущность принятого решения. Он нам говорит:

«Курия Франции, собравшись, решила, что король Англии должен быть лишен всех земель, которые до сих пор он и его предки держали от короля Франции, на том основании, что они уже давно пренебрегали исполнением всех повинностей, которыми они были обязаны за эти земли, и не хотели дочти ни в чем повиноваться приглашениям своего сеньора»[581].

Таким образом, Филипп очень ловко устроил так, что его бароны признали конфискацию произведенной на основании не тех фактов, которые относились специально к Пуату, а на основании отказа в вассальном повиновении Иоанна и его предков. Это был лучший способ взять под опеку без какой бы то ни было возможности оспаривать тот лен, который был главным объектом капетингских вожделений, — именно Нормандию.

В данный момент Филипп действительно имел намерение удержать все, что он мог завоевать в Нормандии (он еще не смел и думать о возможности захвата всей этой страны), и передать остальные лены Плантагенетов Артуру, обрученному с его дочерью Марией французской. Артур, нарушая ленную присягу (оммаж), принесенную им Иоанну, принес ее королю Франции за Бретань, Анжу, Мэн, Турень и Пуату (в июле 1202 года)[582], и ему было поручено начать военные действия в Пуату; а в это время Филипп начал завоевание Нормандии. Но эта комбинация не удалась: благодаря удачному нападению врасплох Иоанн взял в плен Артура и Лузиньянов (1 августа 1202 г.). Артур был заключен в тюрьму; и с тех пор, как его перевезли в Руанскую башню, никто больше ничего и не слыхал о нем. Около 1206 г. Филипп-Август и его приближенные потеряли уже надежду на то, что он еще жив. Несколько лет спустя, приблизительно в 1210 г., узнали в точности правду, благодаря признаниям одного из соучастников Иоанна Безземельного, Вильгельма де Бриуз, который был стражем молодого пленника: 3 апреля 1203 г. Иоанн собственноручно убил своего племянника, так сильно он боялся, что тот убежит и сделается опасным претендентом на корону Англии. Впоследствии, в 1216 г., когда Людовик французский, призванный английскими баронами против Иоанна, вторгся в Англию, его агенты хотели заставить поверить, что Иоанн Безземельный был «осужден на смерть в курии короля Франции но решению своих пэров» как убийца Артура. Было вполне доказано, что это являлось смелой ложью[583]. Приговора о конфискации и о разрыве феодальной связи между обоими королями, произнесенного 28 апреля 1202 г., за год до таинственной трагедии в Руане, было совершенно достаточно для оправдания завоеваний Филиппа-Августа.

Феодальное право дозволяло Филиппу получить против своего вассала приговор курии об отнятии его владений; феодальный дух, которым проникнута была французская и английская знать, обеспечивал ему победу.

Как раз в тот момент, когда он вторгся в Нормандию, многие из его баронов отправились на Восток; но четвертый крестовый поход, лишив короля большого количества воинов, избавил его также от многих его беспокойных вассалов, в частности от Балдуина IX, графа Фландрского, который сделается потом Константинопольским императором. Те, кто остались, проявили верность. Герцог Бургундский и Рено де Даммартен, граф Булонский, тогда пользовавшийся его особенней благосклонностью, помогли Филиппу завоевать земли по Луаре. Когда Иннокентий III прислал во Францию легата, чтобы остановить начавшиеся враждебные действия, Филипп несколько раз собирал своих крупных вассалов: герцог Бургундский, граф Булонский, графини Шампанская, Блуаская, Сен-Кантенская, графы Сансеррский, Неверский, Бомонский, Суассонский, сир де Куси и Гюи де Дампьер торжественно обещали ему, что не дадут папе принудить себя к миру или перемирию с королем Англии[584], и Филипп ответил тогда папе, что феодальное дело не касается святого престола[585]. Церковные бароны, держатели королевских епископств, заявили в свою очередь, что дело короля кажется им справедливым. Наоборот, Иоанн Безземельный был покинут, так как он сам подал пример этому. Раздраженные бездействием своего сеньора, который не исполнял своего долга защищать их, бароны и города Нормандии отпали от него, чтобы сохранить свои лены и свои привилегии. Иоанн со своими огромными средствами проиграл игру, так как не имел больше на своей стороне сердца своих людей; он мог оценить все значение слов поэта:

Нет богатства ни в мехах, ей в золоте или в серебре, ни в стенах, ни в навьюченных лошадях, но есть богатство в родных и друзьях. Сердце человека стоит всего золота в стране[586].

Покорение Нормандии заняло два года (с июня 1202 г. по июнь 1204 г.). Генрих II и Ричард, которые считали ее, и совершенно справедливо, лучшей жемчужиной в своей короне, сосредоточили здесь много укреплений, замки, постоянные отряды рыцарей, получающих жалование, банды наемников[587]. Невероятная инертность Иоанна отдала во власть Филиппа-Августа самую богатую область «анжуйской империи», из всех стран христианского Запада сделавшую наибольшие успехи в культуре материальной, социальной и духовной. С этого времени королевская власть Капетингов получала безопасность для своей столицы и делалась морской державой, а английская королевская власть теряла легкий доступ к западу и югу Франции[588].

Феодальная система, державшаяся лишь личной связью и присягой на верность, носила в себе рядом с рыцарским духом элементы жестокой анархии и воинственного варварства, развитию которых могла помешать только сильная и всегда бывшая настороже монархия. Это было ясно видно в течение XIII в. на юге от Луары, где все время усиливался беспорядок, особенно после смерти энергичной Алиеноры, которая умерла восьмидесяти лет от роду 31 марта 1204 г. Филипп-Август прежде всего использовал неустойчивость и непостоянство баронов Запада. Он сблизился с двумя могущественными сеньориальными домами; чтобы укрепить завоевание Анжу и Турени, он сделал в них сенешалем Вильгельма до Рош, который когда-то изменил ему, но с тех пор сохранял верность[589]; но Эмери де Туар, которого он взял в сенешалы Пуату, вернулся на сторону Иоанна Безземельного в 1206 г. В итоге Филипп-Август отнял у короля Англии не только Нормандию и Мэн, но и земли по Луаре и даже Бретань, которую позже (в 1213 г.) он вверил своему кузену Петру де Дрё; но он не мог завоевать Пуату, где продолжалась феодальная анархия и время от времени возобновлялись враждебные действия. Пуату покорит преемник Филиппа-Августа, Людовик VIII, благодаря союзу с Гуго Лузиньяном, графом Маршским. С этого времени Капетинги, владея Ла-Рошелью, Сен-Жак-д'Анжели и Ниором, будут иметь порт на берегу океана и важные торговые центры. Людовик VIII оставит графство Пуатье вместе с Овернью в удел своему четвертому сыну Альфонсу. Когда Альфонс, достигши совершеннолетия, явится в Пуату принимать оммаж от своих вассалов (в 1241 г.), бароны Пуату попытаются свергнуть владычество Капетингов и призовут короля Англии Генриха III; победы Людовика Святого при Тайльбурге и Сенте заставят Генриха III докинуть Пуату, и Капетинга утвердят здесь, наконец, монархический порядок[590].

III

Англо-германская коалиция. Бувин

Вернемся к Филиппу-Августу. Он заключил в 1206 г. перемирие с Иоанном Безземельным. Но оно не соблюдалось. Время от времени на Иоанна находили припадки активности, и так как он не был лишен ни ума, ни средств, то Филипп-Август был все время неспокоен и готовился к борьбе. Приготовления к войне, работы по возведению укреплений, переговоры под шумок, попытки совратить баронов своего противника, наконец, обстоятельства, благоприятствовавшие образованию на Западе двух враждебных между собой систем союзов, — все это вело к общей войне. И она действительно разразилась и имела последствия чрезвычайной важности. Империя и папство также приняли участие в этом решительном столкновении; Франция, Англия, даже Германия были ею потрясены, и ход их политической истории изменился.

Филипп-Август и Иоанн Безземельный искали союзников повсюду[591]. Филипп вступал в соглашения с сеньорами вновь присоединенных областей, вел переговоры с недовольными английскими или гасконскими баронами, с уэльским князем Ллевелин-ап-Йовертом, в то время как Иоанн поддерживал тайные сношения с Нормандией и Пуату. Оба посылали агентов в сеньории, пограничные с империей, вплоть до самой Голландии и Тюрингии; поддержка, которую они могли там найти, была довольно шаткой: увертки Генриха I, герцога Брабантского, были типичны. Более важное значение имело то, какое решение примут два самых могущественных графа на севере Франции — Булонский и Фландрский.

Рено де Даммартен принадлежал к семье верных кастелянов Иль-де-Франса; он женился на наследнице графства Булонского и владел ленами, простиравшимися до самых границ Бретани. Филипп-Август ценил его ум и мужество и старался укрепить его колеблющуюся верность, удовлетворяя его честолюбие. Вследствие ли того, что было задето — его тщеславие, или потому, что он считал Филиппа слишком — слабым для того, чтобы устоять против союза Иоанна с Оттоном Брауншвейгским, Рено в 1211 г. вступил в переговоры с королем Англии и императором. Приговор курии Франции объявил его вероломным и отнял у него его лены. Он бежал. 3 мая 1212 г. он принес ленную присягу (оммаж) Иоанну Безземельному. Он станет вдохновителем и организатором коалиции против короля Франции[592].

Филипп думал, что может быть уверен в союзе Фландрии. Иоанна, дочь и наследница покойного Балдуина IX, только что вышла замуж в Париже за Феррана, сына короля Португальского и родственника Бланки Кастильской (январь 1212 г.). Фламандцы после отъезда их графа в крестовый поход попали под опеку короля Франции. Торговый класс, который был очень заинтересован в том, чтобы щадить Иоанна Безземельного, сохранял враждебное положение, и пришлось взять от городов заложников. Знать же позволяла платить ей пенсии, ожидая более серьезной надбавки. Новый граф, чужой в этой стране, принятый неблагосклонно, нуждался в поддержке. Филипп-Август допустил ошибку, оттолкнув его от себя тем, что отнял у него два города — Сент-Омер и Эр. Ферран был человек лояльный, но его сюзерен обидел его и отказал в возмещении за обиду. Король Иоанн стал раздавать деньги, чтобы привлечь на свою — сторону окружающих графа[593].

В Германии фунты стерлингов производили чудеса. Оттон Брауншвейгский, освободившись от своего соперника Филиппа Швабского (убитого в 1208 г.), крепко держался за хорошо оплачиваемый союз и становился врагом, вызывающим беспокойство. Но он поссорился с Иннокентием III, возобновив политику Гогенштауфенов и обнаружив свои честолюбивые намерения подчинить — себе Италию. Папа увидел себя вынужденным противопоставить ему «дитя Апулии», Фридриха II, сына Генриха VI, и допустить переговоры о союзе между молодым главою Гибеллинской партии и Филиппом-Августом. 19 ноября 1212 г. Людовик французский встретился с Фридрихом в Вокулере, где и были приняты взаимные обязательства. Некоторое количество немецких князей, убежденных звонкими аргументами Филиппа-Августа, избрали Фридриха своим королем 5 декабря. В конце этого критического года две системы союзов оказались образовавшимися на Западе[594].

Иннокентий III имел в виду лишь интересы церкви и торжество Христа. Он хотел утвердить мир среди христианских государей. Но сложность вопросов, которые приходилось раз» решать, принуждала его вести противоречивую политику и становиться на опасный путь. Прежде он пытался поддерживать анжуйскую державу и остановить завоевания Филиппа» Августа. Гнусные преследования, воздвигнутые Иоанном Безземельным против английской церкви, заставили его низложить короля Англии, так же как он низложил Оттона. Филипп-Август был единственный государь, к которому он мог обратиться для того, чтобы укротить Иоанна. В январе 1213 г. приговор о низложении был обнародован во Франции папой, и королю Франции и его подданным повелевалось отнять у Иоанна его корону, за что обещалось отпущение грехов. Людовик французский, женившийся на племяннице Иоанна Безземельного, должен был заместить его на английском троне. Филипп-Август дал себя одурачить Иннокентию III и собрал войско и флот. Но в то же самое время папский легат Пандольф, имевший инструкцию о том, на каких условиях Иоанн может получить прощение, пробрался в Англию и добился его покорности. Иоанн согласился сделаться вассалом папы, и Филипп-Август под угрозой отлучения должен был отказаться от войны, к которой он приготовился по настоянию святого престола[595].

При помощи такой изворотливости Иннокентий III освободил английскую церковь, но он спустил с цепи войну. Филипп увидел угрозу со стороны англо-фламандско-германской коалиции. Ферран отказал ему в исполнении военной повинности и не прислал своего отряда для экспедиции в Англию; он принимал теперь эмиссаров Иоанна. Король Франции принялся тогда опустошать Фландрию. В 1214 г. члены коалиции, потерявшие много времени, напали на него одновременно с двух сторон. Иоанн Безземельный лично руководил военными действиями на Западе, но охваченный паникой при появлении Людовика Французского, он бежал, не вступая в сражение (Ла-Рош-о-Муан, 2 июля). На севере немцы со своим императором Оттоном, войска графов Фландрского и Булонского и отряд англичан соединились у Валансьена, чтобы идти на Париж. Произошла решительная битва на болотистой равнине, расположенной между Бувином и Турнэ. Тактические меры, внушенные здравым смыслом, были приняты Санлисским епископом Гереном, верные суждения и разумная энергия которого проявлялись во всех областях политики. Но тогдашние битвы не были сражениями, ведущимися по всем правилам науки: это была схватка в рукопашную, яростные наскоки друг на друга тяжело вооруженных рыцарей, которые старались выбить один другого из седла. Спортивный азарт, индивидуальная доблесть, выносливость, верность вождю — вот что обеспечивало тогда победу. У Филиппа-Августа не было многочисленного войска, зато он имел вокруг себя великолепное рыцарство, на преданность которого можно было доложиться; он сам храбро сражался и чуть не погиб. Между его противниками было мало согласия; феодальный дух заранее ослаблял всякую коалицию. Герцог Брабантский, который был, по-видимому, подкуплен королем Франции, первый подал сигнал к бегству. Бегство императора Оттона и взятие в плен других вождей сделали положение непоправимым (27 июля 1214 г.)[596].

Никогда еще капетингская династия не переживала такого военного триумфа. Бунин обеспечил ее гегемонию одновременно и во Франции, и на всем Западе[597]. В Германии гвельфская партия отказалась от борьбы, и Фридрих II начал свою императорскую карьеру; в общем он навсегда останется другом Капетингов. Фландрия, графу которой пришлось быть узником в Лувре до 1227 г., попала в строгую опеку к Филиппу-Августу[598].

IV

Последние столкновения. Парижский договор

Иоанн вернулся в Англию, совершенно неспособный к продолжению борьбы, и менее чем через год после этого его бароны продиктовали ему свои условия (Великая хартия 15 июня 1215 г.). Чтобы покончить е этим человеком, который нарушал все свои обещания, им надо было обратиться к иностранцу, и Людовику Французскому опять предложили корону Англии. Но на этот раз Иннокентий III поддерживал Иоанна Безземельного, вассала святого престола. Филипп-Август остерегался изменчивых английских баронов и искусства римской курии. Он предоставил своему сыну отправляться одному и на себя взять, ответственность за войну. Людовик был хорошо принят большинством английских баронов и епископов, а также лондонцами, подтвердил хартию и стал ждать какого-нибудь крупного успеха, чтобы быть помазанным в короли Англии. Но он был отлучен от церкви, так же как и все его сторонники, и силы его были недостаточны. Тирания Плантагенетов была забыта англичанами, когда они узнали о смерти Иоанна Безземельного, умершего от несварения желудка 19 октября 1216 г. Новый папа Гонорий III горячо вступился за юного сына Иоанна, Генриха III. Людовик Французский видел, что все его мало-помалу оставляют, и должен был отказаться от своих планов (Ламбетский мир, 11 сентябри 1217 г.). Но война, которую он вел, и опустошения, произведенные бродягами Иоанна Безземельного, разорили Англию и сделали ее неопасной. Филипп-Август мог в мире закончить свою полную трудов жизнь, держа в тюрьме своих бувинских пленников, возводя укрепления и не оставляя без надзора свою знать[599].

Он оставил своему сыну корону, к которой все относились с уважением, королевство в порядке и накопленную на случай войны казну. Людовик VIII (1223–1226 гг.) имел характер холодный и сосредоточенный, энергичный и честолюбивый. Найдя сильную поддержку в замечательной женщине, на которой он женился, он сделал бы свое царствование, без сомнения, блестящим, но умер раньше времени, после плодотворных походов в Пуату и на юг. Бланка Кастильская и Людовик Святой сохранили завоевания Филиппа-Августа и Людовика VIII. Дважды, в 1230 и в 1242 гг., Генрих III покушался отвоевать отнятые у Англии земли; но оба его похода кончились самым жалким образом.

Генрих III владел еще Гиенью, но уже не был вассалом французского короля, так как приговор 1202 г. порвал феодальную связь между Плантагенетами и Капетингами. К тому же Людовик Святой и он были женаты на двух сестрах. Побуждаемый к миру семейными симпатиями, своими христианскими чувствами и в особенности своим отвращением ко всему тому, что неясно и связано с крючкотворством, Людовик Святой предложил своему свояку компромисс и признание совершившихся фактов. Генрих III, ставший очень непопулярным в Англии, кончил тем, что уступил перед самым восстанием, — еще гораздо более серьезным, чем восстание 1215 г. Партия баронов желала ликвидации конфликта е королем Франции. Мир, заключенный 28 мая 1258 г., был опубликован в Париже 4 декабря 1259 г. Генрих III отказался от Нормандии, Мэна, Анжу, Турени и Пуату и, снова стал вассалом короля Франции за те лены, которые у него оставались[600].

Тем, которые порицали этот мир, Людовик IX отвечал: «Он не был моим человеком, а теперь входит в мой оммаж»[601]. Как и современные ему папы, он видел в оммаже гарантию политического и морального порядка. Первая Столетняя война (от 1152 по 1259 г.) закончилась, таким образом, актом веры в добродетели феодальной системы. Но она породила другую, гораздо более непрерывную и гибельную: парижский трактат не был, в самом деле, таким ясным и окончательным договором, какой был бы желателен королю Франции. Положение Аквитании было так запутано, что составители договора должны были прибегать к умолчаниям, отсрочкам, оговоркам, которые сейчас же после смерти Людовика Святого стали вызывать беспрестанные конфликты. Людовик IX действовал из любви к миру и порядку; ню память о нем не могла заставить в будущем людей французского короля, парижский парламент и местных чиновников отказаться от прав сюзерена, даже от злоупотребления ими, а также могущественного короля Англии — быть уступчивым вассалом. В феодальном принципе Людовик Святой думал найти средство упрочить христианский мир; а Филипп-Август искал в нем лишь способ разжать тиски, в которых задыхалась капетингская монархия, и оправдание для Своих завоеваний; но именно он, а не Людовик Святой, создал ту традицию, которой неизменно следовали государственные люди дореволюционного старого порядка.

Книга третья

Апогей феодальной монархии во Франции и аристократическая реакция в Англии

Глава первая

Учреждения капетингской монархии в период от завоевания Нормандии до смерти Людовика Святого

I

Резиденции и места, в которых гостили короли. Дворец

Отнятие у Иоанна Безземельного его наследственных владений отмечает в высшей степени важную дату в истории французской монархии, средства которой и престиж сразу удвоились. В особенности завоевание Нормандии было значительным событием: королевский домен в ней был обширен и богат, область эта была хорошо управляема, привыкла к повиновению и имела судебную и административную бюрократию, традициями которой постепенно прониклись приемы управления Капетингов. Огражденная с этих пор от английского вторжения и достаточно снабженная деньгами, королевская власть в течение семидесяти лет развивала свои органы регулярно, без резких толчков, при помощи персонала, доставляемого старым доменом, без каких бы то ни было следов, по крайней мере в центре, влияния южных юристов. Могущество Капетингов укрепляется, не выходя из своих традиционных рамок, из рамок феодализма. Это — период, имеющий свое единство и отмеченный теми основными чертами, которыми средневековая монархия отличается от монархии современной.

Традиционная простота династии проявляется без значительных перемен и в повседневной жизни Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика IX[602]. Королевские акты преимущественно составляются в Париже, в этом «почтенном городе, блестящая слава которого распространяется по всему свету»[603]; отсюда можно сделать вывод, что в ту эпоху это была наиболее обычная резиденция короля. Но Филипп-Август, особенно к концу своей жизни, часто проживал в лесных центрах, где ему «было удобно охотиться, в особенности в Сен-Жермен-ан-Лей в Компьене или Мелене; он любил жить также и в Вековое и в ближней Нормандии — в Манте, Жизоре, Анэ, Паси, Пон-де-л'Арш. Людовик VIII имел пристрастие к Сен-Жермену, Людовик IX — к Венсенну. Они следовали обычаю своих предков и, даже в мирное время, часто переезжали с места на место. Они это делали по двум причинам: во-первых, право постоя, которым они пользовались, в особенности за счет церкви, позволяло им делать значительные сбережения в расходах на содержание себя и своей свиты[604]; с другой стороны, они хотят видеть все своими глазами, а также, чтобы и их видели. Людовик Святой, не без пользы для своего престижа, совершил в последние годы своей жизни ряд путешествий по Нормандии, посещал бедных, разговаривал с именитыми людьми, духовными и светскими, и был торжественно принимаем в аббатствах от Вексена до Сен-Мишельского холма[605].

Король путешествует со всем своим «Дворцом» (Hôtel) или частью его. Это древнее учреждение, но более или менее подробные сведения о нем мы имеем только начиная со времен Людовика Святого[606]. «Дворец», в самом узком смысле этого слова, в смысле челяди, состоит из шести ведомств (métiers — цехи): хлебного (Paneterie), винного (Échansonnerie), кухонного (Cuisine), плодового (Fruiterie), конюшенного (Écurie) и палатного (Chambre). Ведомство (ministerium), постоянно касающееся особы короля и одно только имеющее политическое значение, — это Палата (Chambre), в которой хранятся одежда и драгоценности: служащие при ней шамбелланы (chambellans) мало-помалу становятся важными особами. Разные учреждения «Палаты» расположены во дворце старого города (Palais de la Cité) и в Лувре. В Луврской башне помещается касса «Дворца», в которой король хранит находящуюся в его распоряжении казну из драгоценных металлов и звонкой монеты[607]. В ведении «Палаты» находятся также и архивы, которые с конца царствования Людовика Святого хранятся в особой пристройке к Сент-Шапель. Один из шамбелланов, Готье де Немур, и епископ Герен были главными архивариусами Филиппа-Августа. Они учредили то, что потом стало называться «Сокровищницей хартий» (Trésor des Chartes), в которую входят оригинальные акты и регистры. Эта «Сокровищница» состоит из хартий, которые имеют, по-видимому, наибольший интерес — финансовый и административный[608]; таким является и тот регистр, который Людовик Святой увез с собой в крестовый поход, чтобы иметь его под рукой для памяти. Мы и теперь можем перелистывать этот том, который Людовик Святой держал в своих руках.

II

Курия

Самыми значительными из «слуг» «Дворца» были вначале сенешал, коннетабль, бутелье (bouteiller — кравчий) и шамбрие или камерарий (chambrier). В одном приговоре 1224 г. их еще называют министериалами королевского дворца. Они отделились от челяди и вместе с канцлером стали высшими сановниками короны. Точно так же и маршалы, когда-то заведовавшие под начальством коннетабля конюшнями, теперь возвысились до положения командующих войском. Эти должности в своем историческом развитии являлись конкретным доказательством того, что курия короля, центр управления, представляла собой лишь расширенный «Дворец», приютивший у себя многочисленных гостей, осевших на постоянное жительство или являвшихся проездом. Филипп-Август вследствие недоверия уничтожил должность сенешала (в 1191 г.) и не замещал должность канцлера (с 1185 по 1223 г.). Эта последняя была восстановлена лишь на несколько лет (с 1223 по 1227 г.) в честь епископа Герена. Но остальные три высшие должности в XIII в. замещались людьми, которые играли важную роль; таковы были коннетабли Дрё-де-Мелло, Матвей де Монморанси, Рауль де Нель, бутелье Роберт де Куртенэ и Генрих де Сюлли, шамбрие Варфоломей де Руа и т. д. Герен (умер в 1227 г.) и Варфоломей де Руа (умер в 1237 г.?) были главными советниками королевской власти до самой своей смерти. Эти высшие должностные лица были доверенными людьми при королевской власти, без точной специализации ведомств. Например, коннетабль не был еще главнокомандующим армией. Большинство из них принадлежало к среднему дворянству королевского домена; Героя был низкого происхождения[609]. Второстепенные должности находились еще в руках известных семей, как например, Клеманы, которые один за другим занимали должность маршала, или Ла-Шапель, Тристаны, Вилльбеоны, бывшие шамбелланами. Наследственность должностей, впрочем, контролируемая и смягченная, продолжала еще существовать в лице этих превосходных и лояльных служащих. Рядом с ними было очень много мелких сеньоров и «рыцарей короля», которые жили при дворе и из которых набирались дипломаты, судьи, советники бальи; таковы были, например, графы Дрё, Сансерр, Сен-Поль, Бомены, Куси, Боже, Аршамбо де Бурбон, юрист Петр де Фонтен, Симон де Нель, который был «наместником» Людовика Святого во Франции во время последнего крестового похода этого короля, и знаменитый сир де Жуанвиль[610].

Клерикальный элемент, когда-то преобладавший, все еще занимал значительное место в персонале курии. На всех должностях мы видим «clerici domini regis». Люди, которые, после самих королей, сделали особенно много для того, чтобы придать монархической политике этого времени ее консервативный и умеренный характер, это были выдающиеся прелаты, которые так часто фигурируют в окружении государя: Петр де Корбейль, архиепископ Cанский, которого, после епископа Герена и командора тамплиеров Эмара, Филипп-Август больше всего слушался, как советника; архиепископ Руанский Эд Риго; епископ Парижский Вильгельм д'Овернь; Гюи Фулькуа (будущий папа Климент IV), епископ Пюи. Архиепископ Буржский и три епископа составляли своего рода совет регентства во время крестового похода в Египет, а Матвей де Вандом, аббат Сен-Дени, был наместником короля, вместе с сиром де Нель, когда Людовик IX отправился в Тунис[611].

Несмотря на свободу, которую три последних короля предоставили капитулам и монастырям при выборе своего главы, весьма вероятно, что некоторые из этих прелатов своими духовными должностями были обязаны оказанным ими политическим и административным услугам. По отношению к Герену это не подлежит сомнению. Францисканец Эд Риго был другом и советником Людовика IX раньше, чем его избрали на архиепископскую кафедру в Руане. Единение между королевской властью и церковью, несмотря на взаимное недовольство и ссоры, было так тесно, что церковные избиратели в принципе не относились враждебно к подобным кандидатам. К тому же Людовик IX был в этом деле до такой степени добросовестен, что первый, как нам кажется, из Капетингов просил у папы дать формальное разрешение королевским клеркам не жить при своих бенефициях, находящихся в распоряжении короля, которые тот предоставил им вместо жалованья.

Этот вопрос о вознаграждении служащих все еще разрешался и долго еще будет разрешаться по старинному способу. Многих кормили и одевали за счет «Дворца». Те, кто отличился, получали пребенду, если были клириками, а если были светскими, то «денежный лен» (fief de bourse), за который они приносили ленную присягу (оммаж), или ежегодную ренту, которую они получали из определенного превотства или из кассы «Палаты» (Chambre)[612]. Впрочем, уже существовала и система жалованья[613].

Курия, как и раньше, принимает время от времени расширенный вид, и устраиваются большие собрания с той же компетенцией и с тем же чисто совещательным характером, как и в прежние времена. Эти собрания остаются, так же как и раньше, очень нерегулярными, очень изменчивыми как до количеству, так и по составу присутствующих. Кажется, что при Людовике Святом они — становятся менее частыми во Франции, чем в Англии, где король нередко просит у них денег. Но учреждение это еще очень живуче. Чиновники, клерки и рыцари короля, обычные посетители курии, видят, как в таких случаях являются в нее прелаты, крупные сеньоры, даже горожане, которые были призваны, чтобы выполнить повинность «совета», и все они заседают вместе.

Особенно в тех случаях, когда приходится принимать важные политические решения, требующие содействия баронов, устраиваются очень многолюдные собрания: например, в 1205 г. в Шиноне Филипп-Август совещается с баронами относительно несправедливых притязаний папы, и они склоняют — его к сопротивлению и обещают поддержку; в 1213 г. в Суассоне и в 1216 г. в Мелене они постановляют предпринять поход в Англию. В течение трех лет царствования Людовика VIII часто устраиваются политические собрания; было не менее десяти таких, в порядке дня которых стояла война с Англией или крестовый поход против альбигойцев[614]. В царствование Людовика Святого мы видим, что в 1235 г. собрались сорок один крупных сеньоров, и советников «и других баронов и рыцарей» обсудить вместе с королем в Сен-Дени действия духовенства и сформулировать протест против них, который был послан папе; другие большие собрания созывались по поводу брачных договоров, затрагивающих интересы династии, или для того, чтобы постановить, что третейский суд уладит ссору между семьями Дампьер и Авен, или же по случаю мира с Англией и оммажа, принесенного Генрихом III Людовику IX, и т. д.[615]

Другие «concilia» занимаются администрацией и законодательством: таковыми были собрание в Вильнёв-ле-Руа (1209 г.), которое принимает указ, относящийся к разделу ленов[616], а также собрания, на которых Людовик VIII уговаривается со своими баронами относительно положения евреев в королевстве, относительно сборов в его пользу с такой-то земли, о постановлении по поводу протеста против военной повинности, об издании указов против отлученных и еретиков юга[617]. «По общему совету с баронами» был обнародован в 1230 г.[618] новый указ о евреях. Но когда дело идет о задачах финансовых, то охотнее обращаются к горожанам; Людовик IX неоднократно совещался с ними по монетному делу; мы имеем имена трех горожан Парижа, трех — Провена, двух — Орлеана, двух — Санса, двух — Лана, которые участвовали таким образом в изготовлении указа 1263 г.[619]

Самое большое дело курии в течение этого периода все еще заключается в том, чтобы судить; и это право она сохраняет даже тогда, когда уже организована судебная сессия курии, курия в виде парламента. Прежде всего, верховным судьей является король, лично он. Он может посадишь в тюрьму без всякого формального судопроизводства, может присудить к смерти, может помиловать[620]; приговоры, которые Людовик IX, сидя под Венсеннским дубом, выносит или велит вынести во время заседания своим ближайшим советникам, не являются ни легендой, ни исключительным случаем[621]. Наконец, только король может быть «судьей и стороной в своем споре и в споре другого»[622]. С другой стороны, он может передать свою власть судьи, кому хочет.

Менее Сложные споры часто решаются третейским судом, который санкционирует одна королевская хартия, или добровольным соглашением, заключаемым в присутствии короля[623]. В случае возникновения тяжбы король приглашает высказаться или курию в полном составе, с баронами и прелатами, или ограниченную группу юристов, которые знают то, что уже называлось «Обычаем королевства Франции»[624]. Не всегда бывает легко, для первой половины XIII в. отличить в текстах одну из этих категорий от другой, тем более, что они незаметно переходят одна в другую. Но очевидно, что король старается советоваться с баронами о таких делах, которые касаются крупных феодальных родов, как например, о наследовании Шампани, и тем более тогда, когда дело идет о каком-нибудь осуждении политическом. В качестве примера и потому, что мы, к счастью, имеем в данном случае подлинный текст, приведем приговор, вынесенный «в лагере, перед Ансени» в 1230 г. против Петра Моклерка, который был графом или, скорее, опекуном (baillistre) Бретани в ожидании совершеннолетия своего сына:

«Да будет ведомо, что мы в присутствии нашего дрожавшего сеньора Людовика, славного короля Франции, единогласно постановили что Петр, раньше бывший графом Бретани, вследствие совершенных им против сеньора короля преступлений, которые большей частью были изложены перед всеми нами, лишен по суду опеки над Бретанью. Все другие, которые поклялись ему в верности и совершили оммаж в связи с этой опекой, совершенно освобождаются от этой верности и оммажа и не обязаны повиноваться ему или делать для него что бы то ни было в связи с этой опекой».

К этому акту приложено тридцать печатей, принадлежащих архиепископу Санскому, епископам Шартрскому и Парижскому, графам Фландрскому, Шампанскому, Неверскому, Блуаскому, Шартрскому и другим графам, виконтам и сеньорам, известным как сторонники Бланки Кастильской и Людовика IX, и чиновникам короны; при этом указано, что «и другие бароны и рыцари участвовали в суде»[625].

В некоторых случаях мы видим в это время уже и упоминание пресловутых «пэров Франции», по поводу первоначальной истории которых пролито столько чернил[626]. В средневековом праве основным правилом было, что знатные люди (и даже горожане, а в некоторых странах и вилланы) должны быть судимы своими пэрами, т. е. равными себе[627]. В начале XII в. мы уже видим из одного подлинного текста, что крупный вассал короля, граф Фландрский, может требовать суда с участием своих пэров[628]. Но только тогда, когда капетингская монархия стала внушать страх, т. е. в XIII в., крупные сеньоры королевства, на практике, так же как и но закону, подсудные Curia regis, стали требовать осуществления своего права; и в 1216 г. впервые в текстах появляется приговор, в котором названы шесть пэров королевства: «пэры королевства, а именно архиепископ Реймский, епископы Лангра, Шалона на Марне, Бовэ, Нуайона и герцог Бургундский» разбирают тяжбу Эрара де Бриана с графиней шампанской; впрочем, они ее разбирают вместе с «многими другими епископами и баронами»[629] по-видимому, достаточно того, чтобы в курии были пэры. У нас имеется несколько других документов, относящихся к царствованию Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика Святого, где говорится о пэрах королевства; но ни один из них не упоминает о «суде пэров», или о «двенадцати пэрах». Список двенадцати пэров (архиепископ-герцог Реймский, епископы-герцоги Ланский и Лангрский, епископы-графы Бовэ, Шалона на Марне и Нуайона, герцог Нормандский, герцог Аквитанский, герцог Бургундский, граф Фландрский, граф Шампанский, граф Тулузский), который дает английский хронист Матвей Парижский[630], очень старый список, который после присоединения Нормандии и графства Тулузского к королевскому домену выражает лишь традицию, частью уже покрытую давностью. Подлинные тексты, относящиеся к рассматриваемому нами здесь периоду, почти все умещаются в промежуток времени от 1216 по 1237 г., и большей частью касаются отношений между королевской властью и графством Фландрским. Они свидетельствуют о том, что крупные сеньоры видят в суде пэров гарантию для себя и что король неохотно идет на уступки в этом отношении. Фландрия после Бунина находится под игом. Поэтому из всех больших ленов именно в ней обычай суда пэров особенно живуч[631]. Графиня Фландрская требует права пользоваться им из страха перед людьми короля[632]. В 1224 г., очевидно по ее настоянию, присутствовавшие пэры ходатайствуют о том, чтобы четыре высших сановника короны не заседали рядом с «пэрами Франции» при разборе предъявленной против нее жалобы одного из ее вассалов.; но им было в этом отказано[633]. Кроме того король требует, чтобы ему было предоставлено право устанавливать случаи, когда обыкновенный суд недостаточен; в 1259 г. он ее разрешает архиепископу Реймскому «иметь своих пэров»[634] в одном деле, касающемся оценки церковного имущества. Наконец, он не дает пэрам никакого преимущества, сравнительно со своими советниками, в делах, касающихся управления. Напрасно его побуждает к этому такой сторонник аристократии, как поэт Гю де ла Ферта; напрасно англичане и немцы требуют признания за пэрами Франции политической прерогативы[635]. В итоге, в капетингском королевстве пэрство, начиная с XIII в. существовало, ко его честолюбивые замыслы потерпели крушение.

Таковы различные виды политических и судебных собраний, созывавшихся в период от 1202 по 1270 г. Они стоят того, чтобы наука изучила их более внимательно. Несомненно, они являются зародышем будущих генеральных штатов. Можно было бы точно так же найти начало провинциальных и местных собраний XIV и XV вв. в таких съездах, как съезд рыцарей французского Вексена, который в 1235 г. принял перед королевским бальи указ о феодальном «рельефе» в их провинции, или съезд сеньоров Анжу и Мэна, которые собрались по тому же вопросу в 1246 г. под председательством самого короля[636], или как комиссии прюдомов, которые королевский указ 1254 г. рекомендовал бальи и сенешалам собирать для того, чтобы они высказывали свое мнение относительно вывоза продовольствия. Но в это время уже росла монархическая администрация, основанная на специализации, на использовании компетенции, на чиновничестве, и это она установит во Франции новый порядок.

III

«Метры» и советники

Во время царствований Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика Святого слово Consilium применяется ко всякого рода собраниям курии и Consiliarii regis[637] — это люди, которые занимаются столько же судом, сколько и политикой. Еще не видно отдельного совета. Зато комиссии юристов и счетоводов принимают определенные очертания, особенно к концу этого периода. Их традиции уже устанавливаются, их методы работы улучшаются.

Наука склонна отодвигать ко все более и более позднему времени «год рождения» парижского парламента, отличного от Curia regis. В течение XIII в. выражение «парламент» (parlement), что значит, собственно, «беседа», остается очень неопределенным и часто обозначает общие собрания курии (Cours générales)[638]; применительно к суду оно означает специальное заседание курии, во время которого обсуждают дело, предварительно расследованное. Нет «Парламента», есть только парламенты, которые могут быть судебными сессиями курии, собирающимися три-четыре раза в год; но курия может судить и помимо этих сессий; так было даже при Филиппе Красивом и его сыновьях[639]. Однако, начиная с царствования Людовика Святого, усовершенствование монархического судебного аппарата, уже ощутимое во времена Филиппа-Августа и даже Людовика VII, идет быстрее, и в нем заметны уже значительные новшества[640]. Загромождение делами является одной из главных причин этих преобразований. Приток дел для рассмотрения в первой инстанции и в апелляционном порядке так велик, что образование определенного судебного персонала, из которого неквалифицированные элементы устранены, становится все более и более необходимым. Человек тридцать составляют этот персонал при Людовике Святом; их уже и называют «советниками» или «метрами». Один из них председательствует и постановляет решение. Они участвуют в заседаниях, называемых «парламентами», рядом с лицами, для приглашения которых были какие-нибудь основания. Например, 24 февраля 1253 г. приор монастыря Сен-Мартен-де-Шан появляется перед «советниками короля Франции, которые держат парламент»; это три судьи по специальности — Жоффруа де ла Шапель, рыцарь короля, который председательствует, метр Стефан де Монфор, декан Сент-Эньян-д-Орлеан, и метр Эд де Лорри, Анжерский казначей (chevecier); три королевских клерка, которых величают «метрами»; три бальи — Канский, Этампский и Орлеанский (бальи являются часто юристами и занимают должности при курии); оба парижских прево, заинтересованные в деле, и, наконец, архиепископ Буржский и два епископа — Парижский и Эврейский, приглашенных потому, что в деле участвует духовное лицо[641]. Дело разбирается в Париже, in domo regia, без сомнения, в той палате судебных заседаний, о которых нам говорит Жуанвиль[642], во «Дворце» Старого Города (Palais de la Cité). Комиссии королевских судей все более и более утрачивают свой кочевой характер; прикрепление их к Парижу стало неизбежным по многим причинам: такое большое число тяжущихся не может следовать за королем при всех его перемещениях; с другой стороны, под влиянием нормандских методов начинает преобладать письменное судопроизводство и входит в обычай сохранять решения суда в свитках и регистрировать более важные из них. С этой поры становится необходимой канцелярия, какое-нибудь определенное помещение. Таков первый этап установления парижского парламента. Он является еще только одним из видов Curia regis. Но королевские судьи уже составляют корпорацию, заседают почти всегда в Париже, имеют там архивы и вписывают в регистры решения, для которых вырабатывается известный стиль[643].

Название «Счетная палата» появится лишь в начале XIV века. Однако организация Curia regis, устраивающая заседания для приема счетов, приносимых бальи, и для приготовления заранее контроля, несомненно, является более древней, чем организация ее судебной сессии «в виде парламента». Что она получила уже значительное развитие, видно из самого древнего счета, спасшегося от гибели финансовых документов этого времени, общего счета за 1202–1203 гг.[644] Благодаря образцу, которым являлась финансовая администрация нормандского герцогства, эта организация мало-помалу совершенствуется. Классификация доходов и расходов делается в царствование Людовика Святого более ясной и более точной[645]. Но реформа финансовых учреждений и казначейства произойдет только при Филиппе Красивом и его сыновьях. В течение всего периода, который мы здесь изучаем, основные линии администрации остаются те же. Казна находится в парижском Тампле и будет там оставаться до 1295 г. Тамплиеры являются банкирами короля и принцев королевского дома. В Тампль помещают деньги, доставляемые бальи и прево. Касса «Дворца» в Лувре получает лишь те деньги, которые нужны на текущие расходы, и ее кассир отчитывается в них перед казначеем Тампля. Но все это простые счетоводы. Настоящие финансовые агенты королевской власти — это бальи и прево и служащие курии, которые ими руководят и их контролируют. Когда курия занимается финансовыми вопросами, она принимает название Caria in compotis domini Regis; она три раза в год отправляется в Тампль для ревизии прихода и расхода при помощи счетов, бальяжей и предварительных смет, составленных специалистами[646].

Эта Curia regis, в которой в зародыше заключаются все высшие учреждения государства, пользуется высокой репутацией неподкупности. «От короля Франции и от его курии, — пишет епископ Кагорский в 1246 г., — исходит только то, что правильно и справедливо, законно и честно»[647]. Бароны признают за курией власть короля; в 1245 г. новая графиня Фландрская говорит о разрешении, которое ей дала курия ввиду того, что король был слишком болен, чтобы с ним можно было говорить о делах. Она говорит: «Это было нам пожаловано курией…»[648]. Курия же правит и во время отсутствия короля. Домен также управляется при помощи комиссий, исходящих от нее.

IV

Домен и местное управление

Королевский домен[649] с 1202 г. увеличился благодаря прибавлению к нему герцогского домена Нормандии, состоявшего из четырех десятков, «cités» (главных городов епархий), или кастелянств, домена анжуйских графов с Анжером, Туром и Ле Маисом, домена герцогов аквитанских в Пуату и Сентонже с городами Пуатье и Сентом, наконец, ленов, конфискованных у мятежных вассалов, как графства Булонское и Овернское, или оставшихся без наследников или приобретенных на основании сделок, как восточный Вермандуа с Сен-Кантеном, графства Валуа, Клермон-ан-Бовэзи, Бомон-сюр-Уаз, Алансон, сеньории Ножан и Иссуден. Если прибавить к этому присоединения, сделанные в начале царствования Филиппа-Августа, то окажется, что он учетверил королевский домен, который теперь простирается от окрестностей Сент-Омера до Сентонжа. Людовик VIII закончил присоединение Пуату и приобрел кастелянств а Сен-Рикье и Дуллан, графство Пертское, и, в результате крестового похода в страну еретическую, о котором нам еще придется говорить, сенешальства Бокерское и Каркассонское, отторгнутые от Тулузского графства. В царствование Людовика IX было приобретено графство Маконское, но особенно важны были заключенные им договоры, которые упрощали и делали более ясными отношения между королем Франции, баронами и соседними королями; в 1229 г. договор с графом Тулузским, который за исключением столицы и Тулузэна, сохраняемых им за собой, уступает королю Франции все свои домены и сюзеренные права; в 1234 г. договор с графом Бретонским, который отдает королю важные укрепленные места Сен-Жам-де-Беврон и Беллем; в 1258–1259 гг. договор с королем Арагонским, который оставляет за собой во Франции только сюзеренство над Монпеллье, и с королем Англии.

Правда, домен во времена Людовика Святого значительно уменьшился благодаря введенному Людовиком VIII обычаю учреждать значительные уделы в пользу младших сыновей короля: по своему завещанию он отдал Артуа своему второму сыну, Анжу и Мэн третьему, Пуату и Овернь четвертому. Если владелец удела умирал без прямого наследника, то его земля возвращалась к короне. Многие из предшественников Людовика VIII наделяли своих младших сыновей сеньориями. Это был обычай, что в областях, где баронии были неделимы, старший давал младшему «средства к жизни», apcuiamentum. Это не было «долей наследства», как неверно заявлял Роберт д'Артуа[650]. Тем не менее Людовик VIII подверг отчуждению таким образом добрую треть домена, «чтобы не могло возникнуть распрей» между его сыновьями. Я склонен видеть в этом результат влияния, которое, без сомнения, оказывала на него жена, Бланка Кастильская; для матери, даже для такой, как эта, желание хорошо наделить своих детей и предупредить зависть, может легко взять верх над соображениями политики. Людовик IX исполнил волю своего отца, но сам он пожаловал своим младшим сыновьям лишь очень скромные уделы. Как бы то ни было, создан был опасный прецедент: история Франции в XIV и XV вв. покажет, что княжеские династии, происшедшие от королевской крови, были столь же опасны для единства монархии, как и другие. В XIII в, благодаря твердости короля Людовика IX и счастливой случайности, раздробление домена между королем и его братьями не было гибельным. Огромный удел Альфонса де Пуатье, к которому прибавилось наследство от его тестя, графа Тулузского, управлялся с умом, и было, таким образом, подготовлено слияние с королевским доменом тех областей, которые было довольно трудно поглотить.

В управлении королевским доменом не произошло никаких существенных изменений. Бальи сохраняют свой характер уполномоченных курии, да они и не являются единственными уполномоченными, которых курия посылает в провинции. Некоторые из ее членов отправляются заседать в нормандской Палате шахматной доски; другие имели поручение принимать изъявления покорности, присягу на верность, обеспечения, выносить приговоры третейского суда, производить следствия, административные и судебные: следственное производство получает значительное развитие и позволяет людям короля выступать, даже вне пределов домена, в качестве защитников правды, права и мира. Большие обследования, произведенные по распоряжению Людовика IX, о которых мы еще будем говорить, имеют особый характер, но они являются лишь идеальной формой, мистической манифестацией той процедуры, которая явилась одним из двигателей монархического прогресса[651].

Бальи[652] являются уполномоченными более постоянными чем другие, но это учреждение, в особенности в течение первой трети XIII в., сохраняет свой первоначальный характер делегации то индивидуальной, то коллективной: еще в царствование Людовика VIII и во время регентства Бланки Кастильской, бальи часто образуют комиссии, вдвоем-втроем: устраивают судебные заседания, а бальяжи являются округами с изменчивыми границами и обозначаются именем управляющего данным округом бальи. Они судят, управляют, собирают доходы, но часто они возвращаются в курию, чтобы вновь занять там свое прежнее место. С течением времени бальяж делается точно ограниченным округом, называемым по имени данной местности и управляемым только одним бальи; так например, бальяж Вермандуа делается таким между 1234 и 1236 гг. На юге начиная с 1226 г. создаются королевские сенешальства; сенешалы являются теми же бальи, но вследствие отдаленности они обладают большей независимостью от курии. Бальи и сенешалы — это важные персоны, которые в текстах иногда именуются «главными бальи» или. «наместниками короля»[653]. Они управляют прежде всего землями, принадлежащими королю и теми, по отношению к которым у него есть какие-нибудь права, в особенности право высшего суда (haute justice), но их деятельность уже выходит из рамок королевского домена, и они вмешиваются насколько возможно больше в жизнь соседних сеньорий или свободных городов.

Еще сохраняются некоторые сенешальства феодального характера: Вильгельм де Рош был признан Филиппом-Августом сенешалом Анжу, Мэна и Турени, а виконт Туар — сенешалем Пуату и Аквитании. В качестве таковых они приносили ленную присягу (оммаж) и получали в свою пользу часть доходов[654]. Но настоящее управление в этих областях было вверено сенешалам низшего ранга или бальи. Филипп-Август хотел сделать лишь временную уступку крупным сеньорам, о превращении которых в чиновников не могло быть и речи. При их помощи он надеялся прибрать к рукам мало надежную местную знать. Анжуйское сенешальство после смерти Вильгельма де Рош перешло к его зятю, а потом к дочери. Эмери де Туар после своей измены лишился сенешальства в Пуату[655]. Что касается великого сенешала Нормандии, обязанности которого были вполне реальными, то эта должность была упразднена Филиппом-Августом[656].

V

Доходы короля

Одна из самых важных обязанностей бальи и сенешалом — добывать для короля деньги.

Доходы королевской власти со времени завоеваний Филиппа-Августа значительно увеличились; не потому, что они приняли другой характер и что стали регулярно взиматься государственные налоги, а потому, что домен принял известные уже нам размеры и что король, которого теперь уже боятся, может не только навязать свою волю городам и церквам, но извлечь всю возможную выгоду из феодального кутюма и из своего положения верховного сюзерена.

Выручка от превотств, по счету 1202 г., доходила до 31782 парижских ливров, а к середине XIII в. приблизилась уже к 50 000 парижских ливров[657]. Но многие доходы, в частности доходы от лесов и от рыбной ловли, не взимались прево и фигурируют в счетах не по этой статье. В общем счете ко дню сретения 1227 г., являющемуся третьим сроком поступлений 1226–1227 гг., каждый из больших лесов, дает дохода около 800 ливров. В 1202 г. весь доход от лесов равнялся 7 080 ливрам[658].

Некоторые сборы, прежде взимавшиеся только в пределах домена или соседних церковных сеньорий, теперь получили широкое географическое распространение. Таковы expleta, т. е. доходы от суда, штрафы: по счету 1202 г. 5 310 ливров[659]; а также канцелярские пошлины[660], налог с освобождений: орлеанские каноники обещают королю в 1225 г. уплатить двести ливров, если они освободят своих сервов в Этампе.

Старинное право постоя дает королю, как и прежде, возможность путешествовать по своему королевству без больших расходов: оно принесло 1 815 ливров дохода во время объезда, совершенного Людовиком VIII в 1223 г., и на основании этого права архиепископ и жители Реймса оплачивают значительные расходы во время коронации[661]. Но с течением времени размеры сборов, связанных с этим правом, определяются все более точно или же превращаются в ежегодный налог, например, в 100 ливров[662].

Кроме этих сборов, которые мы только что перечислили, налоги или добровольные приношения, которыми облагаются некоторые люди в связи со своим положением, или коммуны, светские и церковные, становятся все более и более прибыльными. Некоторые из них имеют характер сеньориальный или феодальный; другие можно объяснить только монархической прерогативой. Иностранцы (чужеземцы, евреи, ломбардцы) терпимы только с целью их эксплуатации. Чужеземцы («aubains»), поселившиеся в домене и даже на некоторых церковных землях, платят королю специальную подать. Филипп-Август, проявивший сначала жестокий фанатизм по отношению к евреям[663] пришел потом к тому решению, что лучше регулярно вымогать с них налоги, и к концу его царствования жизнь евреев в его домене стала спокойной и благополучной. Отдача в заем за проценты или «ростовщичество стало терпимым. Людовик VIII и Людовик IX показали себя гораздо более суровыми, один, без сомнения, из-за своей алчности и под влиянием своих баронов, другой вследствие ненависти к евреям.

Людовик VIII, по соглашению с двадцатью четырьмя духовными и светскими сеньорами, постановил, что за долги евреям проценты перестают уплачиваться, а долговая сумма должна быть в течение трех лет выплачена сеньору заимодавца: и весьма вероятно, что из заимодавцев лишь очень немногим пришлось снова увидеть, какого цвета их деньги. Summa ludeoriim, доходившая в частичном счете 1227 г. до 8 682 ливров, получилась, без сомнения, от обложения королем этих еврейских долгов. Этот указ, так же как и аналогичные указы Людовика IX, не выполнялись в той их части, которая запрещала займы за проценты, но с этих пор королевские агенты стали проявлять по отношению к жившим в доменах евреям полный произвол и грабить их без зазрения совести. В одном приказе короля Каркассонскому сенешалу говорится с полным цинизмом: «Возьмите столько, сколько сможете, у тех из наших евреев, которые сидят в тюрьме, так как мы желаем, попользоваться тем, что им принадлежит, «quia volumus habere de suo». Ломбардские банкиры обосновались в Париже с 1224 г. Каждый из них платил королю 2 ливра 10 су в год. Они занимались ростовщичеством, как и евреи, и с ними церемонились не больше, чем с этими последними[664].

Экономическое развитие, которым городское население было обязано счастливым годам мира, привело не только к повышению налогов на промышленность и торговлю. Города, расположенные в домене, и многие епископальные города изнемогали под тяжестью обложения, особенно в конце царствования Людовика Святого. С них не только требовали денежной «помощи в четырех случаях», но произвольно брали у них «добровольные приношения» и заставляли их давать в долг деньги, которые им не всегда удавалось получить обратно[665].

Требования короля, в частности сборы в виде регалии и рельефа, взимаемые после смерти какого-нибудь прелата или барона, распространялись по мере того, как рука короля протягивалась все ближе к окраинам королевства. Регалии принесли Филиппу-Августу в 1202–1203 гг. 4 956 парижских ливров; одна только регалия с Реймса дала 2829 ливров, хотя архиепископская кафедра пустовала лишь четыре месяца[666]. Для короля было очень соблазнительно заставлять подольше ожидать «дозволения приступить к выборам». Некоторое количество епископств добилось отмены регалии за известный выкуп или ежегодную плату[667]. «Возобновление» («relèvement»), или рельеф лена[668], приносит теперь значительные доходы в связи с распространением власти короля: в 1212 г. Тибо, граф Блуаский, вассал графини Шампанской, заплатил 4000 парижских ливров графине и 5 000 королю; в 1219 г. вдова графа д'Э платит 15000 серебряных марок[669]; в 1239 г. Генрих де Сюлли, за которого графиня де Дрё вышла замуж вторым браком, платит 4000 парижских ливров, как выкуп за графство Дрё; в том же году новый виконт де Шательро платит 1500 турских ливров[670]; рельеф графства Понтьё дает Людовику IX 5 000 парижских ливров[671].

Наконец, подданные, светские и духовные, должны волей неволей оказывать «помощь» (aides). От этих отдаленных корней ведет свое начало современный государственный налог. Филипп Красивый ничего не выдумал; он только сделал более тяжелым установившийся обычай. Налог, заменивший военную повинность, «aide de Tost», «taille de Tost», который, невидимому, ввел Филипп-Август[672], выплачивался всякого рода людьми и коммунами, которые не хотели лично нести военную повинность: редко это были знатные люди; главным образом — это аббатства, коммуны, расположенные в домене превотства, епископы; например, епископ Суассонский платит в 1226 г. 120 ливров, чтобы не следовать за королем в поход против еретиков[673]. Наконец, случаи феодальной «помощи» (aides), которые были так редки и встречали такой плохой прием в XII в., теперь умножаются, впрочем, не без того, чтобы не вызвать протестов. Людовик Святой два раза взимал их по случаю крестового похода, один раз по случаю выдачи замуж старшей дочери, один раз по случаю посвящения в рыцари старшего сына и даже один раз по случаю увеличения ленной территории, в 1259 г., когда обещания субсидий, данные им Генриху III, принудили его собрать «aide для заключения мира с королем Англии»[674]. «Помощь» для снаряжения в крестовый поход была особенно тяжелой. В 1243 г. Бовэ дал по этому поводу 1 750 ливров, Компьень, и Санлис 1 250 ливров, Суассон, в виде второго взноса, 1 000 ливров[675]. Церковь платила «помощь» в виде десятины или двадцатой части годового дохода, когда дело шло о защите веры, т. е. для крестовых походов против мусульман или альбигойских еретиков, или же для завоевания Сицилии Карлом Анжуйским. Король просил об уплате десятины, папа давал свое разрешение, и духовенство платило ее, но не со своего личного имущества, а с доходов от церковных владений. Так, например, в 1227 г. архиепископ Санский обязался платить за свою провинцию 1500 ливров в год, в течение четырех лет, для борьбы с альбигойцами[676]. Упорствующие наказывались отлучением от церкви и конфискацией имущества. При том же, налоги, взыскиваемые по распоряжению папы, имели характер международный: деньги могли явиться из Англии, из империи, или из Испании и быть употреблены на поддержку того или иного государя, того или иного принявшего крест рыцаря, так же как и короля Франции, но именно для Франции бремя это было особенно тяжело, и именно король Франции прежде всего воспользовался десятой и двадцатой деньгой, собираемой в этот период: капетингская монархия далеко ушла вперед с того времени, как Филиппу-Августу пришлось смиренно отказаться от «десятины Саладина»[677].

История монеты, так же как и история денежной «помощи», дает возможность измерить успехи королевской власти. Происходившие в этом деле изменения дают также возможность судить о том, чем руководствовался тот или иной король и его советники. В XII в. монета была неполновесной, ее ценность неопределенной, и монеты было мало[678]. Филипп-Август и Людовик VIII начали реорганизацию монетного дела, распространив турскую монетную систему на все вновь присоединенные земли, удержав парижскую монету лишь в пределах прежнего домена. Турский ливр равнялся четырем пятым ливра парижского. Людовик VIII точно установил приемы парижских мастерских, чеканящих монету. С этих пор действительно стала существовать капетингская монета. Но надо было сделать больше. Каждый сеньор, в том числе и король, имел право устанавливать курс тех монет, которые он чеканил, и изменять, как ему вздумается, их соотношение с ливрами, су и денье, которые являлись счетными единицами. С другой стороны, было соблазнительно понизить пробу монеты. Необходимо было, чтобы король отказался от таких приемов, чтобы королевская монета была устойчивой и чтобы она была лучшей во всей Франции; чтобы король не извлекал чрезмерных выгод от чеканки монеты; чтобы соотношение между реальной монетой и монетой — счетной единицей, а также между золотой и серебряной монетой не изменялось по произволу. Все это сделал Людовик Святой. Он восстановил репутацию хорошей монеты. Проба золотой монеты в его царствование была 990/1000 чистого металла, а серебряной — 23/24. Золотой турский денье с изображением щита (à Fécu) (таких денье выходило приблизительно 58 из одной марки золота) весил немногим более четырех граммов и стоил 12½ су счетной турской монеты. Серебряный турский gros, которых выходило 58 из одной марки серебра, стоил один турский су. В оборот было пущено много золотой и серебряной монеты. Эта монета Людовика Святого внушала такое доверие, что он мог, не вызывая слишком большого раздражения, ограничить в свою пользу обращение монеты других сеньоров. Он повелел, чтобы королевская монета имела хождение во воем королевстве, и запретил пользоваться другой монетой в тех местах, где не было сеньориального монетного двора. Что же касается до присвоения себе исключительного права чеканить монету или разрешать ее чеканку, то он слишком глубоко уважал права своих баронов, чтобы думать об этом. Его чиновники, которые не всегда его слушались, часто пытались незаконно запрещать обращение сеньориальной монеты. Но следующее поколение увидит еще гораздо более важные злоупотребления, и тогда с сожалением будут взывать ко временам доброй монеты Людовика Святого[679].

Историки капетингской монархии забывали называть среди ее ресурсов выкупные деньги и военную добычу. А это был источник таких хороших доходов, что, случалось, он являлся предметом особых договоров. Так, когда Людовик VIII помог графине Фландрской против ее возмутившихся подданных, то он позаботился выговорить себе половину денег, которые будут получены в виде выкупа, добычи, доставшейся во взятых приступом городах, и сумм, уплаченных в виде капитуляции[680]. Королевская власть старалась получать от войн какую-либо выгоду, так как война стоила ей очень дорого.

VI

Расходы. Финансовый баланс этого периода

Бальи и прево, покрыв местные расходы, выплатив жалованье королевским агентам, ренты, благочестивые пожертвования, расходы на содержание замков, мостов, дорог и т. д.[681], доставляли в Париж остаток, которого, с прибавкой некоторых других доходов, хватало на расходы по «Дворцу», а также на расходы религиозного и политического характера в мирное время. Повседневный образ жизни «Дворца», жалованье деньгами и натурой, выплачиваемое гражданскому и военному персоналу Двора, подарки, милостыня, празднества — все это сохраняло еще характер патриархальной умеренности[682]. Людовик IX в молодости не был врагом нарядов; он говорил своим друзьям: «Вы должны хорошо одеваться и чисто, тогда жены ваши будут вас больше любить[683]. Но он отговаривал от неуместной роскоши и сам под конец своей жизни одевался, как священник. Филипп-Август и его ближайшие потомки и понятия не имели о той расточительности, которая впоследствии заставит Валуа выдумывать новые источники доходов. Единственной их роскошью было строительство. Но и тут дело шло тогда не о дворцах. Филипп-Август, до конца своей жизни преследуемый страхом английского реванша, построил много крепких замков, укрепил Париж и главные свои города[684]. Военная архитектура получила тогда большое значение; обратной стороной этого были, очевидно, значительные расходы; такие развалины, как в Мизере, свидетельствуют об этом еще и теперь. Благочестивый Людовик IX был великим строителем церквей, а также госпиталей, так как религиозное чувство побуждало его брать на себя расходы по общественному призрению, испокон веков лежавшие исключительно на церкви. «Подобно писцу, который, кончив свою книгу, расцвечивает ее золотом и лазурью, этот король, — говорит Жуанвиль, — расцвечивал свое королевство прекрасными аббатствами и большим количеством домов божьих». У нас уже нет знаменитой богадельни Quinze-Vingts, сооруженной близ ворот Сент-Онорэ на триста парижских слепцов, но у нас еще сохранилась неприкосновенной чудная Sainte Chapelle, воздвигнутая для помещения тернового венца[685].

Расходы дипломатического характера уже начинают учитываться бюджетом. За неимением постоянных посланников король держал за границей на жалованьи доверенных лиц, конечно, для того, чтобы быть осведомленным, выплачивал пенсии некоторым влиятельным особам (особенно в Германии) и часто посылал миссии, главным образом к римской курии, бывшей политическим центром христианской Европы. Точно также и внутри королевства он наличными деньгами обеспечивал себе верность некоторых знатных людей[686].

Содержание маленькой постоянной армии в мирное время было необременительно. Отряд рыцарей, арбалетчиков, конных и пеших сержантов и «артиллеристов» («artilleurs»), которые составляли военный штат «Дворца», содержался, главным образом, путем раздачи земель и домов, которые король давал воинам испытанной верности[687]. Гарнизоны в мирное время распускались или сокращались до нескольких человек[688]. Во время войны прибегали к описанному нами феодальному и сеньориальному ополчению. Но все более и более стали набирать воинов из дворян и простолюдинов, которым платили жалованье. Во время периода завоеваний Филиппа-Августа знаменитая шайка бродяг под предводительством Кадока фигурирует в счетах 1202 г. в сумме 3 290 парижских ливров; она состояла, по-видимому, из трехсот пеших сержантов, получавших каждый по 8 денье в день. По данным того же счета сапер получал полтора су (18 денье), рабочий 15 денье, пеший арбалетчик 1 или 2 су, конный арбалетчик или сержант — 3 су. Жалованье рыцаря равнялось в среднем шести су. Все эти солдаты нанимались в последнюю минуту, иногда по дороге, и притом лишь на такое количество дней, которое было необходимо, чтобы закончить военную экспедицию. В 1231 г. Бланка Кастильская, собираясь воевать с графом Бретонским, нанимала преимущественно знатных бретонцев[689].

Войны, которые вел король со своими вассалами, продолжались в изучаемый нами период сравнительно недолго и были более обременительными для крестьян, земли которых опустошались, чем для монархии. Разорительны были крестовые походы. Войско, собранное в Бурже в 1226 г. для истребления альбигойских еретиков, было, без сомнения, самым большим, каким когда бы то ни было предводительствовал капетингский король[690]. Когда Людовик Святой отправился в свой несчастный египетский поход, понадобились огромные суммы денег, чтобы перевезти крестоносцев на итальянских кораблях, собрать те «горы» пшеницы и ячменя, которые Жуанвиль видел нагроможденными на острове Кипре, уплатить выкуп за пленных и за самого короля, а затем выполнить большие фортификационные работы в Сирии. Когда король вернулся после шестилетнего отсутствия и беспрестанных требований о присылке денег, он еще послал денег и людей в Святую Землю[691]. Затем следует дорого стоящий крестовый поход, который папа поручил предпринять Карлу Анжуйскому, брату короля, для завоевания королевства Сицилии[692]. Наконец, приготовления к крестовому походу в Тунис, который продолжался недолго вследствие смерти короля, потребовали еще больших усилий[693]. Но все эти чрезвычайные расходы покрывались церковными десятинами, деньгами, исторгнутыми у городов, у крестоносцев, желавших освободиться от своего обета, и при помощи разных уловок. Административная корреспонденция Альфонса де Пуатье дополняет королевские документы, которых слишком мало, и показывает нам этого владетельного князя в течение трех лет, предшествовавших крестовому походу в Тунис, продающим хартии вольностей городам, грамоты о (помиловании преступникам, приказывающим арестовать всех евреев и конфисковать их имущество, чтобы заставить их потом выкупать себя[694]. Таким образом удавалось, правда с трудом и несмотря на сопротивление и вопли, собрать деньги, необходимые для более или менее полной выплаты итальянским банкирам выданных ими авансов.

Каков был с финансовой точки зрения результат царствований Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика IX? Нам неизвестно точно, как велики были в целом средства, которыми располагал каждый из этих трех королей. Только один общий счет доходов и расходов за время от дня всех святых 1202 г. по вознесение 1203 г., сохраненный Брюсселем, охватывает все три срока, в которые прево и бальи являлись сдавать свои счета, но мы, со своей стороны, полагаем, что некоторые доходы и некоторые расходы в этот счет не попали.

Если иметь в виду только те, которые в нем обозначены, то мы видим, что Филипп-Август в этот критический год, когда он пускался во все тяжкие, располагал 197 000 парижских ливров, считая в том числе и 59 000 ливров, почерпнутых из его военной казны[695]. После присоединений, сделанных за счет Иоанна Безземельного, доходы значительно увеличились, и король восстановил свои запасы. Отказанные Филиппом-Августом по завещанию 1222 г. суммы на дела благочестия — Иерусалимскому королю и рыцарским орденам, на обязанности которых было защищать Святую Землю, людям, относительно которых он боялся, что обидел их, бедным и церкви, — а также суммы (гораздо менее значительные), которые он завещал членам своей семьи и своим приближенным, составляют, в деньгах и в драгоценностях, 419 600 парижских ливров, не считая суммы, размеров которой мы не знаем, но, без сомнения, очень значительной, которую он оставил своему преемнику на защиту своего королевства[696]. Это был плод благоразумия и бережливости, а также противодействия, которое он оказывал проектам рискованных предприятий.

Относительно финансов Людовика VIII у нас имеется два документа: во-первых, завещание — общий итог отказанных сумм 105 000 ливров, остальное было завещано наследнику; затем общий счет ко дню сретения 1227 г., представленный через три месяца после его смерти, итоги которого известны: доходов 53 729 ливров 14 су, расходов 37480 ливров, остаток 16 249 ливров 14 су и излишков, остающихся в кассе, 123 898 ливров 16 су. Положение к моменту вступления на престол Людовика IX было, таким образом, вполне удовлетворительно.

Нам кажется очевидным, что Людовик Святой, хотя и избегал расходов на роскошь, не был, однако, слишком благоразумным финансистом[697]. В конце своего царствования он был озабочен исключительно спасением своей души, необходимостью вернуть неправильно взятое, приготовлениями к крестовому походу. Пресловутая реформа парижского превотства, характер которой долгое время был так плохо понят, показывает нам, что расходы, возложенные на парижское превотства, беспрестанно увеличивались, между тем как доходы оставались без изменений, так что никто не хотел брать на откуй этого превотства: пришлось поручать его простому подотчетному служащему, а недостаток доходов стал с этих пор пополняться казначейством[698]. В своем завещании 1270 г., сделанном в Париже перед отправлением в Тунис, Людовик Святой прежде всего распределяет сравнительно умеренную сумму, около 20 000 ливров, между своей женой, королевой Маргаритой, религиозными учреждениями, богадельнями, бедными и своими служащими и заявляет, что он не знает, достаточно ли он оставляет денег для выплаты всех этих отказанных сумм, что не мешает ему, однако, сейчас же после этого завещать 10 000 ливров своей дочери Агнесе, а то, что остается, королевскому наследнику. Этот акт обнаруживает не только скудную наличность казначейства, но и малую заботу о точности, и является, до своему презрению к случайностям, прямой противоположностью завещанию, в то же самое время составленному с такой осторожностью Альфонсом де Пуатье[699].

Как бы то ни было, королевская власть, располагающая организованной администрацией и снабженная достаточными средствами, оказывалась способной к действию. И действительно, в течение этого периода она быстрыми шагами подвигалась до предназначенному ей пути. Она, правда, истратила часть своих сил на крестовый поход против мусульман, но зато она извлекла выгоду из крестового похода против еретиков, который предприняли и почти довели до конца, как это мы увидим, другие.

Глава вторая

Отношения королей Франции с церковью и папским престолом с 1202 по 1270 г. Крестовые походы в Альбижуа и на Восток

I

Принципы, определявшие позицию, занятую королями

Король Франции, писал певец Деяний Людовика VIII, «во всякое время является щитом церкви»[700]. Короли изучаемого периода, Филипп-Август, Людовик VIII и Людовик IX, к которым надо присоединить и Бланку Кастильскую, были верными служителями католической церкви, хотя и защищали против нее то, что они считали правом светской власти. Самый суровый из них четырех, наименее способный к мистическим порывам, Филипп-Август, был верующим и пострадал за Христа в Святой Земле; к этой искренней вере присоединялся практический смысл, который позволял ему оценить значение союза между королевской властью и церковью. Современники называли его благочестивейшим покровителем клириков[701] и вложили в его уста следующие слова, сказанные на смертном одре: «Сын мой, прошу тебя почитать бога и святую церковь, как и я это делал. Из этого я извлек большую пользу, и ты тоже получишь значительную выгоду»[702]. Нельзя было истолковать его религиозную политику лучше, чем это сделано в, данной цитате. Определять ее на основании тех мер, которые ему пришлось принять против слишком предприимчивых епископов, и называть ее антиклерикальной, неправильно[703]. Что до Людовика VIII, то он умер ВО время крестового похода против, еретиков. Его жена Бланка Кастильская, которая в политике играла первую роль и как регентша, и как королева-мать, отличалась строгим благочестием. Она соединяла набожность с суровой непримиримостью по отношению к епископам, проявлявшим слишком сильный дух независимости[704]. Но в самом начале этой главы мы должны остановить наше внимание особенно на личности Людовика IX. Этот святой зашел много дальше даже Филиппа-Августа в деле защиты прав светской власти. Очень важно найти объяснение тому, каким образом и вследствие каких глубоких причин этот дух сопротивления, который было бы, впрочем, неправильно называть «мирским», мог уживаться с самым горячим благочестием и с самой смиренной почтительностью по отношению к церкви. Тогда только мы действительно поймем, что представляла собой религиозная политика Капетингов на высшей точке развития феодальной монархии.

Людовик IX[705] происходил ют отца, которого прозвали Львом, и оба его деда — Филипп-Август и Альфонс Благородный, были люди храбрые. С материнской стороны он был правнуком, властной Алиеноры Аквитанской, и великого короля Англии Генриха II. Сложившийся под влиянием своей матери Бланки, он сделался энергичным человеком. Сам он имел темперамент нервный, вспыльчивый и обладал твердой волей; он был храбрым рыцарем и королем, который умел сурово наказывать. Он жаловался, подобно многим другим мистикам, что не имеет дара слез и не может во время молитвы «поливать сухость своего сердца». Это не был святоша: он не любил ханжей и чувствовал отвращение к лицемерию. В его обращении с окружающими по изображению его друга, сира де Жуанвиль, проявлялась шаловливая веселость. У него был, после возмужалости, продолжавшийся несколько лет период блестящей молодости, и все восхищались этим прекрасным рыцарем, стройным, высокого роста, с ангельским лицом и грациозной фигурой. Жуанвиль рассказал нам, как он прятался от своей матери, чтобы нежничать со своей молодой женой, Маргаритой Прованской. Но он был целомудрен и имел душу чистую, белую, как лилия. Он был воспитан в духе экзальтированной религиозности и усвоил себе привычку ко все более и более суровым приемам умерщвления плоти. Он боялся, что все еще недостаточно любит своего спасителя, недостаточно страдает за него. Он лишал себя земных радостей, заставлял бичевать себя железными цепочками, ухаживал за нищими и больными, предпочитая таких, которые возбуждали особенное отвращение. Изнуренный постом, и бдением, кроме того зараженный болотной лихорадкой, которую он схватил в Сентонже во время войны с англичанами в 1242 г., он чуть было не погиб в 1244 г., и мысль о близкой смерти, без сомнения, немало способствовала тому, что он сделался аскетом. Еще не достигши сорокалетнего возраста, блестящий рыцарь стал лысым, сгорбленным, хилым. Одевался он теперь как священник, и народ в Париже называл его Frater Ludovicus. Но его набожность все время оставалась осмысленной; его вера основывалась на глубоком знании священного писания; и обедням, которые его кузен, король Англии, выстаивал по нескольку сряду, одну за другой, он предпочитал продолжительные размышления, чтение священных текстов, проповеди, рассуждения о нравственности со своими приближенными.

Для такого человека, когда он попал на трон, главной обязанностью являлось вести своих подданных к небесной жизни, обеспечить им спасение души. Он верил, что в этом заключалась миссия короля, помазанного на царство, и это было, очевидно, одной из причин того, что он сохранил корону, несмотря на бывшее у него тайное желание отречься от престола[706]. Он должен был выполнить обеты, данные им при короновании. Он верил, что помазание из священной чаши, принесенной с неба для крещения Хлодвига, налагало на него самые большие обязанности. Но он также думал, что оно даровало ему и права, а также непосредственную связь с богом. В минуты ответственных решений, если его совесть ясно указывала ему путь, по которому нужно идти, он ужо никого не слушал. В это мгновение он верил, что вдохновлен самим богом. И с этих пор, несмотря на искреннее уважение к святому престолу и духовенству, несмотря на радость, которую он испытывал, переезжая из монастыря в монастырь и обедая с братией в трапезной[707], он считал себя вправе провести границу между духовным и светским, разделить прерогативы обеих властей, которые, по его мнению, были созданы для того, чтобы идти к одним и тем же целям, но разными путями, и чтобы вместе работать для обеспечения торжества Христа. В его глазах папа и духовенство могли ошибаться, и он имел право сказать им это и оказать сопротивление. Ему случалось говорить очень сухо с епископами, запрещать папскому легату вмешиваться в то или другое дело[708], и только в конце своей жизни он проявил по отношению к папской власти чрезвычайную покорность.

В итоге, несмотря на довольно несхожие личные темпераменты, все эти четыре государя вели одинаковую религиозную политику, различавшуюся лишь некоторыми оттенками. К тому же они все четыре, даже Филипп-Август[709], были прославлены церковью.

II

Услуги, оказанные церковью. Королевские милости по отношению к церкви

Обмен услугами между обеими властями был непрерывен. Епископам более чем когда-нибудь поручаются дела политические и административные, и большая часть чиновников курии является клириками. Церковь, как и раньше, соглашается поделиться с королем некоторыми своими владениями посредством договоров о совладении. Филипп-Август, озабоченный тем, чтобы не уменьшать свои средства, совершает мало дарений в пользу капитулов и монастырей, но он подтверждает их владения и привилегии. Людовик VIII и Людовик IX осыпают их своими милостями, доказательств чему очень много в Сокровищнице хартий и в картуляриях. Теперь уж редко приходится защищать их от насилий феодалов; но король часто добивается от светских сеньоров отказа от десятины, узурпированной их предками[710].

Парижский университет, крупная церковная корпорация, подчиненная власти папы, обязан Филиппу-Августу своей независимостью по отношению к прево столицы; в 1200 г., еще раньше, чем он сделался корпорацией, раньше, чем стал юридическим лицом, имеющим свою печать, его преподаватели и ученики были признаны подсудными исключительно церковному суду. В 1225 г., когда легат запрещает университету иметь свою печать, вызывает этим школьный бунт и отлучает от церкви двадцать четыре преподавателя, Людовик VIII вмешивается в это дело. Трудно быть снисходительным к проказам школьников и в то же время поддерживать порядок: и вот в 1229 г. Бланка Кастильская уговорилась с парижским епископом принять меры строгости; университет не подчинился и разбрелся; Бланка в конце концов сдалась[711].

III

Вольности церкви и верховенство над нею короны

Но было бы неправильно характеризовать отношения между монархией и церковным миром лишь указаниями на эти взаимные услуги и на эти королевские пожалования. В других отношениях король господствует над церковью.

Прежде всего король является феодальным главой церковных сеньоров. При помощи оммажа Филипп-Август привлекает к себе епископов Кагора, Лиможа и Клермона и создает себе таким образом поддержку в областях, которые он оспаривает у своих врагов[712]. Он со все большей и большей настойчивостью заставляет церковь признать его прерогативы как сюзерена. Мы видели, что с 1185 г. он не желает принести ленной присяги (оммаж) епископу Амьенскому. До самого конца своего царствования он продолжает вести переговоры с епископатом, чтобы уклониться от оммажа при помощи различных компенсаций[713]. Его преемники, так же как и он, требуют от церкви выполнения феодальных повинностей. Неоднократно епископы пытались отказаться от военной повинности, по крайней мере, от личной, которая была для них тягостна. Король заставлял их то уступать, то идти на мировую сделку, но не допуская, чтобы какой-нибудь случай был улажен путем умолчания; примеры этого можно найти во все три царствования[714]. Так же и повинность явки в курию должна выполняться епископом или его уполномоченным[715]. В случае надобности король накладывает руку на доходы ослушника, для того чтобы заставить его подчиниться. Филипп-Август считает, что для защиты государства он всего может требовать от церкви, и выражает желание построить крепость на епископской земле[716]. В одной записке, составленной советниками Людовика Святого и представленной папе в 1247 г., эта теория доведена до конца: «право короля таково, что он может взять, как свои собственные, все сокровища церквей и все их доходы для своих нужд и для нужд королевства»[717].

Соперничество юрисдикций приобретает такое значение, какого оно еще никогда не имело; успехи канонического права, молчаливая или открытая поддержка святого престола дают орудие в руки духовенства; и тогда начинается продолжительный период конфликтов. Епископы пытаются ускользнуть во всех делах от королевского суда, а Филипп-Август, Бланка Кастильская и Людовик Святой один за другим поддерживают — свое право вызывать их на суд своей курии и заставлять их судиться в ней по воем светским делам[718]. С другой стороны, признанное за церковью право судить дела, касающиеся не только веры, завещания или брака, но и присяги, является источникам важных злоупотреблений, так как феодальная верность зиждется на присяге. Наконец, и та и другая власть не склонны ограничивать себя принципами, и люди короля, стесняясь в этом отношении не больше духовных судей, постоянно нарушали эти принципы. Право убежища, отлучение от церкви, запрещение давать деньги в рост или торговать в воскресенье, наказание клириков, виновных в уголовном преступлении, — все это дает повод к пререканиям. В 1205–1206 гг. король устроил в Париже собрание, на котором обсуждались эти вопросы, и в «Ответах» короля и его баронов мы находим отзвуки знаменитых Кларендонских постановлений. Линия поведения королей и их советников в эту эпоху была неизменно твердой и благоразумной, н они не допускали захватов со стороны церкви, так же как не терпели и насилий по отношению к церкви со стороны местных чиновников или коммун[719]. Но задача эта все-таки не была решена: и светская власть, и церковная оставались в положении воюющих сторон. «В 1225 г., — рассказывает турский хронист, — архиепископы и епископы Франции, в присутствии легата, настойчиво требовали от короля и его баронов права судить по делам о движимости всех людей, которые будут привлечены к их суду церковными людьми; они говорили, что такая юрисдикция принадлежит галликанской церкви. Король (Людовик VIII) не соглашался; он утверждал на основании не допускающих возражений аргументов, что это требование неразумно, так как дела о движимом имуществе, по которым предъявлен иск не в связи с присягой, верой, завещанием или браком, являются чисто светскими и никоим образом не подлежат суду церковному… наконец, благодаря вмешательству милости божьей и легата, вопрос этот был оставлен обеими сторонами нерешенным[720].

Десять лет спустя бароны и советники короля в собрании, имевшем место в Сен-Дени, рассуждали о сопротивлении церковных людей королю, их покровителю. Так например, архиепископ Турский запретил аббатам и приорам своей провинции давать ответ по светским делам в курии короля или какого-нибудь сеньора. Архиепископ реймсский и епископ Бовэ отказались признать юрисдикцию королевской курии по делам, касающимся церковных доходов. Бароны и советники отправляют по этому поводу папе записку, сохранившуюся в Сокровищнице хартий[721]; папу просят позаботиться о защите короля, баронов и королевства.

На это папа Григорий IX ответил, что король и его бароны покушаются на вольности церкви.

Вступление на папский престол Иннокентия IV[722], который будет «сидеть на престоле или, вернее, стоя сражаться в течение одиннадцати лет, пяти месяцев и десяти дней» (с 1243 до 1254 г.), привело к усилению антиклерикализма… Вражда, вызванная им благодаря его ожесточенным нападкам на императора Фридриха II, ожила вследствие императорских манифестов, распространившихся во Франции, и обратилась против духовенства, которое, однако, далеко не полностью одобряло политику Иннокентия IV. Фридрих писал, государям Европы в первые месяцы 1246 г.: «Мы всегда имели твердое намерение привести клириков всех чинов, особенно самых высших, к тому, чтобы они опять стали тем, чем были в первобытной церкви, и чтобы они жили по-апостольски и смирением своим подражали спасителю». В течение этого же года во Франции мало-помалу наметилось движение против «вольностей церкви». Наконец в ноябре бароны в свою очередь выпустили манифест, странным образом согласующийся с манифестом Фридриха II: королевство, говорят они, основано воинами, а не клириками; и именно, войнам Карла Великого и других королей церковь обязана своим существованием, а щедрости знати — своими замками. Сначала скромные, но преисполненные хитрости, клирики кончили тем, что забрали себе юрисдикцию, принадлежавшую светским государям. Эти сыновья сервов дошли до того, что стали судить по своим законам свободных людей. Нужно вернуть их в то положение, в каком они были в первобытной церкви. Отныне ни клирик, ни светский человек не должны (за исключением дел, имеющих отношение к ереси, браку и к ростовщичеству) начинать дело перед церковным судом, под страхом конфискации и изувечения. После этого бароны подписали договор о союзе против духовенства для защиты своих прав и обязались уплачивать в союзный фонд сотую часть своих годовых доходов, чтобы помогать тем из своей среды, кому будет угрожать церковная власть.

Иннокентий IV тотчас же послал инструкции своему легату во Франции; эти нападки, писал он, были внушены французским баронам императором, врагом, который стремится к ниспровержению веры. Легат должен будет отлучать от церкви членов союза (statutarii) и всех тех, кто будет заставлять признавать их устав (статут). Дело шло, конечно, не о вере, так как четыре комиссара, выбранные членами союза, — герцог Бургундский, графы Бретонский, Ангулемский и Сен-Поль — были люди благочестивые, принявшие крест одновременно с Людовиком Святым. За время пребывания Людовика IX на Востоке (1248–1254 гг.) союз мало-помалу распался, так как наиболее рьяные из составлявших его баронов отправились вместе с королем. Но он вызвал даже в городах меры против расширения церковной юрисдикции.

Король не примкнул формально к этой организации светской защиты; но он и не осуждал ее, и оригинал союзного договора «статутариев» (statutarii) имеется в Сокровищнице хартий[723]. Во время его отсутствия, несмотря на то, что регентшей была благочестивая Бланка Кастильская, люди короля, особенно на юге, проявили агрессивность, и столкновения из-за юрисдикции умножились. И успокоение произошло лишь по возвращении Людовика IX.

В истории отношений между капетингской монархией и церковью назначение епископов и аббатов было причиной еще более серьезных волнений, чем спор из-за суда. С XIII в, вопрос этот начинает ставиться трехсторонне: король желает сохранить свои старинные прерогативы, духовенство — свои «вольности», кроме того, начинают обнаруживаться притязания папской власти. Напомним, что у короля было право регалии по отношению к большому количеству епископств и аббатств, даже вне пределов его домена. От его власти в этом отношении ускользали, пожалуй, только южные области и Бретань[724].

Когда какая-нибудь епископская или аббатская кафедра становилась вакантной, капитул или монастырь смиренно ходатайствовали перед королем о разрешении произвести выборы. В промежутке король пользовался доходами, назначал на освобождающиеся бенефиции, и его право регалии прекращалось лишь после того, как он одобрит выборы и избранный принесет ему присягу на верность. С другой стороны, даже в обычное время он имел право давать некоторые пребенды и таким образом вознаграждать за оказываемые ему услуги и создавать преданных ему людей.

Филипп-Август во второй половине своего царствования сделал много уступок в этом отношении; что можно объяснить себе разве только необходимостью добыть деньги или политическими соображениями, которые точно нам неизвестны. Он не только редко отказывал в разрешении произвести выборы или в признании избранного, не только восстановил в Нормандии канонические выборы, но даже отказался от права давать разрешение на выборы в пользу Лангрского капитула и от пользования регалией во время вакантности кафедры в этом епископстве, а также в Аррасском, Оксеррском, Неверском и Маконском[725]. С другой стороны, он три раза предоставлял папе располагать очень важными кафедрами — в Сансе, Реймсе и Париже. Людовик VIII, Бланка Кастильская и Людовик IX настаивали на своих правах, по крайней мере, в теории, с большей твердостью, чем Филипп-Август[726]. Об этом свидетельствуют инструкции, оставленные Людовиком Святым своей матери при отправлении в Святую Землю[727]. Но на практике они бывали сговорчивы и великодушны. Возврат доходов, полученных в период регалий, стал обычным. Людовик VIII обещает это делать во вновь присоединенных землях по отношению к епископским кафедрам в Анжере, Ле Маисе и Пуатье под условием, чтобы вновь избранные епископы приносили королю присягу на верность в ближайшие сорок дней. Такие примеры становятся очень часты в царствование Людовика Святого, но право свое король все-таки оставляет за собой[728]. Более удивительной, на первый взгляд, является легкость, с которой Бланка Кастильская и Людовик Святой смотрят на то, как папа нарушает свободу канонических выборов, непосредственно назначая многих епископов. Так, кардинал де Сент-Анж, легат Григория IX, намечает (Нуайонскоге епископа в 1229 г.[729]. Иннокентий IV вступает в соглашение с Руанским архиепископом о назначении епископом в Эврё декана Сен-Мартен де Тур и назначает на кафедру в Нуайоне избранника меньшинства каноников — Петра Шарло. Не все это легко объясняется: в 1229 г. Бланка Кастильская не могла перечить легату, который защищал ее против мятежных баронов; декан Сен-Мартена был рекомендован папе Людовиком Святым, а что касается Петра Шарло, то это был незаконнорожденный сын Филиппа-Августа[730]. Из этих двух примеров не следует выводить заключение, что Людовик IX был лицемером. Он принимал участие только в достойных кандидатах и жил в такой глубоко интимной близости с церковью, что вовсе не думал, что в подобном случае совершает злоупотребление властью.

IV

Отношения с папским престолом

Отношения королевской власти со святым престолом в период с 1202 г. приблизительно по 1260 г. не так хороши, как с духовенством Франции. Не переставая расточать друг другу свидетельства любви и уважения, обе эти власти имели множество поводов для столкновений. Основательно обдуманная и упорная политика пап не могла сойти с намеченного себе пути. Обеспечить безопасность папы в Риме, не допустить императора к господству над Италией, не упускать случая подчинить королей сюзеренной власти святого престола, поддерживать мир среди христиан, освободить Святую Землю, истребить еретиков, одним словом, установить под главенством папы царство божие на земле — такова была программа, начертанная Иннокентием III. Мы видели, что он пребывал в почти непрерывном конфликте с Филиппом-Августом; дело о разводе с Изамбурой, как ни было оно важно с точки зрения канонического права, в конце концов уладилось; но внешняя политика Филиппа-Августа, игра, которую вел Иннокентий III, чтобы заставить Иоанна Безземельного признать его своим сюзереном, покровительство, которое с тех пор папа стал оказывать своему английскому вассалу, врагу короля Франции, — все это породило длительное недоверие между парижским двором и римским. Людовик VIII только тогда настоящим образом примирился с Гонорием III, когда согласился вести войско против альбигойцев.

Позиция, занятая Людовиком Святым в борьбе не на жизнь, а на смерть между Гогенштауфенами и папами Григорием IX и Иннокентием IV, была великодушной и честной, и если Карл Анжуйский в конце концов извлек пользу из ослабления обеих враждующих партий и получил себе королевство, незаинтересованность самого Людовика IX в этом отношении может не подвергаться никакому сомнению. Он поддерживал престиж короны Франции, и когда отправлявшиеся на собор в Рим французские прелаты были взяты в плен, он заставил Фридриха II освободить их (в 1241 г.)» Но он не старался воспользоваться обстоятельствами и наложить руку на Арелатское королевство или хотя бы на Лион, что было бы ему очень легко сделать. Он отказался от императорской короны за своего брата Роберта д'Артуа. Он считал, как все средневековые идеалисты, что и империя, и папство были учреждениями божественными и должны быть свободными от людской жадности и от духа мстительности. Когда Иннокентий IV, не чувствовавший себя в достаточной безопасности в Риме, перебрался через Альпы и поселился в Лионе, представители короля Франции явились умолять его проявить миролюбие: разве Фридрих II не предлагал подчиниться третейскому суду королей Франции и Англии? Иннокентий IV отказался от какого бы то ни было компромисса и объявил своего противника лишенным своих королевств (1245 г.). Людовик IX соблюдал равновесие: он продолжал дружественно относиться к Фридриху II; но когда, два года спустя, тот объявил о своем намерении идти на Лион, для того ли, чтобы захватить папу, или, может быть, повторить историю с Каноссой, король Франции велел передать Иннокентию IV, что защитит его от всякого насилия, и Фридрих отказался от своего намерения[731].

Людовик Святой принял крест в 1244 г. и некоторое время надеялся на содействие папы и императора подготовлявшемуся им походу. Знал ли он, что ему изменили обе стороны? Знал ли он, что папа секретным распоряжением велел с 1246 г. прекратить начатую в Германии проповедь крестового похода, чтобы набирать себе там без помехи сторонников для борьбы с императором? Знал ли он, что Фридрих II известил султана египетского, своего друга, о намерении короля Франции предпринять поход в долину Нила?[732] Во всяком случае он перестал рассчитывать на примирение обоих противников и отправился на Восток в 1248 г. Он оставался там шесть лет.

В его отсутствие Фридрих II умер (13 декабря 1250 г.), Иннокентий IV вернулся в Рим, и скоро дело Гогенштауфенов стало поддерживаться лишь одним незаконнорожденным сыном покойного императора, Манфредом, действующим от имени Конрадина, внука Фридриха. Манфред, опираясь на войско сарацинов, прогнал папу из королевства Сицилии. По своем возвращении с Востока Людовик IX, смотревший на Конрадина, как на законного наследника, сохранял нейтралитет. Но Манфред, друг мусульман, внушал ему глубокое отвращение. С другой стороны, мысль о крестовом походе с этих пор всецело завладела его умом и направляла его политику. Стоило только, чтобы папский престол заняли люди, знающие как с Людовиком IX надо обращаться и как убедить его, и занятая им позиция могла измениться. И вот в 1261 г. папой стал француз с характером энергичным и упрямым, Урбан IV; тотчас же по своем вступлении на престол он сделал кардиналами трех советников Людовика IX; один из этих кардиналов, Гюи Фулькуа, интимный друг короля, сделался преемником Урбана под именем Климента IV (с 1265 по 1268 г.). Во время этих понтификатов союз между капетингской королевской властью и папами стал очень тесным. Со времени вступления на престол Урбана IV Людовик IX стал считать вопрос о Сицилии связанным с умиротворением христианского мира и освобождением Святой Земли[733].

Один из королевских братьев, Карл, в связи со своим характером и своим прошлым, был намечен как орудие, могущее служить видам святого престола. Этот человек с оливковым цветом лица, с суровым и мрачным взглядом, более похожий на кастильца, чем на француза[734], был наделен безграничным честолюбием. Его удельное княжество, Анжу и Мэн, мало его интересовало… Он мечтал о средиземноморской империи. Иннокентий IV содействовал его браку с Беатрисой, графиней Прованской, чтобы водворить в этой имперской земле человека, способного окончательно подорвать в ней обаяние Гогенштауфенов, которое еще могло там сохраниться. Знать и свободные города этой страны привыкли не иметь над собой господина, но Карл сломил сопротивление баронов и добился того, что восставший Марсель был отлучен рт церкви. Деятельный, решительный, имеющий склонность к администрированию и к бюрократическому порядку, он с жестокостью заставил их подчиниться своей власти. Воспользовавшись раздорами в Пьемонте, он даже распространил свое владычество на итальянские города и сеньории, искавшие защиты против Генуи и Асти[735]. Таков был человек, которому и Иннокентий IV, и Урбан IV один за другим предлагали королевство Сицилии. Людовик IX, очень уважаемый в своей семье, мог бы все это остановить своим veto. К тому же для завоевания Сицилии нужны были рыцарство и деньги Франции, чтобы одолеть Манфреда. Довольно быстро удалось убедить Людовика, что папа воспользовался лишь своим правом сюзерена, когда объявил Фридриха II лишенным своего сицилийского лева, вследствие чего Конрадин не мог его унаследовать. Но его продолжали мучить еще и другие сомнения: следовало ли пользоваться средствами Франции для завоевания Сицилии, в то время как папа и — Манфред могли помириться между собой и когда с Востока шли самые тревожные вести? Карл Анжуйский и эмиссары папы сумели, очевидно, доказать ему, что первым условием успеха будущего крестового похода является то, чтобы надежный человек царствовал в Сицилии, представляющей собой великолепную базу для снабжения крестоносцев продовольствием. Людовик дал себя убедить и взвалил на себя бремя ответственности за эту великую авантюру, которая должна была иметь столько последствий. Он взял в свои руки переговоры с Урбаном IV. Договор 15 августа 1264 г. был отчасти его творением. Он допустил, чтобы его подданные поступали в большом количестве на службу Карла и чтобы папа обложил огромными налогами французскую церковь. Карл Анжуйский, коронованный королем Сицилии в римском соборе Св. Петра 6 января 1266 г., в течение месяца завоевал свое королевство[736]. Благодаря поражению и безжалостной казни Конрадина торжество святого престола над Гогенштауфенами было окончательным.

Мы не знаем, что думал Людовик IX о терроре, при помощи которого его ужасный брат хотел утвердить свою власть. Он все больше и больше был поглощен своей мечтой; его последним словом будет «О, Иерусалим!» Он думал теперь только о том, чтобы приобрести мученический венец, сражаясь с мусульманами, или чтобы заслужить рай, обращая их в христианство.

Людовик дошел до той фазы своего существования, когда королевская власть являлась в его глазах орудием спасения его самого и других; в это время не могло быть и вопроса о конфликте между ним и святым престолом. Но не всегда было так.

Вернемся на несколько лет назад, к тому времени, когда Людовик IX тайно осуждал непримиримость папства по отношению к империи. Он открыто порицал вымогательства и злоупотребления властью, которые являлись следствием воинственной политики Иннокентия IV и от которых Франции приходилось страдать. В 1246–1247 гг., в то время как полемика между Иннокентием IV — и Фридрихом II достигла высшей степени своего развития, король Франции дал волю своему неудовольствию. Сам он был очень щепетилен в деле раздачи бенефициев, и те, которыми он располагал, он давал только людям самым достойным и избегал накопления их в одних руках. А Иннокентий IV держал в Лионе пышный двор, и образ жизни его окружающих возбуждал пересуды; кроме того, ему нужно было много средств для того, чтобы поддерживать свою политику, и своими требованиями он очень раздражал и духовенство; и короля. Он хотел располагать местами каноников, архидиаконов, архипресвитеров, деканов, священников на основании апостольского права, чтобы раздавать их клирикам, оказавшим ему какие-нибудь услуги, или просто своим протеже и своим родственникам, при этом независимо от того, французы ли они, итальянцы или испанцы, и без обязательства пребывать на месте службы. Впрочем, совместительство, которое он допускал, делало это и невозможным. Из его регистров мы видим, что, например, его капеллан, метр Стефан, был наделен многими каноникатами и пребендами в разных областях Франции и двенадцатью бенефициями в Испании. Десятина, принятая французским духовенством для крестового похода, взималась в течение пяти лет подряд папскими сборщиками, начиная с 1245 г., и часто с большой жестокостью, с угрозами отлучения от церкви; а собранными таким образом суммами располагал папа, раздавая их тем из крестоносцев, которые пользовались его расположением. Сверх того, папа требовал денег и на свои собственные нужды. В то время, когда он думал, что в Лионе ему угрожает Фридрих II, Иннокентий IV пожелал брать с церковного имущества, в частности в Бургундии, в виде налога седьмую и даже пятую часть доходов; мало того; он предложил французскому духовенству прислать ему войско[737].

Без всякого сомнения, эти злоупотребления и эти наглые требования возбудили сильное раздражение во Франции. Папство, во время своего пребывания в Лионе, было очень непопулярно во всех классах французского общества. Спрашивали себя, почему Иннокентий IV отвергал все предложения Фридриха II о примирении и о третейском суде, и самые горячие ревнители крестового похода сердились на него за его высокомерное упрямство. Передавали из рук в руки письма Фридриха II «всем, которые из королевства Франции» (от 22 сентября 1245 г.), где он предлагал, чтобы Людовик IX выступил в качестве третейского судьи в этом споре, соглашался исполнить все, что король Франции постановит, и потом отправиться вместе с ним в крестовый поход; в громовом вступлении этих писем мы слышим отзвуки старинного спора Иннокентия III с Филиппом-Августом:

«Мы думаем с полным правом, что римские первосвященники, прежние и теперешние, причинили нам большой ущерб, нам и другим королям, князьям земли и знатным людям… тем, что против бога и справедливости они присваивают себе власть, право и авторитет сажать на престол и свергать и изгонять из их империи, из их королевств, из их княжеств и из их сеньорий королей, князей и магнатов, по-мирски проявляя по отношению к ним светскую власть, освобождая их вассалов от присяги, которой они связаны со своими сеньорами, и вынося приговоры об отлучении от церкви против сеньоров…, и тем, что когда возникает спор между сеньорами и вассалами, вышеупомянутые первосвященники, по требованию одной только стороны, навязывают свое мирское вмешательство и требуют, чтобы приняли их третейский суд…»[738]

Мы видели, что в следующем году французские бароны объединились в союз против церкви; но их делом было только остановить захваты церковной юрисдикции. Протестовать против превышения власти святым престолом было уже делом короля и самого французского духовенства. И действительно; 2 мая 1247 г. в Лион прибыл Ферри Пата, маршал Франции, один из тех дипломатов, которыми Людовик IX охотно пользовался, и вместе с ним уполномоченные от епископата и от всего французского духовенства. Они жаловались Иннокентию IV на злоупотребления, которые мы перечисляли выше. Их обиды были изложены в обширной записке, представленной папе в июне одним королевским эмиссаром. В ней сказано, что у короля уж не хватает терпения, и что его бароны в собрании, недавно состоявшемся в Понтуазе, упрекали его за то, что он допустил разорять королевство. В то время, как всеми доходами французской церкви должен располагать король для защиты королевства, папа желает пользоваться ими для своих нужд. Что же касается бенефициев, то он раздавал их иностранцам. «Дело дошло до того, что епископы уже не в состоянии одарять ни своих образованных клерков, ни уважаемых людей из своей епархии, и этим наносится ущерб королю, как. и всем знатным людям королевства, сыновья и друзья которых до сих пор одарялись церквами». Богатства королевства уходят за границу, и вера умалилась. А ведь церкви Франции должны иметь возможность помогать королю совершить крестовый поход и иметь еще достаточно чтобы прийти на защиту королевства. Папа обещал произвести расследование, сделал несколько маленьких уступок, но этим дело и ограничилось[739].

Историки еще не определили точно, какова была политика преемников Иннокентия IV. Но, несомненно, фискальная политика Рима оставалась по прежнему очень обременительной; итальянские банкиры широко пользовались этим, выдавая папам авансы и добиваясь от них отлучения от церкви упорствующих[740]. В Париже устраивались собрания духовенства для протеста. Но Людовик IX больше уже ничего не мог сказать: он нуждался в деньгах церкви и в поддержке папы для своего второго крестового дохода и для экспедиции Карла Анжуйского в Сицилию. Его переписка со своим другом Климентом IV (1265–1268 гг.), который, к тому же когда-то был клерком парламента в Париже, обнаруживает полное взаимное доверие[741]. После смерти Климента, в то время как папский престол еще оставался вакантным, кардиналы прислали Людовику IX, за несколько недель до его отъезда в Тунис, длинное письмо по поводу соединения церквей православной и католической; в нем они превозносили его рвение «христианнейшего государя»[742]. Такое сердечное единение святого престола и капетингской королевской власти в конце царствования Людовика Святого не дозволяет признать подлинность «Прагматической санкции», датированной мартом 1269 г., которой король якобы повелевает уважать вольности церквей и запрещает взимание с них установленных римской курией налогов. Впрочем, подложность этого акта несомненна; он был сфабрикован в XV в. советниками Карла VII, которые хотели опереться на прецедент и взывали к политике Людовика Святого, чтобы оправдать свою собственную[743]. Они допустили в этом акте несколько недосмотров, выдающих его подложность, и приурочили эту галликанскую манифестацию ко времени, когда существовало молчаливое соглашение между королевской властью и папами в ущерб французской церкви.

V

Походы в Альбижуа. Инквизиция

Можно заранее угадать, что против, дурных священников, христиан-богохульников, еретиков, евреев, язычников Филипп-Август, Людовик VIII и Людовик IX будут неукоснительно поддерживать дело веры. Они вмешивались в вопросы благочиния, беспокоились по поводу реформы церквей и монастырей, в которых пренебрегали богопочитанием, а Людовик Святой просил папу Александра IV, чтобы ему не препятствовали строго расправиться с женатыми или преступными клириками[744]. Филипп-Август приказывал бросать в воду богохульников[745]. Людовик Святой проявил по отношению к ним такую жестокость, что Климент IV вмешался и посоветовал королю определить, по соглашению со своими баронами и прелатами, какие мирские наказания могут быть на них налагаемы, «не доходя до изувечения или смерти»[746]. Людовик Святой пробовал, без большого успеха, обратить в христианство евреев, Раввины тщетно пытались защитить талмуд, истребить который повелел папа; благочестивый король распорядился уничтожить все экземпляры, которые только можно будет найти. Он не любил прений, бывших тогда в, моде, между христианскими и еврейскими богословами, и он запрещал мирянам вмешиваться в них из опасения, чтобы они не потерпели поражения; Людовик IX говорил, что единственный образ действий, подходящий для мирянина, слышащего, как еврей поносит при нем христианскую веру, — это вытащить свой меч и «всадить его в живот так глубоко, насколько он только может войти»[747].

Одним из крупнейших событий изучаемого нами периода было преследование ереси, истребление части южного населения и присоединение Лангедока и Тулузэна к короле, вескому домену. Изложение истории крестового похода против альбигойцев выходило бы из рамок этой книги; наше дело лишь рассмотреть королевскую политику, а она сначала держалась в стороне от этой кровавой трагедии.

Название Albigenses heretici было дано еретикам «катарам» (т. е. чистым) одним современником, знаменитым автохром Альбигойской истории, Петром из Во-де-Сернэ, петому что город Альби был в его время, без сомнения, одним из их главных религиозных центров, Но учение катаров было распространено не только на юге Франции: у него были последователи в Ломбардии и в славянских странах Балканского полуострова, и оно ведет свое начало, вероятно, с востока[748]. Многие из обрядов катаров доказывают, что их учение произошло от какой-нибудь христианской ереси, но их метафизика и мораль представляли собой особую религию, более близкую к религии Зороастра, чем к христианской. Катары не признавали ни воскресения из мертвых тела, ни чистилища, ни ада и считали земную жизнь и материю творением сатаны. Среди них «совершенные» соблюдали целомудрие и воздержание, и они думали, что после смерти, к которой они стремились, души их тотчас же вернутся к богу. Эти «совершенные», впрочем, составляли лишь незначительное меньшинство, внушавшее уважение своими добродетелями, пользовавшееся любовью населения и ведущее жизнь, полную религиозного рвения. Масса же «верующих» или «несовершенных», убежденных, что их душа будет спасена после испытаний метам-психозы, жила без всякого страха, и только таким образом можно понять как эта религия, основанная на отвращении к материальному миру, могла распространиться среди населения, отличавшегося легкими нравами и веселым характером.

В течение XII в. католическое духовенство растерялось перед успехами катаризма; оно пополнялось с трудом и плохо, нередко вело жизнь скандальную. Прибавьте к этому, что его богатства вызывали зависть. Присоединение южной высшей знати к катаризму, без сомнения, в значительной степени объясняется желанием секуляризировать церковное имущество[749].

Святой престол был обо всем этом осведомлен. Но в течение долгого времени борьба с императорами поглощала и истощала его силы. И только Иннокентий III начал методическую борьбу с ересью. Он долго шел ощупью, не имея необходимой светской опоры. Он надеялся обратить графа тулузского Раймонда VI, который был одним из вождей катаризма; но изворотливый и неуловимый, Раймонд не исполнял своих обещаний. Король арагонский Петр II не заслуживал большого доверия. Что касается Филиппа-Августа, его правоверие не возбуждало никаких сомнений; он уже и раньше велел жечь катаров[750]. Но на приглашения, все более и более настойчивые, с которыми начиная с 1204 г. к нему обращался папа, он отвечал отказами или такими требованиями, которые папа не мог принять. Овладев Нормандией, он боялся английского реванша. Он хотел действовать так, чтобы не повредить защите королевства и не растрачивать своих средств в людях и в деньгах. Позднее успехи Симона де Монфора ему, видимо, не нравились. Ему не могло быть приятно видеть, как образуется на юге крупное католическое княжество быть может, более опасное для королевской власти, чем династии Тулузы и Фуа. Раймонд VI был зятем Иоанна Безземельного и справедливо был подозрителен Филиппу-Августу, но он не желал, чтобы у графа тулузского были отняты его владения, разве только в пользу капетингского дома. Его природная недоверчивость, наступающая старость и сложившиеся тогда обстоятельства заставили его соблюдать почти полный нейтралитет. И дальнейшие события, как мы это увидим, показали, что он был в конце концов прав. Он умер слишком рано, чтобы воспользоваться плодами своего благоразумия, но успел все-таки увидеть, как они созрели.

В 1207 г. Иннокентий III отказался от политики осторожности, разговоров, миссий, которая не имела успеха, и обратился к Филиппу-Августу с просьбой взять на себя руководство крестовым походом. Филипп потребовал, чтобы папа заставил короля Англии заключить перемирие под угрозой отлучения от церкви: если Иоанн Безземельный откажется от войны, которую он снова начал в Пуату, тогда король Франции может предоставить себя в распоряжение папы, но с условием вернуться на север со своими вассалами, если перемирие будет, нарушено. Он один будет иметь право взимать налог в своем домена и с королевских аббатств, и он обещал сделать денежный взнос только в том случае, если знать и прелаты сделают то же самое. Но Иннокентий III при своих очень обостренных отношениях с Иоанном Безземельным не мог заставить его заключить перемирие. Несколько недель спустя папский легат, Петр де К а стельно, был убит оруженосцем Раймонда VI, и крестовый поход был решен (15 января 1208 г.). Иннокентий III возобновил свою попытку, а Филипп-Август настаивал на своих условиях. В данный момент теократическая доктрина и доктрина светской власти столкнулись, но это столкновение теорий не имело никаких практических последствий. Иннокентий III заявлял, что он имеет право призывать христиан к истреблению еретиков и в виде добычи отдавать им завоеванные земли: это то, что в каноническом праве называется «exposition en proie» («отдачей на поток и разграбление»). Филипп-Август посоветовался с юристами своей курии и напасал папе:

«По поводу того, что вы предлагаете землю графа тулузского тем, кто ее захватит, то да будет вам ведомо, что о мы узнали от людей ученых и просвещенных, что по праву вы не можете этого сделать до тех пор, пока граф не будет осужден за ересь. А когда он будет осужден, и только тогда, вы должны будете объявить приговор и потребовать от нас, чтобы мы конфисковали эту землю, как являющуюся нашим леном. А вы еще не объявили нам, что считаете графа осужденным»[751].

Крестоносцы отправились в поход в июне 1209 г., и началась война, обратившаяся в бойню. Симон де Монфор, мелкий сеньор из парижской области, проявил такие таланты вождя и организатора, что легат Арнольд Амальрик признал в, нем предводителя, которого как раз нехватало. Он был сделан виконтом Безьерским и Каркассонским «по настоянию баронов божьего войска, легата и бывших там прелатов» (в августе 1209 г.). Иннокентий III не хотел заходить слишком далеко, он не терял надежды, что принудит Раймонда VI принести покаяние и оставит за ним его княжество. Он не любил Симона де Монфора и часто давал ему это чувствовать. Но король Франции продолжал отказываться от участия в этом деле, и на юге, потрясенном жестокой войной, Симон де Монфор, поддерживаемый Арнольдом Амальриком, взявшим себе Нарбоннское архиепископство оказался единственным человеком, способным восстановить порядок и правоверие. Его видели везде преследующим ересь вплоть до самого Перигора, и когда Петр II Арагонский решился, наконец, оказать поддержку тулузскому графу, что он был обязан сделать в качестве его сюзерена, Симон остался победителем (при Мюрэ в 1213 г.). Напрасно Иннокентий III соглашался, ка изъявление Раймондом VI покорности. На латеранском соборе собравшиеся прелаты отказались следовать за папой; Раймонд VI был объявлен лишенным владений и изгнанным из Своих земель; его единственному сыну Раймонду VII удалось сохранить только те земли, которые не были завоеваны крестоносцами, а именно Бекер, Ним и, вне пределов королевства, Прованс. Все земли, отнятые у еретиков, достались Симону де Монфор (декрет от 14 декабря 1215 г.)[752].

Филипп-Август в это время был связан обещанием, данным английским баронам, обещанием помочь им свергнуть с престола Иоанна Безземельного и лелеял мечту о завоевании Англии. Он предоставил своему сыну совершить благочестивую поездку на юг, которая принесла пользу лишь Симону де Монфор[753], и в 1216 г. на том самом собрании, на котором Людовик Французский говорил о своих правах на английскую корону и, наперекор легату, настаивал на своем желании осуществить их, Филипп-Август согласился, принять оммаж от Симона за герцогство Нарбоннское, графство Тулузское, виконтства Безьерское и Каркассонское (Мелен, 24–25 апреля)[754]. Его сыну угрожало отлучение от церкви; он не мог оказать противодействие легату по воем пунктам. Впрочем, он очень рассчитывал на то, что использует свои права короля и сюзерена, и многие из его актов, относящихся к этому времени показывают нам, что он обращался с Симоном де Монфор как с наместником монархии на юге[755].

Неудача Раймонда VI ее имела тех последствий, на которые рассчитывали составители декрета 1215 г. Он передал ведение дел своего дома сыну, решившему вернуть утраченные земли. Ободряемые Раймондом Молодым, катары воспрянули духом; Тулуза призвала его к себе. Симон де Монфор поспешил явиться; пришлось осаждать Тулузу, которая оказала победоносное сопротивление; Симон был убит (25 июня 1218 г.). Сын Симона, Амори, не обладал талантом своего отца. Становилось необходимым вмешательство короля Франции или какого-нибудь другого могущественного государя. Филипп-Август, не желая допустить, чтобы руководство новым походом было поручено графу шампанскому, позволил своему сыну принять его на себя[756].

Людовик Французский, в сопровождении епископов Санлиса, Нуайона и Турнэ, предпринял поход в Аженэ, который Раймонд Молодой только что отвоевал; Марманда была взята и разорена: «Были перебиты все горожане с женами и маленькими детьми, всего до пяти тысяч человек», спокойно рассказывает историограф Вильгельм Бретонец. Но Тулуза осталась непреодолимой и разгром Марманды оказался бесполезным. Бароны не пожелали продолжать воины, и через три месяца Амори де Монфор был предоставлен собственным силам. Ко времени смерти Филиппа-Августа Амори лишился почти всех завоеваний своего отца. «Совершенные» возвращались с гор и из лесов, где они спасались, возобновили свои проповеди, вновь открыли свои школы[757].

По тому пути, на который отказывался вступить Филипп-Август, королевскую власть повел Людовик VIII. Он был человеком воинственным, несмотря на свою хилость, и очень ярым католиком. Папа Гонорий III колебался некоторое время, прежде чем решиться пожертвовать новым графом, Раймондом VII. Но, как это часто бывало, легат, бывший его представителем во Франции, оказался более решительным, чем он. Этот легат, Ромэн, кардинал де Сент-Анж, был человеком властным и энергичным; он в течение многих лет, бесспорно, играл важную роль в политике Капетингов. На Буржоком соборе (30 ноября 1225 г.) он добился отклонения предложений Раймонда VII изъявить покорность. На собрании в Париже (28 января 1226 г.) он отлучил графа от церкви и передал его земли королю. Амори де Монфор, наконец, уступил все свои права Людовику VIII.

Крестовый поход был краток и решителен. Престиж королевской власти был уже так велик, что проявления религиозного и монархического рвения начались даже раньше, чем Людовик VIII прибыл на юг. Южное духовенство, я хочу сказать, вновь испеченные епископы и аббаты, пользовавшиеся доверием святого престола, а также те, которые считали благоразумным заставить забыть свое прошлое, разъезжали по всей стране, собирая изъявления покорности. К тому же король издал указ, присуждавший к костру уличенных еретиков и к гражданской смерти их соумышленников (апрель 1226 г.). Королевская власть официально признавала обычай, введенный на юге крестоносцами 1209 г. и практиковавшийся ею самой на севере уже давно, раньше, чем он попал в указ; это был «первый французский закон, который санкционировал наказание за ересь смертной казнью посредством сожжения»[758]. Наконец, сила королевского войска обнаружилась в том, что был взят большой город Авиньон, отказавшийся) пропустить крестоносцев; по приговору легата стены этого города были разрушены, несмотря на то, что он был расположен на имперской земле. В этом мы имеем характерное доказательство той власти, которую присваивали себе папы над еретическими странами. Земли Раймонда VII на левом берегу Роны были захвачены именем папы людьми короля, остававшимися там до 1234 г. Понятно, какая паника овладела после этого знатью и городами Лангедока по прибытии короля. Его поход превратился в военную прогулку. «Вся страна затрепетала, со всех сторон депутаты стекались к лагерю короля». Было постановлено на собрании в Памье (в октябре 1226 г.), что, как правило, все лены и домены, уже конфискованные, и те, которые будут конфискованы у еретиков, по праву принадлежат королю. Тулуза все еще сопротивлялась; но королевские сенешалы были уже водворены в Бокере и в Каркассоне[759].

Преждевременная смерть Людовика VIII лишь на несколько лет задержала изъявления покорности со стороны Раймонда VII. После методического разгрома Тулузэна королевскими отрядами он был вынужден принять очень тяжелые условия, продиктованные ему легатом. Король окончательно удержал за собой сенешальства Бокер-Нимское и Каркассон-Безьерское. За графем остались только Тулузэн, Аженэ, Руэрг, Керси и — северная часть Альбижуа (парижский договор 1229 г.). Так как он сам по себе был склонен к политике мягкой и терпимой, то за ним с этих пор стали наблюдать легаты и епископы, и, как только он обнаруживал признаки недостаточного рвения, его — отлучали от церкви. Он был вынужден в 1233 г. издать постановления против ереси и допустит организацию инквизиции в своих владениях подобно тому, как она была организована в королевских сенешальствах. Беспощадное и непрерывное преследование искоренило катаризм. Еще более характерной, чем дошедшие до нас допросы и трактаты, является поэма, сочиненная доминиканцем Изарном о своих «Прениях» с еретическим епископом Сикаром де Фигуейрас. «Гляди, — говорит этот инквизитор, — на огонь, пожирающий твоих товарищей. Отвечай мне одним или двумя — словами: сгоришь ли ты в огне или пойдешь с нами»[760]. И действительно, у еретиков был выбор только между обращением, смертью или бегством. Католиков, проявлявших терпимость, преследовали. Большое число семейств было истреблено и разорено. После безрассудной выходки Раймонда Транкавеля, графа Каркассонского, попытавшегося вернуть себе свое наследие (в 1240 г.), инквизиторы удвоили свое рвение я вызвали восстание, которое чуть было не охватило весь юг. Двое из них были убиты в Авиньоне, близ Тулузы. Раймонд VII был в сношениях с врагами короля и считал, что настало время для мести. Он снял маску и овладел Нарбонной и Безье, в то самое время, когда его союзник Генрих III только что высадился в Руайане, чтобы отвоевать Сентонж и Пуату. Но победа Людовика IX над англичанами при Сеете деморализовала южан. Под угрозой нового крестового похода, который лишил бы — его владений, Раймонд VII послал 20 октября 1242 г. Людовику IX и Бланке Кастильской умоляющие письма. Он добился мира ценой обещания истребить ересь в своих владениях. Последние замки, служившие обычным приютом еретиков, не замедлили пасть. Раймонд VII, с этого времени верный своему обещанию, проявил рвение. В год своей смерти (1249) он велел сжечь близ Ажана восемьдесят катаров, признавшихся в своих заблуждениях, которым оставил бы жизнь даже инквизитор. После него брат короля Альфонс де Пуатье, женившийся на дочери Раймонда VII и вступивший во владение графством Тулузским, проявил меньше варварства, но продолжал поддерживать преследования, выгоду от которых король предоставлял ему. Что касается остатков туземной знати, то они были разорены. Катаризм мог развиваться в XII в. благодаря поддержке аристократии: и слабости репрессии. Доведенный до того, что он стал ересью бедняков, и притом травимой инквизиторами, он стал мало-помалу исчезать. При Валуа от него почти не оставалось и следов[761].

Но что осталось, так это инквизиция. Здесь Людовик Святой несет прямую ответственность. Только благодаря его активному участию папы Григорий IX и Иннокентий IV могли учредить во Франции инквизицию, в то время как в большинстве стран Европы белое духовенство отказало в своем содействии доминиканцам и отвергло ужасные приемы, к которым им пришлось прибегнуть, чтобы одолеть героическое сопротивление «совершенных»: тайное следствие, тайное судопроизводство, допрос несколько раз повторяющийся и полный всяких ловушек, пытки для того, чтобы исторгнуть признание и назвать соучастников.

Временем организации инквизиции во Франции можно считать 1233 год. Преследования распространились почти на все королевство. Людовик IX и его мать оплачивали расходы инквизиторов и давали им стражу, которая обязана была их охранять. Белое духовенство, по настоянию папы и короля, отказалось от своей прерогативы репрессий. Ослепление Людовика Святого выразилось особенно в том доверии, которое он питал к брату Роберту Малому, обращенному катару, которого поэтому называли Бугром (болгарином, т. е. катаром). Охраняемый королевскими сержантами, подбодряемый Григорием IX, этот инквизитор за время с 1233 по 1239 г. покрыл кострами Бургундию, Шампань и Фландрию.

После того как преследование катаризма прекратилось за отсутствием катаров, инквизиционное судопроизводство все же осталось. Ему суждено было оказать пагубное влияние на уголовное право Франции[762].

VI

Крестовые походы Людовика Святого против мусульман

В историю религиозной политики королей Франции с начала XIII в. по 1270 год тесно вплетается история крестовых походов. Одним из поводов для жалоб святого престола на Филиппа-Августа и Людовика VIII было то, что — они стремятся к разрушению «анжуйской империи», вместо того чтобы думать об освобождении Святой Земли, и остаются глухи к призывам, исходящим из Рима; это было, без сомнения, одной из причин того, что эти короли, стараясь оградить свою репутацию «щитов церкви», считали необходимым быть в тесном союзе с духовенством Франции и делали ему так много уступок. При Людовике IX, наоборот, мысль об освобождении гроба господня становится руководящей идеей капетингской политики. Рядом с такими людьми, как король Англии, дающий папе лишь пустые обещания, как Фридрих II, водящий дружбу с мусульманами, как даже Иннокентий IV, который дошел до того, что, как мы это только что говорили, запретил проповедь крестового похода в Германии[763], рядом со всеми ими Людовик Святой являет собой еще образец пламенного крестоносца прежних времен, такого, который трудится для своего дела и умирает за него. После него еще будут составлять грандиозные проекты, но редко станут приносить жертвы.

Нашествие монголов, разрушивших в Азии империю хорезмских турок и продвинувшихся было вплоть до берегов Адриатического моря, дало опасный толчок[764]: в сентябре 1244 г. банды турок, спасавшихся от монголов, овладели Иерусалимом; незадолго перед этим Фридрих II вернул священный город при помощи переговоров со своим другом, египетским султаном Малек-аль-Камилом. Но теперь он весь поглощен был мыслью о защите себя от Иннокентия IV, старавшегося его погубить. Когда известие об утрате Иерусалима дошло до Франции, Людовик Святой был серьезно болен болотной лихорадкой, так что уже думали, что он умрет. Едва к нему вернулась способность говорить, он тотчас же дал обет отправиться в крестовый поход.

История крестовых походов Людовика Святого имеет лишь косвенное отношение к предмету нашей книги. Для нас достаточно напомнить о том, каким блеском покрыли они, вплоть до Африки и Азии, капетингскую монархию в эту эпоху, когда рыцарский героизм придавал большее обаяние, чем самая искусная политика. Людовик Святой решил напасть на египетского султана в его собственных владениях не без разумных оснований, так как Иерусалимское королевство можно было восстановить и обеспечить его существование лишь в том случае, если будет сокрушено могущество султана. Поход был тщательно подготовлен ценой огромных расходов. Тогда именно был сооружен Эг-Морт. Но, несмотря на недавний крестовый поход Иоанна Бриенского в Египет, не имелось никаких точных сведений о водном режиме нильской долины. Королевское войско прибыло к устью Дамиетты 5 июня 1249 г., всего лишь за несколько дней до начала разлива. Пришлось ждать его окончания целых шесть месяцев; Дамиетта была взята, но средства истощились, и дисциплина в войске все более и более расшатывалась. Поход на Каир был очень несчастлив. Крестоносцы, истребляемые цингой и дизентерией, преследуемые сарацинами, испытывали жестокие мучения. Пришлось отступать, и в конце концов войско и сам король были захвачены в плен. Почти умирающего Людовика Святого вылечил один арабский врач. Но эмиры обращались с ним очень грубо. Несмотря на угрозы смертью, он все-таки отказывался сдать укрепления в Сирии. Он освободил остатки своего войска, заплатив выкуп, и самого себя, отдав Дамиетту. Он отправился в Сирию и занялся там фортификационными работами. Даже известие о смерти его матери, величайшее горе его жизни, не заставило его вернуться (27 ноября 1252 г.). В это время он возобновил переговоры с великим ханом монголов, которые он в своей простоте сердечной завязал несколько лет назад с целью обратить этих язычников в христианство; но и во второй раз, как и в первый, он получил в ответ лишь дерзкое предложение сдаться. Наконец, вняв настойчивым призывам своих подданных, он сел на корабль для возвращения во Францию (24 апреля 1254 г.), посла четырехлетнего пребывания в Азии, оставив за собой репутацию святого[765].

Столько усилий и жертв оказалось напрасным. После отъезда Людовика Святого монголы и египетские мусульмане оспаривали между собой Сирию[766].

Король Франции, начиная с 1267 г., стал делать новые приготовления для того, чтобы освободить Святую Землю, но в последнюю минуту он изменил свой план[767] при обстоятельствах, которые так и остались загадочными. Не убедил ли водворившийся в Сицилии Карл Анжуйский своего брата в том, что он может в древней проконсульской Африке снова возжечь светильник христианства, который когда-то блистал там? Что, во всяком случае верно, это то, что Людовик IX, перестававший видеть ясно, как только дело заходило о распространении христианской веры, в самом деле верил в то, что тунисский эмир расположен к обращению. А если Эль-Мостанссир и станет упорствовать в своем заблуждении, то завоеванный Тунис все-таки явится источником огромных средств для нового похода в Египет. 1 июля 1270 г. Людовик отплыл, чтобы в корне истребить в Африке заблуждения сарацин[768]. Он так ослабел от болезни и от умерщвления плоти, что был не в состоянии сидеть на лошади. Едва прибыв в Африку, он умер, как и хотел, смертью мученика. Во время возвращения, при следовании его смертных останков, происходило много чудес[769].

Изучаемый нами в этой книге период истории Капетингов закончился процедурой канонизации короля. В отношении моральном никогда еще французская монархия не стояла так высоко. Но и в политическом отношении были сделаны огромные успехи. Мы уже видели в одной из предыдущих глав, как в течение полувека путем развития прежних учреждений и традиций королевская власть организовалась в административном, судебном и финансовом отношении. И с этого времени было бы удивительно, если бы перед этой монархией, усилившейся материально и морально, осталась бы неприкосновенной независимость знати и свободных городов. И действительно, несмотря на уважение такого человека, как Людовик Святой, к чужим правам, для них начался период упадка. Это именно и остается еще нам изучить.

Глава третья

Гегемония капетингской королевской власти во Франции. Ее престиж на Западе 1202–1270 гг.

I

Анархия

Благодаря энергичным королям, которым хорошо служили, капетингская монархия в течение первых двух третей XIII в. вышла победительницей из трудного положения. На пользу французского единства и цивилизации она добилась того, что в ее домене, ставшем обширным, и даже вне ее домена, даже вне пределов ее королевства, взяли верх принципы порядка, и мира. Ее бальи и сенешалы совершали иногда злоупотребления, с которыми приходилось бороться; однако многие из них были превосходными администраторами. Но, хорошие или плохие, они научили бояться имени короля и, вместе с юристами Curia Regis, трудились над тем, чтобы извлечь из феодального положения короля, верховного сюзерена, всю ту выгоду, которую допускали кутюмы и их толкование. Людовик Святой, воодушевленный сознанием своих обязанностей и уверенностью в своих правах короля-помазанника, пошел еще дальше этого. Преисполненный ужаса и отвращения перед междоусобными войнами, свидетелем которых он был во время регентства своей матери, он не ограничился тем, что энергично усмирял феодальные восстания. Он осмелился обнародовать и применять на деле указ, запрещающий мстить самому и браться для этого за оружие. Он первый покусился на независимость коммун, чреватую беспорядком. Своей справедливостью он довершил ассимиляцию вновь присоединенных земель. Он говорил, что война между христианами является грехом, и применял эту свою теорию на практике. К нему обращались, как к третейскому судье, крупные феодалы, которые ссорились между собой, иностранные сеньоры, англичане, когда они воевали со своим королем. Он придал своей династии блеск, который не померкнет в течение нескольких веков. Именно изучению всех этих фактов и будет посвящена настоящая глава.

Анархия и насилие так глубоко проникли в нравы, что этот успех монархического авторитета достался с трудом и частью даже оказался эфемерным. Средние века были эпохой жестокости. Знать считала войну нормальным условием существования благородного человека, а мир — чем-то таким, что можно терпеть на худой конец, отводя душу в кровавых турнирах и дикой охоте. Дрались, чтобы отмстить за обиду, чтобы получить наследство или жену, чтобы пограбить, дрались из-за удовольствия подраться или же для того, чтобы поддержать в распре своего сеньора или своего вассала. Самые точные предписания феодального права нарушались, если только они мешали насилию или стремились хотя бы — смягчить — его. Наконец, если эти предписания и связывали между собой сеньора и его «человека», то отношения между вассалами одного и того же сеньора они совершенно игнорировали: обязательства не по вертикальной, а по горизонтальной линии почти не могут существовать, когда нет государства. В начале XIII в. казалось, что из этой анархии нет выхода, так как французский барон был у себя полным хозяином. Он чувствовал себя связанным с королем почти только феодальной присягой. Он не платил ему никаких налогов, кроме тех исключительных случаев, о которых мы уже говорили. Он не пускал к себе людей короля. Он чеканил собственную монету и мог не допустить в своих владениях монеты короля. Он законодательствовал в своей баронии, даровал коммунальные хартии, творил суд, осуществлял свои, сеньориальные права, которые часто делал жестокими и стеснительными. И не только герцоги и крупные графы пользовались такой независимостью. Было много простых владетелей замков, которым никакой сосед «не осмеливался сопротивляться»[770].

Король не только был обязан в силу своего помазания на царство защищать угнетенных, жертв феодальной анархии, но ему приходилось и лично защищаться против нее, так как сюзерен мог получить — от своего вассала вызов, и сам король не был гарантирован от того, что какой-нибудь его вассал возьмет обратно свой оммаж. Конечно, в XIII в. королю не угрожала непосредственная опасность и унижение, как какому-нибудь Людовику VI. Почти во всем своем домене и вообще в северной и восточной части своего королевства он чувствовал себя в относительной безопасности. Но везде мог пробудиться дух феодальной независимости, даже в королевской семье. Мы видели, что вплоть до 1214 г. Филиппу-Августу часто изменяли его вассалы и что коалиция, устроенная человеком, которого он осыпал своими милостями, чуть не погубила — его династии. В самом конце своего царствования он еще подозревал некоторых из своих баронов в заговоре[771]. До самого того времени, когда Людовик Святой отправился в Египет, увозя с собой самых задорных из своих баронов, непокорное и воинственное настроение знати причиняло немало беспокойств королевской власти.

Волнения других классов, общества — клириков, городских и сельских простолюдинов — не угрожали непосредственно королевскому авторитету, но они содействовали бесрорядку. Капитальный документ, а именно регистр посещений архиепископом Руанским, другом Людовика Святого, Эдом Риго, подведомственных ему приходов, показывает нам, что низшее духовенство само было еще слишком грубо, чтобы убедить людей в необходимости уважать друг друга. Христианство недостаточно проникло в души во всех классах общества, сверху донизу. К тому же, сама церковь была внутри терзаема свирепой враждой, которая открыто проявлялась и о которой мы не можем даже составить себе понятия с тех пор, как реформация и свободомыслие открыли выход оппозиционным настроениям и вынудили ортодоксов скрывать свои распри. Оскорбления, насилия, кровавые беспорядки не были редкостью среди клириков. У церкви очень часто происходили острые столкновения с городской буржуазией, и сна дурно обращалась со своими сервами. Было много бродяг и преступников, имевших тонзуру[772]. Простолюдины, хотя теоретики вроде Бомануара признавали право войны только за знатью, также применяли старинный обычай мести, и случалось, что войны в маленьком масштабе происходили между семьями из-за какого-либо убийства, особенно на севере и востоке королевства. Эти распри («faides») ослаблялись лишь требуемыми обычаем перемириями и «assurements»[773], пока торжественное «примирение сторон» («paix à partie») не клало конец вендетте[774].

В городах беспорядок осложнялся серьезными столкновениями между богатыми и бедными. Высшая буржуазия захватывала в свои руки муниципальные должности, управляла свободными городами в своих интересах, притесняла мелкий люд, вызывала своим эгоизмом восстания, не говоря уже о войнах, которые она сама вела с местным сеньором, и о подозрительных сношениях ее с врагами короля[775].

Итак, победа королевской власти над анархией была почти полкой к концу царствования Людовика Святого. Она была одержана при помощи силы, а также и путем юридического и административного воздействия.

II

Военные репрессии

Мы видели, что Филипп-Август располагал значительным и надежным войском. Оно позволило ему разбить феодальную коалицию в 1214 г., хотя ей и оказывали могущественную поддержку император и король Англии, а также продолжать предпринятую им с самого начала своего царствования борьбу с сеньорами, крупными и мелкими, которые обирали купцов и грабили церкви. Одним из самых больших успехов его было подчинение Оверни. Граф Гюи II был бессовестным разбойником; в 1213 г. его Турнэльский замок, слывший неприступным, был уничтожен королевскими отрядами; в нем нашли огромную добычу, награбленную в церквах; вся она была возвращена по принадлежности. Порядок здесь стал поддерживать «коннетабль короля в Оверни»[776].

Опасность 1214 г. возобновилась во время несовершеннолетия Людовика IX. Император на этот раз не принимал участия в деле: Фридрих II был обязан Капетингам, и обстоятельства не позволяли ему быть неблагодарным. Но молодой король Англии, Генрих III, мечтал о реванше и решил поддержать восставших баронов. Сейчас же после смерти Людовика VIII верные роялисты стали опасаться «вероломных изменников»[777]. Твердость, несколько слишком суровая, королевы-регентши, Бланки Кастильской, отняла у баронов всякую надежду попользоваться несовершеннолетием Людовика IX, если только они найдут какой-нибудь повод взяться за оружие. Они не могли оспаривать законность словесного завещания[778], которым Людовик VIII постановлял, что его дети и его королевство будут находиться в пользовании и под опекой Бланки. Людовик VIII воспользовался в данном случае правом, которое ему предоставлялось монархическим обычаем, уже давно существовавшим. Но они заявляли, что его выбор был плох, они утверждали, что «не годится женщине управлять таким большим делом, как королевство Франция». Они упрекали Бланку в том, что она внушает своему сыну ненависть к баронам и желание окружать себя клириками. Следовало бы поручить регентство баронам, пэрам, а не иностранке, которая отправляет деньги короля в Испанию, вместо того чтобы быть щедрой к французам[779]. Начиная с зимы 1226–1227 гг. стала организовываться коалиция. В 1230 г., когда земли графа шампанского, ставшего союзником регентши[780], были разорены членами коалиции и английский король высадился в Сен-Мало с сильным войском, можно было думать, что королевство скоро распадется. Опасность была отвращена благодаря мужеству и ловкости регентши и ее советников. Этому же способствовали бездарность и непостоянство баронов. Их номинальный вождь, Филипп Юрпель, дядя короля, был человек неспособный. Самым опасным противником Бланки был другой принц из королевской семьи, Петр де Дрё, который потом получил прозвище Моклерк[781]. Он владел графством или герцогством Бретонским в качестве «бальистра», опекуна своего малолетнего сына, и чувствовал себя совершенно неудовлетворенным этой временной властью. Этот человек, суровый и честолюбивый, не остановился перед открытой изменой и перевел свой оммаж и Бретонский лен на короля Англии. Когда этому последнему надоело посылать ему помощь, Петр де Дрё взял назад свой оммаж и покорился (в 1234 г.). Один за другим участники восстания во время регентства сошли или собирались сойти со сцены[782].

Последний взрыв недовольства феодалов произошел в 1240–1243 гг. Мы видели, что в это время альбигойцы, выведенные из терпения преследованиями, подняли голову, и начались вооруженные столкновения в Лангедоке (в 1240 г.). В следующем году Альфонс, брат короля, был введен во владение своим уделом и явился в Пуату принимать ленную присягу (оммаж) от своих вассалов. Но, самый могущественный из них, Гуго Лузиньян, граф Маршский, был женат на Изабелле Ангулемской, матери английского короля Генриха III. Припомним, что Изабелла в своей молодости была невестой Гуго, но на ней женился Иоанн Безземельный, чем вызвал обращение баронов Пуату с жалобой к Филиппу-Августу. Эта женщина, гордая и неукротимая, не пожелала, чтобы ее муж принес ленную присягу новому графу Пуатье. Устрашенный супружеским ультиматумом, тайну которого, довольно комическую, выдал нам один современник[783], Гуго Лузиньян решился составить заговор. Баронам Пуату, которые были в числе главных участников волнений во время регентства, только этого и нужно было. Они стали устраивать собрания между собой, а потом с участием баронов и мэров больших городов Гаскони. «Французы», говорили они, хотят нас поработить; лучше уговориться с королем Англии, который далеко и не станет отнимать у нас наше достояние. Генрих III обещал явиться лично помочь своей матери. Король арагонский, бывший сеньором Монпелье, и граф Тулузский, приняли участие в игре. Но войско французского короля весной 1242 г. быстро овладело укрепленными местами Пуату. Генрих III привел с собой из Англии всего лишь триста рыцарей. Столкнувшись лицом к лицу с Людовиком IX на Тайльбургском мосту, он не решился вступить в сражение и укрылся в стенах Сента. На другой день, когда англичане и гасконцы сделали вылазку, он подал знак к бегству. Он вернулся в Англию, имея одной неудачей больше на своем счету. Пуату покорилось. Мы видели, что граф Тулузский был вынужден сделать то же самое[784].

Против баронов, взявшихся за оружие, короли сумели защититься. Гораздо замечательнее и новее была борьба легальная, в порядке административном, которую они предприняли против анархии.

III

Действия администрации. Бальи и сенешалы

В этой стороне деятельности королевской власти следует отличать долю местных чиновников, сенешалов, бальи и второстепенных агентов, действовавших вдали от хозяйского глаза, и долю самого короля, правившего во главе своей курии… Местные чиновники упорно трудились над усилением королевского авторитета. Они добились того, что он всем внушал страх. Очень часто восстановлением порядка были обязаны их энергии[785]. Нередко также они принимали по отношению к вельможам дерзкую позицию, вели агрессивную политику, которая не всегда одобрялась курией. Некоторые из них. (вигье и бальи на юге, прево на севере) все еще покупали свою должность и являлись заинтересованными в своих требованиях, а также в округлении королевского домена; все хотели изображать собою важных персон. Некоторые из них дошли до того, что считали себя как бы независимыми, и если бы их во-время не остановили, то они вновь создали бы, в особенности на юге, феодализм, феодализм чиновников.

У нас ничего не сохранилось из архивов бальяжей и сенешальств. Но мы имеем несколько жалоб, адресованных королю, на действия его чиновников, и значительные отрывки расследований, произведенных по повелению Людовика Святого. К ним следует еще присоединить документы, относящиеся к удельному княжеству Альфонса де Пуатье. Что мы узнаем из этих текстов?[786]

По отношению к северным и западным частям домена мы имеем мало сведений о превышениях власти, допущенных бальи, сенешалами, прево и второстепенными чиновниками за счет светских и церковных сеньоров и коммун. Несомненно, однако, что они не удовлетворялись тем, что применяли королевские указы и постановления курии. Они старались увеличить свою судебную компетенцию за счет соседних сеньоров. Орлеанский епископ, например, послал Людовику IX в 1245 г. длинный список жалоб на бальи; здесь дело идет прежде всего о конфликтах по поводу юрисдикции[787]. Около 1257 г. графиня Маршская обратилась с жалобой к Альфонсу де Пуатье: cенешал Пуату и его чиновники вымогали деньги у людей графини, вторгались в ее юрисдикцию, по произволу привлекали к суду и арестовывали[788]. Гонтье, Ланский кастелян, около 1248 г. старался увеличить число «людей» короля в ущерб сеньорам[789]. Что касается жалоб, представленных мелким людом следователям Людовика Святого, то они своим предметом имели грабительство сержантов, придирки лесников и церковных сторожей, лихоимство древо, стремящихся извлечь из своего откупа как можно большую выгоду. Такой-то прево или такой-то сержант, говорилось в этих жалобах, арестовывали кого попало и предполагаемые преступники должны были их «смазывать», штрафы сыпались дождем и не соответствовали кутюмам, и их — еще увеличивали, когда узнавали, что преступник имеет возможность заплатить больше; прибегали к варварским способам принуждения, чтобы добиться уплаты; тюрьмы были ужасны, и в них применяли пытку, для того чтобы исторгнуть признание; налоги увеличивались непрерывно; крестьяне, желавшие лично выполнить военную повинность, вынуждались вносить денежное возмещение этой повинности. Жуанвиль, у которого была сеньория в Шампани, нашел законный предлог не идти вторично в крестовый поход в том, что ему надо защищать — своих людей; — они были «разорены и доведены до нищеты» сержантами короля и графа шампанского в то время, когда он был с королем в Египте[790]. Сами бальи, несмотря на свой престиж, не избегли обвинений. Некоторые из них, как Матвей де Бон в Вермандуа, были, невидимому, несправедливо ославлены своим управляемым населением; после расследования нагроможденные против них обвинения рассеивались[791]. Но Невелоя Маршал в Артуа составил себе репутацию ужасного человека[792]. После завоевания Нормандии Филипп-Август, нуждаясь в энергичном человеке, вверил Понт-Одемарский бальяж знаменитому атаману бродяг, Ламберту Кадок; нельзя было, конечно, ожидать от него слишком большой деликатности. К тому же он положил себе в карман 14 200 ливров, принадлежавших королю, и Филипп-Август, «разгневавшись на него», посадил его в тюрьму, из которой он вышел только в 1227 г.[793] Но это было исключение. Вообще же бальи были верными слугами, и их можно было упрекнуть разве только в излишнем монархическом рвении. Хищения были делом прево и всякого рода сержантов.

В южных доменах, присоединенных в результате крестового похода против альбигойцев, и в землях, которые Альфонс де Пуатье унаследовал от своего тестя, графа Тулузского, злоупотребления были, конечно, гораздо значительнее. В графстве Тулузском уже существовали сенешалы во время независимости графов, и эти могущественные сеньоры дозволяли своим чиновникам грабить, сколько им вздумается: такова уж была традиция. Сенешалы и их наместники, вигье, назначенные. Людовиком VIII и Людовиком IX, были знатные люди или советники, явившиеся с севера. Им платили мало, и они находились слишком далеко от Парижа, чтобы за ними можно было наблюдать. Они усвоили себе дурные привычки. Их прево, которых называли «bailes», большей частью местные люди, были не лучше их. Прежние злоупотребления, от которых страдало население, теперь усугублялись преследованием еретиков, придававшим видимость законности захватам, а также яростью, с которой люди короля стремились уничтожить сеньориальные и городские привилегии, даже вне пределов домена и даже королевства. Под предлогом восстановления порядка и защиты прав короля сенешалы Людовика Святого разрушили большое количество замков, мешали действовать другим юрисдикциям, кроме королевской, применяли в барониях указы, имевшие силу только в королевском домене, забирали в свои руки дорожную полицию в них, старались расширить собственные земли короля до пределов своего сенешальства. После альбигойских крестовых походов, разоривших столько семейств южан, в Жеводане и в Веле осталась знать из мелких бедных баронов, полу разбойников, группировавшихся вокруг двух могущественных домов, отступивших от альбигойства, — Пела и сеньоров д'Андюз. Бокэрские сенешалы вели жестокую войну с этой севеннской знатью, подорвали престиж Пелэ, лишили сеньора д'Андюз части его владений. Они проникли даже в Виварэ, имперскую землю, произвели там несколько аннексий, привлекли к суду епископа города Вивье. В Каркассонском сенешальстве одной знатной даме, не желавшей отказаться от своего права высшего суда, угрожали заключением в оковы, а епископ Лодевский оказался лишенным права принимать оммаж за короля и права высшего суда. В Бокэре было отменено консульство.

Злоупотребления, в которых обвиняли королевских чиновников на севере и западе, умножались на юге благодаря отдалению от короля и отсутствию контроля. Сенешалы взимали налоги, не оправдываемые обычаем, требовали выкуп со всего населения города в случае происшедшего в нем убийства, захватывали частную собственность, производили реквизиции, не уплачивая за них. Некоторые из них отличались нравами турецкого паши и не выносили ни малейшего сопротивления. Тот, кто позволял себе сказать, — что «сенешалы покровительствуют ворам» или «сенешал будет смещен», платили большой штраф. Вигье и «bailes» были еще менее популярны, потому что они были местные люди и было известно их происхождение, часто очень скромное[794]. Вигье следовали примеру, который показывали сенешалы, или отказывались повиноваться им; один из них, которого обвиняли в произвольном аресте, отвечал, что должен же он извлекать деньги из тех, у кого они имеются, так как он дорого заплатил за свою должность вигье. «Bailes» похищали съестные припасы, заставляли отрабатывать в свою пользу барщину, которой по закону не полагалось, замучивали мелкий люд всякими придирками, обидами и ужасными унижениями, так что их жертвы иногда предпочитали убегать из своей страны.

Королевская курия время от времени осведомлялась обо воем этом и искренно желала принять строгие меры. Но ее не всегда слушали и уважали. Сенешал Вильгельм дез Орм, взявший слишком большой налог с жителей Ружана, получил от них извещение о подаче жалобы королю: в ответ на это он посадил протестантов в тюрьму. Петр д'Ати, правивший при помощи террора Бокэрским сенешальством (с 1239 по 1241 г.), говорил: «Я охотно дал бы сто марок серебра, чтобы больше не слышать о короле и о королеве». Одной из своих жертв, взывавшей к королю, он отвечал: «Иди к…». Он преследовал Владелицу Алэ: ей удалось получить королевскую грамоту, а он заявил, что не станет этой грамоте подчиняться.

При этих-то условиях король в 1247 г. решил учредить институт ревизоров.

IV

Ревизии и указы

Людовик Святой, думая о совершенных несправедливостях, действительно мучился угрызениями совести. Неужели накануне своего отъезда в крестовый поход он не примет мер, чтобы их загладить? Неужели он оставит своих подданных в жертву произвола людей, которым, казалось, сам обычай обеспечивал безопасность? Он был из тех, которые способны и сами принять решение, но можно думать, что в данном случае его поощряли к этому церковные люди, у которых часто бывали поводы жаловаться на его чиновников, и даже его советники, которые должны были быть сердиты на сенешалов за их непокорность. К тому же у Капетингов было в обычае посылать своих дворцовых людей в объезды. Но принятая Людовиком IX мера имела совсем новый характер. Дело шло уже не о том, чтобы промышлять, как прежде, о выгоде короля, а, наоборот, о том, чтобы собрать все жалобы, накопившиеся против монархии, и удовлетворить их. Назначение ревизоров, заявил король в своей грамоте, написанной в январе 1247 г. будет заключаться в том, чтобы «принимать и разбирать письменные жалобы, которые можно принести на нас и на наших предков, а также устные заявления относительно несправедливостей и лихоимства, в которых провинились наши бальи, прево, лесничие, сержанты и их подчиненные». Кроме того, одного объезда не могло быть достаточно; и по возвращении из Палестины Людовик Святой приказывал устраивать их каждый год. Наконец, так как ревизия имела благочестивую цель, а именно загладить совершенные грехи, ревизорами являлись почти всегда духовные люди, в частности францисканцы, особенно вначале. Мало-помалу в их среду вошли и советники курии, которые председательствовали в комиссиях, так как выяснилось, что монахам недоставало опыта, и часто они давали себя обманывать. Но до самого конца царствования в народе держалось убеждение, что объезды ревизоров предназначены были для того, чтобы «оказать справедливость каждому, как бедному, так и богатому». После смерти Людовика Святого эти миссии совершенно изменили свой характер и имели своей целью, главным образом, вымогать деньги из подданных[795].

Альфонс де Пуатье, который управлял своим уделом таким же образом, как и король своим доменом, также распорядился устраивать ревизии для обследования злоупотреблений своих чиновников, но так как он отличался характером властным и менее доверчивым, он предоставлял меньше свободы своим ревизорам, и заявления, зарегистрированные миссией, обычно разбирались в его курии[796], которая пребывала в Париже, как и королевская курия. Королевские же ревизоры имели, наоборот, самые обширные полномочия самостоятельно устранять констатированное ими зло. Они терпеливо выслушивали жалобщиков, с серьезным видом записывали самые пустячные сетования какой-нибудь старушки, расспрашивали местных сведущих людей и, если нужно было, делали распоряжение о возврате неправильно взятого[797]. Короля, далеко не склонного противиться этому, одолевали, однако, сомнения. Он беспокоился о том, что в некоторых случаях при возвращении незаконно отобранного имущества, в частности имущества евреев, не всегда можно установить, кто имеет право на его получение; и он просил у церкви разрешения употреблять в таких случаях деньги на дела благочестия[798].

Результатом ревизий в области администрации явилось обнародование указов, 1254 и 1256 гг. об обязанностях бальи, сенешалов и прево[799]. Альфонс де Пуатье, поступавший всегда согласно со своим братом, издал подобные же указы для своих доменов[800] Бальи или сенешал, вступающий в исполнение своей должности, должен был поклясться на площади, что он будет судить правильно, уважать местные кутюмы, охранять права короля, не принимать никаких подарков, ни сам давать их советникам королевской курии. За этим следуют предписания, которые часто кажутся внушенными римскими законами о правителях провинции[801], например, в случае перемещения бальи обязан оставаться в течении пятидесяти дней на своем прежнем посту, для того чтобы те, кому он причинил какой-нибудь вред, могли взыскать с него убытки. Бальи и сенешалы не имели права без разрешения жениться, ни приобретать земли в своем округе. Им запрещалось взимать налоги, непредусмотренные кутюмом, употреблять хитрости или устрашение для того, чтобы вымогать деньги в, виде отступного, прибегать к пыткам в тех случаях, когда обвинителем выступает только один человек. Они должны были не допускать разврата и игры и сами должны показывать в этом пример. Наконец, как мы уже упоминали, они обязаны были устраивать собрания прюдомов, чтобы советоваться с ними о допустимости вывоза вина и хлеба. Это, впрочем, не было новшеством. По крайней мере, на юге система совещаний была в обычае. Дело шло, конечно, вовсе не о том, чтобы создавать парламент в миниатюре. В том случае, который нас сейчас интересует, король хотел воспрепятствовать своим чиновникам несвоевременно воспрещать вывоз, чтобы продавать затем купцам лицензии[802]. Такие собрания существовали не везде; но от некоторых из них, вероятно, ведут свое начало провинциальные штаты[803].

Эти указы применялись не полностью и недолго. Но, по крайней мере, теми своими параграфами, которые касались администрации и за выполнением которых могли наблюдать ревизоры, они оказались полезны и содействовали доброй славе королевской власти. Это была, несомненно, удачная попытка привести местных чиновников к сознанию своего долга и заставить повсюду почувствовать сдерживающее и охраняющее справедливость воздействие курии. На юге результаты были очень заметны. Сенешалов стали оставлять на одном месте недолго, в течение года, двух, самое большее четырех. Им стали чаще присылать письменные приказы. Апелляции к курии участились и приводили к пересмотру приговоров. На местах, сенешал утратил часть своей судебной власти, переданной особому судье «juge mage» (judex major)[804]. Альфонс де Пуатье, со своей стороны, устранил злоупотребления своих агентов; запретил «bailles'ям» присуждать к штрафам. Живя, как и его брат, в Париже, он управлял издалека, но он любил быть осведомленным обо всем и вел огромную переписку; несмотря на свою алчность, медлительность, мелочную придирчивость, он все-таки содействовал восстановлению благосостояния и мира на этом юге, который обезлюдел и обнищал благодаря религиозным войнам[805].

В результате этих опытов, производившихся в продолжение трех четвертей века, у курии осталось недоверие к бальи и сенешалам, и уже начинает чувствоваться упадок этих важных должностей. Однако они предприняли и будут продолжать дело размельчения властей, соперничающих с королевской. Сам Людовик Святой, как ни уважал он чужие права, все-таки, использовал эту работу термитов, подтачивавших здание феодализма.

V

Король — верховный сеньор

Над местными чиновниками стоит король и курия. Какую-же политику ведут они, каковы методы их деятельности, каковы их намерения?

Филипп-Август был человеком изворотливым, не отличавшимся слишком большой щепетильностью; Людовик VIII и Бланка Кастильская были довольно черствы и строги; Людовик Святой завещал своему наследнику следующее правило: «Будь настолько справедлив, чтобы не уклоняться ни от какого справедливого поступка, ни из-за чего, что могло бы произойти»[806]. Но все эти государи, правда, с разными оттенками, живо чувствовали, что существует «лишь один король во Франции», и прежде всего они хотели извлечь из своей прерогативы «dominas superior», «сюзерена над всеми», те выгоды, которые в ней заключались. Монархия осталась феодальной, но это обстоятельство являлось теперь для нее источником силы, так как сюзерен, имеющий деньги, большой домен и надежное войско, мог многого потребовать от исполняющих свой долг вассалов.

У могущественного феодального короля должна была явиться мысль зафиксировать в письменном виде, если нужно, то в результате обследований, все обязанности своих вассалов. Это именно и сделал Генрих II в Англии. Эго же сделал и Филипп-Август во второй половине своего царствования. Регистр «Сокровищницы хартий», начатый в 1220 г. его вице-канцлером Гереном, содержит в себе копии ста тридцати двух обследований, произведенных за время с 1195 по 1220 г., «согласно распоряжения сеньора короля по разным предметам»; многие из них посвящены правам короля на различные земли в отношении суда, доходов, регалии, охоты и т. д.[807] К тому же периоду относятся и данные феодальной статистики, которые современная наука если не изучила, то, по крайней мере, подготовила к изучению, и которые она окрестила именем «Scripta de feodis»[808]. Это ряд неполных и к тому же довольно бессвязных сведений, доставленных главными бальи Филиппа-Августа о феодальных обязанностях знати их округа. В них имеется также перечисление епископств, расположенных в домене, и лежащих на некоторых из них постойной и военной повинностей, список королевских замков и крепостей, список герцогов и графов (в числе тридцати двух), список баронов, т. е. сеньоров, хотя и более низкого ранга, но обладающих суверенными правами (всего 60), семидесяти пяти владетелей замков, тридцати девяти коммун, рыцарей, «имеющих знамя», рыцарей, имеющих 60 ливров дохода, вдов, владеющих сеньорией, и, наконец, список сержантов, лошадей и телег, которые должны быть доставлены королю в случае войны. Это великое статистическое усилие, очевидно, внушенное англо-нормандскими обследованиями, свидетельствует об определенной заботе иметь информацию, не проявлявшейся еще у капетингской монархии.

Для феодального сеньора было очень важно иметь как можно большее количество вассалов, на которых он может рассчитывать, получить от них оммажи, непосредственно связать с собой «подвассалов» (arrière-vassaux), не допускать, чтобы вассалы становились подвассалами. Король в этом отношении должен был вести такую же политику, как и какой-нибудь герцог или граф. Вначале, когда только складывались вассальные отношения, каролингский государь мог рассчитывать на верность всех своих подданных; но понятие «подданный» в XIII в. едва только начало возрождаться, и подвассал служил королю только по приказанию своего непосредственного сеньора или в силу специального договора. Филипп-Август, Людовик VIII и Людовик Святой значительно увеличили число своих непосредственных вассалов во всей южной половине королевства, даже вне пределов тех доменов, которые они присоединяли. Граф Перигорский (в 1204 иг в 1212 гг.), епископ Лиможский (в 1204 г.), виконт Тюреннский (в 1212 г.) и многие другие сеньоры, которым нужно, было снять с себя подозрения в ереси[809], воспользовались случаем это сделать. Людовик Святой купил у Тибо Шампанского, в 1234 г. за 40 000 турских ливров сюзеренство над графствами Шартрским, Блуаским и Сансеррским и виконтством Шатоденским, которые перестали, таким образом, быть ленами Шампанского графства[810]. Во Фландрии короли продолжали платить пенсии, давать «денежные лены» вассалам графа, чтобы получить от них оммаж[811]. На границе по Роне мы видели, что много имперских земель, в частности часть графства Валентинуа, сделались ленами короля Франции[812]. Филипп-Август, воспользовавшись обстоятельствами, дошел до того, что требовал, косвенным образом, присяги на верность от всех вассалов герцога Бретонского. Петр де Дрё, в самом деле, когда получал от него это герцогство, не только принес ему ленную присягу (оммаж), но и взял на себя следующее обязательство: «Я буду получать оммаж и верность бретонцев только с оговоркой относительно верности по отношению к моему сеньору, королю Франции, таким образом, чтобы, если я не буду служить хорошо и верно они помогали упомянутому сеньору против меня, до тех пор, пока он не получит удовлетворения по своему желанию»[813].

Одна опасность угрожала сюзерену лена при разделе этого последнего между несколькими наследниками: один из них получал оммаж от остальных и делался их непосредственным сеньором. Филипп-Август в 1209 г., по соглашению с несколькими баронами, издал указ, предписывающий, чтобы в подобном случае все наследники «держали главным образом и без всякого посредника» от того сеньора, от которого перед этим зависел данный лен[814].

Феодальная верность была такой шаткой, что короли искали способов утвердить ее. Мы видим вокруг Филиппа-Августа «присяжных рыцарей» («chevaliers jurés»)[815]. Они принесли, без сомнения, какую-то особую присягу: это был очень древний обычай. Тот же король пробовал также прибегать к угрозе отлучением[816]. Но больше всего он пользовался системой феодального поручительства, и это оказалось так удачно, что мы можем констатировать пользование ею в течение всего XIII в.[817] Когда вассал давал королю какие-нибудь обещания, заключал с Ним мир или соглашение, получал от него надзор за крепостью, или когда он просто становился подозрительным, то король заставлял сеньоров, над которыми он имел власть, поручиться за этого вассала, или же этот последний сам должен был найти себе поручителей среди своих родственников или друзей. Поручители давали королю обещание служить ему в случае надобности против нарушившего верность или уплатить известную сумму; в некоторых случаях король мот конфисковать имущество сеньора-поручителя. Примеров этого было множество. Так, в 1212 г. многие сеньоры анжуйской области обещали уплатить Филиппу-Августу по тысяче ливров каждый, если Амори до Кран не сдаст по первому требованию укрепление Шантосэ[818]. В 1230 году дофин, граф Овернский, и его внук Роберт заключили мир с королем и принесли ему ленную присягу (оммаж): пять сеньоров явились поручителями в том, что те выполнят свое обещание признать, в случае надобности, юрисдикцию королевской курии. В 1231 г. Фульк Пенель поручился за верность своего племянника сеньора де Фужер; если этот последний не выполнит своих обязательств, то король мог взять в залог все владения, которые Фульк Пенель держит от него[819]. Граф и графини, правившие один за другим Фландрией, с тех пор, как Ферран сделался подозрительным для Филиппа-Августа, были окружены целой сетью поручительств, которые должны были дать сеньоры и города этой области (в 1212 г., 1217 г., 1226 г., 1237 г., 1245 г. и т. д.); например, когда графиня Фландрская вышла замуж за Фому Савойского в 1237 г., Людовик Святой отправил своих представителей принять залоги от восьмидесяти сеньоров и двадцати восьми городов[820]. Заметим при этом, что уклониться было нельзя: Гуго IV, герцог Бургундский, в 1235 г. отказался поручиться за Тибо Шампанского, который, по-видимому, замышлял измену; Людовик IX заставил Гуго IV принести повинную и написать ему в следующих выражениях: «Я уплачиваю моему дражайшему сеньору Людовику, славному королю Франции, чтобы исполнить его волю, штраф до пяти тысяч марок серебра за то, что не хотел поручиться за знатного человека Тибо, графа Шампанского, по его письменному приказу». Бургундская герцогиня-мать и пять вассалов герцога должны были сами поручиться в уплате этих пяти тысяч марок; если наступят обстоятельства, когда эти деньги нужно будет уплатить, и это не будет сделано, то Гуго сам явится в Париж в качестве заложника, или же король захватит весь лен, который герцог держит от него. Письмо заканчивалось принятием обязательства в верности и повиновении королю[821].

Такое систематическое пользование поручительством, которому историки не уделили достаточного внимания, было, без сомнения, одним из самых могучих орудий успехов королевской власти Капетингов в XIII в.

Кутюмы, относящиеся к феодальному наследственному праву, позволяли королю извлекать из своих прав сюзерена значительные выгоды территориальные или стратегические. Вместо рельефа, который сюзерен имел право требовать с совершеннолетнего наследника, он мог, по соглашению с ним, получить какую-нибудь территорию[822]. В случае перехода наследства по боковой линии Филипп-Август пользовался и даже злоупотреблял своей властью для того, чтобы купить все наследство или хотя бы часть его[823]. Когда лен, зависящий непосредственно от короля, переходил к вдове сеньора, или когда наследник был несовершеннолетним, королевская власть, начиная с Филиппа-Августа, накладывала на него руку самым бессовестным образом. Рауль д'Эксуден, по своей жене граф д'Э и приверженец английской партии[824], умер не оставив наследника; Филипп-Август потребовал от его вдовы территориальных уступок и рельеф в размере пятнадцати тысяч марок серебра, водворил в графстве одного из своих бальи в качестве соправителя до уплаты всей суммы и запретил возводить в нем какие бы то ни было новые укрепления[825]. Само собой разумеется, что во всех таких случаях вдова должна была присягнуть королю, что не выйдет вновь замуж без его согласия, а если у нее была дочь, то дать такое же обязательство и за нее[826]. Филипп-Август получал приличный куртаж всякий раз, когда устраивал кому-нибудь из своих друзей женитьбу на богатой наследнице[827], а самые выгодные брачные союзы оставлял для своих родственников; таким именно образом Петр де Дрё женился на наследнице графства Бретонского, Филипп Юрпель — графства Булонского; Альфонс де Пуатье — графства Тулузского; во всех этих трех случаях дело шло о сеньориях, которые некому было защищать. При таких же обстоятельствах графство Шампанское попало под опеку Филиппа-Августа, который оказывал существенную поддержку графине-регентше, но обращался с Шампанью, как с придатком к королевскому домену, все время, пока продолжалось несовершеннолетие Тибо[828]. В течение целого столетия, следовавшего за Бувином, графство Фландрское находилось в полном подчинении у короля: плен побежденного при Бунине Феррана, появление самозванца «лже-Балдуина», выдававшего себя за старого графа Балдуина, наконец, дорого купленное освобождение из плена Феррана, все это отдавало графиню Иоанну в полную власть Филиппа-Августа, Людовика VIII и Бланки Кастильской; затем пресловутая ссора детей графини Маргариты была тоже очень на руку Людовику Святому[829]. Феодальное обычное право допускало совладение и обмен, и Филипп-Август пользовался этим для приобретения мест, господствующих над пограничной полосой домена или над большими дорогами, а также чтобы наложить свою руку на некоторые из наиболее сильных укрепленных замков, того времени[830]. Часто он заставлял своих вассалов давать обязательство сдачи того или другого замка по первому требованию[831].

Вассал — обязан был своему сюзерену военной службой и службой посещения курии. Мы уже видели, какое развитие получили эти феодальные обязанности в XIII в. Военная служба в продолжение сорока дней была неудобна и недостаточна, но она давала, — однако, королю большую силу. Это очень ясно — обнаружилось в 1230 г., когда вторжение англичан дало регентше повод созвать и использовать для своей службы вассалов, которые находились в состоянии полного восстания[832]. Обязанность вассалов оказывать помощь и совет в курии короля позволила Филиппу-Августу и его. преемникам опираться на своих баронов, чтобы упрочить свою политику[833]. Из этого, наконец, возникла возможность для короля издавать — общие указы, которые далеко не являлись платоническими манифестациями.

В XIII в. указы, на издание которых дали свое согласие вассалы, были орудиями управления, к которым, впрочем, прибегали, спешим это отметить, также герцоги и крупные графы, в своих сеньориях[834]; но король стоял на самой вершине и дойдет до того, что будет издавать указы для всего королевства.

Вопрос этот достаточно важен для того, чтобы указать здесь некоторые из пройденных им этапов. Постановления 11205–1206 гг., ограничивающие церковную юрисдикцию, были составлены «по соглашению между королем и баронами»[835]. Указ 1209 г., на который мы ссылались выше, относительно сюзеренства над ленами, делившимися между несколькими наследниками, содержит в себе следующие слова: «Филипп, король, Эд, герцог Бургундский, Эрвэ, граф Неверский, Рено, граф Булонский, Гоше, граф Сен-Поль, Гюи де Дампьер и многие другие знатные люди королевства единогласно согласились и с общего согласия установили, что начиная с 1 мая будет так относительно феодальных держаний»[836]. Но особенно следующие один за другим указы, касающиеся евреев и регулирующие или воспрещающие ростовщичество, дают возможность измерить успехи королевской власти в деле общего законодательства на протяжении царствований Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика IX. Филипп-Август издает указы лишь для евреев своей potestas, своего домена[837], или же он заключает об этом соглашение с графиней шампанской и сиром де Дампьер, которое обязывает только их одних[838]. Людовик VIII в 1223 г. идет гораздо дальше. Он добивается того, что одиннадцать герцогов или графов и тринадцать других сеньоров утверждают присягой указ, который он издал по соглашению с ними, и, по поводу одного постановления, имеющего фискальное значение: «Никто из нас не может принимать и удерживать у себя чужих евреев», прибавлено: «Это постановление имеет силу для тех, кто утвердил присягой его издание, а также и для тех, кто его не утверждал». Граф Шампанский не присутствовал на этом собрании 1223 г., но король потребовал и от него обещания исполнять вышеупомянутый параграф; тот отказался, тогда двадцать четыре сеньора, подписавших указ, помогли королю принудить его к этому. Остальные же параграфы имели силу только в доменах короля и тех, кто присягой утвердил этот указ[839]. Наконец, в 1230 г., во время регентства Бланки Кастильской, король издает указ, запрещающий ростовщичество и задержание евреев, принадлежащих другому сеньору. Двадцать один барон его подписали или по крайней мере приложили свои печати к нему; и они принимают на себя обязательство соблюдать этот указ полностью в своих владениях и принуждать тех баронов, которые но захотели бы считаться с вышеуказанными постановлениями[840]. Эти документы, как мы видим, представляют собой переходную ступень между указами домениальными или платоническими указами Людовика VII, с одной стороны, и с другой — имеющими общегосударственный характер указами второй половины ХIII в. Такие общие указы, в которых даже не упоминается о согласии баронов, появляются, как мы это ясно видам, в конце личного правления Людовика Святого: он го собственной своей инициативе запрещает частные войны во всем своем королевстве, как это будет видно дальше, или повелевает, чтобы его монета имела хождение повсюду и чтобы во всем его королевстве такая или иная монета имела такую или иную ценность и чтобы монеты, подделанные под королевскую монету, просверливались и конфисковались, даже во владениях сеньоров, «имеющих свою собственную монету»[841]. Людовик Святой в подобных вопросах считал, что король имеет право навязывать свою волю всем, так как она с полной очевидностью согласуется с общим благом. Бомануар, несколько лет спустя, очень хорошо передаст его мысль, написав, что король может издавать какие он хочет указы для общей пользы[842]. Эго идеи римского и религиозного происхождения. Но их применение стало возможным лишь потому, что предшественники Людовика Святого могли мало-помалу расширить круг действия своих указов благодаря системе феодальных совещаний.

Мы показали, при помощи каких органов творился суд короля, как из курии постепенно выделился парижский парламент. Это развитие монархической юстиции, происшедшее в царствование Филиппа-Августа, Людовика VIII и Людовика Святого, имело самые важные последствия. Одной из самых главных обязанностей баронов в глазах этих трех королей было отзываться на приглашение в курию, «stare in curia»[843] (предстать перед курией). Правда, бароны, со своей стороны, могли требовать, чтобы их судили пэры. Но на практике этот принцип подвергся многим ограничениям. Уже с самого начала ХIII в. компетенция королевской курии, состоящей большей частью из юристов, относительно судебного разбирательства распрей между баронами не подвергается, никакому сомнению[844]. В царствование Людовика Святого моральное. обаяние короля и высокая репутация парламента вызывают наплыв судебных процессов и дел для третейского разбирательства. Из самых отдаленных частей королевства, в конце этого периода, взывают к суду короля[845]. Сам Генрих III, по поводу своей распри с одним крупным гасконским вассалом, принимает решение третейского суда в курии Франции, причем это решение выносится его свояченице, королевой Маргаритой[846].

Таким образом феодальная юстиция, впервые во Франции, понесла серьезный урон не только со стороны бальи и сенешалов, но и со стороны Curia Regis. Она действительно сократилась. Правда, она не совсем исчезла, как это принято утверждать. Говорят о «королевских случаях», о «bourgeoisie foraine», о запрещении судебного поединка, как об опасном оружии в руках — людей курии. Но на так называемые «королевские случаи» не смотрели, как на обидное новшество[847]. В городах, расположенных вне домена, существовали «королевские горожане» («bourgeois du roi»), «лица под королевской юрисдикцией» («avoués du roi»), которые могли требовать, чтобы их судил король, если только их не застали на месте преступления, а граф де Жуаньи даже был заключен в Шателэ за то, что арестовал и допустил умереть в тюрьме одного из этих «горожан короля»[848]; но их было мало, и парижский парламент, по-видимому, не часто проявлял заботу о них[849]. Что же катается судебного поединка, то это был одновременно и способ доказательства и путь к кассации: тяжущийся мог вызвать на поединок своего противника за ложную присягу и своего судью за несправедливый приговор[850]. Этот обычай, несколько раз запрещавшийся церковью и в частности Латеранским собором в 1215 г., был отменен добросовестным Людовиком IX в 1258 г., но только в пределах домена и в делах, разбирающихся в королевских судах[851]. Людовик Святой имел при этом в виду и способ доказательства, и путь к кассации: он предписал пользоваться как доказательством, «свидетелями и хартиями», а в случае несправедливого приговора обращаться к парламенту. Этот знаменитый указ, который, впрочем, ори его преемнике перестал исполняться[852], не нарушал независимости сеньоров, имеющих право суда, которые извлекали большие денежные выгоды из пользования судебным поединком. Он лишь косвенно наносил ущерб феодальным судам, поощрял апелляцию. Апелляционное произведено совершенно естественно возникло из феодального обычного права, которое, по крайней мере в некоторых областях Франция, допускало обращение к сеньору, стоящему на следующей, высшей ступени феодальной иерархии. Воспрещение судебного поединка в домене содействовало популярности апелляции даже вне пределов домена: имея выбор между двумя конкурирующими процедурами, люди добросовестные и здравомыслящие склонялись скорее к апелляции, чем к тому способу, который был языческого происхождения и к которому церковь не советовала прибегать, потому что он часто оказывался гибельным для невинных. С другой стороны, следственное производство, с этих пор ставшее обычным, делало апелляцию легкой и надежной, давая возможность заново расследовать дело на месте при помощи посланных от курии[853]. Случаи апелляции участились[854]. Так как король был самым высоким сюзереном, то главенство парижского парламента, имевшее капитальное значение для успехов монархии, оказалось, таким образом, основанным в значительной степени на феодальном принципе.

VI

Король — выше феодальной системы

Но это было не все. Капетинги XI и XII вв. или те, кто думали и действовали за них, никогда не забывали, что король сшит выше феодальной системы, а не только во главе ее даже тогда, когда они еще не были в состоянии извлечь и из своего феодального верховенства все те выгоды, которые в нем заключались в скрытом виде. Тем более Капетинги XIII в. желали — и они смогли это желание осуществить — претворить в дело присягу, приносимую во время коронации и протянуть руку за пределы феодальных рамок, чтобы защищать слабых, в каком бы месте королевства они ни находились. Мы видели, что они оказались достаточно сильными, чтобы с оружием в руках обуздать анархию и разбой. Они также обуздывали, при помощи легальных средств, насилие и несправедливость. Изречение Людовика Святого, что «во Франции только один король», имеет очень глубокий смысл, и, начиная с конца царствования Филиппа-Августа, оно делается верным, Мысль о том, что жители королевства — подданные, в течение долгого времени бывшая неосознанной, начинает медленно выходить на с зет. Все эти подданные обязаны повиноваться, начиная с членов королевской семьи.

Собственно говоря, подчинение родственников короля является одним из самых характерных фактов этого пор пода. Не найдется больше какого-нибудь королевского брата, сына или жены, которые шли бы наперекор проектам короля. Филипп-Август благодаря успехам королевского авторитета мог обойтись без назначения соправителей своего предполагаемо, о наследника, и этот последний, за исключением очень редких случаев (да и то неизвестно, не действовал ли он и тогда по уговору с самим королем), являлся орудием в руках отца; он получил от своей матери сеньорию Артуа, но не имел даже титула графа и назывался только «старший сын короля Франции»[855]. Людовику IX часто приходилось одергивать своего брата Карла Анжуйского, у которого был характер жестокий и тиранический; он никогда не допускал его до нарушения правил морали, которые он сам сделал для себя обязательными: он заставил его уплатить свои долги, вернуть земли, несправедливо отнятые, и даже воздерживаться от игры в кости[856]. Придет время, когда принцы королевского дома, слишком щедро наделенные, будут для короля страшными соперниками; но в XIII в. обычай давать уделы еще не приводил к таким последствиям. Самое опасное сопротивление, которое Людовик Святой нашел среди наиболее близких своих родственников, было сопротивление на братьев, а жены, Маргариты Прованской, которая была гордой и смелой и желала вести свою личную политику[857]. Алиенора, жена английского короля, была сестрой Маргариты: она наводнила свой двор, к несчастью для своего мужа, прованскими родственниками и друзьями. Маргарите же, которая могла наделать много зла, приходилось сдерживать свои порывы; она дрожала перед своим «сеньором»[858].

Бланка Кастильская собственным примером научила — своего сына не допускать насилия, даже когда виновными в нем оказывались духовные особы[859]. Людовик IX, храбрый и иногда очень суровый, чувствовал отвращение к жестокости до такой степени, что пытался искоренить обычай устраивать турниры[860]. Он особенно советовал своему наследнику иметь «жалостливое сердце» по отношению ко всем страждущим[861]. Не довольствуясь тем, что сам судил праведно тех, кто к нему обращался, — он не хотел допускать и того, чтобы сеньоры злоупотребляли своим правом суда, и это было новшеством. Так, один иль-де-франсский сеньор, Ансо де Гарланд, заключил в тюрьму сыновей одного кредитора, чтобы иметь их в качестве заложников; когда он отказался их освободить, Людовик IX велел посадить его самого[862]. Готье де Линь казнил одного человека без суда; король заставил его отдаться на милость и заплатить штраф[863]. Один из самых знаменитых сеньоров королевства, Ангерран де Куси, велел повесить трех молодых дворян, обвинявшихся в браконьерстве в его лесу; Людовик IX постановил, — дело неслыханное, — чтобы Ангеррана предали смертной казни; с большим трудом удалось добиться менее сурового наказания: большого штрафа в 12 000 парижских ливров на помощь Святой Земле, лишения права высшего суда по отношению к лесам и рыбным ловлям в его сеньории и т. д.[864] Обычно Людовик IX совершенно не считался с ходатайствами подобного рода и хотел, чтобы суд был равен для всех; он даже не допускал, чтобы виновного дворянина казнили тайком, так как всякий суд «во всем королевстве должен производиться открыто и перед народом»[865].

Великая задача, которую королевской власти удалось выполнить лишь после многовековой борьбы, состояла в том, чтобы искоренить варварское убеждение, старое как мир, в законности права мести. Все, от одного конца социальной лестницы до другого, считали совершенно естественным, что существует два суда: один, которого можно просить у судьи, и другой, который можно произвести самому для поддержания своей чести или чести своего рода. Это была древнегерманская «феда»: между вендеттой, вооружавшей друг против друга две семьи простолюдинов, и феодальной частной войной не было, по существу, никакой разницы. Филипп-Август, если верить Бомануару, защищал родственников, которые еще не знали о возникшей распре, от опасности подвергнуться неожиданному нападению: на них можно было напасть только по прошествии сорока дней («quaratilaim-le-roi»). По прошествии этого срока надо было быть настороже или же оградить себя перемирием или «assurément»[866]. Людовик Святой пытался сначала предотвращать «феды» вмешательством. Оно приводило обычно к «миру cторон» («paix à parties») и паломничеству за море, которое обязан был совершать убийца; в тех случаях, когда король находил наказание недостаточно сильным, он его увеличивал[867]. При отъезде своем в крестовый поход он разослал своим бальи следующий циркуляр:

«Мы вам поручаем и предписываем, чтобы во всех случаях войн и фед в вашем бальяже вы принимали и заставляли от нас принимать перемирия на основе полной справедливости: эти перемирия должны продолжаться пять лет с будущего дня рождения святого Иоанна Крестителя; и не ждите, пока стороны сами обратятся к вам»[868].

Наконец, по возвращении из крестового похода он решил принять меру, вызвавшую большое раздражение. До нас не дошел текст его указа, но мы знаем, что им запрещались частные войны и ношение оружия во всем королевстве и что он был издан около января 1258 г. Действительно, именно в это время он писал своим верноподданным в епархии Пюи: «Знайте, что мы, по обсуждении дела, запретили в нашем королевстве всякие войны и поджоги и помехи земледельческому труду»[869]. Сохранившиеся у нас отрывки обследований, свидетельствуют о том, что королевские чиновники применяли этот указ, что они старались не допускать, чтобы оруженосцы разъезжали с оружием, арестовывали крестьян, которые имели при себе ножи с острым концом; и из этих же таксисе: видно, что на эти аресты жаловались, как на огромное, злоупотребление[870]. Альфонс де Пуатье шел по стопам своего брата; так, он приговорил сына графа Родезского и сына сеньора де Канильяк к штрафу в 400 ливров за ношение оружия[871]. Сеньоры, имевшие право высшего суда, могли судить преступления этого рода, но, по-видимому, король хотел, чтобы этот указ исполнялся везде. И если бы он действительно исполнялся последовательно[872], то социальная история Франции была бы иной.

VII

Попытка взять под свою опеку города

В течение первой четверти XIII в. развитие коммунального движения продолжалось при тех же условиях, что и в конце XII, явным образом поощряемое королевской властью. С 1205 по 1224 г. Филипп-Август и Людовик VIII даровали или подтвердили разрешение на устройство коммуны в городах вновь присоединенных областей — на северо-востоке, в Нормандии, в Пуату и в Сентонже[873]. Цель, руководившая ими в этом случае, была все та же — обеспечить за собой хорошо защищаемое укрепление, а также опытную городскую милицию. Филипп-Август подтверждает также и коммунальные хартии, данные сеньорами[874], и уже зарождается мысль, что король является естественным сюзереном всех коммун в королевстве.

Вольности, особенно экономического характера, оба эти короля жаловали и городам, не имеющим коммуны. Столица, как мы это уже видели, относилась именно к этой категории. Могущественная ганза парижских «Купцов на воде» была наделена новыми привилегиями, торговыми и судебными: мало-помалу в течение XIII в. она превратится в своего рода муниципию, и с 1263 г. в ней появятся купеческий прево и четыре эшевена[875]. Французские и иностранные купцы, всегда подвергавшиеся опасности быть ограбленными, особенно те из них, которые посещали знаменитые ярмарки в Шампани, пользовались действительным покровительством Филиппа-Августа[876]. Одним словом, до начала — самостоятельного царствования Людовика Святого, союз между королем и богатой буржуазией был сильнее, чем когда бы то ни было. Северные города почти все оказали поддержку Филиппу-Августу в 1214 г., а также Бланке Кастильской во время ее регентства[877].

В царствование Людовика IX произошла значительная перемена. Буржуазия продолжает обогащаться и корпоративная система укрепляться; именно в это время Этьен Буало составляет свою знаменитую «Книгу о цехах»[878]. Но тирания богатых, которой они начинают угнетать бедных, и беспорядок в финансовом управлении некоторых городов[879] внушают Людовику Святому новую политику. Городская независимость, выгодная лишь олигархии, кажется ему не из тех прав, которые следует уважать. Людовик IX еще подтверждают прежние хартия, но вновь создает лишь одну коммуну, именно в Эг-Морте (в 1246 г.) — морской и торговой базе, созданной в обездоленной местности ввиду предстоящего крестового похода[880]. Очевидно, идея коммуны, городской сеньории, находящейся в союзе с королевской властью, отжила свой век. Бомануар вскоре будет сравнивать коммуны с «малолетним ребенком», который нуждается в руководстве и которого надо оберегать, и будет советовать сеньорам городов и бальи иметь надзор за муниципальной администрацией и улаживать раздоры между богатыми и бедными; однако следует уважать хартии и привилегии[881]. Здесь Бомануар формулирует принципы, которые, как он видал, Людовик Святой применял на деле. На юге этот король трудился над поддержанием и восстановлением муниципальных вольностей, когда его ревизоры ознакомили его с злоупотреблениями властью, совершенными сенешалами; в 1254 г. он даровал хартии Бокэру и Ниму, и в этом последнем городе было восстановлено консульство[882]. Но он не преминул «помогать малолетнему ребенку», буйному и непредусмотрительному. Он пытался взять под свою опеку, административную и финансовую, те города, на которые он мог иметь наиболее прямое воздействие.

В 1260 г., по крайней мере, тридцать пять городских коммун должны были представить двум «метрам» из Curia Regis свои счета за 1259 г.; мы и сейчас имеем эти документы в «Сокровищнице хартий». Это были большей частью города, расположенные в парижской области и на северо-востоке, в большинстве своем в пределах домена, но среда них были и епископские города, как Бовэ и Нуайон[883]. В 1262 г. Людовик Святой повелел, чтобы коммуны «Франции» и Нормандии не только ежегодно представляли свои счета в Париж к 17 ноября, но чтобы предварительно, а именно 29 октября, их муниципальное управление обновлялось. Оба эти указа, имевшие в виду только определенные области, со времени царствования сына Людовика Святого перестали исполняться[884].

Такие меры, по мысли короля, несомненно имели целью бороться с олигархическим духом в городах, заставить муниципалитеты управлять честно, а богатых не скрывать своих доходов и платить налоги пропорционально своему богатству. Они также позволяли его советникам, которым во второй половине царствования приходилось изыскивать огромные суммы, лучше ознакомиться со средствами городов и вымогать у них деньги с полным знанием положения их дел. Впрочем, дефициты, обнаруженные в счетах за 1260 г., чаще всего являлись следствием непомерных требований короля. Буржуазия в конце царствования Людовика Святого жестоко эксплуатировалась, и теперь уже не одни только еврея являются объектом финансовых тисков. Вот как муниципалитет Нуайона 7 апреля 1260 г. объясняет, «почему город Нуайон впал в такие большие долги»:

«Когда король отправился за море, мы дали тысячу пятьсот ливров; когда он был за морем, королева-мать дала нам знать, что король нуждается в деньгах, и мы дали ему пятьсот ливров. А когда король вернулся из-за моря, мы дали ему взаймы шестьсот ливров; получили мы только пятьсот ливров, а остаток отдали ему. А когда король заключал мир с королем Англии, мы ему дали тысячу двести ливров. И каждый год мы должны (давать) королю двести турских ливров за нашу коммуну, которую мы держим от него. A каждый год наши подарки то тому, то другому стоят наверное сто ливров и даже больше. И когда граф Анжуйский был в Генегау[885], нам дали знать, что ему нужно вино, и мы отправили ему десять бочек, которые стоили нам с доставкой сто ливров. Потом он дал нам знать, что ему нужны сержанты, чтобы охранять его владения, и мы послали ему пятьсот, которые стоили нам пятьсот ливров или больше… И когда граф был в Сен-Кентене, он потребовал к себе Нуайонскую коммуну, и она дошла туда, чтобы охранять его особу, что нам стоило, по крайней мере, шестьсот ливров… и все это город Нуайон делал для графа в честь короля. Потом когда мы вернулись, отбыв военную повинность, нам дали знать, что граф нуждается в деньгах и что будет подлостью, если мы не поможем ему; мы дали ему взаймы тысячу двести ливров, и из них простили ему триста, чтобы получить от него расписку на девятьсот ливров»[886].

А между тем Нуайон не был королевским городом, и епископ пользовался там властью, которая в то время только усиливалась. Но именно его жители противопоставляли епископу короля; они говорили, что- «держат свою коммуну от короля» и требовали, чтоб их судил парижский парламент[887]. В Бовэ, другой коммуне, учрежденной когда-то против воли епископа, положение было приблизительно такое же. В начале царствования Людовика Святого, так как «большие и «малые» не могли столковаться между собой относительно мэра, Бланка Кастильская пожелала водворить в этом городе порядок и навязала ему мэра не из местных жителей. Народ и епископ обратились против нее. Тогда молодой Людовик IX вошел в город и наказал его жителей (в 1233 г.). Епископ, взбешенный вмешательством короля, наложил интердикт на Реймскую провинцию, но безуспешно. Это было для Бовэ началом монархической опеки[888]. И городу пришлось поплатиться за нее большим финансовым дефицитом. Можно было бы сослаться еще на целый, ряд примеров вмешательства короля и его людей в дела не домениальных городов[889]. Следовало бы иметь возможность окисать также отношение Альфонса де Пуатье к городам своего удельного княжества, его административный гнет, денежные вымогательства, распрю с городом Тулузой[890]. В общем, горожане утратили часть своей независимости и должны терпеть все возрастающие денежные требования, но покровительство Капетингов было выгодно всему населению городов, и общее благосостояние их увеличивалось. Тогда было основано много «новых городов» («villeneuves») в королевстве, что свидетельствовало об экономическом прогрессе и о том, что городская жизнь притягивала к себе население[891].

История отношения королевской власти к крестьянам и сельским общинам, в XIII в. мало известна. Невидимому, королевская власть держалась по отношению к ним консервативной политики, в то же время вмешиваясь в их дела больше, чем прежде, в частности в дела, касающиеся общинных пастбищ и прав пользования[892]. Увеличивали оброки, военные повинности, подати[893], но зато обеспечили крестьянам огромное благо — безопасность. Улучшение полиции, прекращение сеньориального разбоя дали сельскому населению довольство, которым оно не пользовалось с незапамятных времен. XIII век был для крестьян временем подъема материального и морального, а для французской земли временем значительной распашки новых участков, улучшения культуры и, можно думать, увеличения народонаселения. Дух порядка и авторитета, которым проникнута была королевская власть, являлся, несомненно, главным фактором этого возрождения.

Естественно, этот период благоденствия был также периодом многочисленных отпусков на волю сервов. Они получили свободу в королевском домене, а также в других местах, там, где они были достаточно богаты, чтобы купить ее. Людовик Святой был первый король, который производил коллективный отпуск на волю целых деревень, населенных сернами, за известный процент с имущества каждого освобождаемого; сотни деревень, многие тысячи хозяйств получили от него это благодеяние, доставившее казначейству немедленную прибыль[894].

Освобождение сервов, несмотря на пышные формулы королевских грамот, являлось лишь. фискальным приемом. Но тем, что он хотел мира и справедливости, Людовик Святой снискал королевской власти в деревнях такую популярность, которой она, без сомнения, никогда не пользовалась. Мы имеем разительное доказательство этому. В 1251 г., когда стало известно о бедствиях короля в Египте, пастухи и крестьяне («pastourеаuх») в ответ на призыв одного фанатика поднялись на всем северо-востоке королевства, чтобы присоединиться к королю. Бланка Кастильская поощряла их, веря, что эти несчастные, более великодушные, чем клирики и дворяне, действительно пойдут освобождать ее сына. Но они были лишены средств и принялись грабить. Крестовый поход «пастушков» («pastoureaux») кончился плохо. Но он — остался, по справедливости, знаменитым, как проявление любви мелкого люда во Франции к доброму королю[895]. «Все его любят», — писал капеллан Людовика IX, Гиберт де Турнэ[896].

VIII

Ассимиляция присоединенных земель

К 1270 г. как на севере, так и на юге королевства мы видим одну и ту же картину: монархия пользуется уважением. За исключением герцога Аквитанского, короля Англии, отдаленного вассала, который продолжает хранить злобу побежденного, крупных феодалов уже нечего бояться. Собственный домен Капетингов простирается от бальяжа Артуа до Каркассонского сенешальства; подчинение земель, присоединенных с 1202 г., закончено, если не считать пестроты, которая оставалась еще даже во времена абсолютной монархии.

Эта быстрая ассимиляция является самым ярким свидетельством достигнутых в XIII в. успехов королевского могущества и методов управления Капетингов. На этом мы должны остановиться. Порядок, которого мы придерживались в нашем изложении, уже дал нам повод говорить о капетингской администрации на альбигойском юге; наши замечания о ней были по необходимости связаны с тем, что мы говорили о политике, которой придерживались люди короля, и о крупных реформах, вызванных ревизиями. К этому мы уже не будем возвращаться. Нам достаточно будет теперь взять какой-нибудь характерный тип области, отторгнутой от иностранного владычества, в которой успех был также труден, хотя и по совсем другим причинам, как и на юге, именно Нормандию. Она является в то же самое время хорошим примером прямого воздействия, произведенного, самими королями и их ближайшим окружением: этот пример прольет свет на всю политику Филиппа-Августа, Людовика. VIII и Людовика Святого. Замечательные работы Léopolda Delislen, в особенности его Cartulaire normand, его Recueil des Jugement de VEchiquier, его издание Querimoniae Normannorum 1247 г., дают возможность сделать хотя бы краткий очерк[897].

Королям приходилось прежде всего обеспечить свое завоевание от обратного наступления и не допустить возможного союза между баронами и городами Нормандии и английским королем. Ввиду этого было установлено наблюдение над стратегическими пунктами, а охрана крепостей была поручена надежным людям. Только церковь одна могла сохранить свои владения по ту сторону Ламанша. Знати и городам было запрещено оставаться в сношениях с Англией без особого разрешения. Нормандцы, перебравшиеся в Англию во время завоевания, получили уведомление, что они должны вернуться и предстать перед судом короля Филиппа до рождества 1204 г.; те, которые явились по прошествии этого срока, лишались своего имущества, так же как и те, кто выехал в Англию или был заподозрен в сношениях с неприятелем. Эти предписания исполнялись с большой строгостью, умеряемой только несколькими приговорами Палаты шахматной доски и решениями Людовика Святого, имевшими целью исправить допущенные ошибки. Что касается английских сеньоров, то их владения в Нормандии были конфискованы; тех, кому удалось сначала удержать свои оммаж обоим королям одновременно, Людовик Святой заставил сделать выбор между тем или другим.

Благодаря этим конфискациям Филипп-Август мог обогатить герцогский домен и водворить в, Нормандии новые фамилии, чувства преданности которых были ему известны: чиновники, рыцари, простые королевские сержанты получили таким образом земли и пустили корни в Нормандии.

С другой стороны, король поставил себе целью управлять Нормандией и эксплуатировать ее так, как это делали «короли Генрих и Ричард» (он никогда не говорил об Иоанне, который считался узурпатором, и притом оставил по себе недобрую память). Его чиновники произвели обследование для того, «чтобы поступать с этой страной так же, как с ней поступали прежде». В 1207 г. руанские каноники, давая отчет о посещении их советниками короля, писали: «Они явились от имени короля и сказали нам, что хотят сделать полный обзор прав и вольностей церквей Нормандии, так же как и других, и просили нас не требовать ничего такого, чего у нас не было во времена короля Генриха, короля Ричарда и сеньора короля Франции».

Единственной важной переменой в администрации явилось уничтожение должности сенешала Нормандии и присылка «главных бальи», «baillivi capitales», которые стали настоящими наместниками короля, избираемыми из самых значительных особ курии. Палата шахматной доски (герцогская курия) с ее судебными и финансовыми функциями была сохранена. Она продолжала судить, и к ней являлись бальи Нормандии отдавать свой отчет. Люди короля не только не унизили этой провинциальной курии, но являлись сюда брать уроки права и администрации. Однако они в то же время и наблюдали за ней. Самые известные из королевских советников первой трети этого века, такие как Санлисский епископ Герен и шамбриэ Варфоломей де Руа, усердно посещали заседания этой палаты. К тому же курия Франции, Curia gallicana, некоторыми вопросами ведала сама непосредственно и стала для Нормандии верховной курией, так же как и для других областей, подвластных королю.

Великим делом было привлечь на свою сторону население нормандское, смышленое, недоверчивое, очень дорожащее своими интересами и той долей независимости, которую им даровали англо-нормандские короли. Короли сами взялись за это. Не проходило года с 1204 до самой смерти Филиппа-Августа, чтобы этот государь не гостил в Паси, Пон-де-л'Арше, Жизоре и Верноне. Людовик Святой в последние годы своего царствования совершил целый ряд паломничеств в Нормандию, несмотря на свое расстроенное здоровье. Путешествие сюда было для королей легким, и они придавали чрезвычайно важное значение тому, чтобы показаться здесь, самим проконтролировать действия своих чиновников, которых они сюда посылали. Чиновники вели дело хорошо, это доказывалось и самими ревизиями, тем, что жалобы ревизорам, направленные против бальи, были редки. Первые из них по времени были люди кряжистые; они сумели добиться повиновения. Во времена Филиппа-Августа Нормандия, как нам говорит его капеллан, Вильгельм Бретонец, «была верной, можно было бы даже сказать очень верной, если бы она только захотела избавить короля от уколов своего злоязычия». Известно, что город Бретейль был наказан за язвительное словечко своего мэра. Нормандцы ворчали, но таких, которые помогали англичанам во время их походов во Францию в 1214 г. или в 1230, было в общем немного. От строгости, которая была необходима вначале, можно было вскоре отказаться. Местная знать покорилась необходимости выполнять феодальные обязанности и поставляла королевской власти воинов, которых она требовала. Мелкий люд совершенно и очень скоро покинул сторону англичан. Горожане, после тяжелого для них разрыва торговых сношений с Англией, нашли для себя новые места сбыта, обратившись к французским рынкам, и старались снискать себе королевские милости, которые щедро давались им. Наконец, церкви и аббатства, с которыми обращались с почтением, не всегда оказываемым им во времена английских королей, осыпаемые дарениями и привилегиями, привязались к Капетингам узами, — которые становились все более и более сердечными и искренними.

Говорили, что Нормандия в это время оставалась под подозрением и была несчастной. Вся совокупность документов решительно противоречит подобному утверждению. Нормандия, которая никогда не принадлежала Капетингам и была колыбелью завоевателей Англии, в общем очень скоро и очень прочно связалась с доменом. Ошибки, допущенные последними Плантагенетами, общность языка и культуры, сближавшая эту страну с Францией, положительный и практический ум нормандцев, а также твердость и разумность капетингской администрации, дух милосердия, справедливости и мира, сделавший из Людовика Святого предмет восхищения и любви, — всего этого достаточно, чтобы объяснить, почему это произошло.

IX

Обаяние капетингской королевской власти к 1270 г.

Мирные договоры и третейские суды

Положение Людовика Святого к концу его царствования было не менее си ль ятям и вне пределов Франции. Можно даже сказать, положение самой Франции, так как никогда еще французская цивилизация в средние веха не доходила и не дойдет до такого счастливого расцвета и такой славы. Великие художники довели в это время так называемый «готический» стиль до такой степени совершенства, какой не могли превзойти их преемники; везде на Западе архитекторы подражали французским образцам. Самый знаменитый памятник французской древней литературы, Роман о poзe, относится к этому времени. Рождается французская проза: Прима дает очаровательный образчик ее в своих Grandes chroniques de France, заказанных ему королем[898]. Прелестный язык французских писателей кажется соседним народам самым «усладительным» из всех. Этому великолепному расцвету способствовала королевская власть своей, мудростью и величием своего политического идеала, и ее престиж использовал его. Матвей Парижский называет короля Франции «королем земных королей»[899]. Кто, в самом деле, мог оспаривать у него это первенство? Король Англии в это время заканчивает, в распре со своими баронами, царствование, которое знало почти только одни поражения; его единственная победа, при Ивзэме, была победой в междоусобной войне. Его внешняя политика была так же бесплодна, как и разорительна. Королевство обеих Сицилии ускользнуло от его сына Эдмунда, а Германия от его брата Ричарда Корнуольского. Для королевств Кастилии и Арагона XIII век был временем славных побед и расцвета; но в то время, когда Людовик Святой кончал свою жизнь, его современник Альфонс X Кастильский, искатель приключений и смутьян, теряет свое время в том, что также домогается императорской короны, а распространение арагонского владычества по берегам Средиземного моря едва только начинается. В Германии и в Италии Фридрих II, один, из самых умных людей своего времени, пытался обновить величие империи. Но он столкнулся с непримиримой ненавистью пап. С его смертью (в 1250 г.) надолго покончено с престижем императоров. Германия спаслась от хаоса лишь ценой раздробления. Ее способность к распространению проявляется только по отношению к славянским странам, прибалтийским и в центральной Европе. Само папство, после своей с трудом одержанной победы над Гогенштауфенами, переживает период упадка; во время крестового похода Людовика Святого в Тунис римский престол остается вакантным (с 1268 по 1271 г.), так как кардиналы не могли столковаться между собой относительно избрания преемника Клименту IV; в Италии единственной крупной силой было королевство обеих Сицилии, принадлежавшее брату Людовика Святого, Карлу Анжуйскому.

Честолюбивый политик воспользовался бы этими благоприятными обстоятельствами и славой своей династии. И находились фанфароны, которые упрекали Людовика IX в трусости. Мы видели, что известная партия при дворе не хотела, чтобы заключали мир с Англией. Даже в самом народе были люди, издевавшиеся над королем за то, что он слишком похож был на попа. И о Людовик Святой шел своим путем, больше думая о кебе, чем о земле. Он уважал чужие права и ненавидел войну; и не потому что он боялся смерти, — он хорошо доказал противное, — но потому что война заставляла грешить и многих несчастных отправляла в ад. Она хороша только тогда, когда ведется против врагов Христа. Именно такой — смысл имело его миролюбие. Он мог защищать свое королевство от нападения, так как следует защищать свое право, ко он очень жалел о нищете бедных людей во время войны и советовал щадить их; но больше всего он боялся грехов, связанных с войной. Это видно из — одной страницы, вообще замечательной, тех «Наставлений» которые он своей рукой написал для своего сына Филиппа Смелого:

«Заповедую тебе, чтобы ты старался, насколько это в твоей власти, не иметь войны ни с какими христианами, и если тебя обижают, испробуй разные способы, чтобы узнать, не можешь ли ты найти такой способ, каким бы ты мог восстановить свое право прежде, чем ты станешь воевать, и старайся, чтобы это так было во избежание грехов, которые совершаются на войне. Позаботься о том, чтобы были у тебя добрые советники перед тем, как затеять какую-нибудь войну, чтобы повод был вполне достаточный и чтобы ты как следует предупредил обидчика, и выждал столько времени, сколько должно»[900].

В таком именно настроении он и договоры заключал со своими соседями и соглашался быть третейским судьей в Европе в течение тех лет, которые следовали за его возвращением из Сирии. Он почти одновременно договаривался с королем Англии и с королем Арагона, чтобы только установить права каждого и положить конец всяким неясностям, которые приводили к столкновениям. Арагонские короли давно заявляли притязания на попечительство над «народами, говорящими на лангедокском наречии» («populations occitaniennes»), и на сюзеренство над Лангедоком. По договору, заключенному в Корбейле (11 мая 1258 г.), король Хайме отказался от этого, сохранив лишь сеньорию Монпелье. Людовик IX, со своей стороны, отказался от прав, которые преемники Каролингов сохраняли за собой на Каталонию и Руссильон. Чтобы закрепить это важное исправление границ, был заключен брак наследника престола, Филиппа Смелого, с Изабеллой Арагонской[901]. Около того же времени союз между Францией и Кастилией, начало которому было положено женитьбой Людовика VIII, был укреплен новыми брачными переговорами. Ни одной минуты Людовик Святой не думал о соединении этих двух королевств; он хотел только, чтобы дружба обоих государей обеспечила мир на Западе. В конце концов в 1266 г. его дочь вышла замуж за наследника Кастилии[902]. Трубадур Сордель писал, что король Франции лишился Кастилии по своей глупости[903].

К концу своего царствования Людовик IX посвятил себя также делу установления мира между христианами, В 1216 г. он, в качестве третейского судьи, заставил примириться между собой сыновей Маргариты, графини Фландрской и Геннегауской, которых она имела от своих двух браков. Он присудил Вильгельму де Дампьер, сын от второго брака, наследование. Фландрского графства, а Иоанну д'Авен, сыну от первого брака, наследование Геннегау, Однако Карл Анжуйский, которому графиня Маргарита передала во владение Геннегау, сохранил сюзеренство над ним, что послужило поводом для будущих притязаний французских, королей на имперские земли (Пероннское соглашение 24 сентября 1256 г.)[904]. Людовик IX был также третейским судьей между королем Наваррским и герцогом Бретонским, между графом до Бар и его соседями, графом Люксембургским и герцогом Лотарингским. В королевстве Арелатском и Вьеннском, где ему так легко было бы воспользоваться упадком империи, король Франции также выступил третейским судьей между графом Бургундским и графом Шалонским, между дофином Гигом и его соседями, герцогом Савойским и Карлом Анжуйским, между жителями Лиона и канониками Лионского кафедрального собора. Король посылал мудрых советников, вроде Петра Шамбеллана, которые разбирали дело от его имени. Жуанвиль рассказывает, что когда Людовика Святого уговаривали предоставить всем этим господам передраться между собой, он отвечал, что бог сказал: «Блаженны миротворцы»[905].

Когда английские бароны и Генрих III во время своей великой распри доверили ему решить вопрос о действительности «Оксфордских Провизий», отмененных папой, Людовик Святой сказал, чтобы ему прислали документы, которые и в настоящее время находятся в «Сокровищнице хартий», и отправился в Амьен, чтобы там встретиться с обеими сторонами. 23 января 1264 г. он вынес приговор об отмене «Оксфордских Провизий». Эта «Амьенская Миза» (Mise d'Amiens) носит на себе ясную печать политических идей Людовика Святого.

В Англии, конечно, знали эти идеи или, по крайней мере, думали, что знают их. Очевидно, бароны, соглашаясь признать короля Франции третейским судьей, поддались иллюзии. Они знали, что Людовик самым добросовестным образом уважал чужие права, и они думали, что по его, так же как и по их мнению, обязанность баронов помогать советом представляет собой не только долг вассала по отношению к сюзерену, но и право знатных людей, классовую привилегию. А Людовик Святой, по самой чистой совести, был другого мнения; его политический идеал, в некоторых отношениях, помещался в феодальных рамках, но в других — он выходил из них. Людовик не допускал, чтобы власть короля-помазанника могла быть ограничена каким-нибудь советом. Это был круг идей, в котором бродили тогда в потемках и сталкивались друг с другом. В Англии, как и во Франции, монархия и феодализм, представление о короле божьей милостью и о короле-сюзерене, правящем вместе со своими баронами, существовали одновременно и оставались непримиримыми между собой. Рассмотрев развитие монархии во Франции, не теряя из виду этой двойственности принципов, мы поймем ее еще лучше, стараясь определить истинный характер тех конфликтов, которые привели к борьбе короля Иоанна и его сына со своими баронами.

Глава четвертая

Аристократическая реакция в Англии

Великая хартия и воойна баронов

I

Церковь и бароны против Иоанна Безземельного

Политические столкновения, происходившие в царствования Иоанна Безземельного (1199–1216 гг.) и Генриха III (1216–1272 гг.), представляют собой одну из самых важных, самых трудных и вызывающих больше всего споров глав английской истории. Мы не можем претендовать здесь на изложение ее во всех подробностях. Для нас достаточно будет показать, в их истинном свете, те выгоды, которых добилась оппозиция. Характер их был искажен английскими историками викторианской эпохи, но современные историки расчистили почву для объективного синтеза.

Сначала мы вкратце изложим факты и разберем важнейшие тексты, такие как Magna Carta, последние страницы мы посвятим объяснениям, которые подсказываются новейшими работами.

Генрих II и Ричард Львиное Сердце оставили Иоанну Безземельному бесспорное могущество. Но достаточно было пятнадцати лет, чтобы Иоанн, после того как он допустил крушение анжуйской державы, был изгнан из своей столицы баронами, объединившимися вокруг иностранного претендента, и умер в положении изгнанника в своем собственном королевстве. Он нес на себе бремя слишком грандиозных честолюбивых замыслов своей династии, не имея мужества и твердости, необходимых для того, чтобы снести это бремя. Никто не мог на него рассчитывать. То слишком экзальтированный, то подавленный, он даже сам не мог рассчитывать на себя.

В первые годы его царствования ничто не предвещало, что оно кончится гражданской войной[906]. Чиновники охраняли и совершенствовали административную и фискальную машину[907]. Недовольство вызванное их требованиями и неудачами во Франции, было не очень сильно. Потеря Нормандии и земель по Луаре не задели глубоко монархического престижа. Считали, что в конце концов это дело личное, которое касается короля; пусть он и заботится о нем. Управление было в, руках человека опытного, архиепископа Губерта Вальтера; он импонировал новому королю, который его боялся. Все переменилось, как только он умер (13 июля 1205 г.). Старая королева, Алиенора Аквитанская, суждения которой были так тонки, угасла еще раньше, 31 марта 1204 г. Капризная воля и болезненная неустойчивость Иоанна не имели уже никакого противовеса. И тотчас же по поводу преемника Губерта Вальтера в его пастырском сане началась трагедия этого царствования[908].

Архиепископ кентерберийский должен был быть канонически избран монахами Christ Church. Эти монахи были люди светские, которые хотели архиепископа не очень требовательного. Иоанн же Безземельный со своей стороны хотел на этот раз иметь на кентерберийской кафедре слугу испытанной покорности. Но Иннокентий III не хотел принимать ни одного из этих двух кандидатов, и монахи Christ Church должны были избрать им намеченного человека, английского кардинала, преподававшего богословие в Риме, Стефана Лангтона. Иоанн отказался утвердить его и принять в свое королевство.

Столкновения между государями и церковью по поводу выборов происходили нередко на Западе, и обычно папа добивался, при помощи своей дипломатии, того, что его соображения брали верх. Но Иоанн был в это время окружен выходцами из Пуату и Турени, которые, после потери областей по Луаре, нахлынули на Англию и овладели благосклонностью Иоанна; таковым был, например, Петр де Рош, с недавнего времени епископ винчестерский, тип придворного епископа, готового на все, лишь бы сохранить милости своего господина[909]. Раздраженное тщеславие короля, подстрекаемое его иностранными фаворитами, а также гордый и надменный характер Стефана Лангтона сделали примирение между ними невозможным. В конце концов на Англию был наложен интердикт папой (24 марта 1208 г.), а в следующем году король был отлучен от церкви.

Интердикт продолжался шесть лет. Королевский авторитет был еще так силен в Англии, что Иоанн мот заставить слушаться себя чиновников-клириков, устрашенных казнью одного из них, и навязать свою волю всей англиканской церкви[910]; только епископы, за исключением двух придворных прелатов, покинули королевство, чтобы не подчиняться. Все церковное имущество было конфисковано, и духовенство существовало только на назначаемое ему содержание. В конце концов мог произойти раскол, если бы у Иоанна не закружилась голова. Он усвоил себе привычки деспота, позволял своим служащим злоупотреблять властью больше, чем когда бы то ни было, и лично оскорблял некоторых из своих баронов. Филипп-Август внимательно следил за событиями; он охотно откликался на все представлявшиеся ему возможности. В 1212 г. один из самых богатых сеньоров лондонского округа, Роберт Фиц Вальтер убежал во Францию[911]. В 1213 г. Филипп-Август принял предложение папы, который низложил Иоанна Безземельного и пригласил короля Франции овладеть вакантным королевством. Иоанн рисковал лишиться трона; он был извещен, что Иннокентий; III, несмотря на свои обязательства перед, Филиппом, готов даровать ему прощение под условием полного смирения. И он в конце концов смирился, и 16 мая 1213 г. согласился выплачивать святому престолу ежегодную дань в тысячу марок в стерлингах в качестве вассала за Англию и Ирландию. Вот начало акта подчинения, обращенное ко всем верным чадам Христа:

«Этой хартией, снабженной нашей печатью, мы хотим осведомить всех вас, что так как мы причинили много обид богу и матери нашей, святой церкви, то вследствие этого мы лишились божьего милосердия, и так как мы не можем предложить богу и церкви должного им удовлетворения, иначе как смирив себя и свои королевства…, то мы, по нашей доброй и не принуждаемой никем воле и по общему совету наших баронов, свободно даруем и уступаем богу и святым апостолам Петру и Павлу и святой римской церкви, нашей матери, и господину папе Иннокентию и его католическим преемникам все королевство Англии и королевство Ирландии со всеми их правами и тем, что им принадлежит, за отпущение всех наших грехов и грехов членов нашего рода как живущих, так и умерших; и с этих пор, получив и держа эти королевства от бога и римской церкви, как вассал, мы, в присутствии прюдома Пандольфа, иподиакона и приближенного господина папы, обязались верностью и принесли в ней присягу господину папе Иннокентию и его католическим преемникам и римской церкви, и мы совершим оммаж господину папе в его присутствии, если нам удастся находиться перед ним; и мы обязываем наших преемников и законных наследников на веки-вечные в том, что и они подобным же образом должны будут беспрекословно принести присягу на верность и подтвердить оммаж суверену первосвященнику тогдашнему и римской церкви»[912].

Таким образом, Иоанн совершал акт покаяния за своя проступки и проступки своего рода. Но, так же, как и Генрих II когда-то, от благодаря этому выбрался из затруднительного положения. Большинство его подданных проявили чувство удовлетворения, видя, что закончился продолжительный кризис, который беспокоил верующих и произвел потрясение в англиканской церкви. Феодальные узы не имели в себе ничего унизительного, так что очень немногие понимали важность этого подчинения святому престолу[913]. Видел ли Иоанн Безземельный в этом способ обеспечить себе покровительство, которое ввиду все усиливающейся оппозиции баронов могло сделаться полезным ему? Действовал ли он под давлением внезапного упадка духа или по лукавству? Мы этого не знаем. Но во всяком случае, ему чуть было не удалось добиться успеха и восстановить режим тирании.

Но архиепископу Стефану Лангтону, благодаря своей стойкости и рассудительности, удалось поднять дух колеблющейся оппозиции и организовать ее. Утвердившись на кентерберийской кафедре, он хотел играть роль, по традиции присвоенную примасу Англии, и вновь поставить короля на правильный путь[914]. Не очень надеясь достигнуть своей цели, так как он презирал Иоанна Безземельного, Лангтон, имея поручение снять с него отлучение, потребовал от короля присяги в том, что он восстановит каждого в его правах. Иоанн поклялся сделать все, что от него требовали; во он только и мечтал об отмщении. Ему не удалось уговорить своих баронов участвовать в походе, который он хотел предпринять для наказания Филиппа-Августа: они заявляли, что не обязаны выполнять военную повинность вне пределов королевства. Его злоба обратилась на них, и он хотел силой заставить их подчиниться. При таких-то обстоятельству Стефан Лангтон 25 августа 1213 г. собрал большое число баронов и прелатов в церкви св. Павла в Лондоне и заставил их поклясться, что они будут бороться для получения вольностей, изложенных в хартии, текст которой при этом был зачитан и истолкован. Возможно, что этот текст и был тем, что ученые называли «неизвестной хартией английских вольностей», и что именно он по причинам, о которых можно только строить разные предположения, сохранился в нашей «Сокровищнице хартий». Это необработанный, наскоро составленный проект, излагавший, без сомнения, те уступки, которые незадолго перед этим удалось вырвать у Иоанна и которые он отказывался исполнить. Текст этот начинается воспроизведением хартии Генриха I; у Стефана Лангтона были основательные причины опереться на эту знаменитую хартию, в которой Генрих объявлял, что «прежде всего освободит святую церковь божью». Затем идет дюжина параграфов, о соблюдении прав, и обычаев, относительно суда, рельефа и опеки над ленами, вдовьей части и приданого вдов, выдачи замуж наследниц, долгов, несовершеннолетних, выполнения военной повинности во Франции, щитового налога; правила, касающиеся лесов, будут смягчены. Проект этот представляет большой интерес, так как его постановления будут повторены и развиты позднее в петиции баронов 1215 г. и в Великой хартии; можно заметить, что дело здесь идет почти только об уступках, сделанных знати; и в Великой хартии это будет еще главным предметом[915].

Конфликт был отсрочен на два года. Папа прислал нового легата для «примирения короля и королевства»[916]. Духовенство было всецело поглощено следуемым ему возмещением убытков и восстановлением религиозной жизни. Бароны ожидали результатов коалиции, образовавшейся между Иоанном Безземельным, императором Оттоном и графом Фландрским для расчленения Франции.

Поражение союзных войск при Ла-Рош-о-Муане и при Бунине (2 и 27 июля 1214 г.), раздражение, вызванное распоряжением взыскать очень высокий щитовой налог с ленов тех баронов, которые не захотели последовать за Иоанном Безземельным во Францию[917], побудили, наконец, недовольных выступить против короля, который одновременно и утратил всякое доверие и оказался неисправимым. Сигнал к сопротивлению подали северные бароны («Norois»), отказавшиеся участвовать в походе во Францию; но наиболее озлобленными были молодые бароны из восточных графств, в особенности из Эссекса, которые почти все имели личные претензии к королю[918]. Иоанн уже 21 ноября 1214 г. даровал свободу канонических выборов[919], но Стефан Лангтон очень хорошо понимал, что если он отделит дело церкви от дела баронов, то ему нельзя будет полагаться на слово короля. Наконец, и лондонцы были готовы открыть ворота баронам. Напрасно Иннокентий III вмешался. Напрасно король, чтобы воспользоваться предоставляемыми крестоносцам гарантиями, дал обет пойти в Святую Землю. Бароны, представившие свои требования, которые «разъяренный» Иоанн отклонил, отказались от своего оммажа. Иоанн увидел, что самые верные его люди удаляются от него, что чиновники прекратили свою службу. Ему, как и в 1213 г., ничего не оставалось более, как уступить[920].

Обе стороны встретились 15 июня 1215 г. близ Виндзора, в Реннимидской долине. В тот же день король приложил свою печать к тексту, озаглавленному «Capitula que barones petunt», т. e. к петиции баронов, которая уже заключала в себе большинство самых существенных параграфов Великой хартии. После этого начались переговоры. С одной стороны, были оба архиепископа, кентерберийский и дублинский, игравшие роль посредников, «магистр» Пандольф, папский посланник, граф Солсбери, побочный брат короля, Вильгельм Маршал, графы Варенн и Арундель и советники, светские и духовные; с другой — «вся английская знать»[921]. Закончена была Великая хартия, и печати были приложены к ней[922], несомненно, 19 июня, несмотря на официальную ее дату 15 июня, после переговоров, вызванных различием редакций Хартии и Петиции.

II

Великая хартия

Magna Caria[923] представляет собой «пожалование» короля, сделанное, «по божьему внушению, для спасения души его и всех ого предшественников и наследников, в часть бога и для возвеличения святой церкви и для улучшения положения своего королевства», по совету двух архиепископов, кентерберийского и дублинского, «магистра» Пандольфа и некоторого количества советников, которых он перечисляет. Это прежде всего «пожалование», сделанное «для бога» в пользу англиканской церкви. Это «также… пожалование вольностей всем свободным людям королевства и их наследникам, на вечные времена».

В параграфе 1-м король дает свое согласие на то, «чтобы английская церковь была свободна, владела полными своими правами и своими вольностями нерушимо, в частности той, которая признается важнейшей и наиболее необходимой для английской церкви — свободой выборов». Параграф 42 о свободе выезда из королевства включает столь важное для клириков право отправляться в Рим, — не испрашивая на то разрешения короля.

Графы и бароны и другие главные держатели (непосредственные вассалы) короля, требования которых занимают первое место после требований церкви, получают[924] то, что будет уважаться старинное право в том, что касается военной службы, феодального наследования, опеки, долгов, выдачи замуж, патроната и т. д. Король может требовать только такой военной службы, которую следует нести по правилам. В случае смерти знатного человека он может взимать лишь «старинный рельеф» в сто фунтов за баронию и не больше ста дгаллингов (солидов) за рыцарский феод. Он не будет требовать себе опеки в тех случаях, когда не имеет на это права. Он воздержится от нанесения ущерба имуществу несовершеннолетнего во время опеки над ним и от обид вдовам; он не будет вынуждать их к вторичному вступлению в брак; наследницам он может предлагать лишь мужей одного с ними звания. Он будет брать с имущества вассала, живого или умершего, оставившего завещание или нет, лишь то, что строго необходимо для погашения долга казначейству. Не совершеннолетние и вдовы будут иметь защиту от евреев и других ростовщиков. Бароны, основавшие аббатство, будут иметь над ним право опеки во время его вакантности. Земли изменников будут по прошествии года и дня возвращены сеньору данного феода.

Средние классы сельского населения, я хочу сказать, рыцари, держащие свою землю от барона, и, с другой стороны, свободные держатели земли, не являющейся военным леном, также не забыты Великой хартией, так как могло случиться, что бароны будут нуждаться в их помощи против Иоанна Безземельного. Так, дворяне из выморочных бараний или свободные держатели, которых пытались бы принудить к наследуемой с них военной повинности или взять род опеку, получали гарантии. Специально оговаривается, что король не будет давать своим фаворитам разрешения брать произвольную «помощь» (auxilium) со своих свободных людей. Наконец, в заключении Хартии вольностей говорится, что все кутюмы и вольности, которые теперь король даровал своим людям, будут соблюдаться всеми, и клириками и светскими, в его королевстве, в том, что касается их собственных людей[925].

Главный параграф, касающийся привилегий горожан, формулирован очень обще и имеет вполне консервативный характер:

«Город Лондон должен иметь все древние вольности и свободные свои обычаи как на суше, так и на воде. Кроме того, мы хотим и соизволяем, чтобы все другие города к бурги, и местечки, и порты имели все вольности и свободные свои обычаи»[926].

Что касается статей, утверждающих единство веса и мер во всем королевстве и гарантирующих иностранным купцам свободное движение без произвольных поборов, то они имеют в виду интересы не английских промышленников и купцов, а, очевидно, потребителей[927].

Другие постановления, те именно, которые обычно выдаются за самые важные, хотя они не помещены во главе хартии, не имеют в виду специально тот или другой класс народа, но являются общими правилами администрации и управления.

Прежде всего «король будет назначать судей, констеблей, шерифов и бейлифов только из таких людей, которые хорошо знают закон королевства и имеют желание хорошо его соблюдать»[928]. Только под этим условием он сохраняет право назначать уроженцев своих французских ленов. Специально оговорено, что известные чиновники, названные поименно, которые служили в качестве шерифов, кастелянов или лесничих, и «весь их род» («et tota seqiiella eorundem») не будут больше иметь права занимать общественные должности: это большей частью выходцы из Турени[929].

Чиновники не должны тиранить население, производить реквизиции, не оплачивая их, препятствовать свободному плаванию по рекам, увеличивать число оберегаемых рыбных ловлей, заставлять рыцарей платить деньги за охрану замка, если они сами берут на себя эту обязанность[930]. Вновь учрежденные заповедные леса будут уничтожены, и чиновники не будут учреждать новых[931]. Подданные, живущие вне их, получают гарантию против злоупотреблений властью «лесных» судей[932]. Дурные лесные обычаи должны быть отменены[933]. Заповедный лес был настолько важным делом, что два года спустя он явится предметом особой хартии[934].

Наиболее характерной частью Великой хартии являются те ее статьи, которые касаются королевского суда. Не только король должен обещать вернуть суммы, которые он вымогал под видом штрафов, а также произвольно захваченное имущество[935], но были, кроме того, приняты гарантии того, что будут соблюдаться обычаи и часто обычаи, относящиеся ко времени, предшествовавшему юридическим реформам Генриха II. При этом во избежание произвола и насилий обращаются к очень древнему принципу суда пэров:

«Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен вне закона, или изгнан, или каким бы то ни было способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору его пэров и по закону страны»[936].

Из следующих дальше статей[937] видно, что выражение judicium parium употреблено в самом широком смысле и что, например, обида, причиненная уэльсцам или шотландцам, — так как эта Хартия в видах восстановления мира занимается также ими, — должна быть заглажена согласно приговору валлийцев и шотландцев. Так же распространительно понимается и «закон страны»: вопросы, касающиеся держаний уэльсцев будут судимы по законам их страны.

Возврат к обычному праву выражается также и в предосторожностях, принимаемых для недопущения фантастических и разорительных штрафов, и беззаконных конфискаций[938]. Если специально оговаривается удержание каких-нибудь юридических нововведений, то это потому, что в, них заключаются гарантии, которые пришлись по душе англичанам. Таково судопроизводство аcсиз, устраиваемых в курии графства двумя королевскими судьями, при которых состоят четыре избранных рыцаря, для того, чтобы защищать подданных от насилий сеньоров или соседей[939]. Значение судебных поединков, которые когда-то принесли с собой в Англию нормандцы, уменьшилось благодаря развитию нового права, и они были явно непопулярны[940]. Но к судопроизводству на основании writs и brefs, положившему начало праву, которое зиждется на разуме, Великая хартия относится не всегда благосклонно: бароны требуют, чтобы тяжбы между их держателями, касающиеся собственности, оставались в их ведении[941].

Что касается судебного управления, то авторы хартии проявляют недоверие к местным чиновникам, шерифам и другим[942], и, наоборот, доверие по отношению к юристам из Curia Regis; объезды разъездных судей встречали, по-видимому, хороший прием; крупные дела, дела короны, будут иметь право разбирать в графстве только они. В то же время требовали, чтобы центральная курия не следовала за королем во время его переездов, когда дело идет о гражданских делах, о тяжбах обыкновенных; некоторые тяжущиеся разорялись, следуя за кочующим королем и его курией. Таков именно смысл статьи 17: «Общие тяжбы не должны следовать за нашей курией, но должны разбираться в каком-нибудь определенном месте».

Среди статей хартии политического и финансового характера нет более знаменитых, чем те, которые устанавливают созыв magna concilia и «согласие на налог». Пока мы ограничимся тем, что приведем соответствующие тексты:

Статья 12. — «Никакой щитовой налог (Scatagiam) или денежная помощь (auxilium) не могут быть устанавливаемы в нашем королевстве иначе:, как по общему совету нашего королевства, если это. не для выкупа нашего из плена и не для возведения в рыцари нашего первородного сына и не для выдачи замуж один раз первородной дочери нашей, и для этого денежная помощь (auxilium) должна быть умеренной; подобным же образом должно поступать и относительно денежной помощи города Лондона»[943].

Статья 14. — «И чтобы иметь общий совет королевства при установлении денежной помощи, кроме вышеуказанных трех случаев, или при установлении щитового налога, мы повелим призывать архиепископов, епископов, аббатов, графов, старших баронов (maiores barones) нашими письмами за нашей печатью и кроме того повелим призывать коллективно (in generali) через наших шерифов и бальифов всех тех, которые держат от нас непосредственно (in capite), на определенный день за сорок дней по крайней мере, в определенное место; и во всех этих призывных письмах мы объясним причину призыва, и раз такой призыв сделан, в назначенный день будет приступлено к делу по совету тех, кто будет присутствовать, хотя бы и не все призванные явились».

Наконец, король обещает прощение всех проступков, которые могли быть совершены его подданными «со времени распри»[944]. Он видит себя лишенным всякой возможности навязать свой произвол, так как он должен будет вернуть заложников и закладные грамоты, которые он заставил дать, и немедленно изгнать из королевства своих наемников[945]. Кроме того, он соглашается на постоянный контроль со стороны своих баронов. Они выберут, — что представляло собой небывалую еще новость, — из своей среды двадцать пять человек, которым поручается наблюдение: за миром и за тем, чтобы соблюдались дарованные вольности. Если они будут в чем-нибудь нарушены королем или одним из его чиновников, и в течение сорока дней не будет дано: соответствующее удовлетворение, то XXV «вместе с общиной всей земли» (cum communa totius terrae) будут понуждать и теснить нас всеми способами, какими только могут, т. е. захватом (наших) замков, земель, владений и всеми другими способами, какими могут, пока (это нарушение) не будет исправлено согласно их решению; неприкосновенной остается (при этом) наша личность и личность королевы нашей и детей наших». Все жители страны должны по этому поводу поклясться XXV. Если между XXV не будет единодушия, то они будут принимать свое решение большинством голосов[946].

По-видимому, ни та, ни другая сторона не делали себе иллюзий относительно надежд на соблюдение этого «мира». Бароны продолжали оставаться с оружием в руках в окрестностях Лондона. XXV проявили суровость и несговорчивость[947]. Стефан Лангтон, сторонник примирительной политики, потерял всякое влияние и впал в немилость[948]. Иоанн то падал духом, то принимался тайно готовиться к мести. Он поклялся ни у кого не просить чего бы то ни было е целью отказа от сделанных им «уступок»[949]. И почти сейчас же он отправил послов в Рим, и Иннокентий III своей буллой от 24 августа отменил Великую хартию, как «соглашение подлое, постыдное, беззаконное и несправедливое»; она оскорбляла святой престол, так как папа в качестве сейнера (ratione dominii) должен бы был явиться судьей в этой распре; она нарушает права короля и несовместима с его честью; она покрывает позором английский народ, она создает большую опасность для «всего дела Христа»[950]. Через несколько недель должен был открыться Латеранский собор. Неразумную резкость Иннокентия III можно объяснить лихорадкой теократической экзальтации. Он умер в следующем году (16 июля 1216 г.), не успев помешать Людовику Французскому отозваться на призыв восставших английских баронов[951]. Его преемник, старый Гонорий III, был миролюбив и благоразумен. После смерти Иоанна Безземельного именно он, при содействии другого старца, Вильгельма Маршала[952], спас династию Плантагенетов. 12 ноября 1216 г. Великая хартия была подтверждена, в большинстве своих статей, новым королем Англии, малолетним Генрихом III, «по совету Талона, кардинала-священника, числившегося по церкви св. Мартина, легата апостольского престола», который, за неимением королевской печати, приложил свою рядом с печатью Вильгельма Маршала[953].

Благодаря оказанному им давлению на английское духовенство, на баронов, наконец, на Филиппа-Августа, который не поддержал своего сына, Гонорий III довершил дезорганизацию лиги, образованию которой содействовала тираническое упрямство Иоанна Безземельного и Иннокентия III, вызвавшее ее также на крайности. Мир в Ламбете (11 сентября 1217 г.) был скреплен печатью легата[954]. Генрих III мог впоследствии сказать в одном разговоре, переданном нам епископом Робертом Гросстетом: «В то время, когда мы были сиротами и несовершеннолетними, когда наши подданные не только отвратились от нас, но даже обратились против нас, в это время именно наша мать, римская церковь, передала это королевство в нашу власть, помазала нас на царство, короновала, посадила на престол»[955].

III

Развитие оппозиции при Генрихе III

Борьба за Великую хартию кончилась. Что бы ни думать об этом знаменитом акте — мы увидим, какие оговорки вызывает ее толкование, долгое время бывшее общепринятым, — во всяком случае он ослабил монархическое самовластие, созданное Генрихом II и его сыновьями, и дал точку опоры для оппозиции. Но конфликты продолжались в течение всего царствования Генриха III. В период его несовершеннолетия происходили продолжительные смуты[956]. Гражданская война создала привычки к своеволию и разбою. все были раздражены, и не проявлялось никакой солидарности в помощь королевским советникам; понадобилось много времени, чтобы восстановить порядок. Превышение доходов над расходами, долго помогавшее Иоанну поддерживать свое могущество, уступило место дефициту. И притом, как станет править Генрих III, когда достигнет совершеннолетия? Он мог, несмотря ни на что, рассчитывать на лояльность своих подданных. Ему достаточно было только хорошо выбирать своих друзей и слуг, чтобы царствовать спокойно и, пользуясь миром, удовлетворять своим вкусам утонченного любителя[957], более способного судить о произведениях искусств, чем предводительствовать войском. Но он не сумел заставить себя любить ни английскую церковь, которая никогда не имела в, нем надежного защитника, ни своих воинов, которых он водил только к жалким поражениям. Очень набожный и полный воспоминаний о своих молодых годах, он всю свою жизнь оставался под опекой святого престола. Его больше всего упрекали в том, что он доверял только самым близким из окружающих его людей и своим любимцам[958]. Три имеющих большое значение ряда фактов объясняют революцию, которой закончилось его царствование: злоупотребления, совершенные его иностранными советниками, попытки святого престола поработить и эксплуатировать при его содействии английскую церковь и, наконец, повторявшиеся неудачи его внешней политики.

Двор Генриха III несколько раз наводнялся иностранцами с очень большими аппетитами. В начале его самостоятельного царствования бароны довольно скоро отделались от прежнего фаворита Иоанна Безземельного, епископа Петра де Рош и его племянника Петра де Риво, большого любителя наживы и в то же время несговорчивого администратора, враждебно смотревшего на других таких же любителей наживы[959]. Но в 1236 г. молодой король женился на свояченице Людовика Святого, Алиеноре Прованской, расточительной и властной, которая привела с собой целую свиту провансальцев и савойцев, вскоре приобретших большое влияние, иногда вполне заслуженное своими интеллектуальными достоинствами[960]. Гораздо хуже были Лузиньяны, четыре единоутробных брата короля, явившиеся из Пуату после разорения их отца Гуго де Лузиньяна, и матери, Изабеллы Ангулемской[961]. Эти, главным образом, набросились на общественные должности, на земли и феодальные сборы, находившиеся в распоряжении короля, на церковные бенефиции и пристраивали своих родственников и клиентов.

Начиная с 1240 г. «Дворец» (Hôtel), новый административный центр, во времена кризисов становившийся настоящим министерством, был всецело во власти иностранцев; гардеробный отдел «Дворца» был переполнен заморскими клерками[962].

Не менее ненавистны были также папские легаты и нунции. Святой престол привык во время несовершеннолетия Генриха III управлять Англией, что он сначала делал с благодетельной умеренностью и проницательностью[963]. Но от этого до эксплуатации страны, когда являлась нужда в деньгах и в бенефициях для раздачи, был всего один шаг, который и был сделан, как только возобновилась борьба между папами и Гогенштауфенами.

Иностранные фавориты и святой престол навязывали Генриху III внешнюю политику, которая была и бесплодна, и разорительна. Выходцы из Пуату побуждали его вернуть утраченные французские лены и возобновить запоздалую империалистическую политику. Дело шло в особенности о возврате Пуату, которое Людовик VIII завоевал (в 1224 г.), воспользовавшись анархией, царившей тогда в Англии. Походы 1230 да 1242 гг. были, как мы это видели, несчастливы. Генриху III не удалось даже восстановить порядок в Гаскони. Но самой большой его ошибкой было то, что он уступил желанию папы и согласился в 1254 г. принять для своего сына Эдмунда корону Сицилии. Он имел даже безумно поручиться, по этому поводу, за папские долги, доходившие до 135 000 марок. Его брат, Ричард Корнуольский, окончательно скомпрометировал его, приняв императорскую корону (17 мая 1257 г.)[964].

Естественным последствием такой дурной политики явились финансовые затруднения[965], тем более серьезные, что из английского духовенства все соки выжимал папа; требования монархии и святого престола, предъявлявшиеся то отдельно, то вместе, показались скоро невыносимыми. Генриху III все более и более приходилось прибегать ко всяким ухищрениям. Экономические перемены в соединении с ограничениями, наложенными на королевский произвол Великой хартией, которые отчасти соблюдались, уменьшили доходы от домена и случайные поступления. Это уменьшение должно бы было быть уравновешенным системой ежегодных налогов, так же как огромное развитие, которое получили нужды римской курии, должны были привести папскую власть к тому, чтобы установить правильные сборы со всех церковных бенефициев во всем католическом мире. Но тогда все еще держались старых формул добровольной денежной «помощи» в, случаях крайней нужды, и такие платежи, будучи необычными, всегда казались обременительными.

Долгое время духовенство уступало. Оно вело переговоры с агентами Генриха III относительно «даров», а папа посылал нунциев выкачивать деньги и требовать бенефициев[966]. Иннокентий IV вывел духовенство из терпения. Он требовал огромных субсидий для целей чисто политических; а ведь ей в Англии, ни во Франции вовсе не разделяли его ненависти к Гогенштауфенам. Начиная с 1244 г., оппозиция английской церкви святому престолу начала принимать резкие формы: в следующем году одному папскому нунцию пришлось тайно отплыть из Англии обратно, из страха за свою жизнь.

Что касается баронов, то они, даже до достижения Генрихом III совершеннолетия, фактически добились того, что на всякий налог испрашивалось предварительное согласие, не требуя, впрочем, помещения статей, касающихся этого согласия, в новых изданиях Великой хартии (1216, 1217, 1225 гг.). Мысль о совете, состоящем из баронов, и прелатов, явилась рано (в 1237 г.). Знать в особенности хотела контролировать назначение высших должностных лиц, которых король претендовал выбирать и увольнять по своей воле. Начиная с 1242 г., ввиду невозможности прийти к соглашению, бароны стали давать согласие лишь на денежную помощь (aide), предусмотренную кутюмом, и отказываться от всякой добровольной субсидии. По их мнению, Генрих III должен был или довольствоваться своими собственными доходами, или допустить их контроль; мысль о постоянном совете мало-помалу выкристаллизовывалась[967].

При таких-то обстоятельствах и разразился кризис.

IV

Революция. Правление совета. Оксфордские и Вестминстерские «Провизии»

Революция 1258–1265 гг., по своему развитию подобная революции 1215–1217 гг., продолжалась дольше и потрясла Англию глубже.

В то время, когда собрался в Лондоне (2 апреля 1258 г.), а потом в Оксфорде (11 июня) парламент, — в последние годы уже начинало входить в употребление это название вместо прежних Magnum Concilium или Colloquium, Generale Colloquium[968], — в это время терпение англичан истощилось. Недовольные королем, осыпавшим своих любимцев, деньгами и подчинявшего свою политику разорительным капризам папы, раздраженные алчностью и угрозами святого престола, они еще более, выходили из себя вследствие неурожая, и голода. Король внес в парламент «неслыханное» требование папы: собрать налог, равный одной трети всего движимого и недвижимого имущества. Бароны образовали лигу и, вооруженные, явились в Вестминстер. Несмотря на резкое сопротивление Лузиньянов, король уступил, и его единоутробные братья должны были вскоре покинуть Англию[969].

Одним из вождей оппозиции, был Симон да Монфор, сын знаменитого победителя альбигойцев. Граф Лестерский по своей бабушке, граф Бигорский во Франции, он был могущественным сеньором и, кроме того, женился на сестре короля Генриха. Несмотря на то, что ему было уже пятьдесят лет, его страстный характер не стал спокойнее; как и его отец, он был и великим авантюристом, и в то же время фанатичным христианином; его побуждали к действию одновременно и особое настойчивое стремление к успеху и безграничное честолюбие, и упорная ненависть, и общие идеи. Он презирал своего шурина, который когда-то поручил ему тяжелую задачу управления Гасконью и водворения в ней порядка, и не поддержал его (1248–1254 гг.)[970]. У него были яростные столкновения с королем и с одним из Лузиньянов, и англичане забыли, что он также иностранец, чтобы видеть в нем только вождя своей партии. К нему примкнули главы самых знатных феодальных фамилий, как Биго, Богуны, Мортимеры и в особенности Клеры, графы Глостерские; Ричард де Клер, а после него его сын Гильберт, должны были впоследствии играть, рядом с Симоном, первые роли, не оставаясь, впрочем, неизменно верными политике графа Лестерского. Если бы бароны оставались объединенными, король, покинутый знатью, окруженный недостойными людьми, никогда не смог бы взять верх.

Революция началась с энтузиазмом. Мы имеем трогательное свидетельство об этом в письме одного чиновника курии, которое относится, невидимому, к концу июля 1258 г., к тому времени, когда уже образовались комиссия по реформам и комиссия по управлению. Бароны, пишет он, и даже сам король, пришли к соглашению, чтобы общественные должности впредь занимались только англичанами и чтобы образумить эмиссаров Рима, а также заморских купцов и банкиров. Отчуждения домена, «Дворец» короля, управление замками, все будет обревизовано: «У баронов задача великая и трудная, которая не может быть выполнена скоро и легко… Они действуют беспощадно, ferociter. О, если бы им удалось достигнуть хороших результатов!»[971].

С первых же дней бароны потребовали образования комиссии XXIV, избранных наполовину ими, наполовину королем, для «le refurmement е le amendement del estât del reaume» (для реформы и улучшения положения королевства). Довольно нескладный текст, который современные историки называют «Оксфордскими провизиями», состоит из заметок, сделанных частью в начале, частью во время работ этой комиссии[972]. Работы ее продолжались два месяца (май — июнь 1258 г.). Было решено, что король, — это было главным пунктом в глазах реформаторов, — будет управлять вместе с частным советом из пятнадцати человек. По способу, излюбленному средневековыми людьми, не доверявшими прямым выборам и искавшими средств создать таких выборщиков, которые были бы ответственны за то, что они делают, этот совет XV должен назначаться четырьмя выборщиками, которых XXIV наметят из своей среды. Парламент должен заседать три раза в год, но, чтобы уменьшить расходы, будет в обыкновенное время состоять всего из двенадцати человек, избранных общим собранием[973].

Архиепископ кентерберийский Бонифаций Савойский, епископ Вустерский, двенадцать баронов и один единственный советник, преданный сторонник королевской прерогативы, составили эту комиссию XV, которая стала главным творцом административных реформ и неоспоримо управляла Англией в течение пятнадцати месяцев (с июля 1258 г. по октябрь 1259 г.). Все важные официальные акты упоминают о вмешательстве XV. Они руководили иностранной политикой, обсуждали дела Гаскони, прекратили набеги уэльсцев, вели переговоры со святым престолом и с Шотландией, наконец, решили заключить мир с Францией: истинный автор, со стороны англичан, парижского договора 1259 г. был Симон де Монфор. Вся администрация была в, их власти. Чистка персонала производилась с умеренностью, и бюрократическая система осталась почти без изменений. Высшие должности не предоставлялись вельможам, которые могли бы злоупотреблять ими; было принято за правило, чтобы лица, занимающие эти должности, оставались на них недолго, не больше трех лет, и чтобы они отдавали отчет. Совет XV оставил за собой назначение некоторых чиновников, контроль над важными грамотами и большой печатью, разрешение на уплату долгов, надзор за Палатой шахматной доски и казначейством, разрешение возводить укрепления[974].

Местная администрация вызывала большие жалобы. Кастеляны были сменены, и вновь назначенному великому юстициарию, Гуго Биго, было поручено произвести общую ревизию, подобную той, которую несколько лет назад велел произвести Людовик Святой во Франции. Как и ревизии Людовика Святого, эти тоже имели своей целью прежде всего загладить вред, причиненный подданным, в прошлом и настоящем, чиновниками, нарушавшими свой долг и тиранизировавшими население. Но в Англии они опирались на прочный местный механизм курии графства: четыре избранных рыцаря подготовляли работу в каждом графстве и принимали жалобы. Но жалобы можно было подавать и прямо самому юстициарию. В последнее время была изучена одна местная ревизия и дошедшие до нас свитки, относящиеся к объезду, предпринятому Гуго Биго в 1258–1259 гг. Обнаруженные ревизией факты подобны тем, на которые мы указывали по отношению к Франции; нарушения своего служебного долга шерифами и второстепенными агентами, — вымогательство денег за пощаду; виновным, за освобождение из тюрьмы, за ускорение или отсрочку судебного разбирательства, — беззаконные реквизиции и налоги, мошенничества, причинявшие убыток королевскому домену; иногда также важные проступки и акты жестокости[975].

Не ожидая окончания ревизии, которая, впрочем, так и осталась неоконченной, произвели реформу должности шерифа. В одной петиции, представленной баронами королю в начале кризиса, они указывали, что шерифы злоупотребляли штрафами и что система отдачи графств на откуп приводила к выжиманию соков из подданных[976]. Было решено, что шерифы будут назначаться королем «согласно с мнением и по представлению магнатов», что они будут принимать на себя обязательство под присягой, что они будут хорошо оплачены и будут оставаться на своей должности только год. Размеры платы за откуп будут пересмотрены[977].

Но англичане хотели большего. Прокламации реформаторов и объезд, совершаемый Гуго Биго, привели в движение класс, желания и жалобы которого имели очень мало случаев проявиться: мелких свободных держателей, каких в Нормандии называли вавассорами, к которым присоединилась и средняя буржуазия. Они стремились к тому, чтобы самим, через своих избранников, наблюдать за шерифом. С другой стороны, в руках крупных баронов скоплялось много сеньорий («honores»), «вольности» которых были очень обширны. Совершавшие объезд судьи получили много жалоб на сеньориальных чиновников и не знали, как согласовать уважение к «вольностям» с обещанием произвести справедливый суд над всеми угнетателями[978].

Требованиями среднего класса, особенно относительно злоупотреблений, от которых они страдают в крупных б арониях, начинается второй акт драмы. Симон де Монфор выступает тогда уж вполне на первый план. Он осуждает эгоизм некоторых вельмож, которые не желают пожертвовать своими привилегиями. Он добивается указа совета, (28 марта 1259 г.), который обязывает баронов подчинить свои земли общим правилам производимых королевскими судьями ревизий и удовлетворения жалоб[979]. По все более и более настойчивым требованиям среднего класса сельского населения, усвоившего себе название «общины баккалавров (bacheliers) Англии»[980], в октябре в Вестминстере были изданы новые провизии, дополняющие серию конституционных и законодательных актов, которые можно назвать системой Оксфордских провизий. Эти Вестминстерские провизии увеличивают полномочия совета XV и комиссии XII, присоединяют к совершающим объезд судьям советников для принятия жалоб, предписывают, чтобы при короле всегда было два или три советника «из средних людей», которые не принадлежали бы к числу крупных баронов. В каждом графстве четыре рыцаря будут следить за поведением шерифов, даже больше, они его будут выбирать и обычно именно один из этих четырех рыцарей будет избираем в шерифы своими коллегами. Наконец, сеньориальные чиновники должны быть подсудны совершающим объезд судьям. Судопроизводство, принятое в сеньориальных куриях, пересматривается[981].

V

Война баронов и протекторат Симона де Монфор

Это великое революционное усилие, столь благоприятное для среднего класса, раскололо партию баронов. Некоторые из них остались верны Симону де Монфор. Другие сблизились с королем. Генрих III как раз в это: время вышел из своего оцепенения. Он долго пробыл во Франции (с 14 ноября 1259 г. по 23 апреля 1260 г.) по случаю заключения мирного договора. Можно ли сомневаться в том, что он много раз разговаривал о своих делах со своим свояком? А Людовик Святой враждебно относился к тем идеям, которыми был воодушевлен такой человек, как Симон де Монфор. Он верил в святость монархической прерогативы. Когда Генрих III вернулся в Англию, снабженный 12 500 турских ливров, которые ему дал Людовик IX, он принялся за то, чтобы освободиться от своего совета и от навязанных ему чиновников. Его. решимость все еще нередко колебалась, но он становился все более и более смелым в связи с тем, что его противников разъединяла зависть и что ими начало овладевать утомление[982]. Вскоре он нашел поддержку в своем сыне Эдуарде, будущем великом короле Эдуарде I. Молодой принц, склонный к принятию реформ, оказал королевской власти ту услугу, что она не связалась с какой-нибудь из старых партий царедворцев и образовала новую партию, составившуюся частью из людей, которых оттолкнул от себя Симон де Монфор частью из тех, которые искали немедленной выгоды, в особенности баронов из областей, пограничных с Уэльсом, спешивших заручиться поддержкой короля против Ллевелина[983]. Третейский суд Людовика Святого (Амьенская Миза, 23 января 1264 г.), благоприятный для Генриха III, подтвердил две последовательные отмены провизий, которых английский король добился от папы[984]. Но Амьенская Миза не была принята народной массой, которую так долго угнетали королевские чиновники, Ремесленники, особенно лондонские, моряки из Пяти Портов, средний класс сельского населения составляли теперь оппозицию. Началась гражданская война, вспыхнувшая благодаря смелой выходке лондонцев. Этот мелкий люд ничего не мог бы поделать, если бы граф Лестерский, возмущенный «клятвопреступным непостоянством» баронов, не стал во главе их вместе со своими пятью сыновьями; он одержал большую победу на юге от Лондона при Льюисе (14 мая 1264 г.). Генрих III попал в плен вместе со своим братом, императором Ричардом Корнуольским[985]. Тогда началась диктатура Симона де Монфор. Этим началась та серия революционных кризисов, которые так часто прерывали течение истории английской монархии; после плененного Генриха III явятся Эдуард II, Ричард II, Генрих VI и Эдуард V, низложенные и умерщвленные в своей тюрьме, Ричард III, убитый в тот самый момент, когда его свергли с престола, Джен Грей, обезглавленная после нескольких недель царствования, обезглавленный Карл I, низложенный Иаков II. Вполне законно поставить в этот ряд и событие 1264 г. Нельзя представить себе эти трагические годы, не вспомнив о силе страстей, которые так часто волновали англичан; уже с XIII в. этот народ был отмечен некоторыми из своих самых характерных национальных черт.

Симон де Монфор был в течение пятнадцати месяцев протектором. Назначив на все важные посты администраторов по своему выбору, он созвал парламент, в котором рядом с вельможами и прелатами заседали «по четыре честных и благоразумных рыцаря от каждого графства, избранных для этого с одобрения всего графства». Эго собрание, открывшееся в Лондоне 24 июня 1264 г., утвердило конституцию, «форму управления сеньора короля и королевства», какую хотел Симон. Генрих III до конца своей жизни должен был оставаться под опекой. У правление переходило к совету из девяти человек, намеченных тремя избирателями: Симоном де Монфор, новым графом Глостерским, Гильбертом Клером, и епископом Чичестерским. На самом же деле Симон де Монфор, со скромным титулом сенешала Англии[986], был диктатором.

Вынужденный рассчитывать только на то, что к нему примкнет средний класс, и желая, чтобы это присоединение, по крайней мере, проявилось торжественно, он созвал парламент 20 января 1265 г., первый, в котором можно было видеть одновременно сеньоров, рыцарей графств и горожан. Это был партийный парламент: Симон призвал в него только пять графов и восемнадцать баронов, в которых он был уверен. Зато духовенство, в большинстве своем сочувствовавшее ему, доставило двенадцать епископов, пятьдесят пять аббатов и двадцать шесть приоров. Шерифы должны были «прислать» по два рыцаря от каждого графства, избранных из «самых лояльных, честных и благоразумных», а «города Йорк, Линкольн и другие местечки (boroughs) Англии» должны были прислать по два гражданина на каждый, также тщательно просеянных[987].

Ни этот парламент, ни следующий, который был созван с соблюдением обычных форм, не принесли умиротворения. Роялисты не признавали протектората Симона де Монфор, и даже сам Гильберт Клер упрекал своего коллегу в высокомерии и алчности. Бароны пограничных с Уэльсом областей не оставляли оружия. Королева приготовляла во Франции отряды для вторжения в Англию. Папские посланцы запугивали духовенство. «Стражи мира» (custodes pacis), учрежденные в каждом графстве, были не в силах поддержать порядок. Произведенные в последнее время исследования судебных документов показали, что Симон держался только при помощи террора и что ему не удалось получать регулярные финансовые средства. Он посылал в графства эмиссаров, которые собирали контрибуции и содействовали образованию партизанских банд. Усадьбы родственников и чиновников Генриха III подвергались систематическому разграблению то окрестным населением, то гарнизонами замков. Моряки буйной конфедерации Пяти Портов сделались пиратами и наводнили Ламанш[988].

Бегство принца Эдуарда, которого держали, как заложника, явилось сигналом крушения. Молодей Гильберт Клер присоединился к нему, предварительно получив от него обещание, что монархия будет действовать в духе Оксфордских провизий. Эдуард энергично повел решительную войну. Симон де Монфор потерпел поражение и был убит при Ивземе (4 августа 1265 г.). Ничем не сдерживаемая уже ненависть к нему проявилась со всей яростью. Труп диктатора был изрублен в куски и выброшен на съедение зверям. Роялисты со своей стороны потребовали себе имущество побежденных, набросились на маноры сторонников Симона и заставили присудить их себе в качестве королевского дара[989]. Недавно открытые документы подтверждают справедливость того, что писал самый умный из хронистов этого времени, Фома Уайкс (Wykes), а именно, что «после триумфа неожиданной победы при Ивземе король и его сторонники, далеко не сделавшиеся более благоразумными, наоборот, поглупели в своем ликовании, забыли позаботиться о будущем», раздавая направо) и налево имущество побежденных[990].

Такая политика продлила беспорядки. «Лишенные наследственного имущества» продолжали войну, и в Англии начался хаос. Папа Климент IV, друг Людовика Святого, был того мнения, что Генрих III и его семья погубят себя, а вместе с собой и «благородный лен римской церкви»; его легат, кардинал Оттобони, добился, наконец, того, что было подписано «Кенильвортское соглашение» (Dictum de Kenilworth), и Гильберт Клер, которому было противно положение, занятое королем, потребовал с оружием в руках его исполнения; лишенным имущества разрешено было выкупить свои земли у новых владельцев за цену, которую должен определить суд по степени их виновности. В 1267, г. гражданская война, наконец, прекратилась, оставив Англию в состоянии: полного) истощения. Королевская власть, обедневшая, лишенная средств действовать, погрузилась в летаргический coin до того момента, когда Эдуард I ее пробудил. Единственным извлекшим из этой борьбы выгоду был Ллевелин, более могущественный и независимый в своем Уэльсе, чем когда бы то ни было[991].

VI

Характер и результат этих кризисов

Каков был истинный смысл этих движений XIII в. и что из них получилось?

Столкновения между обоими королями и их противниками были жестокими, потому что Иоанн и Генрих III совсем не были подготовлены к уступкам, а результаты этих столкновений были очень незначительны, так как англичане были еще очень далеки от того, чтобы усвоить себе идею конституционного строя.

Как мы уже говорили, потеря французских ленов не уменьшила королевского могущества в Англии: она ограничила поле деятельности людей короля, но зато сконцентрировала их энергию, до сих пор слишком разбрасывавшуюся. Они не перестали быть трудолюбивыми и предприимчивыми. Большая часть царствований Иоанна и Генриха III является периодом нововведений финансовых и административных. Вестминстер решительно стал центром государства. Там постоянно заседает Палата шахматной доски, имея свой собственный специальный персонал, свою печать, а вскоре и своего особого канцлера, а под рукой — главную королевскую казну. Эта Палата является великой административной силой, наблюдает за всеми служащими, за деятельностью шерифов, назначает ревизии. Она находится в постоянных сношениях с судебной курией, которая также служит интересам короля, развивая новую судебную процедуру на основании writs и совершенствуя общее право, common law. Это судебное учреждение, которое во время Генриха III считало в своих рядах таких выдающихся людей, как Брайтон, еще не получило своей окончательной формы. Брактон дает нам лучшее описание его, говоря[992], что в нем находятся главные общие и постоянные судьи, заседающие при короле, a latere regis, т. е. также кочующие, как и он, и «другие постоянные судьи», заседающие «в определенном месте», в Вестминстере; первые судят coram rege, как бы перед королем, и специализируются на крупных уголовных делах и делах, касающихся короля или крупных баронов, а также переданных из других судов; это — отборные юристы, которые разрешают трудные казусы, толкуют и создают право; вторые образуют курию общих тяжб. Наконец, рядом с этими официальными отделами есть еще один, который по-прежнему зависит от канцелярии и который по своему домашнему и расплывчатому характеру дает королю возможность, в случае надобности, избежать контроля даже своих чиновников; это, как мы видели, «Дворец» (Hôtel). Чтобы обеспечить связь с местной администрацией, существуют разъездные судьи, которые выделяются из королевской курии, чтобы председательствовать в куриях графств и, в случае надобности, контролировать шерифов. Король, таким образом, располагает очень основательной правительственной оснасткой, способной выдержать всякий шквал. Он почти всегда может иметь к своим услугам людей по своему выбору; к тому же его чиновники, даже имеющие независимый характер, работают все время для его величия и на погибель соперничающих с ним властей[993].

Из прежней Curia regis сохраняются Совет и Великий совет непосредственных держателей. Эти Consilium и Magnum Consilium, как это показывают и самые названия, являются двумя видами королевской Curia, которая по обстоятельствам, или по воле короля, или по известному обычаю то сокращается, то расширяется. Не существует Совета в современном смысле этого слова: король советуется, как и раньше, с людьми которые находятся при нем и к которым он питает доверие; эти consiliarii во время несовершеннолетия Генриха III играли большую роль, и бароны могли тогда увидеть, что королевство может управляться советом; но это изменчивая и подвижная корпорация из знатных и чиновников, это не выделившийся путем дифференциации особый орган; у него нет канцелярии, нет собственных средств добиться исполнения своего решения; только «Оксфордская система» создает настоящий совет в 1258 г. на несколько лет[994]. Само собой разумеется, нет также и парламента в современном смысле этого слова; это слово появляется в официальных документах в 1242 г., как синоним Magnum Concilium, так же как во Франции оно около этого же самого времени появляется для обозначения судебной сессии Curia regis; частое употребление этого выражения ничего не меняет по существу. Английский парламент XIII в., является прежде всего собранием магнатов, которые должны, на основании феодальных обязанностей, давать своему сеньору-королю совет своего опыта, так же как помощь своих рук и своего кошелька; они подают свое мнение по делам политическим и очень часто по делам судебным, так как король вовсе не предоставляет монополии профессиональным судьям: окруженный своими баронами, он остается источником правосудия. Брайтон советует отсылать им трудные дела; вот почему парламент в течение долгого времени будет иметь характер главным образом судебный» Парламент все еще Curia прежних времен в своем расширенном виде. По обе стороны Ламанша древнее учреждение королевской Curia продолжает существовать и в принципе остается одним и тем же и там, и здесь.

Наконец, король в Англии, как и во Франции, может призвать в свою курию, кого он хочет. В XII в. уже призывали рыцарей, например, по четыре от графства, чтобы осведомить курию о судебных делах. В XIII в. королю иногда кажется выгодным не довольствоваться советом своих баронов. И роялисты, и противники короля, и те и другие пытаются во время кризисов опереться на средние классы, и таким образом создаются прецеденты, причем никто и не замечает их важности. Одним из древнейших документов, относящихся к этому вопросу, является письменный приказ от 7 ноября 1213 г.; Иоанн подготовляет войну с Францией; он созывает собрание, в котором элемент мелкого дворянства должен уравновесить элемент баронов, не внушающих доверия. И король пишет шерифам всех графств:

«Мы приказываем тебе прислать в Оксфорд к 15 ноября всех рыцарей из твоего бальяжа, которые уже призывались, вооруженными; а также баронов, лично каждого, невооруженных; и пришли туда к тому же времени четырех благоразумных рыцарей из твоего графства, чтобы поговорить с нами о делах нашего королевства»[995].

При Генрихе III можно насчитать несколько случаев созыва рыцарей графств, именно в 1227 и в 1254 гг. Начиная с царствования Иоанна есть также примеры призыва горожан в ограниченном количестве. Мы видели, что Симон де Монфор призывает себе на помощь рыцарей и горожан. Генрих III, освободившись от Симона де Монфор, находит еще полезным призвать в 1267 г. «самых благоразумных людей из королевства, великих и малых». В 1268 г. он созывает в парламент уполномоченных от двадцати семи городов. В 1254 г. было особо указано, что два «честных и благоразумных рыцаря», являющихся из каждого графства, должны быть избраны курией графства[996]. Но обычно этих, нельзя сказать «депутатов», но уполномоченных от среднего класса выбирает шериф. В этом хотели видеть зародыш палаты общин. Это зависит от точки зрения. Можно и в созыве Людовиком Святым горожан для обсуждения «дела о монете» видеть зародыш собраний третьего сословия. Но во всяком случае следует помнить, что обычай призывать в курию «благоразумных людей» из среднего класса уже древний и что парламент, собранный Симоном де Монфор, был крайним средством и что никто тогда и не думал, что создается новое учреждение. Казалось естественным, с давних пор, обращаться в некоторых случаях к людям, которые могли доставить ценные сведения и которых было бы полезно осведомить о «делах королевства». Это были очень старые традиции на Западе. Но никто и не мечтал о регулярном представительстве от графств и городов, ни о парламентском контроле[997].

Единственное препятствие, затруднявшее короля и его чиновников, заключалось, как и во Франции, в феодальном обычае и в частности в обычае, требующем согласия на денежную помощь.

Но существовала ли, хотя бы у юристов, которые окружают короля, идея о том, что права монарха должны иметь границу и что есть правила, которые выше его? Да, эта идея смутно существует, и мы находим ее выражение в половине XIII в. в трудах королевского судьи Брайтона. Закон, пишет он, делает короля, и нет короля там, где царствует произвол, а не закон. Будучи орудием и наместником бога, «король может делать в своих владениях только то, что справедливо. Против изречения, «то, что угодно государю, имеет силу закона», нельзя возразить, так как «что угодно государю» вовсе не означает то, что дерзко захвачено волей короля, а то, что было сделано с целью утвердить право и было правильно установлено после обсуждения, причем король своим авторитетом подкрепил мнение своих «магистратов». В другом месте Брактон говорит еще: хотя английские законы и не писанные, это тем не менее законы, так как все, что было справедливо решено и одобрено советом и согласием магнатов и скреплено властью короля, все это имеет силу закона.

Таким образом, король должен уважать закон, и он издает новые законы только по совету магнатов и людей опыта, с которыми он совещается. Но нет никого выше короля. «У него нет пэра, ни соседа, ни высшего над ним», кроме бога. Никто не может заставить его загладить несправедливость, можно только просить его, и если он откажет, то только один бог может его покарать. Никто не может ни отменить, ни оспаривать, ни истолковывать хартии, которые он дает; если является какое-нибудь сомнение, то только он один может дать объяснение. Только он один может творить право, точно так же как наказание некоторых преступлений и поддержание общественного мира являются его прерогативами и не могут быть переданы другим иначе, как по специальному полномочию[998].

Я не знаю, правильно ли понимали эти тексты те историки права и политических учений, которые их истолковывали. Мне кажется, что их надо сопоставить с теми, в которых Брактон заявляет, что только королевская курия может в судебных делах разрешать сомнительные случаи, которые нельзя объяснить при помощи какого-нибудь прецедента. Надо представить себе настроение высокомнящего о себе чиновника. Только тогда, пожалуй, можно будет проникнуть в глубину его мысли. Закон и даже король для него лишь отвлеченные понятия. Действительное же, живое, — это курия, частью которой он является, курия, украшенная присутствием баронов или сведенная к совету из «благоразумных людей», знающих свое ремесло. Король, вельможи, которые обязаны оказывать ему помощь, чиновники, которые ому служат, составляют для него одно целое. Теория очень удобная, позволяющая людям из Палаты шахматной доски и судьям a latere regis управлять, взывая то к богословскому аргументу о короле — служителе бога, не имеющем себе равного, то к аргументу о согласии магнатов, и противопоставляя в том или другом отдельном случае, по мере надобности, то короля магнатам, то магнатов королю. Совершенно так же в настоящее время во Франции какой-нибудь директор департамента в министерстве будет говорить то о законе и о государственном совете, то о воле парламента, смотря по тому, что нужно для данного случая. Противоречия не смущают Брайтона и ему подобных: они ими пользуются для того, чтобы делать, что угодно. К тому же этот маккиавелизм, быть может, еще и совсем бессознателен.

Естественно, что короли берут из этих теорий то, что им подходит, в зависимости от их темперамента или от внушений их близких и окружающих их льстецов. В некоторые периоды кризиса их поддерживает в их склонности к абсолютизму даже высшая моральная власть в христианском мире, святой престол, который плохо осведомлен относительно английских учреждений и настроения умов, англичан и подчиняет свою политику преследуемым им видам: крестовому походу или борьбе с Гогенштауфенами.

Иоанн Безземельный вел себя, как настоящий тиран. Когда ему в 1215 г. представляют петицию баронов, основанную на обычаях, которые он постоянно нарушал, он восклицает: «Отчего уже вместе с этими несправедливыми требованиями бароны не просят у меня также и моего королевства?»[999]. Он уступит только тогда, когда ему приставят нож к горлу. Бароны своим желанием контролировать его при помощи комитета только возбудят в, нем раздражение, и он предпочтет опасности войны. Этот король первый имел на своей большой печати титул короля Англии; предшественники его титуловались королями англичан[1000]. Даже во время своей борьбы с папой он искал богословских аргументов для оправдания своего деспотизма бесноватого. Некий Александр Мэсон снискал его благословение тем, что доставил ему эти аргументы:

«Этот лжебогослов, — рассказывает Роджер Уэкдоверский, — подбивал его на жестокости своими нечестивыми прорицаниями. В самом деле, он ему говорил, что несчастья Англии происходят не по вине короля, а вследствие бесчинств его подданных. Он даже уверял его, что, как король, он является розгой — орудием божьего гнева, что государь поставлен для того, чтобы править своими народами при помощи железной лозы, чтобы разбить своих подданных вдребезги, как сосуд горшечника, наложить на свою знать железные оковы»[1001].

Генрих III имел характер сдержанный и допустил в 1258 г. на некоторое время олигархическое правление; но его близкие в конце концов, взяли верх над его — мягкостью и восстановили его против баронов. Тон «жалоб короля на свой совет», недавно найденных и относящихся приблизительно к 1261 г., очень любопытен. Это одновременно и упреки короля и упреки уволенных чиновников. Король жалуется на то, что его взяли под опеку. Он не может стерпеть того, что люди из его совета говорят: «Мы хотим, чтобы это было так», даже не объясняя своих оснований для этого, а между тем эти люди принесли ему свою ленную присягу (оммаж) и клялись в верности. Прежде король опирался на Палату шахматной доски, управляемую людьми мудрыми и добрыми; но в нее посадили новых раболепных чиновников, которые оказываются учениками там, где им следовало бы быть учителями[1002].

Против этих королей, против, этих королевских чиновников, желавших быть учителями, что могла сделать оппозиция, чего она хотела и чего добилась?

И прежде всего, можно ли допустить существование великого течения в общественном мнении, существование «английской нации», которую, как говорит Stubbs[1003], «события довели до сознания своего единства и своей индивидуальности»? Историки викторианской эпохи думали видеть, уже начиная с царствования Иоанна Безземельного, нацию, объединившуюся против короля. Ученые, даже наименее расположенные к парадоксам, держатся теперь того мнения, что от такого представления следует отказаться. Это не значит, что Англия уже в начале XIII в. не представляла собой совершенно иного зрелищ, а, чем Франция того времени, еще неоднородная и пестрая. Англия была маленькая и имела сильное правительство, — условия благоприятные для единства. Местное обычное право еще существовало, ко рядом с ним возросло общее право, common law, которое королевские юристы беспрерывно обогащали[1004]. Прежние завоеватели-нормандцы и прежние побежденные англо-саксы слились в один народ, которого двуязычие, по-видимому, не очень стесняло. Высшее общество говорит по-французски, но это испорченный французский язык, над которым каши предки уже начинали смеяться[1005]. Средние классы и народ говорили по-английски, и именно на английском языке Генрих III обнародывает в 1258 г. свое решение присоединиться к Оксфордским Провизиям[1006]. Оба языка еще не проникли друг в друга, чтобы образовать современный английский язык; но культурные люди знают их оба, а кроме того учатся и по-латыни[1007]. Можно уже говорить об английской нации. Но крайнее разнообразие интересов, и в особенности отсутствие выведенного из рассуждения понятия о государстве и о политической свободе, с другой стороны, — представление, что монархическое управление есть личное дело монарха, представление, что только феодальная обязанность совета уменьшает его ответственность, наконец, представление, что практически от его произвола можно защищаться только соблюдением известных обычаев, сохранением или приобретением вновь вольностей, специально принадлежащих той или другой социальной группе, — все это составляет препятствие, почти непреодолимое, для развития политической мысли[1008].

Английские бароны, далекие от того, чтобы вести английский народ к сопротивлению, сами подают пример разделения и политической неспособности. Про них идет слава, что они никак не могут между собой столковаться. Регент Вильгельм Маршал на своем смертном одре в 1219 г. боится возбудить зависть, если назначит себе преемника, и в конце концов оставляет малолетнего короля Генриха под охраной бога и легата, так как «нет страны, в которой люди были бы так разделены между собой сердцем, как в Англии»[1009]. Иоанн Безземельный добился того, что бароны составили прошв него коалицию, лишь после долгих лет тирании. Но их партия образовалась на основе лишь скопления личных обид. Хронист, лучше всех рассказавший об их восстании, указывает нам мотивы их раздражения, не имеющие ничего общего с политической оппозицией:

«Было в то время много знатных людей в Англии, жен и дочерей которых изнасиловал король, и других, которых он разорил своими незаконными требованиями, и таких, родственников которых он изгнал, конфисковав их имущество, так что у этого короля было столько врагов, сколько у него было баронов»[1010].

Другие современники говорят о предпочтении, которое он оказывал иностранцам, о милостях, оказываемых им бродягам, которые вели себя как варвары, о захвате наследства несовершеннолетних, о похищении детей в качестве заложников[1011]. Все эти указания верны, и можно привести имена баронов, которых Иоанн обесчестил и разорил и которые вели войну против него[1012]. И они вели ее без всякой другой программы, кроме уничтожения злоупотреблений, от которых сами страдали больше всего. Текст Великой хартии ясно показывает, что они думали вовсе не об установлении конституционного правления, основанного на национальном единстве, а о том, чтобы заставить соблюдать кутюмы, которые их обеспечивали. Как говорит Коггсгольский хронист, они хотели покончить «с дурными кутюмами, установленными отцом и братом короля, и со злоупотреблениями, которые к ним прибавил король Иоанн»[1013]. Их идеал был в прошлом. Их неспособность создать новое публичное право проявляется в тех мерах, которые они принимают для того, чтобы обеспечить выполнение этого «мира»: комиссия XXV, которой поручается в случае его нарушения организовать вооруженное восстание, — выдумка чисто феодальная. Великая хартия вся проникнута тем же духом. Самая существенная ее черта — это стремление восстановить старинное феодальное право, под здание которого с давних времен подкапывались юристы курии и королевские чиновники и которое грубо сломал Иоанн Безземельный. Так ее и поняли современники. У одного близкого к Иоанну француза, Роберта де Бетюн, был менестрель, которому он заказал историю королей Англии; этот менестрель так излагает содержание Великой хартии: король должен был обещать, что не будет «унижать» (déparager) наследниц, что он уменьшит рельеф, откажется от жестоких законов, ограждающих его заповедники, вернет право высшего суда сеньорам[1014]. Биограф Вильгельма Маршала также говорит, «что бароны явились к королю по поводу своих вольностей»[1015]. Статьи Великой хартии, даже не относящиеся к этим «вольностям», почти все содержат в себе выгоды или гарантии для знати. Например, статья, запрещающая чиновникам короля конфисковать под предлогом штрафа предметы, нужные серву для того, чтобы работать и жить[1016], приводилась как доказательство того, что права всего народа были защищены от короля баронами; но ведь Великая хартия имеет в виду только сервов, принадлежащих сеньорам, а не королю; она оберегает их имущество, которое является собственностью их сеньора; более точная редакция, принятая при подтверждениях хартии, решительно доказывает это.

Статьи, касающиеся щитовых денег и денежной помощи, заслуживают особого внимания. Ничто не показывает лучше, что можно жестоко ошибиться, если изолировать какой-нибудь текст и не углубляться в смысл слов… Выше мы дали буквальный перевод этой статьи. Иоанн увеличил размеры щитовых денег, т. е. налога взамен личного выполнения военной повинности, и при помощи штрафов («fines») из него сделали орудие безграничных вымогательств. С другой стороны, под предлогом денежной помощи, которую человек обязан оказывать своему сеньору, он требовал настоящих налогов. Воз помнили, что в 1207 г. вследствие отказа в его требовании дать тринадцатую часть доходов мирян и духовенства, он секвестровал имущество архиепископа Йоркского, продал имущество аббата Фернесского, наложил штраф на аббата Силебийского. При этих условиях чего требуют бароны в своей петиции 1215 г.? Того, чтобы за исключением обычной денежкой помощи в трех случаях (выкуп, посвящение в рыцари сына, замужество дочери), которая к тому же должна быть «благоразумной», король не устанавливал щитового налога или денежной помощи иначе, как «с общего совета королевства», т. е. по решению, с согласия подданных[1017]. Формула неопределенная, в которой невозможно видеть ничего другого, кроме желания заставить уважать старинное правило феодального права, о котором мы так часто говорили: вассал обязан помогать своему сеньору в нужде, но эту «помощь» он дает в том случае, если с ним советуются. Вот и все, чего требовали бароны[1018].

Что касается статьи 14 хартии, относящейся к процедуре, которой нужно следовать при общих собраниях, дающих согласие, то ее нет в Петиции баронов. И что же в нее включали? Напомнили обычаи, применявшиеся при созыве, и прибавили, что, если явятся не все призванные лица, решение, будет все-таки признано имеющим силу. Что можно по-этому сказать кроме того, что эта статья, прибавленная после переговоров уполномоченных от баронов с людьми короля, отражает желание этих последних? Дело идет о том, чтобы положить конец индивидуальным спорам прелатов и баронов, которые, не явившись в собрание и не дав своего личного согласия на денежную «помощь», отказывались ее платить. Таким образом, эта статья, из которой сделали заслугу баронов, была направлена против них. В подтверждении 1216 г. она исчезла так же, впрочем, как и статья 12, касающаяся согласия на взимание щитового налога и денежной помощи; в конце хартии 1216 г. говорится, что это была одна из тех «статей, содержащихся в, прежней хартии, которые казались важными и вызывающими сомнение», и что «прелатам и магнатам» угодно было «их отложить» до тех пор, пока король не получит более обстоятельный совет[1019]. В подтверждении 1217 г., а также 1225 г., которое представляет совой окончательный текст, ограничились следующими словами: «щитовые деньги будут взиматься впредь так, как они обычно взимались при короле Генрихе, нашем деде»[1020]. Значит, в крайнем случае щитовые деньги могут быть собраны и без предварительного согласия; впрочем, так как они все более и более теряют свое значение, то уступка относительно возврата к старому обычаю имеет фактически мало интереса. Если бы тогдашние англичане обладали политическим смыслом, который им приписывают, они создали бы точный механизм для разрешения чрезвычайных налогов, которые король брал пропорционально доходу или размерам земельного владения. Но ни с той, ни с другой стороны не видели ясно, как разрешить эту задачу. Статья 14 Великой хартии не была разрешением: она говорила о собрании, невозможном на практике, о собрании всех главных держателей; нечего было и думать о том, чтобы часто собирать такое сборище, в котором мелкие непосредственные вассалы короля находились бы бок о бок с баронами; люди короля имели, очевидно, намерение сохранять свои не очень добросовестные привычки: они продолжали бы созывать тех, кого им хочется, и, если приглашение и не доходило до всех, кто имеет на него право, вот так согласие собрания было бы получено. Не было мысли о создании системы представительства. До нее дойдут лишь медленно и постепенно, под влиянием более разумной практики церкви[1021], и притом не затрагивая привилегии лордов, получать личное приглашение. Заметим, наконец, что решение Magnum Concilium, даже если бы статья 14 и была сохранена, налагало обязательство лишь на светских и церковных вассалов, державших от короля такие лены, на которых лежала военная повинность. Церковные люди, не обязанные военной службой, не участвовали в Magnum Concilium и давали лишь добровольные дары; точно так же подданные, жившие в королевском домене, не платили налогов, разрешенных собранием; они были обложены податью, размеры которой определялись королевскими советниками. Наша современная теория налога ни в какой мере не соответствует понятиям, которые внушала социальная структура ХIII в., и не надо поддаваться обманчивости некоторых формул хартий, которые как будто содержат в себе согласие «всех жителей королевства[1022].

В царствование Генриха III Magnum Concilium получает большее значение в истории финансов; а между тем принципы согласия на денежную помощь остаются те же. Генрих III менее сильный, чем его предшественники, и в то же время имевший большую нужду в деньгах, вынужден уважать обычай и никогда не обходиться без согласия Magnum Concilium, чтобы взыскать чрезвычайную денежную помощь (auxilium). Бароны пользуются ослаблением и ошибками короля, чтобы спорить, вступать в переговоры, добиться удовлетворения жалоб, и не всегда соглашаются на то, что у них просят; прежде это бывало очень редко, и нельзя отрицать известного прогресса. Но привычка к частичным совещаниям, идея, что каждый барон дает согласие за свою сеньорию, все еще остаются[1023]. Например, в 1220 г. бароны Йоркшира, не призванные на общее собрание, не захотели платить поземельного налога (carucagium), на который оно дало свое согласие, но шериф пишет Губерту де Бург: «Некоторые говорили мне, что если король, по своем прибытии в Йорк, созовет магнатов и обратится к ним со своей просьбой, то те согласятся и заставят заплатить «помощь»[1024]. Бароны не догадываются, что единственной серьезной гарантией от произвольного обложения является созыв всех, согласие, данное коллективом, возможно более широким и могущественным, и что именно этого и надо требовать. Люди же короля хорошо видят, что в их интересах дробить эти совещания. Во Франции режим провинциальных собраний явится одним из факторов абсолютной монархии. Он не пустил корней в Англии, но разве многого недоставало для этого?

Во время великого кризиса в царствование Генриха III бароны и не думают создавать парламентский режим, но они накладывают руку на администрацию и управление в качестве советников, ссылаясь на феодальный принцип, по которому вассал обязан давать совет своему сеньору. Мы видели, что под выражением «давать королю советы» они понимали: царствовать вместе с ним. На жалобы Генриха III они отвечают, что вовсе не желают умалять его достоинство или его власть, что они охотно будут слушаться, «когда он скажет правильно», но им нужно обсуждать дела не в его присутствии, чтобы быть спокойнее; — если они сделают ошибку и назначат плохих чиновников, пусть им это докажут, произведя следствие, и они тогда исправят свои — ошибки[1025].

Теория о короле, получающем советы от своих баронов, могла, правда, привести к тому, что Англия стала бы управляться совокупностью главных держателей. Эта именно мысль и выражена в одной любопытной политической поэме того времени:

«Магнатам подобает блюсти за тем, что годится для управления королевством и служит для сохранения мира. Пусть король имеет при себе туземцев, а не иностранцев, и не специальных советников или важных персон, которые вытесняют остальных»[1026].

Этот автор мечтает об Англии, управляемой обширной палатой лордов. Но бароны, устроившие революцию 1258 г., думали, что собрание большого количества магнатов создало бы лишь беспорядок, и анархию, и они не имели ни малейшего желания увеличивать прерогативы парламента; мы видели, что они его заменили комиссией из двенадцати членов, работающей вместе с советом XV; олигархия, которую они поставили во главе управления, сводилась к очень небольшому количеству лиц.

К тому же она не смогла долго устоять против эгоистических страстей, ни быть в стороне от раздоров и зависти; она испугалась за свои привилегии и мало-помалу утомилась и распалась. Только один из крупных баронов неизменно поддерживал мысль о том, что такой король, как Генрих III, неспособен править и что его нужно держать под опекой, только один до конца оставался революционером и умер за свои идеи, — это Симон де Монфор. Но Симон не был настоящим представителем английской аристократии того времени; доказательством является то, что один из самых отважных английских баронов, Гильберт де Клер, изменил ему и содействовал его гибели[1027]. Симон являет собой образ великого авантюриста, волонтера, готового пойти на всякий риск» Но прежде всего его надо представлять себе по образу его отца — фанатичного христианина. Разгадку его характера и его жизни надо искать в его отношениях с современной ему английской церковью: она и вела его и вместе с тем шла за ним.

Английская церковь, такая бесцветная в конце средних, веков, в ХIII в, была еще во воем блеске своих добродетелей и своего общественного влияния. Пройдя тяжелые испытания во времена преследований и интердикта, она окрепла и помолодела с приходом нищенствующих монахов, Friars. Первые доминиканцы высадились на берег Англии в 1221 г., первые францисканцы — в 1224 г. Через несколько лет в английских городах, скученных, грязных, зараженных эпидемиями, недостаточно снабженных духовенством, появились по одному — по два монастыря нищенствующих монахов, обеспечивавших городу церковную службу, проповедь, преподавание, уход за больными. Все эти Friars, как бы ни назывался их орден, способствовали оживлению всего тогдашнего поколения англичан, они принесли ему свой труд, свою веселость, свое бескорыстие, любовь к ближнему святого Франциска, более благородные понятия о жизни, склонность к дружному действию и к жертве[1028]. Благодаря им, а также благодаря таким. великим прелатам, как Стефан Лангтон, Эдмунд Рич, Роберт Гросстет, церковь при Генрихе III являлась центром национальной жизни, вдохновительницей сопротивления всякому гнету.

Мы видели, какую выдающуюся роль в конце царствования Иоанна играл примас Лангтон. Эго он направил баронов на то, что бы они добивались дарования хартии; без него Англия впала бы в анархию. У него было сознание необходимости согласованных действий. Место, отведенное вольностям церкви в этом «мире» между королем и баронами, достаточно ясно выдает его влияние и его политическое настроение. Он был человек сдержанный и благоразумный: он не одобрял резкости комиссии XXV и не хотел разрыва с папой. Но примирение было невозможно[1029]. После его отъезда двенадцать епископов из пятнадцати не испугались папского отлучения и стали на сторону Людовика Французского[1030]. Эго явилось началом больших бедствий для английской церкви: как только удалились французы, она была жестоко наказана легатом, и святой престол усвоил себе таким образом деспотические привычки; одобряемый потворствующей слабостью Генриха III, он стал смотреть на Англию, как на страну, которую можно эксплуатировать.

В течение долгих лет английская церковь с трудом защищалась от требований короля и от требований пап. Король требовал денег и старался водворить в епископствах своих иностранных фаворитов, а также, — что являлось традицией династии, — тех чиновников, которые хорошо ему служили; папа под тем предлогом, что Англия была его леном, желал снабжать прибыльными бенефициям своих итальянских клиентов, притом не обязывая их ни пребывать при этих бенефициях, ни исполнять обязанности священнослужителя; в 1241 г. легат сразу потребовал триста бенефициев для итальянцев. Такой деспотизм наносил вред даже и интересам мирян, так как существовало много бенефициев, патронами которых состояли светские сеньоры, наделенные правом назначать своих кандидатов. В 1231 г. один молодой рыцарь, права которого были таким образом нарушены, основал лигу, к которой примкнули знатные люди, духовные и даже советники короля. Стали грабить имущество итальянских бенефициариев; их амбары сжигали или раздавали находившийся в них хлеб бедным. Хотели изгнать из Англии всех иностранцев, владевших в ней бенефициями. Папа потребовал, чтобы это движение было подавлено, и главной жертвой явился не кто иной, как великий юстициарий Губерт де Бург, который был арестован и посажен в тюрьму[1031]. Но английская церковь в своей собственной среде нашла вождей для руководства сопротивлением. После смерти Стефана Лангтона (в 1228 г.) у нее были и еще мужественные примасы. Эдмунд Рич был аскетом, очень далеким от всякого светского честолюбия, а между тем именно он, при помощи угрозы отлучением, сразу очистил двор от фаворитов из Пуату. Архиепископ Бонифаций, хотя и «савоец», не допустил, чтобы судья Роберт Паслью получил епископство, ввиду его невежества в богословии. Многие епископы и аббаты приняли непосредственное участие в революции: вместе с архиепископом в комиссиях 1258 г. фигурировали епископы Лондонский, Вустерский, Солсберийский. Мы видели, что в революционном парламенте 1265 г. было больше прелатов, чем баронов. После своей победы, Генрих III подверг преследованию за обиды восемь епископов; аббаты больших монастырей, как Бэри Сент Эдмунд, должны были уплатить большие штрафы[1032].

Чтобы составить себе представление о настроении высшего духовенства, не следует доверяться диатрибам некоторых монастырских хронистов, вроде Марганского летописца, считающего притязания короля «дьявольскими»[1033], или Матвея Парижского, грубая брань которого по адресу римской курии превосходит антипапистские анафемы XVI в. Обратимся к писаниям Стефана Лангтона и Линкольнского епископа Гросстета[1034], а также к самим фактам. Мы можем констатировать, что английские прелаты подчиняются решениям папы, когда они находят их справедливыми и благоразумными, и не торгуются с ним о своей поддержке, когда думают, что ему что-нибудь угрожает; точно так же они считают, что должны помочь королю, когда «община» подвергается какой-нибудь опасности. Но они желают обсудить каждый данный случай, сохранить свободу дать или отказать, а также иметь гарантии; король должен иметь хороших советников и прислушиваться к их мнению, соблюдать Великую хартию, и те, кто дает ему свои деньги, требуют себе за это пользования вольностями, которые в ней написаны. Точно так же и папа не имеет права требовать у духовенства субсидий для того, чтобы воевать с Фридрихом II, который не был осужден за ересь приговором церкви. Наконец, канонические выборы и прерогативы патронов церквей должны быть уважаемы. Роберт Гросстет по этому пункту показал пример непоколебимой твердости и перенес полемику в высшую плоскость, в плоскость интересов религии. Он отправился в Лион в 1250 г. и прочел там перед папой и кардиналами записку, которая стала знаменитой. Он описывает в ней бедствия, причиняемые ненасытной алчностью римской курии; он указывает на то, что духовная жизнь ставится в тяжелое положение благодаря пожалованию бенефициев людям, которые не выполняют своих обязанностей. Он смело говорит:

«Источником всего зла является римская церковь, потому что, пользуясь своим правом давать разрешения и назначать на духовные места, она, нисколько не стесняясь, назначает людей вроде тех, о которых я говорил, — губителей, а но пастырей людей. Она оставляет на съедение смерти тысячи душ, между тем как за жизнь каждой из них сын божий пожелал быть приговоренным к самой позорной смерти. Пастырский труд состоит не только в том, чтобы совершать таинства, твердить церковный часослов, служить обедни, — впрочем, и эта работа редко выполняется наемниками, — ко чтобы преподавать живую истину, осуждать и, в случае надобности, карать порок, а этого наемники часто не смеют делать. Он состоит также в том, чтобы накормить алчущих, напоить жаждущих, одеть нагих, приютить странствующих, посетить болящих и ввергнутых в темницу, особенно тех, кто принадлежит к приходу и имеет право на пожертвования со стороны церкви. Эти обязанности не могут быть выполнены доверенными или нанятыми за жалованье, получающими от церкви ровно столько, чтобы не умереть с голода… И если какой-нибудь ревностный епископ отнимает заботу о душах у тех, кто на это не годится, ему приходится подвергаться невыносимым притеснениям, особенно, если те, кого я отверг, на свое счастье, находятся в родстве с людьми, занимающими должности в государстве, и с сановниками»[1035].

Познакомиться с этими жалобами Роберта Гросстета тем более интересно, что они дают ключ к пониманию того, чем больше всего был озабочен Симон де Монфор. Епископ Линкольнский был действительно вместе с Адамом Маршем и другими францисканцами того же круга, близким другом Симона в течение многих лет[1036]. Он умер еще до революции, но успел повлиять на склад ума Симона. Этот бесстрашный епископ, отказавшись дать пребенду племяннику Иннокентия IV, и не боясь отлучения, писал представителю папы: «В качестве послушного сына я не повинуюсь, возражаю и восстаю»[1037], так как не считал законным ни произвол короля, ни произвол папы. Он написал для графа Лес терского книгу об Основах королевской власти и тирании. Симон черпал, без сомнения, из этого труда, в настоящее время утраченного, руководящие правила для своей политической мысли. Но Гросстет не имел отчетливого представления о лучших способах гражданского управления: его идеал был за пределами земли. Что для него было важно, это чтобы церковь была свободна и могла пещись о спасении душ. Епископ Линкольнский и францисканцы, окружавшие Симона де Монфор, выставляли перед ним как цель, к которой он должен стремиться, «дело спасения, которое необходимо было совершить в Английском королевстве»[1038]. Симон не был великим государственным человеком, даже мысль о советах, учрежденных в 1258 г., невидимому, не ему принадлежала; но он был апостолом. Он старался уничтожить монархический деспотизм, созданный Плантагенетами, и поставил себе задачей дело, которое отождествлялось с делом церковных реформаторов, так как вся политика Генриха III за последние двадцать лет была политикой рабского подчинения святому престолу. Современники Симона считали его мучеником и святым. «Мы верим, — говорит Уэверлейский летописец, — что он претерпел славное мученичество за мир на земле и за восстановление королевства и нашей матери церкви»[1039].

Итак, нет никакого смысла заниматься исследованием вопроса, был ли граф Лестерский «основателем палаты общин» или не был. Ни на одно мгновение не представлял он себе, чем сделается английский парламент через несколько веков. Когда он созывал собрание 1265 г., он призвал тех, кто выказал сочувствие его усилиям, как клириков, так и мирян. Если бы бароны, в большинстве своем, не покинули его дела, он не искал бы себе иной поддержки. То, что он созвал, руководясь некоторыми прецедентами, рыцарей графств, что у него явилась мысль призвать также и горожан, это является, конечно, чертой, дополняющей его образ, и окончательно выделяет его из среды баронов, эгоистических и непостоянных, так скоро испугавшихся того, что они зашли слишком далеко. Но это прежде, всего событие общего значения, которое выходит за пределы чисто биографического интереса, так как оно показывает такое состояние английского общества, которое побуждало Симона сделать этот шаг, и свидетельствует о распространении революционного движения. Симон де Монфор лишь уловил и использовал это глубокое движение, искавшее себе вождя.

Мы плохо осведомлены относительно эволюции мелкого дворянства Англии, и история городов еще слишком мало подвинулась вперед, но имеется полное основание утверждать, что XIII век был для класса рыцарей и «баккалавров» эпохой важных преобразований. Феодальная связь между рыцарями и крупными баронами ослабела одновременно с усовершенствованием монархической администрации и расширением круга деятельности королевской юстиции. Эти успехи королевской власти нисколько не вредили общественной деятельности мелкого дворянства, напротив[1040]: никогда еще не было так много состоящих из рыцарей комиссий и присяжных, которые подготовляли работу суда, помогали администрации, производили расследования, собирали сведения для Curia Regis, излагали шерифу жалобы графства, раскладывали и собирали чрезвычайные налоги[1041]. Такое упрочение деятельности курий графства и сотни, а также местных комиссий является самой важной чертой, характерной для английского общества в средние века. Городская буржуазия играет и долго еще будет играть в общественной жизни меньшую роль, чем мелкое сельское дворянство. Один только лондонский City можно сравнить с крупными городами на — материке. У него есть выборный мэр и эльдормены, он сам назначает своих шерифов, сам собирает свои налоги. Он принимает в политических движениях шумное участие, не лишенное значения[1042]. Остальные города представляют собой местечки полуземледельческого характера. Впрочем, XIII век является для них эпохой экономического богатства и политического развития. Большая часть из них принадлежит к королевскому домену; ведь Иоанн даровал или продал более семидесяти муниципальных хартий, а в царствование Генриха III многие королевские города получили подтверждение или пожалование права не подлежать финансовому контролю шерифа, а также избирать своего reeve (бальи) и своего мэра. При этом развитие городов сопровождалось, как и на материке, жестокой социальной борьбой[1043].

Коротко говоря, в первой половине XIII в. средний класс значительно развился в политическом отношении. Но его более или менее сознательное стремление к независимости не имело никаких последствий общего характера. Так как его интересы противоречили интересам знати, то он не сделал мощного усилия для того, чтобы помочь ей защитить феодальный кутюм против монархии. Очевидно, сеньориальной тирании он боялся столько же, или даже больше, чем тирании королевской[1044]. Этот класс но предъявлял значительных требовании в 1215 г. и не занимает очень выдающегося места в Magna Carta. Бароны, однако, нуждались в нем и должны были принимать во внимание и те вольности, которых он требовал. Но, опять-таки за, исключением Лондона, он почти не выступал активно во время кризиса и его инертность способствовала тому, что Иоанн Безземельный не был сокрушен, окончательно. Наконец, во время революции 1253–1267 гг. злоба этого класса против баронов была еще сильнее, чем против короля. Очень любопытна в этом отношении страница Бертонской летописи, где описывается манифестация 13 октября 1259 г., заставившая баронов обнародовать Вестминстерские Провизии:

«Община баккалавров[1045] Англии объявила сеньору Эдуарду, сыну короля, и другим присягавшим из совета, избранного в Оксфорде, что сеньор король полностью исполнил все, чего потребовали от него бароны, а сами бароны ничего но сделали на пользу государства из того, что они обещали, за исключением того, что было лично им выгодно и в ущерб королю»[1046].

Но попытка Симона де Монфор войти в союз со средним классом не удалась. «Баккалавров» и богатых горожан не замедлили вытеснить более народные элементы, и революция, начавшаяся аристократической реформой, закончилась не выступлением на политическую арену среднего класса, сгруппировавшегося вокруг протектора, а восстаниями и бесчинством крестьян и мелких ремесленников, во главе которых иногда становились изголодавшиеся священники и бродячие проповедники[1047].

Различные социальные классы, очень разобщенные между собой, не сумели выступить единым, фронтом против королевской власти. Сражение было дано без достаточной политической подготовки. Но оно окончилось, однако, лишь полу-поражением. Великая хартия восстановила много кутюмов и гарантий, нарушенных Плантагенетами. В том виде, в каком она была переиздана в 1225 г., она осталась свидетельством победоносной реакции против деспотизма королевской власти. Она содержала в себе лишь практические мероприятия, проникнутые феодальным духом, и не сопровождалась никакой декларацией прав. Но принятие ее всеми партиями означало то, что согласно толкованию, любезному английским богословам, король не должен быть тираном. Наконец, она осталась, как источник публичного права, как арсенал, из которого оппозиция брала свое оружие, где позднее были открыты даже такие принципы, о которых современники Иоанна Безземельного совсем и не мечтали. Ложные толкования некоторых из ее статей не остались без влияния на развитие английских свобод. Великая хартия сохранила силу влияния на чувства, которая и до сих пор еще не совсем ею утрачена[1048]. Оксфордские и Вестминстерские Провизии восстановили и дополнили некоторые из положений Великой хартии; эти постановления, утверждающие церковные вольности, феодальные привилегии, гарантии против некоторых административных злоупотреблений, улучшающие судопроизводство, введены были в статут, дарованный королем в 1267 г., статут, который был утвержден парламентом в Марльборо[1049].

Но не было создано никакого прочного аппарата для того, чтобы контролировать монархию и не допускать злоупотреблений. Парламент все еще оставался старинным феодальным собранием, которое король созывал и даже определял его состав, когда и как ему вздумается. Попытка с аристократическим советом оказалась совершенно несостоятельной. Великая борьба между королевской властью и знатью в XIV в. будет происходить еще на этой же почве, так неудачно выбранной. Наконец, притязания святого престола, которые так близко затрагивали политическую и духовную жизнь страны, еще не были сокрушены: религиозные конфликты будут еще более обостряться до самого того, дня, когда король сам сделается папой в Англии и закончит таким образом упрочение своего деспотизма.

Заключение

История монархии во Франции при девяти первых Капетингах изображалась в этой книге в одной плоскости с историей монархии английской. Читатель, без сомнения, заметил, что такой синтез оправдывается фактами. Обе страны жили в течение всего этого периода в симбиозе. Короли Англии, начиная с завоевания 1066 г., были нормандского и анжуйского происхождения, они говорили по-французски и почти все часть своего царствования провели во Франции; Генрих II и его сыновья правили «империей», простиравшейся от Шотландии до Пиренеев. Великим делом для королей Франции было устоять против них. Наконец, заимствования в области законодательства и администрации, с одного берега Ламанша на другой, очевидны. И несомненно, на историю обоих народов пролилось немножко более света, благодаря принятому нами порядку изложения.

Если мы сравним эволюцию обеих монархий, то различия между той и другой бросятся в глаза. Дело в том, что и исходные точки и самая почва, на которой происходила эта эволюция, были различны. Но в то же время атмосфера, в которой они развивались, была та же самая, и вот почему и сходство между ними также разительно.

Эта атмосфера такова, что необходимо постоянное усилие, чтобы восстановить ее в своем воображении. В настоящее время движениями человечества управляют торжество научной мысли, развитие производства и потребностей, конфликт между демократией и капитализмом, вспышки националистических стремлений. Как можно без труда представить себе, что Франция и Англия, с X по XIII в., насквозь пропитаны религиозным духом и духом феодальным? А между тем именно в этой моральной среде возрождается, развивается и борется за свое существование монархия. В ней находит она и поддержку, и препятствия. Церковь, которая превозносит монархию, в то же время стремится заставить ее служить своим целям; феодальный дух заключает в себе заразу анархического насилия. Но короли извлекают всю возможную для себя пользу из союза, который они заключили с церковью; точно так же они находят свою выгоду в том, что обладают на основании феодального обычая определенными правами, в том, что имеют «верных», привязанных к ним присягой; и из своего законного положения верховного сеньора они извлекают все более и более значительную выгоду. Curia, политическая и административная, финансы, войско, вмешательство в сеньориальную юстицию, общее законодательство — все эти учреждения и действия имеют корень в феодальном праве; точно так же как источником обаяния, которым обладает король, является освящение, полученное от церкви. Но пусть он, однако, не злоупотребляет своей усилившейся властью: ни церковь, ни знать не терпят «тирана». Обе они считают, что король связан договорами: обязанностями сеньора по отношению к его «человеку» и присягой, принесенной при короновании Король стоит на страже обычая и должен его соблюдать, если только этот обычай не изменен после обсуждения в его курии. Он должен заставлять уважать божеский закон и беречь церковь. Он должен справедливо судить. Если он нарушает свои обязанности сюзерена или коронационную присягу, то произойдет конфликт.

И действительно, конфликт произошел в Англии. Участие английской церкви в борьбе против короля придало этой борьбе довольно возвышенный характер, мы бы сказали конституционный характер, если бы не боялись вызвать этим ложных, преждевременных представлений. Во Франции союз королевской власти с церковью не был нарушен. И хотя развитие королевской власти вызвало и там жестокие восстания, во они были беспорядочны и не имели последствий.

Рассмотрим этапы. Англия накануне нормандского завоевания едва начинает выходить из своего изолированного положения. Эта кельтская страна никогда не была основательно романизована и в течение ряда веков подвергалась наплыву англо-саксов и скандинавов, германизовавших ее. В ней существовали прочные местные учреждения — hundred, wapentake, shire, sheriff, — следы которых не изгладились и до сих пор и которые сохраняют большое значение на протяжении всех средних веков. Но англо-саксонская королевская власть, судьба которой напоминает судьбу каролингской королевской власти, стала неспособной отстаивать себя: режим коммендации только подорвал ее авторитет. Ее слабость, энергия и лукавство Вильгельма Завоевателя, политический смысл и отважный дух нормандской расы объясняют ловкую проделку 1066 г., одну из самых коренных перемен, которые когда-либо преобразовывали какую-нибудь страну. Вильгельм основывает свое могущество на союзе с церковью, на режиме военного лена, и управляет при помощи некоторых учреждений англосаксонских и нормандских, которые он амальгамировал своей мощной рукой. Ему надо было вознаградить авантюристов, высадившихся вместе с ним в Англию, и для этого произвести колоссальную передачу земель, осудить часть туземного населения на жалкое существование; новая знать, образовавшаяся из его спутников, груба и часто будет брыкаться; но это ничего не значит; зато он создал государство. Царствование жестокого Вильгельма Рыжего продолжается недостаточно долго, чтобы подорвать дело его отца. В следующем веке два великих человека, Генрих I Боклерк и Генрих II, которым служит замечательная корпорация юристов и финансистов, довершают это дело. Самое сильное и самое искусное правительство, какое только существует в Европе, создано. Оно воскрешает каролингскую практику и в то же время точностью своего механизма, суровостью тона и приемов вызывает мысль о римском государстве или, если угодно, о государстве современном. «Анжуйская империя», образовавшаяся благодаря брачным союзам, угрожает самому существованию капетингского королевства во времена Ричарда Львиное сердце.

Преждевременная смерть Ричарда и полубезумие Иоанна Безземельного отсрочивают более чем на одно столетие угрозу поглощения Франции английской монархией. Иоанн имеет глупость поссориться одновременно и со своей знатью, и с церковью. Он спасает свою династию, примирившись с папой. Иннокентий III, который также думает «по-феодальному» и представляет себе политическое верховенство преемника святого Петра в виде сюзеренитета, превратил Англию в лен святого престола. Но это появление на сцене папства не имело счастливых последствий для умиротворения Англии. Оно не помешало союзу английской церкви со знатью против тирании, ни сильной феодальной реакции, отмеченной Великой хартией и ее подтверждениями; а в царствование благочестивого Генриха III, который всю свою жизнь остается благодарным питомцем святого престола, неразумные требования римской курии являются одной из главных причин продолжительных волнений, которые приводят к гражданской войне и диктатуре Симона де Монфор.

Но несмотря на важность этого трагического) кризиса, английская королевская власть устояла к концу изученного нами периода, и учреждения, которыми великие короли XI и XII вв. ее наделили, настолько прочны, так твердо опираются на старинные местные обычаи self-governmenfa (самоуправления), что Эдуарду I достаточно будет нескольких лет, чтобы восстановить королевскую власть во всей силе.

Но это не значит, однако, что ничего важного не осталось под сомнением. Великая хартия имела целью прекращение захватов со стороны королевской власти; ее применение полностью в том виде, в каком она была подтверждена в 1225 г., не мирилось с политикой короля и его чиновников. С другой стороны, финансы короля, его войско, ращение, вопроса о войне и мире, даже отправление правосудия в важных случаях, находятся в зависимости от содействия его «верных»; а их участие не регулировано; слове «парламент» едва только появилось на свет, а самое учреждение еще находится в младенческом возрасте: нам редко приходилось о нем говорить, и мы упоминали о нем больше всего для того, чтобы предостеречь читателя от предвосхищения того, чего еще не было. Бароны Генриха III ничего не сделали для организации народного представительств а; единственное, чего они хотели, это — создать правительственный совет для того, чтобы помочь неспособности царствующего государя. Наконец, даже принцип наследственности трона не установлен твердо, В последний раз, когда этот вопрос обсуждался, после смерти Ричарда Львиное сердце, английская церковь нашла нужным провозгласить сохранение принципа избирательности. При применении соправительства, к которому Генрих II сделал попытку прибегнуть, сразу же обнаружилась его опасность, и от него отказались. Вопрос о регентстве был по поводу смерти Иоанна Безземельного поставлен, и его тогда решили наилучшим образом при помощи превосходного средства; нона будущее время он не был урегулирован. Ввиду всех этих обстоятельств, к которым надо еще прибавить незадачу королей, бездарных и порочных, быстрый упадок английской церкви в XIV в., крайнюю буйность этого страстного народа, становится понятным, что восстания против Иоанна Безземельного и против Генриха III лишь начали собой очень долгую эру монархических трагедий.

Истерия королевской власти во Франции, с 987 по 1270 г., менее бурна. Ее успехи начинаются с опозданием, они не ярки и медленны. Единственное время, когда они дошли быстро и без остановок, это царствования Филиппа-Августа и Людовика VIII.

Капетингская династия, начиная с 987 года, окончательно заняла место каролингской и сохранила за собой трон благодаря случайной плодовитости королев и при помощи такого средства, как соправительство, которое превратило правило избрания в пустую формальность; однако это средство было сомнительным, и Филипп-Август, наученный примером восстания Генриха Молодого в Англии, перестал им пользоваться. Наследование по прямой линии в порядке первородства вошло, таким образом, в обычай. Вопрос о регентстве в случае несовершеннолетия наследника или отсутствия короля решался самим королем, перед его смертью или отъездом; этот вопрос может вызвать волнения или беспокойства, но не может привести к революции. Неделимость королевства остается неприкосновенной; благодаря обстоятельствам даже создание уделов для младших принцев не приводит еще к пагубным последствиям. Одним словом, непрерывность королевской власти и единство монархии обеспечены. Но, сойдя с этой точки зрения юриста, перед какой действительностью мы очутимся?

Первые Капетинги представляют собой невзрачные личности, как и большинство Робертинов, их предков, а также Каролингов X в. Монархические учреждения рушились, нет даже подобных английским местных кадров, таких собраний, как собрания shire'а. и hundred'а, которые могли бы впоследствии послужить для умного короля орудием действия. Все распалось. Сеньориальный режим является единственной социальной связью. Франция расчленена, и дух местной обособленности стал так силен, что он переживет даже сеньориальный строй. В это время монархия продолжает влачить свое существование с очень скудными средствами и отжившими свой век претензиями. Без поддержки церкви, она кажется, вот-вот угаснет, и никто этого не заметит. Церковь наделяет Роберта Благочестивого даром исцелять больных. Она поддерживает воспоминания о каролингской славе, о Франции, объединенной под скипетром великого императора. Но как раз в то самое время, когда писалась песнь о Роланде, королевская власть все более и более инертная, съеживается и засыпает. Крупные сеньоры даже утрачивают привычку являться в курию короля.

Новая эра начинается лишь с Людовика VI. Угрожаемый даже в тесных пределах своего домена феодалами разбойниками, он тратит все свое время на борьбу с ними; теперь в Галлии говорят уже о Rex Francorum; и, — замечательный симптом, — его вассалы собираются под знамя св. Дениса для того, — чтобы не позволить императору Генриху V перейти границу. После него бездарный Людовик VII упускает прекрасный случай окончательно присоединить Аквитанию к королевскому домену; но раз начавшееся движение уже не останавливается вполне. Curia начинает организовываться, разбирать важные дела, а вместе с Сугерием уже вполне ясно намечается то племя великих слуг капетингской монархии, которые, вместе с некоторыми королями, сделали из нее то, чем она стала. Наконец, король Франции выходит из пределов своего домена: Людовик появляется в Лангедоке и даже отправляется в крестовый поход. Но рядом с Генрихом II, который царствует в Руане, Нанте, Пуатье, Бордо и Байонне, даже рядом с богатым графом Фландрии Людовик VII представляет собой весьма скромную фигуру, и общие указы, которые он решается обнародовать, представляют — собой платонические манифестации, остающиеся в области добрых пожеланий.

Филипп-Август, Людовик VIII, Бланка Кастильская и Людовик Святой вывели королевскую власть из этой скромной колеи. Она имела ту удачу, которой больше у нее не будет, а именно в течение почти целого столетия она была представлена королями и регентшей, которые, при всем различии своего темперамента, все были людьми одаренными и смелыми и жизнь свою посвятили тому, чтобы осуществить мечты о славе или о действенной святости. С них, собственно говоря, и начинается летопись монархии во Франции, Историческое значение такого короля, как Людовик Святой, символизируется плодовитостью его брачного союза с Маргаритой Прованской: все короли Франции до самого XIX в. были потомками его сыновей.

Эти четыре государя нашли себе поддержку в церкви, в мелком дворянстве, преданном и хорошо вознагражденном, и в буржуазии, которая внутри своих городских стен организовала единственный вид self-governmanf'a (самоуправления), существовавший во Франции. Вокруг короля растет и трудится целый новый класс чиновников, духовных и мирян, соответствующий тому, который в XII в. создал величие нормандской и анжуйской монархий. Успехи в, области администрации, финансов и суда идут в ногу с приращениями домена. Учреждение бальи, появление в недрах королевской Curia парижского парламента, который очень скоро уточняет и подчеркивает старые традиции и становится упорным защитником короны, являются событиями столь же важными, как и крушение «Анжуйской империи» и альбигойской высшей знати. Эти глубокие преобразования совершились не без потрясений. Со времени коалиции 1214 г. до коалиции 1241–1242 гг. королевская власть стояла перед большими опасностями; так же как и в Англии, но без поддержки представителей церкви и без иной программы, кроме дележа добычи, аристократия пыталась заставить ее отступить, но потерпела неудачу. Она, впрочем, и не могла привести каких-нибудь веских оснований для своего восстания, и мысль составить Великую хартию не могла у нее явиться. Ее права не нарушались так открыто, как в Англии. Для получения средств в виде денег и войска, так же как и для завоевания и удержания части наследства Иоанна Безземельного или для подчинения Фландрии, Филипп-Август и его преемники основывались прежде всего я а феодальном обычае.

Сдерживаемая, таким образом, соблюдением обычая, как могла французская монархия продолжать свое поступательное движение? Проникновение римского права, которое уже преподается в парижском университете, изменят консервативный дух королевской Curia. Но еще до наплыва южных легистов Людовик Святой, без всякого политического расчета и в полной простоте сердечной, дал королевской власти такой источник силы, каким не пользовались ни его предшественники, ни могущественные короли Англии. Тем толкованием миссии короля, которое он дал и заставил принять, он открыл для своей династии неограниченное поле деятельности. Ни одно царствование не имело такого решающего значения, как его. Положение, что король находится в непосредственном общении с богом, что он гложет обойтись без советов, в тех случаях, когда он чувствует себя вдохновенным им, что он может давать «установления для общего блага», что его следует слушаться, как уполномоченного бога, — это положение о монархии божьей милостью именно Людовик высказал во Франции и благодаря своей добросовестности и своим добродетелям заставил принять. Его династия применит это положение на практике и злоупотребит им. Он же пользовался им, чтобы попытаться установить порядок и справедливость на земле и возвести своих подданных на небо. Он был воспитан священниками и очень благочестивой матерью, и его мораль была христианской моралью, а не государственной, как та, которой руководствовался Филипп-Август и которой будут руководствоваться преемники Людовика Святого. И его святость, его жалость к страданиям христиан, его справедливость, его желание возмещать причиненный вред доставили капетингской монархии как во Франции, так и за ее пределами тог престиж, которого она никогда не потеряет. Когда он умер в Африке, его восхваляли во всем христианском мире. Одна заупокойная молитва о Людовике Святом, составленная в XIV в., резюмирует все то, что церковь, уже причислившая его к лику святых, говорила о нем, и все, что он сделал для нее и для Франции:

«Счастливо королевство, король которого предусмотрителен, миролюбив, благочестив и целомудрен, неустрашим в годину бедствий. Таков был святой Людовик… Король, ты заставил Францию жить в мире и поддерживал свой престол справедливостью… Благодаря этому королю церковь возвеличилась, и Францию теперь почитают»[1050].

Естественно, конечно, что этого святого, этот совершенный плод церковного воспитания прославляли клирики. Но вот свидетельства других, а не церкви, и притом свидетельства, имеющие более широкое значение в глазах историка: с севера до юга королевства, при известии о смерти Людовика Святого, труверы и трубадуры выражали скорбь, которая представляет собою чувство мирское и народное и даже чувство национальное, выходящее из узких пределов вассальной верности, так как Людовика оплакивали не только его «люди», для которых он был лояльным сеньором, но и все французы даже самого низкого звания. Автор Regrès da roy Loeys[1051] пишет: «Добрый король Людовик. Он держал землю на благо баронов и мелкого люда… Кому понесут бедняки теперь свои вопли, когда умер добрый король, умевший так любить их?» Но с этих пор надежда найти в короле покровителя уже не исчезнет. Народ будет терпеть, словно ожидая нового воплощения святого Людовика.

Культ монархии был создан. Королевские люди — юристы, финансисты, бальи, чиновники, крупные и мелкие, — совершат все остальное, чтобы сделать этот культ всемогущим.

Список цитируемой литературы

Нижеследующие списки не представляют собой библиографии по всем затронутым в книге вопросам. В них указана лишь та литература, на которую автор делает ссылки в своей книге[1052]. Литература эта расположена в алфавитном порядке и переномерована римскими цифрами; помещенные в сносках ссылки дают не заглавие цитируемой книги, как обычно, а лишь соответствующую римскую цифру, по которой и следует искать полное заглавие данной книги. Заглавия собраний документов, записок академий и ученых обществ, журналов, а также сборников и коллективных работ приводятся также не полностью, а лишь сокращенно, в виде инициалов (например, D. I. вместо Collection des documents inédits de l’Histoire de France); список этих сокращений дается ниже.

Что касается библиографии, то для Англии ее можно найти во 2-м издании книги Ch. Gross’a «Sources and Literature of English History, to about 1485». Для Франции у нас нет ничего равноценного этому превосходному указателю, который, впрочем, доведен приблизительно лишь до 1910 года. По затронутым нами вопросам существует значительное число трудов. Для первых Капетингов, до Филиппа-Августа включительно, все существенное уже сделано. Описание монархических учреждений времен Филиппа-Августа будет довольно скоро приведено во вполне удовлетворительное состояние, когда будет закончено издание относящихся к его царствованию актов. Зато царствование Людовика Святого долго еще будет представлять собой обширное и благодарное поле для исследований. Что же касается истории королевской власти в Англии в XII и ХIII вв., то она является еще менее исчерпанной именно потому, что английские архивы так удивительно сохранились.

Общую ориентировку в литературе можно найти в статьях Halphen’a и Petit-Dutaillis, напечатанных в R. S. H. (L. Halphen, La France sous les premiers Capétiens, в т. XIV, 1907 г.; Ch. Petit-Dutaillis, Histoire politique de l’Angleterre au Moyen âge, t. VIII и IX, 1904 г.); относительно новых изданий можно обратиться к бюллетеням «Revue historique» и очень богатой библиографии в «Cambridge Medieval History».

Принятые сокращения

I. Большие собрания

B.E.H.E. — Bibliothèque de l’École des Hautes-Études

B.H.P. — Bibliothèque de l’Histoire de Paris

C.F.M.A. — Classiques français du moyen âge, publiés sous la direction de Mario Roques

CH. et D. — Chartes et diplômes, publiés par les soins de l’Académie des Inscriptions

CL.H.F. — Classiques de l’Histoire de France au Moyen âge, publiés sous la direction de L. Halphen

C.T.E.H. — Collection de textes pour servir à l’étude et à l’enseignement de l’Histoire

D.I. — Collection des documents inédits de l’Histoire de France

H.F. — Historiens de France

H.H.S. — Harvard historical Studies

H.S.E. — Historische Studien veroffentlicht von E. E'bering

I.D. — Collection des Inventaires et Documents

J.D.G. — Jahrbücher der deutschen Geschichte

M.G. — Monumenta Germaniae

M.P.L. — Migne, Patrologie latine

O.S. — Oxford Studies in social and legal History

R.S. — Rerum britannicarum Scriptores

S.H.F. — Publications de la Société de l’Histoire de France

Y.H.P. — Yale historical publications

II Журналы, записки академий и ученых обществ

A.H.R. — American historical Review

A.I. — Académie des Inscriptions et Belles-Lettres. (C.R. = Comptes rendus)

A.M. — Annales du Midi

A.S.M. — Académie des Sciences Morales et Politiques

B.C.H.B. — Bulletin de la Commission royale d’Histoire de Belgique

B.E.C. — Bibliothèque de l’École des Chartes

B.H.P. — Bulletin historique et philologique du Comité des travaux historiques

E.H.R. — English Historical Review

Hi. — History (английский журнал)

M.A. — Moyen Age

N.R.H.D. — Nouvelle Revue historique de Droit (или: Revue hist, de Droit)

P.В.A. — Proceedings of the British Academy

R. — Romania

R.B.P. — Revue belge, de Philologie et d’Histoire

R.E.J. — Revue des Etudes Juives

R.H. — Revue historique

R.Q.H. — Revue des Questions historiques

R.S.H. — Revue de Synthèse historique

S. — Speculum (Mediaeval Academy of America, Harvard University)

S.A.F. — Société des Antiquaires de F rance

S.A.N. — Société des Antiquaires de Normandie

S.A.P. — Société des Antiquaires de la Picardie

S.H.D. — Société d'Histoire du Droit

S.H.N. — Société de l’Histoire de Normandie

S.H.P. — Société de l’Histoire de Paris

T.R.H.S. — Transactions of the Royal historical Society

Z.K. — Zeitschrift fur Kirchengeschichte

III. Сборники и коллективные работы

C.M.H. — Cambridge medieval History

D.TH.C. — Dictionnaire de Théologie catholique, publié par Vacant, Mangenot et Amann, Paris, 1899 et suiv

M.C.C.E. — Magna Carta Commemoration Essays, 1917 (изд. Royal historical Society)

Mél. B. — Mélanges d’Histoire offerts à M. Charles Bémont, 1913

Mél. F. — Mélanges Fitting, 1907

Mél. F.L. — Mélanges d’Histoire offerts à M. Ferdinand Lot, Paris, 1925

Mél. G.M. — Etudes d’histoire du Moyen âge dédiées à Gabriel Monod, Paris, 1896

Mél. H. — Haskins anniversary Essays, Boston, 1929

Mél. P. — Mélanges d’Histoire offerts à Henri Pirenne, Bruxelles, 1926, 2 vol

Mél. Poole — Essays presented to R. L. Poole, 1927

Mél. Schl. — Mélanges offerts à M. Gustave Schlumberger, Paris, 1924, 2 vol

Mél. Tout — Essays in Medieval History presented to Th. F. Tout, Manchester, 1925

N.B. — National Biographу

V.H. — Victoria History of the counties of England, Westminster, 1900 и сл.

Список цитируемых источников

I. Аbbоn de Fleury, Collectio Canonum, M. P. L., CXXXIX, 1853.

II. Actes du Parlement de Paris, publiés par Boutaric, Paris, 1863–1867, 2 vol. (I.D).

III. Adam de Marsh, Adæ de Marisco Epistolae, édit. J. S. Brewer, au t. 11 des Monumenta Franciscana, Londres, 1858 (R. S., n° 4).

IV. Alexandre III, Lettres, H. F., XV.

V. Annales de Burton, dans Annales Monastici, édit. Luard, I, Londres, 1864 (R. S., n° 36).

VI. Annales de Dunstaple, ibidem, III, 1866.

VII. Annales de Waverîey, ibidem, II, 1865.

VIII. Annales de Worcester (Annales de Wigornia), ibidem, IV, 1869.

IX. Archives anciennes de la ville de Saint-Quentin, publiées par Emmanuel Lemaire, 1888, t. I.

X. Arrêt inédit de la Cour du Roi (1228), publié par G. Ritter, M. A., XXIV, 1911.

XI. Ballard, Ad., British borough Charters, 1042–1216, Cambridge, 1913.

XII. Ballard, Ad. et Tait (J.), British borough Charters, 1216–1307, Cambridge, 1923.

XIII. Barnwell, Chanoine de, Chronique, édit. W. Stubbs, au t. II de Memoriale fratris Walteri de Coventria, Londres, 1873 (R. S., n° 58).

XIV. Bateson Mary, A London municipal Collection of the reign of John, E. H. R., 1902.

XV. Bateson Mary, Records of the borough of Leicester (1103–1327), Londres, 1899.

XVI. Beaumanoir {Philippe de), Coutumes de Beauvaisis, édit. Am. Salmon, Paris, 1899–1900, 2 vol. (C.T.E.H.).

XVII. Bémont, Charles, Chartes des libertés anglaises (1100–1305), Paris, 1892 (C.T.E.H.).

XVIII. Benoit de Peterborough, Gesta regis Henrici Secundi, édit. W. Stubbs, Londres, 1867, 2 vol. (R.S., n° 49)

XIX. Bernard Gui, Manuel de l’Inquisiteur, édit. G. Mollat, Paris, 1926, t. I (Cl.H.F.).

XX. Bracton, De legibus et consuetudinibus Angliae libri quinque, édit. G. E. Woodbin, Yale University Press, t. II, 1922.

XXI. Chanson de Roland, publié et trad, par J. Bedier, Paris, 1922, 3-e édit.

XXII. Chronica de Mailros, édit. J. Stevenson, Edimbourg, 1835 (Bannatyne Club).

XXIII. Chronicon Turonense magnum, édit. André Salmon, dans Recueil des Chroniques de Touraine, Paris, 1854 (Public. de la Soc. Archéol. de Touraine).

XXIV. Chronique de Bec (E chronico monasterii Beccensis), H.F., XXIII.

XXV. Chronique du chanoine de Tours (Ex chronico Turonensi, auctore anonymo S. Martini Turonensis canonico), H.F., XVIII.

XXVI. Conseils sur les devoirs des rois adressés à saint Louis par Guibert de Tournai, publié par Kervyn de Lettenhove (Bull. Acad. Royale de Belgique, XX, 1-re partie, 1853)

XXVII. Correspondance administrative d’Alphonse de Poitiers, publiée par Aug. Molinier, Paris, 1894–1900, 2 vol. (D. I.)

XXVIII. Coutumiers de Normandie, publiés par E. J. Tardif, Rouen et Paris 1881–1903, 2 tomes en 3 vol. (S.H.N.)

XXIX. Débat d’Izarn et de Sicart de Figueiras, publié par Paul Meyer (Ann. Bull. S.H.F., 1879).

XXX. Delisle, Léopold, Cartulaire normand de Philippe Auguste, Louis VIII, saint Louis et Philippe le Hardi, Caen, 1852 (S. A. N., Mémoires, XVI, ou 2-e série, VI).

XXXI. Delisle, L., Catalogue des Actes de Philippe Auguste, Paris, 1856.

XXXII. Delisle, L., Essai de restitution d’un volume des Olim, dans «Actes du Parlement de Paris», I, 1863.

XXXIII. De necessariis observantiis Scaccarii Dialogus, édit. A. Hughes, C. G. Crump et C. Johnson, Oxford, 1902.

XXXIV. Dialogue entre Philippe Auguste et Pierre le Chantre (publié par L. de Raynal), B.E.C., II, 1840–1841.

XXXV. Dillay, Madeleine, Les chartes de franchise du Poitou, Caen, 1927 (S.H.D.).

XXXVI. Documents inédits relatifs aux relations du Hainaut et de la France de 1280 à 1297, publiés par Et. Delcambre, B.C.H.B., XCII, 1928.

XXXVII. Documents pour servir à l’histoire de l’Inquisition dans le Languedoc, publiés par C. Douais, Paris, 1900, 2 vol. (S.H.F.).

XXXVIII. Enquêtes administratives du règne de saint Louis, publiées par L. Delisle, H. F., XXIV, 1904.

XXXIX. Enseignements de saint Louis à son fils, texte primitif, publié par H. Delabor de, B.E.C., 1912.

XL. Etablissement de saint Louis, édit. Paul Viollet, t. I, 1881 (S.H.F.).

XLI. Etienne Boileau, Le livre des métiers, édit. Lespinasse et Bonnardot, Paris, 1880.

XLII. Fragment de l’histoire de Philippe Auguste, roi de F rance, 1214–1216, publié par Ch. Petit-Dutaillis, B. E. C., 1926.

XLIII. Fragment inédit de la vie de Louis VII, préparé par Suger, édit. Jules Lair, B. E. C., 1873.

XLIV. Fulbert de Chartres, Lettres, H.F.X.

XLV. Galbert de Bruges, Histoire du meurtre de Charles le Bon, comte de Flandre, édit. H. Pirenne, Paris, 1891 (C.T.E.H.).

XLVI. Geoffroi de Beaulieu, Vita Sancti Ludovici, H.F., XX.

XLVII. Gervais de Cantorbery, Chronique dans Opera, édit. Stubbs, t. I, Londres, 1879 (R.S., n° 73).

XLVIII. Gervais de Cantorbery, Gesta regum, ibidem, II.

XLIX. Giraud de Cambrie, De principis instructione liber, édit. G. F. Warner, dans Giraldi Cambrensis opera, VIII, Londres, 1891 (R. S. n°21).

L. Giry, Arthur, Documents sur les relations de la Royauté avec les villes en France de 1180 à 1314, Paris, 1885 (C.T.E.H.).

LI. Gislebert de Mons, Chronique, édit. Léon Vanderkindere, Bruxelles, 1904 (Commis, roy. d’hist., textes).

LII. Gesta quae Ludovicus IX cepit (1254–1269), H.E., XXI.

LIII. Grandes chroniques de France, publiées par Jules Viard, I, 1920 (S.H.F.).

LIV. Guillaume de Malmesbury, Historia novella, dans Oeuvres, édit. Stubbs, II, Londres, 1889 (R.S. n° 90).

LV. Guillaume de Newburgh, Historia rerum anglicarum dans Chronicles of the reign of Stephen, etc., édit. R. How-lette, Londres, 1884–1885, 2 vol. (R.S., n° 82).

LVI. Guillaume de Saint-Pathus, confesseur de la reine Marguerite, Vie de Saint Louis, édit. H. F. Delaborde, Paris, 1899 (C.T.E.H.).

LVII. Guillaume le Breton, Philippide, dans: Oeuvres de Rigord et de Guillaume le Breton, édit. H.F. Delaborde, t. II, 1885 (S.H.F.), — Chronique, ibidem, t. I (Cf. CXII).

LVIII. Histoire de Guillaume le Maréchal, édit. Paul Meyer, Paris, 1891–1901, 3 vol. (S.H.F.).

LIX. Histoire des ducs de Normandie et des rois d’Angleterre, publiée par Fr. Michel, Paris, 1840 (S.H.F.).

LX. Historia Pontificalis, édit. W. Arndt, M. G., Scriptores, XX.

LXI. Historia regum Francorum ab origine gentis ad annum 1214, H.F., XVII.

LXII. Ive de Chartres, Lettres, H.F., XV.

LXIII. Jacob, E. F., The complaints of Henry III against the baronial council in 1261. E.H.R., 1926.

LXIV. Jean de Marmoutier, Historia Gaufredi, ducis Normannorum, dans «Chronique des comtes d’Anjou et des seigneurs d’Amboise», édit. L. Halphen et R. Poupardin, Paris, 1913 (C.T.E.H.).

LXV. Jean de Salisbury, Joannis Saresberiensis opera omnia, édit. J. A. Giles, Oxford, 1848, 5 vol.

LXVI. Jean de Salisbury, Joannis Saresberiensis Policratici libri VIII, édit. C. C. J. Webb, Oxford, 1909, 2 vol.

LXVII. Jean Sarasin, Lettre à Nicolas Arrode, édit. A. L. Foulet, Paris, 1924 (C.F.M.A.).

LXVIII. Joinville, Jean, sire de, Histoire de saint Louis, édit, et traduet. N. de Wailly, Paris, 1874, 2-e édit. (édit. in-4°).

LXIX. Journal des visites pastorales d’Eude Rigaud, archevêque de Rouen, 1248–1269, édit. Bonnin, Rouen, 1852.

LXX. Jusselin, M., Documents financiers concernant les mesures prises par Alphonse de Poitiers contre les Juifs (1268–1269), B.E.G., 1907.

LXXI. Langlois, Ch. V., Textes relatifs à l’histoire du Parlement de Paris, Paris, 1888 (C.T.E.H.).

LXXII. Layettes du Trésor des Chartes, édit. Teulet, J. de Laborde, E. Berger, H. F. Delaborde, Paris, 1863–1909, 5 vol. (I.D.).

LXXIII. Lettre inédite adressée à la reine Blanche par un habitant de la Rochelle, publiée par L. Delisle, B. E. C., 1856.

LXXIV. Liebermann, F., Gesetze der Angelsachsen. Halle, 1898–1916, 3 vol.

LXXV. Loisne, comte de, Catalogue des Actes de Robert I-er, comte d’Artois, B.H.P., 1919.

LXXVI. Luchaire, Ach., Etudes sur les actes de Louis VII, Paris, 1885.

LXXVII. Ludovici noni mansiones et itinera, H.F., XXI.

LXXVIII. Lunt, W. The text of the Ordinance of 1184 concerning an aid for the Holy Land, E.H.R., 1922.

LXXIX. Map, Gautier ou Walter, De nugis eurialiûm, édit. M. R. James, Oxford, 1914 (Anecdota Oxoniensia, Medieval Series).

LXXX. Mathieu de Paris, Chronica majora, édit. H. R. Luard, Londres, 7 vol. (R.S., n° 57).

LXXXI. Mathieu de Paris, Vie d’Etienne de Langton, dans «Ungedruckte anglonormannische Geschichtsquellen», édit. F. Liebermann, Strasbourg, 1879.

LXXXII. Monuments historiques, cartons des Rois, publiés par Jules Tardif, Paris, 1866 (I.D.).

LXXXIII. Morice, Dom, Preuves de l’Histoire de Bretagne, 3 vol., Paris, 1742–1746.

LXXXIV. Nicolas de Brai, Costa Ludovici Octavi, H.F., XVII.

LXXXV. Olim (Les) ou registres des arrêts rendus par la Cour du roi, publiées par Beugnot, Paris, 1839, t. I (D.I.).

LXXXVI. Orderic Vital, édit. Auguste le Prévost, t. V., Paris, 1855 (S.H.F.).

LXXXVII. Ordonnances des rois de France de la troisième race, Paris, 1723–1849.

LXXXVIII. Paris (Paulin), Le Romancero françois, Paris, 1833.

LXXXIX. Pierre Damien, Liber Gomorrhianus. M. P. L.. CXLV, 1853.

XC. Pierre de Blois, Petri Blesensis archidiaconi opera omnia, publié par J. A. Giles, Oxford, 1846–1847, 4 vol.

XCI. Pierre des Vaux de Cernay, Historia Albigensis, publié par P. Guebin et E. Lyon, Paris, 1926–1930, 2 vol. (S.H.F.).

XCII. Plaintes de la comtesse de la Marche contre Thibaud de Neuvi, Sénéchal du Poitou, publ. par Ant. Thomas, B.E.C., 1907.

ХСIII. Potthast, Regesta pontificum Romanorum, Berlin, 1874–1875, 2 vol.

XCIV. Pressutti, P., Regesta Honorii papæ, III, Rome, 1888–1895, 2 vol.

XCV. Primat, Chronique, trad, par Jean du Vignay, H.F., t. XXIII.

XCVI. Radulfus de Diceto (Raoul de Disci, ou de Diss), Opera historica, édit. Stubbs, Londres, 1876 (R.S., n° 68).

XCVII. Raoul de Coggeshale, Chronica anglicarum, édit. J. Stevenson, Londres, 1875 (R.S., n° 66).

XCVIII. Raoul Glaber, Histoire, édit. Maurice Prou, Paris, 1886 (C.T.E.H.).

ХСIX. Raynaud, Gaston, Nouvelle Charte de la Pais aus Engîois, R. XIV, 1885.

C. Reeogniciones feodorum in Aquitania. Recueil d’actes relatifs à l’administration des rois d’Angleterre en Guyenne au XIII siècle, édit. Ch. Bémont, Paris, 1914 (D. I.).

CI. Recueil d’anciens textes bas-latins, provençaux et français, publié par Paul Meyer, 1-re partie, Paris. 1874.

CII. Recueil de documents concernant la commune de Poitiers, publié par E. Audouin, I, 1923 (Arch. hist, du Poitou, XLIV).

CIII. Recueil des actes de Philippe 1-er, roi de France, publié par Maurice Prou, Paris, 1908 (Ch. et D.).

CIV. Recueil des actes de Philippe Auguste, roi de France, publié par H. F. Delaborde, sous la direction d’ Eiie Berger, I (1179–1194), Paris, 1916 (Ch. et D.).

CV. Recueil des actes des comtes de Pontieu (1026–1279), publié par Clovis Brunei, Paris. 1930 (D.I.).

CVI. Recueil des actes de Henri II roi d’Angleterre et duc de Normandie concernant les provinces françaises et les affaires de France, publié par L. Delisle et E. Berger, Paris, 1909–1930, 3 yol. (Ch. et D.).

CVII. Recueil des jugements de l’Echiquier de Normandie au XIII siècle, publié par L. Delisle, suivi d’un mémoire sur les anciennes collections de ces jugements, Paris, 1864 (Extr. du t. XX. 2e p., des Notices et extraits des manuscrits et du t. XXIV, 2e p., des Mém. de ГА. I.).

CVIII. Register Gregors VII, édit. Erich Caspar, M. G. Epistolae Selectae, II, 1920–1923.

CIX. Relazione (La prima) dei Cardinale Nicolo de Romanis sulla sua legatione in Inghilterra, pub. par Angelo Mercati. Mél. Poole.

CX. Richard de Devizes, De rebus gestis Ricardi Primi, édit. R. Howlett, dans «Chronicles of the reigns of Stephen, Henry II and Richard I», t. III, Londres, 1886 (R.S., n° 82).

CXI. Richer, Richeri Historiarum libri III, in usum Scholarum, édit. G. Waitz, Hanovre, 1877.

СХII. Rigord, Chronique, édit. H. F. Delaborde, dans «Oeuvres de Rigord et de Guillaume le Breton», t. I, Paris, 1882 (S.H.F.).

CXIII. Robert, Ulysse, Catalogue d’actes relatifs aux Juifs pendant le Moyen âge, R.E.J., III, 1881.

CXIV. Robert Grosseteste, Roberti Grosseteste episcopi quondam Lincolniensis Epistolæ, publié par Luard, Londres, 1861 (R.S., n° 25).

CXV. Robert Mignon, Inventaire d’anciens comptes royaux, publié par Ch. V. Langlois, Paris, 1899 (H.F., Documents financiers).

CXVI. Robert du Mont ou de Torigni, Chronique, publiée par L. Delisle, Rouen, 1872–1873, 2 vol. (S.H.N.).

CXVII. Robertson, j. C., Materials for the history of Thomas Becket, Londres, 1875–1885, 7 vol. (R.S., n° 67).

CXVIII. Roger de Hoveden, Chronique, édit. W. Stubbs, Londres, 1868–1871, 4 vol. (R.S., n° 51).

CXIX. Roger de Wendower, Chronique, contenue dans les Chronica majora de Mathieu de Paris. Voir Mathieu de Paris.

CXX. Romans de Garin le Loherain, édit. P. Paris, II, 1835.

CXXI. Rotuli Litterarum patentium, édit. Th. Duffus Hardy, Londres, 1835.

CXXII. Rymer, Foedera, t. I, I-re partie, Londres, 1816 (édit, de la Record Commission).

CXXIII. Saint Bernard, Lettres, H.F., XV.

CXXIV. Sancti Ludovici regis Epistolae de captione et liberatione sua, dans André Duchesne, Historiae Francorum scriptores, t. V, Paris, 1649.

CXXV. Saxon chronicles (Two of the) parallel, édit. Ch. Plummer, Oxford, 1892–1899, 2 vol.

CXXVI. Scripta de Feodis ad regem spectantibus, H.F., XXIII.

CXXVII. Select pleas of the Forest, édit. G. J. Turner, Londres, 1901 (Selden Society).

CXXVIII. Sermon en vers de Robert Saincereau, H. F., XXIII.

CXXIX. Shirley, W. W, Royal and other historical letters illustrative of the reign of Henry III, Londres, 1862–1866, 2 vol. (R.S., n° 27).

CXXX. Soehnée, F., Catalogue des actes de Henri 1-er, Paris, 1907 (B.E.H.E., fasc. 161).

CXXXI. Statutes of the realm, Londres, 1810, t. I (Record Commission).

CXXXII. Stilting, De Sancto Ludovico Francorum rege commentarius praevius. Acta Sanctorum, mensis augustus, t. V.

СХХХIII. Stubbs, W., Select Charters and other illustrations of English Constitutional history, ninth edit, revised by H. W. C. Davis, Oxford, 1921.

CXXXIV. Suger, Oeuvres, édit. Lecoy de la Marche, Paris, 1867 (S.H.F.).

CXXXV.Suger, Vie de Louis le Gros, édit. Aug. Molinier, Paris, 1887 (C.T.E.H.).

CXXXVI. Suger, Vie de Louis le Gros, édit, et trad. H. Waquet, Paris, 1929 (Cl.H.E.).

CXXXVII. Thomas Wykes, Chronique, dans Annales Monastici, édit. Luard, t. IV, Londres, 1869 (R.S. n° 36).

CXXXVII. Varin, Archives administratives de la ville de Reims, Paris, 1839–1848, 3 tomes en 5 vol. (D.I.).

CXXXIX. Wright, Th., Political Songs of England, Londres, 1839 (Camden Society).

Список цитируемых научных работ

CXL. Adams, G., B., Council and Courts in anglo-norman England, New Haven, 1926 (Y.H.P.).

CXLI. Adams, G. B., History of England from the Norman Conquest to the death of John, Londres, 1905 (The Political History of England, edit, by W. Hunt and R. L. Poole, vol. II).

CXLII. Adams, G. B., Innocent HI and the Great Charter, M.С.С.E.

CXLIII. Adams, G. B., London and the Commune, E. H. R., 1904.

CXLIV. Adams, G. B., The Origin of the English Constitution, New Haven, 1912 (Y.H.P.).

CXLV. Alphandery, P, Les idées morales chez, les hétérodoxes latins au début du XIII siècle, Paris, 1903 (B.E.H.E., Sect, des Sc. relig., fasc. 16).

CXLVI. Anson, W. R., Loi et pratique constitutionnelles de l’Angleterre, trad. Gandilhon, Paris, 1903.

CXLVII. Arbois de Jubainville, H. d',Histoire des ducs et des comtes de Champagne, Paris, 1859–1869, 8 vol.

CXLVIII. Aubert, F., Histoire du Parlement de Paris, Paris, 1894, t. I.

CXLVIX. Aubert, F., Nouvelles recherches sur le Parlement de Paris, période d’organisation, N.R.H.D., XL, 1916 (1-er article).

CL. Audouin, Edouard, Essai sur l’armée royale au temps de Philippe Auguste. Paris, 1913.

CLI. Ault (Warren O.), Private jurisdiction in England, New Haven, 1923 (Y.H.P.).

CLII. Baldwin, J. F., The King’s Council in England during the Middle ages, Oxford, 1913.

CLIII. Baldwin, J, F., Scutage and Knight service in England, Chicago, 1897.

CLIV. Ballard, Ad., The cinque Ports under Henry II, E.H.R., 1909.

CLV. Ballard, Ad., The English boroughs in the reign of John, E.H.R., 1899.

CLVI. Ballard, Ad., The Law of Breteuil, E.H.R., 1915.

CLVII. Barker, E., The Dominican order and convocation, Oxford, 1913.

CLVIII. Bateson, Mary, The laws of Breteuil, E. H. R., 1900 et 1901

CLIX. Beaurepaire, Ch. de, La sénéchaussée de Normandie, Précis de l’Acad. des Sc. de Rouen, 1883.

CLX. Bedutemps-Beaupré, Coutumes et institutions de l’Anjou et du Maine, 1-re part., II, Paris, 1878.

CLXI. Beddoe, John, The races of Britain, Bristol, 1885.

CLXII. Bédier, Joseph, Les légendes épiques, recherches sur la formation des chansons de geste, Paris, 1908–1912, 4 vol.

CLXIII. Bémont, Ch., La Bulle Laudabiliter Mél., F. L.

CLXIV. Bémont, Ch., La campagne de Poitou, 1242–1243, Tailîebourg et Saintes, A. M., t. V, 1893.

CLXV. Bémont, Ch., De la condamnation de Jean sans Terre par la cour des pairs de France en 1202, R.H., t. XXXII, 1886.

CLXVI. Bémont, Ch., Hugues de Clers et le «de Senescalcia Franciae». Mél. G.M.

CLXVII. Bémont, Ch., Simon de Montfort, earl of Leicester. New edition, translated by E. F. Jacob, Oxford, 1930.

CLXVIII. Berger, Elie, Les Aventures de la reine Alienor, histoire et légende. Comptes rendus, A.I., 1906.

CLXIX. Berger, Elie, Les dernières années de saint Louis (Introd. au t. IV des Layettes du Trésor des Chartes, 1902).

CLXX. Berger, Elie, Histoire de Blanche de Castille, reine de France (thèse), Paris, 1895.

CLXXI. Berger, Elie, Les préparatifs d’une invasion anglaise et la descente de Henri III en Bretagne, 1229–1230, B.E.C., 1893.

CLXXII. Berger, Elie, Saint Louis et Innocent IV, Paris, 1893.

CLXXIII. Beuzart, P., Les hérésies pendant le Moyen âge et la Réforme dans la région de Douai, d’Arras et du pays de l’Alleu, Paris, 1912.

CLXXIV. Blanchet, Adrien, et Dieudonné, A., Manuel de numismatique française, II, Paris, 1916.

CLXXV. Bled, Abbé O., La zoene ou la composition pour homicide à Saint-Omer, Mém. Soc. Antiq. de la Morinie, XIX, 1884–1885.

CLXXVI. Bloch, Marc, Blanche de Castille et les serfs du chapitre de Paris, Mém. S. P., XXXVIII, 1911.

CLXXVII. Bloch, Marc, L’Ile de France (les pays autour de Paris), R.S.H., oct. 1912.

CLXXVIII. Bloch, Marc, Rois et serfs, un chapitre d’histoire capétienne (thèse), Paris, 1920.

CLXXIX. Bloch, Marc, Les rois thaumaturges, Strasbourg, 1924 (Public. de la Fac. des Lettres).

CLXXX. Boehmer, H., Kirche und Staat in England und in der Normandie im XI und XII Jahrhundert, Leipzig, 1899.

CLXXXI. Boislisle, de, Une liquidation communale sous Philippe le Hardi, Ann. Bull. S.H.F., 1872.

CLXXXII. Boissonnade, P., Histoire du Poitou, Paris, 1915.

CLXXXIII. Boissonnade, P., Du nouveau sur la Chanson de Roland, Paris, 1923.

CLXXXIV. Boissonnade, P., Quomodo comites Engolismenses erga reges Angliae et Frandiae se gesserint (1152–1328), Angoulêmes, 1893.

CLXXXV. Bolland, W. C., The general Eyre, Cambridge, 1922.

CLXXXVI. Borrelli de Serres, Recherches sur divers services publics du XIII au XVII siècle. Notices relatives au XIII siècle, Paris, 1895.

CLXXXVII. Borrelli de Serres, La réunion des provinces septentrionales à la Couronne par Phillippe Auguste, Paris, 1899 (Cl.B.H.P., 1897).

CLXXXVIII. Bourgin, G., La commune de Soissons et le groupe communal soissonnais, Paris, 1908 (B.E.H.E. fasc. 167).

CLXXXIX. Bourrilly, V. L., Etude sur l’histoire politique de la commune de Marseille, des origines à la victoire de Charles d’Anjou, Aix, 1926.

CXC. Boutaric, Edgard, Marguerite de Provence, son caractère, son rôle politique, R.Q.H., III, 1867.

CXCI. Boutaric, Edgard, Saint Louis et Alphonse de Poitiers, Paris, 1870.

CXCII. Boutmy, E., Développement de la constitution et de la société politique en Angleterre, Paris, 1912, 6e edition.

CXCIII. Boysson, R., de, Études sur Bertrand de Born, sa vie, ses oeuvres et son siècle, Paris, 1902.

CXCIV. Bracket, Auguste, Pathologie mentale des rois de France, Paris, 1903.

CXCV. Bréhier, Louis, L’Église et l’Orient au Moyen âge. Les Croisades, Paris, 1921, 4e édition.

CXCVI. Bridrey, Em., La condition juridique des Croisés et le privilège de croix(thèse), Paris, 1900.

CXCVII. Brooke, Z. N., The English Church and the Papacy from the Conquest to the reign of John, Cambridge, 1931.

CXCVIII. Broussillon, Bertrand, de, La Maison de Craon, 1.1 (1050–1373), Paris, 1893.

CXCVIX. Brown (P. Hume), History of Scotland, Cambridge, 1902.

CC. Brunner, H., Die Entstehung der Schwurgerichte, Berlin, 1872.

CCI. Brunot, F., Histoire de la langue française des origines à 1900, I, Paris, 1905.

CCII. Brussel, Nouvel examen de l’usage général des fiefs en France, Paris, 1750, 2 vol.

CCIII. Budinszky, Alexander, Die Ausbreitung der lateinischen Sprache iiber Italien und die Provinzen, Berlin,1881.

CCIV. Caix de Saint-Aymour, de, Anne de Russie, reine de France et comtesse de Valois au XI siècle, Paris, 1896, 2e édit.

CCV. Calan (Ch. de La Lande de), Mélanges historiques. Première série, Paris — Vannes, 1908.

CCVI. Callery, Alph., Histoire du pouvoir royal d’imposer depuis la féodalité jusqu’au règne de Charles V, Bruxelles, 1879.

CCVII. Cam (Miss H. M.), Studies in the Hundred Rolls, some aspects of thirteenth century administration, Oxford, 1921 (O.S., vol. VI).

CCVIII. Canel, A., Le combat judiciaire en Normandie, Mém. S.A.N., t. XXII.

CCIX. Carlyle, A. I., Political theory, from the Xth century to the XIIIth, Londres, 1915 (vol. Ill de History of medieval political theory in the West).

CCX. Cartellieri, Alexander, Die Machtstellung Heinrichs II von England. Neue Heidelberger Jahrbiicher, VIII, 1898.

CCXI. Cartellieri, AL, Philippe II. August, Kônig von Frankreich, Leipzig, 1899–1922, 5 vol. (Cf. R. H., XLV1I, 1891; LII, LIII, 1893; LIV, 1894).

CCXII. Cartellieri, AL, Richard Lôwenherz (dans «Problème der Englischen Sprache und Kultur, Festschrift fiir Johannes Hoops zum 60 Geburtstage», 1925).

CCXIII. Cartellieri, AL, Die Schlacht bei Bouvines im Rahmen der europaischen Politik, Leipzig, 1914.

CCXIV. Cartellieri, Otto, Abt Suger von Saint-Denis, Berlin, 1898 (H.S.E., XI).

CCXV. Cara, M., La Grande Bretagne romaine, nouvelles fouilles et recherches, R.H., CLIX, 1928.

CCXVI. Ckabrun, César, Les bourgeois du roi, Paris, 1908.

CCXVII. Chadwick, H. M., The origin of the English Nation, Cambridge, 1907.

CCXVIII. Chadwick, H. M., Studies of anglo-saxon Institutions, Cambridge, 1905.

CCXIX. Chalandon, F., Histoire de la domination normande en Italie et en Sicile, Paris, 1907.

CCXX. Chapot, Victor, Le monde romain, Paris, 1927 (Evolution de l’Humanité, vol. 22).

CCXXI. Chartrou, Josèphe, L’Anjou de 1103. à 1151. Foulque de Jérusalem et Geoffroi Plantagenet (thèse), Paris, 1928.

CCXXII. Chesnel P., Le Cotentin et l’Avranchin sous les ducs de Normandie., Caen, 1912.

CCXXIII. Chew (Helena M.), The ecclesiastical tenants in chief and writs of military summons, E.H.R., 1926.

CCXXIV. Cledat, Léon, Rôle historique de Bertrand de Born (1175–1200), Paris. 1879 (B. Ec. Ath. et Rome, fase. VII).

CCXXV. Cohn, E. S., The manuscript evidence for the letters of Peter of Blois, E.H.R., 1926.

CCXXVI. Colliette, L. P., Mémoires pour servir à l’Histoire du Vermandois, Cambrai, 1771–1772, 3 vol.

CCXXVII. Collinet, Paul, La frontière d’Empire dans l’Argonne et l’Ardenne au Moyen âge (extrait de «Revue d’Ardenne et d’Argonne», XI, 1908).

CCXXVIII. Compain, L., Etude sur Geoffroy de Vendôme, Paris, 1891 (B.E.H.E., fasc. 86).

CCXXIX. Coville Alf., Les états de Normandie, leurs origines et leur développement au XIV siècle, Paris, 1894.

CCXXX. Coville, Alf., Jean Petit. La question du tyrannicide au commencement du XV siècle, Paris, 1932.

CCXXXI. Daumet, G, Mémoires sur les relations de la France et de la Castille de 1255 à 1320, Paris, 1913 (B.E.H.E., fasc. 118).

CCXXXII. David, W. C., Robert Curthose, duke of Normandy, Cambridge (Mass.), 1920 (H.H.S., XXV).

CCXXXIII. Davidsohn, Robert, Philipp II. August von Frankreich und Ingeborg, Stuttgart, 1888.

CCXXXIV. Davis, H. W. C., The Anarchy of Stephen’s reign, E.H.R., 1903.

CCXXXV. Davis, H. W. C., The anglo-saxon laws, E. H. R., 1913.

CCXXXVI. Davis, H. W. C., England under the Normans and Angevins, Londres, 1905 (Oman, History of England, vol. II).

CCXXXVII. Déchelette, J., et Grenier, A., Manuel d’archéologie préhistorique, celtique et gallo-romaine, Paris, 1908–1931, 5 vol.

CCXXXVIII. Degert, A., Un ouvrier de la réforme au XIe siècle, Amat d’Oloron, R.Q.H., LXXXIV, 1908.

CCXXXIX. Degert, A., Le pouvoir royal en Guyenne sous les derniers Carolingiens et les premiers Capétiens, R.Q.H., LXXII, 1902.

CCXL. Delaborde, H. F., Les classements du trésor des Chartes antérieurs à la mort de saint Louis, B. E. C., 1901.

CCXLI. Delaborde, H. F., Jean de Joinville, Paris, 1894.

CCXLII. Delaborde, H. F., Philippe le Borgne, roi de France, Mél. Schl.

CCXLIII. Delcambre, Etienne, L’Qstrevent du IX au XIII siècle, M. A., 1927.

CCXLIV. Delcambre, Etienne, Relations de la France avec le Hainaut, 1280–1297 (thèse), Paris, 1929.

CCXLV. Delisle, Léopold, Chronologie des baillis et sénéchaux royaux, H. F., XXIV, I-re partie, 1904.

CCXLVI. Delisle, L., Chronologie historique des comtes d’Eu issus de la maison de Lusignan, B.E.С., XVII, 1856.

CCXLVII. Delisle, L., Le Clergé normand au XIII siècle, B. E. С., VIII, 1846.

CCXLVIII. Delisle, L., Étude sur la condition de la classe agricole en Normandie au Moyen âge, Paris, 1851.

CCXLIX. Delisle, L., Liste des compagnons de Guillaume le Conquérant à la Conquête de l’Angleterre, Caen, 1862 (Extr. du Bull. Monumental).

CCL. Delisle, L., Mémoire sur les opérations financières des Templiers. Mém. A. I, XXXIII, 2-e partie, 1889.

CCLI. Delisle, L., Des revenus publics en Normandie au XII siècle, B.E.С., X (2-e série, V), 1848–1849, XI (3-e série, I), 1849, XIII (3-e série, III), 1852.

CCLII. Depoin, J., Recherches sur quelques maréchaux de Philippe Auguste et de saint Louis, B.H.P., 1912.

CCLIII. Dept, G. G., Les influences anglaise et française dans le comté de Flandre au début du XIII siècle. Travaux de l’Université de Gand, fasc. 59, 1928.

CCLIV. Dept, G. G., Les marchands flamands et le roi d’Angleterre, Revue du Nord, XII, 1926.

CCLV. Despois, L., Histoire de l’autorité royale dans le comté de Nivernais, Paris, 1912.

CCLVI. Dickinson, John, The medieval conception of Kingship in the Policraticus of John of Salisbury, S., juillet 1926.

CCLVII. Dieudonné, Ad., Les conditions du denier pansis et du denier tournois sous les premiers Capétiens, B.E.C., 1920.

CCLVIII. Dieudonné, Ad., Histoire monétaire du denier parisis jusqu’à saint Louis (Extrait de «Mémoires de la S.A.F., LXXI, 1912).

CCLIX. Dieudonné, M. A., L’ordonnance de 1204 sur le change des monnaies en Normandie, Mél. Schl., II.

CCLX. Dmitrevsky, Michel, Notes sur le Catharisme et l’Inquisition dans le Midi de la France, A. M., 1923–1924.

CCLXI. Dobiache-Rojdestvenski, Olga, La vie parroissiale en France au XIII siècle d’après les actes épiscopaux (Thèse univ.), Paris, 1911.

CCLXII. Doellinger, (Ignace de) et Friedrich, J., La Papauté, trad. Giraud Teulon, Paris, 1904.

CCLXIII. Dognon, Paul, Les institutions politiques et administratives du pays de Languedoc, du XIII siècle aux guerres de religion, Toulouse, s. d. (Bibl. Mérid., 2-e s., IV).

CCLXIV. Douais, C., L’Inquisition, ses origines, sa procédure, Paris, 1906.

CCLXV. Douais, C., Les sources de l’histoire de l’Inquisition dans le Midi de la France, Paris, 1881.

CCLXVI. Douet d’Arcq, Louis, Recherches sur les anciens comtes de Beaumont-sur-Oise, Mém. S. A. P., Doc. inéd., IV, Amiens, 1855.

CCLXVII. Dubois, Gaston, Recherches sur la vie de Guillaume des Roches, B. E. С., XXX, XXXII, XXXIV (1869, 1871, 1873).

CCLXVIII. Dubois, Pierre, Les assurements au XIII siècle dans nos villes du Nord. Recherches sur le droit de vengeance (Thèse droit), Paris, 1900.

CCLXIX. Ducoudray, G., Les origines du Parlement de Paris, Paris, 1902.

CCLXX. Dufayard, Ch., La réaction féodale sous les fils de Philippe le Bel, R.H., LIX et LV, 1894.

CCLXXI. Dufour, Ch., Situation financière des villes de Picardie sous saint Louis. Mém. S.A.P., 2e série, V, 1858.

CCLXXII. Dumas, Aug., Encore la question fidèles ou vassaux, N.R.H.D. XLIV, 1920.

CCLXXIII. Duplès-Agier, Notice sur une pièce concernant la ville de Sens au XIIIe siècle, Bull. Soc. Archéol. de Sens, année 1851.

CCLXXIV. Dupont, Etienne, Recherches historiques et topographiques sur les compagnons de Guillaume le Conquérant, Saint-Servan, 1907–1908, 2 vol.

CCLXXV. Dupont-Ferrier, G., Études sur les institutions financières de la France à la fin du Moyen âge, Paris, 1930–1932, 2 vol.

CCLXXVI. Dupont-Ferri'er, G., Les officiers royaux des bailiages et sénéchaussées et les institutions monarchiques locales en France à la fin du Moyen âge, Paris, 1902 (B.E.H.E. fasc. 145).

CCLXXVII. Duvivier, Ch., La querelle des d’Avesnes et des Dampierre, Bruxelles, 1894, 2 vol.

CCLXXVIII. Ellis, Henry, General introduction to Domesday-Book, Londres, 1833, 2 vol.

CCLXXIX. Esmein, A., Cours élémentaire d’histoire du droit français. Quatorzième édit., mise à jour par R. Génestal, Paris, 1921.

CCLXXX. Esmein, A., L’unanimité et la majorité dans les élections canoniques, Mél. F., t. I.

CCLXXXI. Espinas, G., Les guerres familiales dans la commune de Douai aux XIII et XIV siècles, les trêves et les paix, N. R.H.D., 1899.

CCLXXXII. Espinay, (G. d.) La sénéchaussée d’Anjou, Extrait des Mém. Soc. nat. d’Agric. d’Angers, 1892.

CCLXXXIII. Eyton, R. W., Court, Household and Itinerary of King Henry rII, Londres, 1878.

CCLXXXIV. Fagniez, G., Etudes sur l’industrie et la classe industrielle à Paris aux XIII et XIV siècles, Paris, 1877 (B.E.H.E., fasc. 33).

CCLXXXV. Farrer, W., Honors and Knight’s fees, vol. I, Londres, 1923.

CCLXXXVI. Faure (J. A. F elix), Histoire de saint Louis, Paris, 1866, 2 vol.

CCLXXXVII. Fawtier, R., L’histoire financière de l’Angleterre (à propos de quelques travaux récents), M.A., XXXVIII, 1928.

CCLXXXVIII. Flach, Jacques, Les origines de l’ancienne France, Paris, 1886–1917, 4 vol.

CCLXXXIX. Flammermont, Jules, De concessu legis et auxilii tertio decimo saeculo (thèse), Paris, 1883.

CCXC. Flammermont, Jules, Histoire des Institutions municipales de Seniis, Paris, 1881 (B.E.H.E., fasc. 45).

CCXCI. Fliche, Augustin, La réforme Grégorienne, Paris, 1924–1925, t. I et II.

CCXCII. Fliehe, Augustin, Le règne de Philippe I-er, roi de France (thèse), Paris, 1912.

CCXCIII. Floquet, A., Histoire du Parlement de Normandie, Rouen, 1840, t. I.

CCXCIV. Fourgons, j., L’arbitrage dans le droit français airs XIII et XIV siècles, Paris, 1906.

CCXCV. Fournier, Paul, Les collections canoniques romaines de l’époque de Grégoire VII, Mém. A. I., XLI, 1920.

CCXCVI. Fournier, P., Les officialités au Moyen âge, Paris, 1880.

CCXCVII. Fournier, P., Le royaume d’Arles et de Vienne, Paris, 1891.

CCXCVIII. Fournier, P., Un tournant de l’histoire du droit, N.R.H.D. XLI, 1917.

CCXCIX. Fredericks, Jules, Robert le Bougre. Trav. Fac. Phil, de Gand, VI, 1892.

CCC. Freeman, Edward A., History of the Norman Conquest of England, Oxford, 2-e edit., 1870–1876, voj. I–IV.

CCCI. Freeman, Edward A., The reign of William Rufus and the accession of «Henry I, Oxford, 1882, 2 vol.

СССII. Freville, R., de, Etude sur l’organisation judiciaire en Normandie aux XII et XIII siècles, N.R.H.D., 1912.

СССIII. Froidevaux, FI., De regiis conciliis Philippo H Augusto regnante habitis (thèse), Paris, 1891.

CCCIV. Funck-Brentano, F., Les pairs de France à la fin du XIII siècle. Mél. G.M.

CCCV. Gasquet, F. A., Henry III and the Church, Londres, 1905.

CCCVI. Gautier, Léon, L’idée politique dans les chansons de geste, R. Q. H., VII, 1969.

CCCVII. Gavrilovitch, Michel, Etude sur le traité de Paris de 1259 entre Louis IX, roi de France, et Henri III, roi d’Angleterre, Paris 1899 (B.E.H.E., fasc. 125).

CCCVIII. Génestal, R., Le «privilegium» fori en France, du décret de Gratien à la fin du XIV siècle, Paris, 1921–1924, 2 vol. (B.E.H.E., Sciences relig., fasc. 35 et 39).

CCCIX. George, R. FI., The contribution of Flanders to the Conquest of England, R.B.P., V., 1926.

CCCX. Géraud, Hercule, Ingeburge de Danemark, reine de France, B.E.С, VI, 1844.

CCCXI. Géraud, H., Mercadier, les routiers au XIII siècle, B.E.C., III, 1841–1842.

CCCXII. Géraud, H., Les Routiers au XII siècle, B.E.С., III, 1841–1842.

СССХIII. Germing, Maxime de, La réunion des provinces septentrionales à la Couronne par Philippe Auguste, R.Q.H., LXVII, 1900.

CCCXIV. Giry, Arthur, Les établissements de Rouen, Paris, 1883–1885, 2 vol. (B.E.H.E., fasc. 55 et 59).

CCCXV. Giry, A., Histoire de la ville de Saint-Omer et de ses institutions jusqu’au XIV siècle, Paris, 1877 (B. E. H. E., fasc. 31).

CCCXVI. Giry, A., Manuel de Diplomatique, Paris, 1894.

CCCXVII. Gneist, Rudolf, Englische Verfassungsgeschichte, Berlin, 1882.

СССХVIII. Gras, N. S. B., The early English Customs System, Cambridge (Mass.), 1918 (Harvard economic Studies, XVIII).

CCCXIX. Gravier, H., Essai sur les prévôts royaux du XI au XIV siècle, Paris, 1904 (Extrait corrigé de la N.R.H.D.).

CCCXX. Green, J. R, The making of England, Londres, 1900, vol. I, 5-e édit.

CCCXXI. Green, Mrs. J. R., Henry the Second, Londres, 1903….

CCCXXII. Grenier, P. L., La cité de Limoges, son évêque, son chapitre, son consulat, Paris, 1907 (Bull. Soc. Archéol. du Limousin, t. LVII).

CCCXXIII. Grosdidier de Maton (Marcel), Le comté de Bar, des origines au traité de Bruges, 950—1301, Paris, 1922.

CCCXXIV. Gross, Ch., The Gild Merchant, Oxford, 1890, 2 vol.

CCCXXV. Guilhiermoz, P., Les deux condamnations de Jean sans Terre, B.E.C., 1899.

CCCXXVI. Guilhiermoz, P., Essai sur Torigine de la Noblesse en France au Moyen âge, Paris, 1902.

CCCXXVII. Guilhiermoz, P., Note sur les poids du Moyen âge, B.E.C., 1906.

CCCXXVIII. Guilhiermoz, P., De la persistance du caractère oral dans la procédure civile française, N.R.H.D., 3-e série, XIII, 1889.

CCCXXIX. Guilhiermoz, P., Remarques diverses sur les poids et mesures au Moyen âge, B.E.C., 1919.

CCCXXX. Guilhiermoz, P., Saint Louis, les gages de bataille et la procédure civile, B.E.C., 1887.

CCCXXXI. Guinard, Paul, Les idées de Jean de Salisbury sur l’Eglise et la Papauté, 1928 (mémoire inédit).

CCCXXXII. Guiraud, Jean, Etude sur l’albigéisme languedocien aux XII et XIII siècles, dans «Cartulaire de Notre-Dame de Prouille», Paris,w 1907, t. I.

CCCXXXIII. Guiraud, Jean, L’Inquisition médiévale, Paris, s. d.

CCCXXXIV. Guizot, Histoire de la civilisation en France, Paris, 1840, 4 vol., 3 édit.

CCCXXXV. Gütsckozu, Else, Innocenz III, und England (thèse Strasbourg), Munich, 1904.

CCCXXXVI. Guy, Henry, Adan de le Haie, Paris, 1898.

CCCXXXVII. Hall, Hubert, Court life under the Plantagenets (Reign of Henry the Second), Londres, 1890.

CCCXXXVIII. Hall, Hubert, History of the Custom revenues in England, Londres, 1885, 2 vol.

CCCXXXIX. Halphen, Louis, Le comté d’Anjou au XI siècle, Paris, 1906.

CCCXL. Halphen, Louis, Les débuts de l’Université de Paris, Studi me-dievali, nuova serie, II, Turin, 1929.

CCCXLI. Halphen L., L’essor de l’Europe (XI–XIII siècle), Paris, 1932 (Peuples et civilisations, t. VI).

CCCXLII. Halphen, L., La lettre d’Eude II de Blois au roi Robert, R.H., XCVII, 1908.

CCCXLIII. Halphen, L., Paris sous les premiers Capétiens (987–1223). Étude de topographie historique, Paris, 1909 (B. H. P.)

CCCXLIV. Halphen, L., La Royauté française au XI siècle, à propos d’un livre récent, R. H., LXXXV, 1904.

CCCXLV. Halphen, L., Les Universités au XIII siècle, R. H., CLXVI, 1931.

CCCXLVI. Harcourt (L. W. Vernon), His Grace the Steward and Trial of Peers, Londres, 1907.

CCCXLVII. Hardegen, F., Imperialpolitik Kônig Heinrichs II. von England (thèse), Heidelberg, 1905.

CCCXLVIII. Haskins, Ch. H., England and Sicily in the twelfth century, E.H.R., 1911.

CCCXLIX. Haskins, Ch. Id, The Normans in European History, Londres, 1916.

CCCL. Haskins, Ch. H., Norman Institutions, Cambridge, Mass., 1918 (H.H.S. XXIV).

CCCLI. Haskins, Ch. H., Robert le Bougre and the beginnings of the Inquisition in the Northern France, A. H. R., VII, 1902.

CCCLII. Hauréau, B., Les propos de maître Robert de Sorbon (Extr. des Mém. A. I., XXXI, 2-e part., 1884).

CCCLIII. Haver field, F. J., Introductory Sketch of Roman Britain, V. H., Hampshire, I, 1900.

CCCLIV. Haverfield, F. J., The Romanisation of Roman Britain, Oxford, 1923, 4-e édit.

CCCLV. Havet, Julien, Les couronnements des rois Hugues et Robert, R.H., XLV, 1891.

CCCLVI. Havet, Julien, L’hérésie et le bras séculier au Moyen âge jusqu’au XIII siècle, B.E.C., 1880.

CCCLVII. D'Herbomez, A., Le voyage de Philippe Auguste à Tournay en 1187, R.Q.H., nouv. série, VI, 1891.

CCCLVIII. Hirsch, Richard, Studien zur Geschichte Konig Ludwigs VII von Frankreich (thèse), Leipzig, 1892.

CCCLIX. Hodgkin, Th., History of England from the earliest times to the Norman Conquest, Londres, 1906 (Political Hist. of England, vol. I).

CCCLX. Hodson, С. E., Jung Heinrich, Konig von England (thèse), lena, 1906.

CCCLXI. Hoefft, C. Th. France, Franceis, Franc, im Rolandsliede (thèse), Strasbourg, 1891.

CCCLXII. Holdsworth, W. S., History of English Law, vol. II, Londres, 1923, 3-e éd.

CCCLXIII. Hughon, R., Histoire de la langue anglaise, II, Paris, 1930.

CCCLXIV. Huisman, G., La Juridiction de la Municipalité parisienne de saint Louis à Charles VII, Paris, 1912 (B.H.P.).

CCCLXV. Hunt, W., The English Church from its foundation to the Norman Conquest, Londres, 1899 (Stephens et Hunt, History of the English Church, vol. I).

CCCLXVI. Hutton, W. H., Thomas Becket, archbishop of Canterbury, Cambridge, 1926, 2-e édit.

CCCLXVII. Huamson, A. M., A History of the Jews in England, Londres, 1908.

CCCLXVIII. Jlwain, Ch., H. Me, The high Court of Parliament and its Supremacy, New Haven, 1910 (Y.H.P.).

CCCLXIX. Imbart de la Tour, Pierre, Les élections épiscopales dans l’bglise de France du IX au XII siècle, Paris, 1890.

CCCLXX. Jacob, E. F., The reign of Henry HI, some suggestions, T.R.H.S., 4-e série, X, 1927.

CCCLXXI. Jacob, E. F., Studies in the period of baronial reform and rebellion (1258–1267), Oxford, 1925 (O.S., VIII).

CCCLXXII. Jacob, E. F., What where the Provisions of Oxford, H., IX, 1925.

CCCLXXIII. Jarman (Th. Leckie), William Marshal, first earl of Pembroke and regent of England, Oxford, 1930.

CCCLXXIV. Jenkinson H., Financial Record of the reign of king John, M.C.C.E.

CCCLXXV. Jenks, Edward, The Myth of Magna Carta, Independent Revew, nov. 1904.

CCCLXXVI. Jordan, E., Les origines de la domination angevine en Italie, Paris, 1909.

CCCLXXVII. Jordan, E., Le Saint-Siège et les banquiers italiens, Compterendu du 3-e Congrès scient, des Catholiques, 5-e section, Science hist., 1895.

CCCLXXVIII. Jouon des Longrais, F., La conception anglaise de la saisine, Paris, 1925.

CCCLXXIX. Joyce, P. W., Social History of ancient Ireland, New York, 1903. 2 vol.

CCCLXXX. Jullian, Camille, Histoire de Bordeaux depuis les origines jusqu’en 1895, Bordeaux, 1895.

CCCLXXXI. Kechnie, W. S. Mc, Magna Carta, Glasgow, 1914, 2-e édit.

CCCLXXXII. Kern, Fritz, Die Anfange der franzosischen Ausdehnungspolitik, Tubingen, 1910.

CCCLXXXIII. Kervyn de Lettenkove, Histoire de Flandre, Bruges, 1853–1854, 4 vol.

CCCLXXXIV. Kienast, W., Die deutschen Fürsten im Dienste der Westmachte, Utrecht, 1924–1931, 2 vol.

CCCLXXXV. Kimball, Miss E. G., The judicial aspects of Frank Almoign Tenure, E.H.R., 1932.

CCCLXXXVI. Kônig, Ludwig, Die Politik des Grafen Balduin V. von Hennegau, B.C.H.B., LXXIV, 1905.

CCCLXXXVII. Krehbiel, Edw. B., The interdict, its history and its operation, Washington, 1909.

CCCLXXXVIII. Kurth, G., La France et les Francs dans la langue politique du Moyen âge, R.Q.H., LVII, 1895.

CCCLXXXIX. Labande, L. H., Avignon au XIII siècle, Paris, 1908.

CCCXC. Labande, L. H., Hist'oire de Beauvais et de ses institutions communales, Paris, 1892.

CCCXCI. La Borderie (Arthur le Moyne de), Histoire de Bretagne, Paris, 1896–1913, 5 vol.

CCCXCII. Lair, Jules, Etude sur la vie et la mort de Guillaume Longue-Epee, duc de Normandie, Paris, 1893.

CCCXCIII. Lane-Poole (Stanley), A History of Egypt in the Middle Ages, New York, 1901.

CCCXCIV. Langlois, Ch. V., et Stein, Henri, Archives de l’Histoire de France, Paris, 1891–1892, 2 vol.

CCCXCV. Langlois, Ch. V., Doléances recueillies par les Enquêteurs de saint Louis, R.H. XCII, 1906.

CCCXCVI. Langlois, Ch. V., De monumentis ad priorem Curiae Regis judiciariae historiam pertinentibus, Paris, 1887.

CCCXCVII. Langlois, Ch. V., Les origines du Parlement de Paris, R. H., XLVI, 1890.

CCCXCVIII. Langlois, Ch. V., Le règne de Philippe III le Hardi, Paris., 1887.

CCCXCIX. Langlois, Ch. V., Saint Louis, Philippe le Bel, les derniers Capétiens directs, Paris, 1901 (E. Lavisse, Histoire de France, t. III, 2-e partie).

CD. Lapsley (Gaillard), Buzones, E.H.R., 1932.

CDI. Lapsley, G. F., The County Palatine of Durham, Londres et New York, 1900 (H.H.S., VIII).

CDII. Laroière, C. de, Recherches sur la limite de la Flandre et de l’Artois. Ann. du Comité flamand de France, IV, 1859.

CDIII. Larson, L. M., Canute the great, New York et Londres, 1912.

CDIV. Larson, L. M., The King’s Household in England before the Norman Conquest, Bull, de l’Univ. de Wisconsin, n° 100, 1904.

CDV. Latouche, R., Histoire du comté du Maine pendant le Xe et le XIe siècle, Paris, 1910 (B.E.H.E., fasc. 183).

CDVI. Lazard, L., Les revenus tirés des Juifs de France dans le Domaine royal (XIIIe s.), R.E.J., XV, 1887.

CDVII. Lea, H. Ch., Histoire de l’Inquisition au Moyen âge. Trad. S. Reinach, Paris, 1900–1902, 3 vol.

CDVIII. Leclère, Léon, La Grande Charte de 1215 estelle une illusion? Mél. P., t. I.

CDIX. Lecoy de la Marche, A» La France sous saint Louis et sous Philippe le Hardi, Paris, s. d.

CDX. Lefèvre A., Les baillis de la Brie au XIII «siècle, B.E.C., 5e série, I, 1860.

CDXI. Le franc Abel, Histoire de la ville de Noyon et de ses institutions jusqu’à la fin du XIIIe siècle, Paris, 1838 (B. E. H. E., fasc. 75).

CDXII. Legrand, Léon, Les Quinze-Vingt depuis leur fondation jusqu’à leur translation au faubourg Saint-Antoine. Mém. S.H.P.,  XIII, 1885.

CDXIIbis. Legrand, Michel, Le chapitre cathédral de Langres, 1931.

CDXIII. Le Nain de Tillemont, Vie de saint Louis, roi de France, publiée par J. de Gaulle, Paris, 1847–1851, 6 vol. (S.H.F.)

CDXIV. Lépinois, E. de, Recherches sur l’ancien comté de Clermont, Mém., Soc. Acad, de l’Oise, X.

CDXV. Lespinasse, René de, Le Nivernais et les comtes de Nevers, Paris, 1909–1914, 3 vol.

CDXVI. Levé, A., La tapisserie de la reine Mathilde, dite la tapisserie de Bayeux, Paris, 1919.

CDXVII. Levett, Miss A. E., The summons to a great council, 1213, E.H.R.. 1916.

CDXVIII. Lex (Léonce), Erndes II, comte de Blois, Troyes, 1892.

CDXIX. L'Huillier (Dom A.), Saint Thomas de Cantorbéry, Paris, 1891–1892, 2 vol.

CDXX. Liebermann, Félix, The National Assembly in the anglo-saxon period, Halle, 1913.

CDXXI. Liebermann, F., The text of Henry’s Coronation Charter, T.R.H.S., new series, VIII, 1894.

CDXXII. Liebermann F., Ueber Pseudo-Cnuts Constitutiones de Foresta, Halle, 1894.

CDXXIII. Lloyd, John Edward, A History of Wales from the earliest times to the Edwardian Conquest, Londres, 1911, 2 vol.

CDXXIV. Lodge, Mrs. E. C., Gascony under English rule, Londres, 1926.

CDXXV. Loeb,'Isidore, La controverse de 1240 sur le Talmud. R.E.J., t. I à III, 1880–1881.

CDXXVI. Longnon, Aug., Atlas historique de la France depuis César jusqu’à nos jours, Paris, 1882–1889.

CDXXVII. Longnon, Aug., Atlas historique, texte explicatif des planches, 1-re partie, de 58 av. J.-C. à 1383 ap. J.-C, Paris, 1907.

CDXXVIII. Longnon, Aug., et Delaborde, H. F., La formation de l’unité française, Paris, 1922.

CDXXIX. Longnon, Aug., L’Ile-de-France, Mém. S.H.P., I, 1875.

CDXXX. Lot, Ferd., Bretons et Anglais aux Ve et VIe siècles. P.B.A., XVI, 1930.

CDXXXI. Lot, Ferd., Les derniers Carolingiens, Paris, 1891 (B.E.H.E., fasc. 87).

CDXXXII. Lot, Ferd., Etudes sur le règne de Hugues Capet et la fin du Xe siècle, Paris, 1903 (B.E.H.E., fasc. 147).

CDXXXIII. Lot Ferd., Fidèles ou vassaux? Paris, 1904.

CDXXXIV. Lot, Ferd., La frontière de la France et de l’Empire sur le cours inférieur de l’Escaut, B.E.C., 1910.

CDXXXV. Lot, Ferd., Hengist, Hors, Vortigern: la conquête de la Grande-Bretagne par les Saxons. Mél. B.

CDXXXVI. Lot, Ferd., et Fawtier, R., Le premier budget de la monarchie française, Paris, 1932 (B.E.H.E., fasc. 259).

CDXXXVII. Lot, Ferd., Quelques mots sur l’origine des pairs de France, R.H., LIV, 1894.

CDXXXVIII. Luchaire, Ach., Les communes françaises, Paris, 1890.

CDXXXIX. Luchaire, Ach., Un diplomate. Trav. et Mém., A. S. M., t. CLXXI, 1909.

CDXL. Luchaire, Ach., Histoire des institutions monarchiques de la France sous les premiers Capétiens, Paris, 1891, 2e édit, 2 vol.

CDXLI. Luchaire Ach., Hugues de Clers et le «de Senescalcia Franciae». Mél. d’Hist, du Moyen âge, t. I (Bibl. de la Fac. des Lettres de FUniv. de Paris, t. III, 1897).

CDXLII. Luchaire, Ach., Innocent III, Paris, 1907–1903, 6 vol., 3e édit.

CDXLIII. Luchaire, Ach., Lettre sur la question de l’origine des pairs de France. R.H., LIV, 1894..

CDXLIV. Luchaire, Ach., Louis VI le Gros, annales de sa vie et de son règne, Paris, 1890.

CDXLV. Luchaire, Ach., Les premiers Capétiens, Paris, 1901 (Lavisse, Hist, de France, II, 2e partie).

CDXLVI. Luchaire, Ach., Louis VII, Philippe Auguste, Louis VIII, Paris, 1901 (Lavisse, Hist, de France, III, Ie partie).

CDXLVII. Luchaire, Ach., Manuel des Institutions françaises, période des Capétiens directs, Paris, 1892.

CDXLVIII. Luchaire, Ach., Les milices communales et la Royauté capétienne, Séances et Trav., A.S.M., CXXIX, 1883.

CDXLIX.  Luchaire, Ach., Recherches historiques et diplomatiques sur les premières années de la vie de Louis le Gros (1081–1100), Paris, 1836.

CDL. Luchaire, Ach., La Société française au temps de Philippe Auguste, Paris, 1909.

CDLI. Lunt, W. S., Introduction à son édition de «The Valuation of Norwich», Oxford, 1926.

CDLII. Mackenzie, Hugh, The anti-foreign movement in England, 1231–1232. Mél. H.

CDLIII. Maitland, F. W. Introduction à son édition de «Bracton’s Note Book», Londres, 1887, t. I.

CDLIV. Maitland, F. W., Domesday-Book and beyond, Cambridge, 1897.

CDLV. Maitland, F. W., Henry II and the criminous Clerks, E.H.R., 1892.

CDLVI. Maitland, F. W., Introduction à son édition de «Select Pleas of the crown (1200–1225)», Londres, 1888 (Seîden Society).

CDLVII. Malden, H. E., Introduction à M.C.С.E.

CDLVIII. Malo, Henri, Un grand feudataire, Renaud de Dammartin, Paris, 1898.

CDLIX. De Manteyer, G., L’origine des douze pairs de France. Mél., G.M.

CDLX. Margry, A., Nouvelles recherches sur les origines des grandes baillies royales, Comité archéol. de Senlis, comptes rendus et mém., 4Э série, II, 1897–1898.

CDLXI. Marsh, F. B., English Rule in Gascony, 1199–1259. Ann-Arbor, 1912 (Univ. of Michigan histor. Studies).

CDLXII. Martin, F. E., L’affaire de Pierre de Dalbs, abbé de Saint-Pierre-de Lézat, 1253–1254. M.A.. XIII, 1900.

CDLXIII. Martin (Félix Olivier), Etudes sur les régences. I. Les régences et la majorité des rois sous les Capétiens directs et les premiers Valois, 1060–1375, Paris, 1931.

CDLXIV. Martin (Olivier), Histoire de la coutume de la prévôté et vicomté de Paris. Paris, 1922–1926, 2 vol.

CDLXV. Mathorez,]., Guillaume aux blanches mains, évêque de Chartres, Chartres, 1911 (Arch. hist, du diocèse de Chartres).

CDLXVI. Matrod, Henri, Le voyage de frère Guillaume de Rubrouck, Couvin, 1910 (Extr. des Etudes franciscaines).

CDLXVII. Maugis, Ed., Recherches sur les transformations du regime politique et social de la ville d‘Amiens, Paris, 1906.

CDLXVIII. Meyer, Paul, Les premières compilations françaises d’histoire ancienne. R., XIV, 1885.

CDLXIX. Meyer von Knonau, G., Jahrbücher des Deutsohen Reiches unter Heinrich IV. und Heinrich V., t. VII, Leipzig,  1909.

CDLXX. Meynial, Edouard, Roman-Law, dans «The legacy of the Middle Ages, edited by C.G. Crump and E. F. Jacob», Oxford, 1926.

CDLXXI. Michel, Robert, L’administration royale dans la sénéchaussée de Beaucaire au temps de saint Louis, Paris, 1910.

CDLXXII. Mills (Miss Mabel H.), Adventus vicecomitum, E.R.H., 1921.

CDLXXIII. Mills (Miss H. M.), The reforms at the Exchequer. 1232–1242, T.R.H.S., 4e série, X, 1927.

CDLXXIV. Mitchell, S. K., Studies in taxation under John and Henry III, New Haven 1914 (Y.H.P.).

CDLXXV. Molinier, Aug., btude sur l’administration de Louis IX et d’Alphonse de Poitiers, dans «Hist, du Languedoc», nouv. éd., VII, note LIX.

CDLXXVI. Molinier, Aug., L’expédition de Trencavel, dans «Hist, du Languedoc», nouv. éd., VII.

CDLXXVII. Molinier, Ch., L’Eglise et la Société cathares. R.H., XCIV–V, 1907.

CDLXXVIII. Molinier, Ch., L’Inquisition dans le Midi de la France aux XIII e et XIV siècles, Paris, 1880.

CDLXXIX. Monod, Bernard, Essai sur les rapports de Pascal II et de Philippe I, paris, 1907 (B.E.H.E., n° 164).

CDLXXX. Monod, Bernard, Le moine Guibert et son temps, Paris, 1905.

CDLXXXI. Monod, Gabriel, Le rôle de Paris dans la France du Moyen âge, R. H., CXIX, 1915.

CDLXXXII. Morice (Dom), Histoire de Bretagne, Paris, 1750.

CDLXXXIII. Morris, J. E, The Welsh wars of Edward I, Oxford, 1901.

CDLXXXIV. Morris, W. A., The Medieval English Sheriff, Manchester, 1927.

CDLXXXV. Mugnier, Fr., Les Savoyards en Angleterre au XIIIe siècle, Paris et Chambéry, 1890.

CDLXXXVI. Newman, W. M., The kings, the Court and the royal Power in France in the eleventh century, Toulouse, (thèse lettres), 1929.

CDLXXXVII. Norgate, Miss Kate, The alleged condamnation of king John by the Court of France in 1202, T.R.H.S., N.S., XIV, 1900..

CDLXXXIX. Norgate, K., England under the Angevin kings, Londres, 1887, 2 vol.

CDLXXXV. Norgate, К., John Lackland, Londres, 1902.

CDXC. Norgate, K., The minority of Henry the Third, Londres, 1912.

CDXCI. Norgate, K., Richard the Lion Heart, Londres, 1924.

CDXCII. Nowè, H., Les baillis comtaux de Flandre, des origines à la fin du XIV siècle, Bruxelles, 1929.

CDXCIII. Oheix, André, Essai sur les sénéchaux de Bretagne, des origines au XIVe siècle, Paris, 1913.

CDXCIV. Orpen, G. H. Ireland under the Normans 1169–1333, Oxford, 1911–1920, 4 vol.

CDXCV. Pabst, von, Die âussere Politik der Grafschaft Flandern unter Ferrand von Portugal, 1212–1233, B.C.H.B., LXXX, 1911.

CDXCVI. Packard, S. R., King John and the Norman Church, Harvard theological Review, XV, 1922.

CDXCVII. Packard, S. R., The Norman Communes under Richard and John, 1189–1204, Mél. H.

CDXCVIII. Pagart d'Hermansart, Histoire du bailliage de Saint-Omer (1193–1790), Saint-Omer, 1898, 2 vol.

CDXCIX. Page, William, London, its origin and early development, Londres, 1913.

D. Palgrave, Sir Fr., History of Normandy and of England, Cambridge, 1919–1921, t. I à III.

DI. Pange, Maurice de, Les Lorrains et la France au moyen âge, Paris (1919).

DII. Paris, Gaston, L’esprit normand en Angleterre, dans «La poésie du moyen âge», 2e série, 1895.

DIII. Paris, Gaston, Histoire poétique de Charlemagne, Paris, 1865, Notes additionnelles, 1905.

DIV. Paris, Gaston, La littérature normande avant l’annexion. Disc, lu à la séance publ. de la S. A. M., lre déc. 1898, 1899.

DV. Paris, Gaston, Le roman de Richard Coeur de Lkm, R., XXVI, 1897.

DVI. Pari sot, R., Les origines de la Haute-Lorraine et sa première maison ducale, Paris, 1909.

DVII. Paroto, Dr., Compotus vicecomitis, Die Rechenschaftslegung des sheriffs unter Heinrich II. von England, Berlin, 1906.

DVIII. Parsloe, C.J., Roman Britain, Hi, X, 1925–1926.

DIX. Pasquet, D., Essai sur les origines de la Chambre des Communes, Paris, 1914.

DX. Pasquet, D., An essay on the origins of the House of Commons. English translation, Notes by G. Lapsley, Cambridge, 1925.

DXI. Perrichet, Lucien, La Grande Chancellerie de France des origines à 1328, Paris, 1912.

DXII. Perrot, Ernest, Les cas royaux, Paris, 1910.

DXIII. Petit, Ernest, Hist, des ducs de Bourgogne de la race capétienne, Paris, 1885–1894, t. I à V.

DXIV. Petit, Ernest, Saint Louis en Bourgogne, Bull. Soc. Sciences de l’Yonne, 1893.

DXV. Petit-Dutaillis, Ch-, Le Déshéritement de Jean-sans-Terre et le meurtre d’Arthur de Bretagne, Paris 1925 (ou dans: R. H., CXLVII–CXLVIII, 1924–1925).

DXVI. Petit-Dutaillis, Ch., Documents nouveaux sur les moeurs populaires et le droit de vengeance, Paris, 1908.

DXVII. Petit-Dutaillis, Ch., Etude sur la vie et le règne de Louis VIII, Paris, 1894 (B.E.H.E., fasc. 101).

DXVIII. Petit-Dutaillis, Ch., Les origines franco-normandes de la Forêt anglaise. Mél. B.

DXIX. Petit-Dutaillis, Ch., Querimoniae Normannorum. Mél. Tout.

DXX. Petit-Dutaillis, Ch., et Lefebvre, G., Studies and notes supplementary to Stubbs’ Constitutional History, Manchester, 1908–1929, 3 vol.

DXXI. Pfister, Chr., Etudes sur le règne de Robert le Pieux, Paris, 1885 (B.E.H.E., fasc. 64).

DXXII. Phillips, G. J. Das Regaîienrecht in Frankreich, Halle, 1873.

DXXIII. Pirenne, H., Histoire de Belgique, t. I, Bruxelles, 1900, 5e édit., 1929.

DXXIV. Pissard, H., La guerre sainte en pays chrétien, Paris, 1912.

DXXV. Piton, C., Les Lombards en France et à Paris, Paris, 1892—1893., 2 vol.

DXXVI. Planiol, Marcel, L’ass’.se au comte Geoffroi. Étude sur les successions féodales en Bretagne. N.R.H.D., XI, 1887.

DXXVII. Plummer Ch., The life and times of Alfred the Great, Oxford, 1902.

DXXVIII. Pocauet du Haut Jussé, B. A., Les papes et les ducs de Bretagne, Paris, 1928, 2 vol.

DXXIX. Poste Marcel, Une vie de cité. Paris, de sa naissance à nos ’ jours, Paris, 1924, t. I.

DXXX. Pollard, A. F., The Evolution of Parliament, Londres, 1920.

DXXXI. Pollard, A. F., Henry VIII, Londres, new edit., 1905.

DXXXII. Pollock, F., et Maitland, F. W., The history of English Law before the time of Edward I, Cambridge, 1898, 2 vol., 2e édit.

DXXXIII. Poole, R. L., The Exchequer in the twelfth century, Oxford, 1912.

DXXXIV. Poole, R. L., Henry II, duke of Normandy, E. H. R., 1927.

DXXXV. Poole, R. L., Illustrations of the History of medieval thought and learning, 2nd edit., Londres, 1920.

DXXXVI. Poole, R. L., The publication of Great Charters by the English kings, E.H.R., 1913.

DXXXVII. Poupardin, R., Le royaume de Bourgogne, 888—1038, Paris, 1907 (B.E.H.E., fasc. 163).

DXXXVIII. Powicke, F. M; Alexander of Saint-Albans, a literary muddle, Mél. Poole.

DXXXIX. Powicke, F. M., The Angevin administration of Normandy, E.H.R., 1906 et 1907.

DXL. Powicke, F. M., The Chancery during the Minority of Henry III, E. H. R., 1908.

DXLI. Powicke, F. M., The Honour of Mortain in the Norman Infeudationes Militum of 1172. E.H.R., 1911.

DXLII. Powicke, F. M., The loss of Normandy (1189–1204), Manchester, 1913.

DXLIII. Powicke, F. M., Per judicium parium, vel per legem terrae, M.С.С.E.

DXLIV. Powicke, F. M., Some observations on the baronial Council, 1258–1260, and the Provisions of Westminster, Mél. Tout.

DXLV. Powicke, F. M., Stephen Langton, Oxford, 1928.

DXLVI. Prentout, H., Essai sur les origines et la fondation du duché de Norniandie, Paris, 1911.

DXLVII. Prentout, H., Étude critique sur Dudon de Saint-Quentin et son Histoire des premiers ducs normands, Paris, 1916.

DXLVIII. Prentout, H., Études sur quelques points d’histoire de Normandie; 1-re série, Caen 1926; 2-e série, Caen, 1929.

DXLIX. Prentout, H., Guillaume le Conquérant. Légende et Histoire, Caen, 1927.

DL. Prou, Maurice, L’acquisition du Gatinais par Philippe 1er, Ann. de la Soc. histoir. et archéol. du Gatinais, 1898.

DLI. Prou, MLes coutumes de Lorris et leur propagation aux XII et XIII siècles, Paris, 1834.

DLII. Prou, M., Esquisse de la politique monétaire des rois de France du X au XIII siècle, dans «Entre camarades», Paris, 1901 (Public, de l’Assoc. des anciens élèves de la Fac, des Lettres de Paris).

DLIII. Puymaigre, De., La Légende de Blondel, R.Q.H., t. XIX, 1876.

DLIV. Ramsay, J. H., The Angevin Empire, 1154–1216, Londres, 1903.

DLV. Ramsay, J. H., The Foundations of England, 55–1154, Londres, 1898, 2 vol.

DLVI. Ramsay, J. H., A History of the revenues of the Kings of England (1066–1399), Oxford, 1925, 2 vol.

DLVII. Ramsay, j. H., The origin of the name Pipe Roll, E.H.R., 1911.

DLVIII. Rashdall (Hasting), The Universities of the middle ages, Oxford, 1895, 2 vol. en 3 parties.

DLIX. Régné, Jean, Etude sur la condition des Juifs de Narbonne du V au XIV siècle, Narbonne, 1912.

DLX. Régné, Jean, Histoire du Vivar ais, t. II (1039–1500), Largentière, 1921.

DLXI. Reid, Miss R. R., Barony and Thanage, E.H.R., 1920.

DLXII. Rhodes, W. E., Edmund, Earl of Lancaster, E.H.R., 1895.

DLXIII. Rhys, John, Celtic Britain, Londres, 1904, 3e édit.

DLXIV. Rhys, John, et Jones, D. Bd The Welsh people, Londres, 1900.

DLXV. Richard, Alfred, Histoire des comtes de Poitou, Paris, 1903, 2 vol.

DLXVI. Richardson, H. G., The origins of Parliament, T.H.R.S., séries IV, t. XI, 1923.

DLXVII. Richardson, H. G., Richard Fitz-Neal and the Dialogus de Scaccario, E.H.R. 1928.

DLXVIII. Richemond, Em., Recherches généalogiques sur la famille des seigneurs de Nemours. Fontainebleau, 1907–1908, 2 vol.

DLXIX. Riess, Ludwig, The reissue of Henry I’s Coronation Charter, E.H.R., 1926.

DLXX. Riess, L., Zur Vorgeschichte der Magna Carta. Historische V iertel j ahr schr if t. XIII, 1910.

DLXXI. Rohricht, R., études sur les derniers temps du royaume de Jérusalem. Les combats du sultan Bibars. Archives de l’Orient latin, II, 1884.

DLXXII. Rohricht, R., Die Pastorellen, Z. К., VI, 1884.

DLXXIII. Roland, E., Les chanoines et les élections épiscopales du XI au XIV siècle. (Thèse Inst. Cath. Paris), Aurillac, 1909.

DLXXIV. Romefort, J. de, Le Rhône de l’Ardèche à la mer, frontière des Capétiens au XIII siècle, R.H., CLXI, 1929.

DLXXV. Rony, Abbè, La politique française de Grégoire VII, R. Q. H., 3-e série, XIII, 1928.

DLXXVI. Rôssler, O., Kaiserin Mathilde, Mutter Heinrichs von Anjou, und das Zeitalter der Anarchie in England, H.S.E., Heft VII, 1897.

DLXXVII. Round, J. H., La bataille de Hastings, R.H., LXV, 1897.

DLXXVIII. Round, J. H., The Commune of London and other studies, Westminster, 1899.

DLXXIX. Round, y. H., The date of the grand assize, E. H. R., 1916.

DLXXX. Round, J. H., The Domesday Survey, V.H., Essex, I, 1903.

DLXXXI. Round, J. H., The Domesday Survey, V.H., Hampshire, I, 1900.

DLXXXII. Round, J. H., The Domesday Survey, V.H., Hertford, 1,1902.

DLXXXIII. Round, J. H., The Domesday Survey, V.H., Worcester, I, 1901.

DLXXXIV. Round, J. H., The early sheriffs of Norfolk, E.H., R., 1920.

DLXXXV. Round, J. H., Feudal England, Londres, 1895.

DLXXXVI. Round, J. H., Geoffrey de Mandeville, Londres, 1892.

DLXXXVII. Round, J. H., King John and Robert Fitz Walter, E.H.R., 1904.

DLXXXVIII. Round, J. H., The officers of Edward the Confessor, E.H.R., 1904.

DLXXXIX. Round, J. H., The Saladin Tithe, E.H.R., 1916.

DXC. Russel, Josiah C., The canonization of Opposition to the King in Angevin England, Mél. H.

DXCI. Sackur, Ernst, Die Cluniacenser, Halle, 1892–1894, 2 vol

DXCII. Salzmann, L. F., Henry II, Londres, 1917.

DXCIII. Saules, G. O., Representation of cities and boroughs in 1268, E.H.R. 1925.

DXCIV. Sagous, André-E., Les mandats de saint Louis sur son trésor et le mouvement international des capitaux pendant la septième Croisade, R.H., CLXVII, 1931.

DXCV. Sheffer-Boichorst, Paul, Deutschland und Philipp II. August in den Jahren 1180 bis 1214. F orschungen zur Deutschen Geschichte, VIII, 1868.

DXCVI. Scheffer-Boichprst, Paul, Die Streit über die pragmatische Sanction Ludwigs des Heiligen. Mitteilungen des Instituts für ôsterreichische Geschichtsforschung, VIII, 1887.

DXCVII. Schmidt, Ch., Histoire et doctrine de la secte des Cathares ou Albigeois, Paris, 1849, 2 vol.

DXCVIII. Schreiber, A., Drei Beitrâge zur Geschichte der deutschen Gefangenschaft des Konigs Richard Lowenherz, Historische Vierteljahrschrift, XXVI, 1931.

DXCIX. Schreuer, Hans, Die rechtlichen Grundgedanken der franzosischen Konigskronung, Weimar, 1911.

DC. Schreuer, Hans, Ueber altfranzôsische Kronungsordnungen, Weimar 1909 (Zeitschrift der Savigny Stiftung für Rechtsgeschichte, Germ, abt., XXX).

DCI. Schreuer, Hans, Noch einmal über altfranzôsische Kronungsordnungen (Zeitschrift… Savigny, XXXII).

DCII. Schwartz, W., Der Investiturstreit in Frankreich, Z. K., XLII–XLIII, 1923–1924.

DCIII. Sée, H., Etude sur les classes serviles en Champagne (Extrait de la R. H., LVI–LVII, 1894–1895.

DCIV. Seebohm, F., English village Community, Londres, 3-e édit., 1884.

DCV. Seebohm, F., Tribal Custom in anglo-saxon law, Londres, 1902.

DCVI. Seignobos, Ch., Le régime féodal en Bourgogne jusqu’en 1360, Paris, 1882.

DCVII. Smets, G., Henri 1, duc de Brabant (thèse), Bruxelles, 1908.

DCVIII. Smith, R. A., Anglo-saxon remains, V. H., Hampshire, t. I, 1900.

DCIX. Soehnëe, F., Etude sur la vie et le règne de Henri I-er, roi de France. Positions de thèse des élèves de l’École des Chartes, 1891.

DCX. Stapleton, Th., Observations on the great Rolls of the Exchequer of Normandy (Introduction à «Magni rotuli Scac-carii Normanniae», t. I, Londres, 1840, Soc. of Antiq. of London).

DCXI. Stein, H., Le Palais de justice et la Sainte-Chapelle de Paris, Paris, 1912.

DCXII. Stein, H., Recherches sur quelques fonctionnaires royaux des XIII et XIV siècles originaires du Gâtinais, Paris, 1919 (Extr. des Ann. de Soc. hist, et arch, du Gatinais).

DCXIII. Stenton (Miss Doris M.), Introduction à son édition de «Chancellor’s Roll for the eighth year of the reign of King Richard I, 1196 (Pipe Roll, 42)», Londres, 1930.

DCXIV. Stenton (Miss Doris M.), Introduction à «The earliest Lincolnshire assize Rolls», 1202–1209, Lincoln Record Society, 1926.

DCXV. Stenton, F. M., The Danes in England, Hi, t. V. 1920–1921.

DCXVI. Stenton, F. M., Domesday Survey, V. H., Derbyshire, t. I, Westminster, 1905.

DCXVII. Stenton, F. M., William the Conqueror, Londres, 19081.

DCXVIII. Stephens, W. R. W., The English Church from the Norman Conquest to the accession of Edward I. Londres, 1901 (History of the English Church, edit, by Stephens and Hunt, t. II).

DCXIX. Stephenson, Carl, Les aides des villes françaises aux XII et XIII siècles, M.A., t. XXXIII, 1922.

DCXX. Stephenson, Carl, The aids of the English borougs, E.H.R.,  1919.

DCXXI. Stephenson, Carl, Taxation and representation in the Middle Ages, Mél. H.

DCXXII. Sternfeld, Richard, Karl von Anjou als Graf der Provence (1245–1265). Historische Untersuchungen hgg. von J. Jastrow, Heft X. Berlin, 1888.

DCXXIII. Sternfeld, R., Ludwigs des heiligen Kreuzzug nach Tunis, 1270, und die Politik Karls I, von Sizilien, H.S.E., Heft IV, 1896.

DCXXIV. Stevenson, F. S., Robert Grosseteste, Londres, 1899.

DCXXV. Stevenson, W. B., The Crusaders in the East, Cambridge, 1907.

DCXXVI. Strayer, J. R., Knight Service in Normandy in the thirteenth century. Mél. H.

DCXXVII. Stubbs, William, Histoire constitutionnelle de l’Angleterre, édit, française par Ch. Petit-Dutaillis et G. Lefebvre, Paris, 1907–1927, 3 vol.

DCXXVIII. Tait, J., The firma Burgi and the Commune in England, 1066–1191, E.H.R., 1927.

DCXXIX. Tait, J., Medieval Manchester and the beginnings of Lancashire, Manchester, 1904.

DCXXX. Tait, J., Studies in Magna Carta, Waynagium and Contenementum, E.H.R., 1912.

DCXXXI. Tanon, L., Histoire des tribunaux de l’Inquisition en France, Paris, 1893.

DCXXXII. Tardif, Ad., Date et caractère de l’ordonnance de saint Louis sur le duel judiciaire N.R.H.D., XI, 1887.

DCXXXIII. Tardif, Ad., La procédure civile et criminelle aux XIII et XIV siècles, Paris, 1885.

DCXXXIV. Tardif. J., Le procès d’Enguerran de Coucy, B.E.C., 1918.

DCXXXV. Thayer, J., B., À preliminary Treatise on evidence at the Common Law. Part I, Development of trial by jury, Boston, 1896.

DCXXXVI. Thompson (F aith), The first century of Magna Carta, Minneapolis, 1925.

DCXXXVII. Thompson, J. W., The development of the French Monarchy under Louis VI, Chicago, 1895.

DCXXXVIII. Tixier, O., Essai sur les baillis et sénéchaux royaux, Orléans,  1898.

DCXXXIX. Toeche, Theodor, Kaiser Heinrich VI., Leipzig, 1867 (J.D.G.)

DCXL. Tout, T. F., Chapters in the administrative History of Medieval. England, vol. I, Manchéster, 1920.

DCXLI. Tout, T. F., The Communitas bacheleriae Angliae, dans E.H.R., 1902.

DCXLII. Tout, T. F., History of England from the accession of Henry III to the death of Edward III, Londres, 1905 (Political History of England, t. III).

DCXLIII. Tout, T. F., Wales and the March during the baron’s wars, Londres, 1902 (Hist. Essays, Owens Colledge, Manchester).

DCXLIV. Turner, G. J., The Minority of Henri III, T.R.H.S., nouv. série, XVIII, 1904; 3-e série, I, 1907.

DCXLV. Turner, G. J., The Sheriff’s F arm. T.R.H.S., N. S., XII, 1898.

DCXLVI. Vacandard, abbé, E., Le Divorce de Louis le jeune, R.Q.H., XLVII, 1890.

DCXLVII. Vacandard, E., Vie de Saint Bernard, Paris, 1927, 2 vol., nouv. édit.

DCXLVIII. Vaissette (Dom) et dom Dévie, Histoire générale du Languedoc. Nouv. édit., Toulouse, 1874–1889, 12 vol.

DCXLIX. Valat, Georges, Poursuite privée et composition pécuniaire dans l’ancienne Bourgogne (Thèse Droit), Dijon, 1907.

DCL. Valin, Lucien, Le duc de Normandie et sa cour, Paris, 1910.

DCLI. Valois, Noël, Guillaume d’Auvergne, Paris, 1880.

DCLII. Viard, Iules, La Cour au commencement du XIV siècle, B.E.C., 1916.

DCLIII. Viard, J., La Cour et ses «Parlements» au XIV siècle, B.E.C, 1918.

DCLIV. Viard, J., L’Ostrevant, enquête au sujet de la frontière française sous Philippe VI, B.E.C., 1921.

DCLV. Vidal, J. M., Les derniers ministres de l’albigéisme en Languedoc, R.Q.H., LXXIX, 1906.

DCLVI. Vidal, J. M., Doctrine et morale des derniers ministres albigeois, R.Q.H., LXXXV, LXXXVI, 1909.

DCLVII. Villepelet, R., Périgueux et ses institutions municipales jusqu’au traité de Bretigny (Thèse lettres, Bordeaux), Périgueux, 1908.

DCLVIII. Vinogradoff, Paul, English Society in the eleventh century, Oxford, 1908.

DCLIX. Vinogradoff, P., The Growth of the Manor, Londres, 1905.

DCLX. Vinogradoff, P., Magna Carta, cap. 39, M. C.C.E.

DCLXI. Vinogradoff, P., Quelques problèmes d’histoire du Droit anglo-normand. N.R.H.D., 4-e série, 5-e année, 1926.

DCLXII. Vinogradoff, P., Villainage in England. Oxford, 1892.

DCLXIII. Viollet, Paul, Guillaume de Mandagoust, canoniste, Hist, litter. de France, XXXIV, 1915.

DCLXIV. Viollet, Paul, Histoire des institutions politiques et administratives de la France, Paris, 1890–1903, 3 vol.

DCLXV. Viollet, Paul, La Pragmatique Sanction de saint Louis, B.E.C., année 1870, Paris, 1871.

DCLXVI. Vuitry, Ad., Études sur le régime financier de la France, Paris, 1878, t. I.

DCLXVII. De Wailly, Dissertation sur les dépenses et les recettes ordinaires de saint Louis, H.F., XXI.

DCLXVIII. De Wailly, N., Note sur la monnaie tournois et la monnaie parisis de saint Louis, H.F., XXI.

DCLXIX. Walker, C. H., The date of the Conqueror’s ordinance separating the ecclesiastical and lay courts, E.H.R., 1924.

DCLXX. Walker (Williston), On. he increase of royal power in France under Philip Augustus (thèse), Leipzig, 1888.

DCLXXI. Wallenskôld, A., Introduction à l’édit, critique de «Les chansons de Thibaut de Champagne, roi de Navarre», Paris, 1925 (Soc. des Ane. Textes).

DCLXXII. Wallon, H., Saint Louis et son temps, Paris, 1875, 2 vol.

DCLXXIII. Waquet, Henri, Le bailliage de Vermandois aux XIII et XIV siècles, Paris, 1919 (B.E.H.E., fasc. 213).

DCLXXIV. Warnkonig et Stein, Franzosische Staats und Rechtsgeschichte, Bâle, 2-e édit., 1875, 3 vol.

DCLXXV. Weinbaum, Martin, Verfassungsgeschichte Londons, 1066–1268, Stuttgart, 1929 (Beihefte zur Vierteljahrschrift fiir Sozial und Wirtschaftsgeschichte, hgg. von H. Aubin XV Heft).

DCLXXVI. White, A. B., The name Magna Carta, A.H.R., 1915.

DCLXXVII. White, A. B., Some early instances of concentration of representatives in England, A.H.R., XIX, 1914.

DCLXXVIII. White, A. B., Was there a «Common Council» before Parliament? A.H.R., XXV, 1919–1920.

DCLXXIX. Whitwell, R. J., Italians Bankers and the English Crown. T.R.H.S., new series, XVII, 1903.

DCLXXX. Whitwell, R. J., The revenue and expenditure of England under Henry III, A.H.R., 1903.

DCLXXXI. Winkelmann, Eduard, Kaiser Friedrich II.» Leipzig, 1889–1897, 2 vol.

DCLXXXII. Yver, Jean, L’interdiction de la guerre privée dans le très ancien droit normand. (Semaine de Droit normand, 1927, N.R.H.D., 4-e série, t. VI).

DCLXXXIII. Zeller, Gaston, La Réunion de Metz à la France, Paris, 1926 (Public, de la Fac. des Lettres de Strasbourg, fasc. 35).

Примечания

1

Напомним, что собственно феодальный строй складывался медленно в течение всего изучаемого здесь периода.

2

См. классическое изложение Luchair'a о событиях 937 г. и о происхождении рода Капетингов (CDХL, I, В вед.), а также F. Lot (CDXXXI, kh. II, прил. XI).

3

Библиография в CDXXVII, стр. 209, № 1. В особенности см. CDXXIX, стр. 1–28; DXXI. гл. III; CDXXXII, стр. 187, № 4; CDLXIV, I, стр. 29–36.

4

Такая неопределенность существовала уже и во франкскую эпоху. См. CCCLXXXVIII, стр. 337 и сл.

5

Формула королевских грамот — Regnum Francorum. Уже в текстах X в. попадается выражение Regnum Franciae; в просторечии, по-видимому, говорили; «король Франции», а не «король франков» (CCCXVI, стр. 320). Что же касается так называемого «герцогства Франции» (duché de France), то во времена Каролингов такового не существовало; был только «dux f rancorum» нечто вроде вице-короля.

6

Ср. CDLXXX, стр. 240.

7

CCXXXIX; CDXXXI, стр. 292; CDXXXIII, стр. 121.

8

CDXXVI, табл. XI; CDXXVII, стр. 215 и сл.; CDXXVIII, стр. 19–20, а также работы, цитированные ниже.

9

См. главу, написанную Albert'oм Grenier, в CCXXXVII, т. V, гл. V.

10

См. слово Limes в Real Encgcl opadie Pauly и Wissowa.

11

DCLXXXII, стр. 27, прим. 2.

12

CCXXVII, стр. 9.

13

CCXI, T. I, стр. 52, 64 и прил. стр. 134–135; т. III, стр. 120; т. IV, стр. I, 40. Впрочем, границы административных округов во Франции в средние века были также неопределенны, как и внешние границы, CCLXXVI, стр. 18–20; CCLXXV, стр. 50.

14

CCXCII, стр. 164–165, CDXXXIV, стр. 5 и сл.; DVI, стр. 374; DCVI, стр. 3–4; DLXXIV.

15

CCCLXXXIV, стр. I, 8.

16

DCLIV, стр. 316 и сл.; CCXLIII, стр. 241 и сл.; CCXLIV; предисл. и passim.

17

XXXVI, стр. 39.

18

LXXII, IV, № 5439.

19

CCCLXXXIV, I. Введение.

20

Там же, стр. 23.

21

Там же, стр. 15 и сл.

22

DI, ч. 1-я.

23

ССIII, стр. 81–116.

24

См. резюме, сделанное в CCI, т. I, стр. 296 и сл.

25

См. карту писанного права, в общем вполне соответствующую карте филологической, в DCLXXIV, в конце т. II, или же у I. Brissaud, Cours d'Histoire du droit français, т. 1, 1904, стр. 152.

26

XCVIII, стр. 89.

27

CCLXXXVIII, а именно, тт. III и IV; ср. CCCXLIV, стр. 275–281; CDXXXIII; CCLXXII, стр. 159 и сл., 347 и сл.

28

СDXХXII, стр. 353–354.

29

DXXI, стр. 271–299; CDXXXII, стр. 199–215; СXXХIII, гл. III и IV; CCLXXXVIII, IV, стр. 519 и сл.

30

СОХХХII, гл. V и VI; DXXI, стр. 209–245; DCIX, стр. 48 и сл.; CCCХХХIХ, гл. I–II; CDXL, гл. II, стр. 205 и сл.; CDXVIII.

31

DXXI, стр. 209; CDXXXII, стр. 190; CDXXVIII, стр. 45–47.

32

Каролингское слово «fiscus» скоро выйдет из употребления. Позже, в некоторых текстах, мы находим слово «potestas». Во времена Филиппа-Августа, слово «domi,acum» употребляется еще редко.

33

CDXXXII, стр. 187–189; DXXI, стр, 86 и сл., 206–207, 246 и сл.; ССХСII, стр. 123 и сл.; CDLXXXVI, гл. V.

34

Общую библиографию см. в CDXXXII, стр. 361 и сл., и в CCLXXIX, стр. 166, прим. 116.

35

CDXXXII, стр. 216 и сл.

36

Эти вопросы были подробно изучены в DXXII, стр. 17 и сл., и в CCCLXIX.

37

СDXXXII, прил. XIV.

38

Отсюда прозвище Capet или chapet (одетый в духовную мантию). Это прозвище, данное хронистами XI в. отцу Гуго, стало прибавляться к имени последнего лишь начиная с XII в. Название «Капетинг» сочинено, невидимому, английским хронистом Раулем Диси (СDХХXII, прил. VI).

39

См. превосходное изложение F. Lot'a; СDXXXII, гл. II и IV; DXXI, стр. 41 и сл.

40

CLXXIX, кн. I, гл. II, кн. II, гл. III, прилож. III.

41

H. F. XI, 32. Этот документ составлен не позднее первой четверти XII в. (Prou: СIII, стр. XXIV и 16 2). Hans Schreuer вновь издал и тщательно изучил Ordines ad consecrandum regem XIII века DXCIX, ВС, DCI.

42

Т. е. применение обычаев.

43

Формула одной грамоты Роберта; DXXI, стр. 146.

44

См. тексты, цитируемые в CLXXIX, стр. 73 и сл., 120 и сл., 186 и cл.

45

CLXXIX, кн. I, гл. I; DXXI, cтp. 34 и сл., 169 и сл. кн. III, гл. IV.

46

CBXL, I, стр. 40 и сл.

47

XXI, стр. 10, 12–14, 42, 184–186, 190, 216, 300 и т. д.; ср. CLXII, а именно заключения в т. I и IV; IV, стр. 437 и сл., III, стр. 185, и сл. CCCVI, стр, 79 и сл.; DIII, стр. 345 и сл., и добав. прим. стр. 544 CCCXL.

48

По всему этому вопросу см. CDXL, I, кн. I, гл. II; DCLXIV, II, стр. 46 в сл.; работы Hans Schreuer'a в особенности DXCIX.

49

Мы установили (DXVII, Введ., стр. XII), что переход королевской власти к сыну с самого момента смерти отца установился лишь с 1223 г.

50

CXI, кн. IV, гл. XI, стр. 132.

51

CCLXXX, стр. 357 и сл.; DCLXIII, стр. 35 и сл.

52

См. теории Аббона де Флери о всемогуществе избранного короля в его Collectio canonum, посвященной королям Гуго и Роберту: I, стр. 478–480.

53

CDXXXI, сто. 108–109.

54

DXXI, стр. 40, 49, 141–142; CDXXXI, стр. 216, 241–242; CСCLV стр. 290 и сл.

55

С XII в. оно стало бесспорным.

56

DXXI, стр. 71–83; CDXL, I, стр. 79–81; DCIX, стр. 45 и сл.

57

CCXCII, стр. 2–4.

58

Для всего нижеследующего см. CDXXXII; DXXI, кн. II, гл. IV; CDXL, т. I; CDLXXXVI, гл. III.

59

XLIV, стр. 454, 457–460, 470 и т. д.

60

I, стр. 478.

61

DXXI, кн. III, гл. V; CDXL, II, стр. 215–241; CLXXXIII, стр. 19 и сл.; CCIV, стр. 13 и сл.; DXXXVIII, ч. 1-я, гл. от III до V.

62

В предупреждение какого бы то ни было преувеличения в этом отношении см. DCLXXXIII, стр. 21–22.

63

CDXL, т. I, стр. 37–90, т. II, стр. 205–206, 252–253; CCCXXXIV, IV, стр. 103–107.

64

СССХIII, стр. 287 и cл.; ср. DXXI, стр. 239–243; СDХХХII, прил. XI; CDXXXIII, стр. 163–164.

65

См. в особенности CLXI; DLXIII. Для общей истории Англии до нормандского завоевания можно рекомендовать краткое изложение в CCCLIX и в С.М.Н., т. I–III.

66

CCXVII, стр. 1 и сл.; CDXXXV, стр. 19; CDXXX.

67

Мы не будем здесь говорить о скандинавской оккупации, интересной с юридической точки зрения. См. DCLVIII, стр. 4–11, и уточнение вопроса DCXV, стр. 173–177.

68

Вопрос этот возбуждает еще очень много споров. См. DVIII, стр. 321–326; F. J. Haverfield (CCCLIV; CCCLIII, стр. 265 и сл., и т. д.) преувеличивает римское влияние; ср. СССХХ, стр. 1 и сл., в особенности DCLIX, кн. 1, гл. II.

69

О современном состоянии раскопок см. CCXV (где дается и библиография); ср. ССХХ, ч. 3, гл. X.

70

Странная теория Seebohm'a (DCIV, гл. X) теперь уже не в ходу.

71

Право и цивилизация самих англо-саксов проникнуты духом клана, родства, мало благоприятствующим развитию королевской власти; следы этого сохранились даже после нормандского завоевания. См. DCV, в особенности стр. 508.

72

DCLIX, кн. I и II, стр. 365; ср. оговорки Maitland'a, CDLIV, стр. 20, 21.

73

DCVIII, стр. 376; DLXIII, стр. 108–110.

74

LXXIV; CCXXXV, стр. 418 и cл.; Gross, Sources and Literature of English History, изд. 2-e, 1915 r., § 36–37.

75

DCLVIII, стр. 390 и сл.; CBLIV, стр. 340–350; замечания Stubs'а (DCXXVH, I, стр. 97 и сл., 105, 111 и сл.) сохранили еще свое значение.

76

DCXXVIII, I, стр. 118 и сл.; DCLVIII, стр. 96-107; ср. CCXVIII, стр. 239–248.

77

Англия делится на 729 hundreds или (в областях колонизованных скандинавами) wapentakes. См. таблицу в DCXXVII, I, стр. 123.

78

DCXXVII, I, стр. 129 и сл.; DCLVIII, стр. 90–96; CCXVIII, гл. VIII.

79

DCXXVII, I, гл. VIII; CCCLXV; CDXX, стр. 3–4, 30–33.

80

Слово гептархия не имеет никакого значения. Оно указывает только на то, что существовало семь королевств, более значительных, чем другие.

81

CCCIIX, гл. VI и сл.; DXXVII.

82

DCXXVII, I, стр. 221 и сл.

83

CCXVIII, гл. V и VIII, CDLXXXIV, стр. 1 и сл.

84

DCLVIII, First Essay, стр. 14 и сл.

85

DCXXVII, I, стр. 173 и сл., 221 и с л.; CLXXIX, стр. 73, 464–467; ср. CCLVIII, стр. 356 и сл.

86

Наиболее полное исследование его принадлежит F. Liebermann'y, CDXX; DCXXVII, I, стр. 154–181; ср. CCXVIII, гл. IX, и Excursus, IV; CCXXXV, стр. 428–429.

87

См. CDLIV. стр. 1 и сл. Domesday: dies judicii. (Книга Страшного суда.)

88

CCLXXVIII, II, стр. 511–514; ср. CCCXVII, стр. 103; DLV, I, стр. 512; CDLIV, стр. 17 и сл. Люди, упоминаемые в Domesday, являются большей частью домохозяевами, но иногда в перечисление могут входить также женщины и дети.

89

По Ellis'у (CCLXXVII) Domesday-Book насчитывает 108 407 villani, 82 119 boгdarii, 6 803 cotarii или coscets и только 25 156 servi, которые в большинстве случаев очень близки к рабам. Об англо-саксонских сервах: CDLIV, сто, 25 и сл.

90

CDLIV, стр. 36–66; DCLXII, стр. 89 и сл.; DCLIX, стр. 332 и сл.; DCLVIII, стр. 446 и сл.

91

CDLIV, стр. 66–79, 103–107 и passim; DCLIX, стр. 340–343; DCLVIII, стр. 431–446; DLXXXV, стр. 30–34.

92

CDLIV, стр. 161 и сл.; DCLVIII, стр. 403 и сл.

93

CDLIV, стр. 69–76, 163 и сл. (ср. критику Roimd'a в V. Н. Worcestershire, I, стр. 230–251); DCLIX, стр. 212 и сл.; DCLVIII, First Essay; DCXXVII, I, гл. VII.

94

DCLIV, стр. 154 и сл.; DCLIX, стр. 293 и сл.

95

DXLVI; DXLVII; CCCL, стр. 4 и сл., 241 и сл.; CDXXXIII, стр. 177 и сл.

96

D; СCС, I, гл. IV, II, гл. VII, III, гл. XII; СCCXCII; DXLVII, стр. 292 и сл. CDXLV, стр. 53 и сл.

97

О «королевстве нормандском» DCL, стр. 26 и сл.; DXLVII, стр. 367 и сл.

98

CCLXXXVIII, III, стр. 88 и сл. Для нижеследующего изложения см. CCCL, гл. I; DXLII, гл. III; DCL; CCXXIX, гл. II; CLXXX, стр. 3–42.

99

О скандинавском, по-видимому, происхождении «нормандского мира» см. DCLXXXII; ср. DXLII, стр. 93 и сл.

100

Consuetudines et justicie, опубликов. в CСCL, стр. 281 и сл.

101

CCXIX, ч. 1-я и 3-я; CCCXLIX, гл. VIII.

102

Обо всем нижеследующем очень тенденциозно говорит Е. A. Freeman в своей книге (ССС, т. I–III), которую надо читать с осторожностью. Можно рекомендовать сжатое изложение в CCCLIX, гл. XXV, XXVI.

103

DXLVIII, 1-я серия, стр. 73 и сл.

104

Ср. продолжателя англо-саксонской хроники, который жил при его дворе, CХХV, I, стр. 219–221.

105

CDIII.

106

Три семьи — Эдуарда Исповедника, Вильгельма и Гартакнута — породнились между собой вследствие двукратного замужества Эммы Нормандской. Эмма, дочь герцога Ричарда II и сестра герцога Роберта Дьявола (отца Вильгельма Незаконнорожденного), вышла замуж за англо-саксонского короля Этельреда (низложенного в 1013 году Свейном), а затем за короля Кнута Великого. Эдуард был одним из ее детей от первого брака и являлся, таким образом, двоюродным братом Вильгельма. Гартакнут был сыном. Кнута и Эммы.

107

DLXXXVIII, стр. 90–92; CDIV, стр. 193 и сл.

108

Welisce men — чужестранцы (CXXV, I, стр. 173, и глоссарий).

109

См. различные версии по этому поводу в CCXCII, стр. 198–201.

110

Об этой вышивке, сделанной, без сомнения, скоро после завоевания, см. особенно CDXVI; DXLVIII, 1-я серия, стр. 51 и сл.

111

О завоевании см. CCC, III, гл. XIII–XVI; DCXVII; сжатое изложение хроник в CCXCII, стр. 201 и сл. О спутниках Вильгельма: CCCIХ, стр. 83–97; CCXLIX; CCLXXIV; DXLIX, прил. I.

112

См. в особенности DLXXV. I, стр. 61–77.

113

DCXXVII, I, стр. 319. По вопросу об избирательной королевской власти см. дальше, кн. II, гл. 1, § 4.

114

Политическая история царствований Вильгельма I, Вильгельма II Рыжего а Генриха I Боклерка в ССС, т. IV и V; СССI.

115

По всем вопросам, о которых будет речь дальше, главным авторитетом остается Stubbs, DCXXVII, I, гл. IX–XI, стр. 306–541; ср. CCCXVII, стр. 94 и сл.

116

Генрих I начнет пользоваться фламандскими наемниками: CCCLXXXIV, I, стр. 47 и сл., 59 и сл.

117

Corbett в С.М.H., V, стр. 507 и сл.

118

CDLXXXIV, гл. I–II.

119

DCXL, I, стр. 67–96.

120

См. исследования Petit-Dutaillis и Lefebvre'a: DXX, I и III, или в DСXXVII, I, стр. 804 и сл., и III, стр. 732 и сл.; DLXXVIII; XXXIII; DXXXIII и т. д. (библиография в примечаниях к нашим Etudes).

121

Они были приведены в DCXXVII, I, стр. 479–480, примечания.

122

См. тексты, цитированные в СDХХ, стр. 75 и сл.

123

Это изложение следовало бы развить, внести в него оттенки, смягчить при помощи вопросительных знаков. Но нам во всей этой книге вообще не будет хватать места, чтобы указывать основания, почему мы избрали то или другое толкование. Ср. Gneist, CCCXVII» стр. 201 и сл.; Stubbs, DCXXVII, I, стр. 433 и сл., и примирительный тезис Liebermann'a, CDXX, стр. 75 и сл.

124

В нормандскую эпоху королевская курия не была еще завалена судебными делами. Вильгельм I щедро жаловал право суда своим баронам и церквам (см. DCLVIII, стр. 110 и сл.), а дела, которые король оставлял за собой, по-прежнему разбирались на собраниях графства, если только они не касались какого-нибудь барона или не представляли собой громкого процесса. Однако учреждение разъездных судей, по-видимому, восходит к царствованию Генриха I; см. DXXXII, I, стр. 109, ср. нашу кн. II, гл. II.

125

CDLIV, стр. 152; DXXXII, I, стр. 234 и сл., 297.

126

CDLIV, стр. 151 и сл.; DXXXII, I, стр. 232, 296, 356, 407; DCLIХ, стр. 293 и сл.; мой общий очерк в DXX, I, стр. 52 и сл.; или в DCXXVII, I, стр. 810 и сл.

127

Самые глубокие исследования по этому трудному вопросу принадлежат Round'y в V.Н. См. мое примечание и библиографию в DХХ, I, стр. 21, прим. 2, или в DCXXVII, I, стр. 783, прим. I.

128

О виланском держании до и после завоевания: DCLXII, стр. 43 и сл., 89 и сл., 127 и сл., 218 и сл.; DCLIX, стр. 296 и сл., 339 и сл.; CDLIV, стр. 38 и сл., 60 и сл.; мою статью о происхождении манора в DXX, I, стр. 1 и сл., или в DCXXVII, I, стр. 782 и сл.; и выше, стр. 42–43.

129

CDLIV, стр. 62–63; DCXXVII, I, стр. 785.

130

DCLIX, стр. 299 и сл. Описание манора в DCLXII, стр. 314 и сл.

131

CCXLVIII, стр. 137 и сл., 251.

132

DLXXXI, стр. 427–428.

133

DXXXII, I, стр. 408–409.

134

DХХХII, I, стр. 291 и сл.; DCXXVIII, I, стр. 676–677, 815.

135

Этот вопрос был окончательно разрешен Rounc Toivi: DLXXXV, стр. 225 и сл.; а также DLXXXVI, стр. 103 и сл., и DLXXXIII, I, стр. 250–251, и т. д. См. мое исследование DCXXVII, I, стр. 814–823.

136

Пять тысяч: DLXXXV, стр. 264–265, 292.

137

DXXXII, I, стр. 411–412.

138

DCXXIX, стр. 14 и сл.; ССХХIII, стр. 161–169.

139

DLXI, стр. 161–199; CDLXXXIV, стр. 75.

140

DCXXVII, I, стр. 437 и сл. Исключение надо сделать для графов-палатинов пограничных областей (Дургэм, Честер, Ланкастер), которые были у себя в графстве суверенами: CIII, стр. 31.

141

См. исследования Round'a: DLXXX, стр. 353; DLXXXI, стр. 421–422; DLXXXII, стр. 277; ср. DCXVI, стр. 305; CCLXXXV, предисл., стр. V.

142

В особенности в Нормандии; ср. DCL, стр. 49.

143

DXXXII, I, стр. 240 и сл. По расчетам, сделанным на основании данных D.-Book, английская церковь владела манорами, приносящими в общем 19 200 фунтов, тогда как земельные доходы 170 баронств доходили до 30 350 фунтов.

144

Обо всем нижеследующем см. DCXXVII, I, стр. 346 и сл.; CLXXS, стр. 79 и сл.; DCXVIII, гл. I–VI.

145

Весьма вероятно, что с апреля 1072 г. См. LXXIV, III. стр. 274–275; DCLXIX, стр. 399–400.

146

DCXVIII, гл. V; CXLIV, стр. 23 и прим.

147

XVII, Введ., стр. VII и сл. О царствовании Генриха I см. DCXXVII, I, стр. 371–388; DCXVIII, гл. VI; CXLI, гл. VI–VIII; CCXXXVI, гл. IV.

148

Как можно судить по имеющимся рукописям, она подписана тремя епископами, причем имя одного из них варьируется, графами Уорвика и Нортгемптона, и четырьмя или шестью баронами. Впрочем, рукопись, изданная Либерманном, прибавляет: «и многими другими» (CDXXI, стр. 40–41; ср. LXXTV, I, стр. 521–523, и III, стр. 282; DLXIX, стр. 321–331).

149

Таково мнение G. В. Adams'a, CXLIV, стр. 27.

150

См. дальше, кн. II, гл. II, § IV.

151

DII, стр. 68–74.

152

DCIX, стр. 47 и след.; CDXLV, стр. 161 и сл.

153

ССХСII, стр. 32 и сл. и passim; CXCIV, стр. 213–218.

154

Вопрос этот темный. Ср. Luchaire; CDXLIX, стр. 19 и сл., 45 и сл.; CDXLIV, Введение, стр. XXI и сл., и прил. III, а также Fliche, CCXCII, стр. 78 и сл.

155

CDXLIV, стр. XI и сл.; CDXXLV, стр. 311 и сл.; CXCIV, стр. 219 и сл.

156

CXXXV, стр. 9.

157

CXXXV, стр. 123.

158

CCCLVIII, стр. 4–5.

159

Вопрос о регентстве в XI и XII вв. выяснен Olivier Martia'on. См. CDLXIII, стр. 12 и сл.

160

CCXIV; DCXXVII, стр. 52 и сл.; CDXLIV, стр. LVII и сл.; CDXLVI, стр. 20 и сл. Акт, в котором король называет Сугерия «мой близкий и верный советник», относится ко времени не ранее 1124 г. (CDXLIV» № 348); ср. CCXIV, стр. 20.

161

CXXXV, стр. 9 и 41.

162

CXXXIV, стр. 281.

163

ССХСII, кн. II, гл. I.

164

См. СХХХ, стр. 15 Fliche, ССХСII, стр. 113, 119–120, полагает, что «при Гуго Капете и Роберте Благочестивом существовал только канцлер»; Pfister, DXXI, стр. 147, ничего не решается утверждать.

165

Список высших должностных лиц в СIII, стр. CXXXVI и сл.; и в CDXLIV; прил. V.

166

СIII, стр. CXXXVI и сл.; DXI, стр. 106–107.

167

ССХСII, стр. 269 и сл.

168

ССХСII, стр. 166 и сл., 248 и сл., 499 и сл.

169

Король отпустил на волю серва, принадлежавшего Фульку, графу анжуйскому, по просьбе этого последнего, в 1069 г. (СIII, № XLI, стр. 118). Ср. акты Роберта Благочестивого в DXXI, стр. LXII–LXXXVI, и Генриха I в СХХХ.

170

Наследственность ленов изображается как факт общераспространенный в небольшом систематическом трактате, написанном между 1095 и 1136 гг., которым начинается знаменитый ломбардский сборник Libri Feudorum (он встречается в конце древних изданий Corpus juris Civilis).

171

DL, стр. 177–190.

172

CCXCII, стр. 138 и сл.; CDXXVIII, стр. 70 и сл.

173

CDXLVI, стр. LXV и сл.

174

CDXLIV, стр. LXVII и сл.; CDXLV, стр. 314 и сл.

175

CDXL, т. II, стр. 117 и сл.; CDXLV, стр. 328–329.

176

CDXLIV, стр. XLII и сл.

177

XLV, стр. 24 и сл., 151–153; CDXLIV, стр. XCV–CIII.

178

CDXLIV, стр. CXIV–CXVI.

179

LXXXII, стр. 217, № 391; CDXLIV, № 348, 349, 358; CDLXXI, стр. 273–279; CDLXXX, стр. 238 и сл.

180

CCCLVIII, стр. 1–16.

181

CCCLXIX, стр. 222 и сл., 319 и сл., 360 и сл.; CCXCI, I, стр. 18 и сл.

182

О первых Капетингах, особенно о Генрихе I; DCII, т. XLII, стр. 258 и сл.; CСCLXIX, стр. 366, 439; CCXCI, I, стр. 29–103.

183

ССХСII, стр. 409 и сл.; о выборах аббатов, стр, 490 и сл.; DCII, стр. 271 и сл.

184

LXII, стр. 98–99.

185

ССХСII, стр. 342–343, 417, 436, 441, 491–492.

186

О происхождении этого слова, обозначающего «свободу прелюбодеяния», см. CCXCI, I, стр. 31, № 2.

187

LXXXIX, стр. 162–190; ср. CCXCI, I, стр. 175–264.

188

Это движение было описано во всей его полноте Fliche'eм; CCXCI, стр. 39 и сл.

189

Классическим трудом по истории Клюни в X и XI вв. является DXCI. Участие Клюни в реформе, вызывающее очень много споров, оценено, по-видимому, с полной справедливостью в CCCLXIX, стр. 374–375.

190

ССХСII, стр. 451 и след.

191

CCXCI, I, стр. 129 и сл.

192

См. особенно интересную и страстно написанную работу Doel linger'а CCLXII.

193

Капитальные труды по этому вопросу Раul'я Fournier, W. М. Peitz'a и Fliche. Библиографию см. в CCXCI, II, стр. 425 и сл.

194

СVIII, стр. 130–131.

195

СVIII, стр. 201–208. О канонических сборниках, сделанных по распоряжению Григория VII для аргументирования его dictatus, см. особенно ССХСVIII И CCXCV. Мы не могли воспользоваться вторым томом (потому что он только что вышел) Histoire des collections canoniques qn Occident, P. Fournier и G. Le Bras.

196

15 марта 1081 г.: СVIII, стр. 552. Об этом письме см. CCIX, стр. 94–98, CCXCI, II, стр. 389 и сл., и статью Соchiе в Rev. d 'Hist, eccl, V, 1904 г. стр. 588–597.

197

CCCLXIX, стр. 476 и сл.

198

CCXCI, II, стр. 112 и сл., 210 и сл.; CCXXXVI, стр. 33–84; DLXXV, стр. 5 и сл.

199

Для всего дальнейшего изложения обильные подробности и ссылки см. В ССХСII, кн. IV; ср. CDLXXIX, CCXXVIII, гл. XV и XXIII–XXVI.

200

DLXXV.

201

H.F., т. XIV, стр. 778–780.

202

CСCLXIX, стр. 398 и сл.; DСII, XLIII, стр. 92 и сл.

203

Наше толкование будет немало отличаться от того, которое дает Luchaire, CDXLIV, В вед., гл. VI и VII. DСХLVII, особенно I, стр. 264 и сл. (интересно, но в стиле житий святых).

204

Самый характерный из актов непосредственного вмешательства Людовика VI, довольно редких, это хартия, подтверждающая вольности Сен-Корнейль-де-Компиень (CDXLIV, № 632): король запрещает священникам иметь сожительниц; клирикам, еще не получившим посвящения, предоставлена свобода.

205

См. резкие обличения его Ивом Шартрским и святым Бернардом (H.F., т. XV, стр. 110, 547) и письмо Ива к Этьену де Гарланду, стр. 166.

206

Он вообразил, что может, не посоветовавшись с королем, передать должность сенешала своему зятю.

207

См. тексты B CDXLIV, № 505, 506, 518, 519, 531, 546.

208

CCCLVIII, стр. 17–54.

209

CCCLVIII, стр. 23–38; CXLVII, II, стр. 344 и сл.; DCXLVII, II, стр. 183 и сл.

210

Письмо Сугерия, 1149; СХХХIV, стр. 256.

211

СССХХХIХ, стр. 1 и сл.; CDV, гл. IV–VII; ССХСII; стр. 223 и сл.

212

Это прозвище Plantagenet произошло, несомненно, оттого, что Жоффруа, будучи страстным охотником, любил ланды, покрытые цветущим дроком (genêts) (СССХХI, стр. 6). Правильнее говорить Плантегенет, а не Плантагенет.

213

CCXXI, стр. 4 и сл.; DLXV, II, стр. 12 и сл.

214

Первая хартия Стефана; СХХХIII, стр. 142.

215

DCXXVII, I, стр. 389–391; DLXXVI, ч. 2-я.

216

DLXXXVI, стр. 8 и сл., 30, и прил. В.

217

DLXXXVI, стр. 27.

218

XVII, стр. 8–10.

219

Для нижеследующего см. DCXXVII, I, стр. 394 и сл.; DLXXXVI; DLXXVI, ч. 3-я и 4-я.

220

Подлинный текст в СХХХIII, стр. 139. Относительно значения титула domina: DLXXXVI, стр. 70 и сл. Не было ли dominus временным титулом наследника престола, который он принимал до своего коронования? Rossler, DLXXVI, стр. 424 и сл., отрицал это.

221

Границы (впрочем, очень изменчивые) указаны в CCXXXIV, стр. 631.

222

DLXXXVI, стр. 43 и сл., 98 и сл.

223

Герцогом Нормандии Генрих был уже с 1149 г.; DXXXIV, стр. 569 и сл.

224

СVI, I, № 56, стр. 61.

225

DCXLVI, стр. 408 и сл.; CCCLVIII, стр. 51 и сл., 58 и сл., 79 и сл.; CLXVIII, стр. 702 и сл.

226

Они действительно не были в такой степени родства, при которой брак был воспрещен; их общим предком был Тибо Кудельная Голова, герцог Аквитанский, тесть Гуго Капета (DCXLVI, стр. 417 и № 2).

227

CXXXIV, стр. 260.

228

LX, стр. 537. Автор этого отрывка — знаменитый Иоанн Солсберийский, который был близок к Евгению III.

229

CCXIV, стр. 170 и сл.

230

LV, I, стр. 93; LXXIX, стр. 237.

231

ХХIII, стр. 135.

232

DLXV, II, стр. 103 и сл.

233

CCCLVIII, стр. 82.

234

Латинский текст; XVII, стр. 13–14.

235

Дневник передвижений Генриха II подробно установлен в ССIХХХIII; сводная таблица в С.H.М., т. V, стр. 554.

236

См. CDXXXIX, стр, 371 и сл. Нам известны сомнения, которые тяготеют над письмами Петра Блуаского. Следовало бы выпустить критическое издание их. См. CCXXV, стр. 43–60. Те, которые мы здесь переводим, считаются подлинными и вполне согласуются с тем, что мы знаем о Генрихе II.

237

Я привожу здесь ответы, приписываемые Генриху II Петром Блуаским, в цитируемом диалоге.

238

LXXIX, стр. 237 и сл.

239

ССXII, стр. 131 и сл.

240

Стих 11596 и сл.

241

DLIII, стр. 130–155; DV, стр. 362–368, 385–337.

242

CDLXXXVIII, I, стр. 417.

243

LXXIX, стр. 237.

244

Ер. XCV в ХС, I, ст. 298.

245

См. Recueil des Actes (CVI) и Введение Delisle'я, стр. 208 и сл.; CCCL, стр. 181.

246

Об всех этих лицах см. Введение и примечания в CVI, ст. в N.В. и CCLXXXIII.

247

DXXXII, I, стр. XXXII и сл., 111 и сл.; DCXXVII, I, стр. 757.

248

XXXIII, стр. 55.

249

CLXXIX, стр. 41 и сл., 83–84.

250

Ер. CL, в ХС, II, стр. 82–83.

251

CVI, Введение, Delisle'я, стр. 12 и сл.

252

LV, стр. 151.

253

СXVI, стр. 289–290.

254

DLIV, стр. 6, 114–120; CCCLX, стр. 5 и сл.

255

См. письмо Генриха Молодого к папским легатам; СVI, Введение, стр. 250–251.

256

DCXXVII, I, стр. 594.

257

DLXXVIII, гл. IX.

258

О восшествии на престол Иоанна Miss К. Norgate (CDLXXXIX, стр. 56 и сл.) не сказала последнего слова. Ср. DCXXVII, I, стр. 617 и сл.; DXLII, стр. 193–195.

259

CXVIII, т. IV, стр. 83.

260

Стих 11844 и сл. Автор, естественно, склонен преувеличивать значение роли Вильгельма, но он выражает понятия, которые, очевидно, были понятиями того времени, а нас именно это и интересует. Порядок престолонаследия не был твердо установлен, и прелаты и бароны каждый раз, когда они это могли, вмешивались.

261

СХХХIII, стр. 265–266.

262

DXV, стр. 42–43.

263

DXXXV, стр. 176 и сл.; CCLVI, стр. 308 и сл.; СССХХХI.

264

LXVI. Важные цитаты в CCIX, т. III, стр. 137–145.

265

Таково вообще учение церкви в эту эпоху. Ср. DXXXV, стр. 198 и сл. 104.

266

LXII, стр. 144.

267

Ср. ССХХХ, гл. VII, le Tyrannicide avant Jean Petit. 106.

268

LVIII, III, стр. 12.

269

Тексты см. в DCХXVII, I, стр. 406 и сл., примечания.

270

CСXXXIV, стр. 603 и сл.; ср. DLXXXVI, стр. 99–100; DCXIV, стр. 127–128; CDLXXXIV, стр. 105–107.

271

DXCII, гл. II, CDLXXXVIII, I, стр. 427 и сл.

272

CDLXXXIV; DLXXXIV, стр. 481 и сл.

273

СХХХIII, стр. 175 и сл.; DLXXVIII, стр. 125 и сл.

274

Ер. XIV: ХС, I, стр. 50.

275

CCCXXXVII, гл. V–X; CLII, стр. 3–4; DXLXII, I, стр. 153.

276

XVIII, I, стр. 178.

277

Кларендонские постановления, гл. XI, в CXXXIII, стр. 166.

278

CXLIV, стр. 57 и сл.; CDXX, стр. 78 и сл.

279

DCXXVII, I, стр. 601–604.

280

DCXXVII, I, стр. 561–562. Сомнительно, несмотря на совпадение дат, чтобы дело здесь шло о преобразовании датских денег. См. DLXXXV, стр. 497 и сл.

281

СХХХIII, стр. 248.

282

Текст Жития св. Гуго в СХХХIII, стр. 249.

283

DLXXXV, стр. 528 и сл.

284

DCXXVII I, стр. 684, 688.

285

СVI, Введ., стр. 173–174; DCXXVII, I, стр. 673–674.

286

DCXXVII, I, стр. 603, 673–674.

287

DCXXVII, I, стр. 419 и сл. Mrs. Doris М. Stenton дала превосходное исследование о должности юстициария в С.М.Н., т. V, стр. 574–579.

288

CLII, стр. 1 и сл.

289

DCXL, I, стр. 15–16, 122–139.

290

Замечательная уже во времена Генриха I; см. грамоты этого короля изданные в CCCL, прил. F., № 4, 5 и сл.

291

CVI Введ., стр. I и сл., 61 и № 3, 151, 161, 166, 193–196; СССХСIV, гл. V. Библиография у Gross'a. Источники, § 6 и 12.

292

Мы видели (кн. 1, гл. III, § 2), как Палата шахматной доски возникла в «Дворце» (Hôtel) и отделилась от него, причем у этого последнего осталась особая касса, касса «Комнаты» (Chambre). Об изменениях, происшедших в истории «Комнаты», см. ниже, кн. III, гл. IV.

293

XXXIII, DLXVII, стр. 336–340.

294

Изложение Диалога является немного слишком теоретичным; шерифы только 24 графств из 39 являлись сдавать счета с такой регулярностью. См. CDLXXII, стр. 483.

295

По-видимому, pipe roll значит просто свиток, составленный из сшитых концами кусков пергамента (pipes). (DLVII, стр. 329 и с л., 749).

296

XXXII, стр. 59.

297

См. рисунок, помещенный в XXXIII, на стр. 46.

298

CLI стр. 1–8; CXL, стр. 151–178.

299

Неизданные документы, использованные Mrs. Stenton, в С.М.Н., т. V, стр. 584.

300

DCXXXII, I, стр. 109–110; DСXXXVII, I, стр. 473 и сл.

301

СХХXIII стр. 167 и сл., 251–257; DCXXVII, I, стр. 723 и сл.; DXXXII I, стр. 155 и сл., 170; DLXVII, стр. 167–171; СCVII, стр. 16 и сл.; DCXIV стр. XVII и сл.

302

Текст Gesta Henri Secundi в CXXXIII, стр. 155; DCXXVII, I, стр. 719 и сл.; CDLVI, стр. XI–XVII; DXXXII, I, стр. 153–154, 169 и сл.; СХLIV, стр. 136–143; CXL, стр. 214 и сл.

303

CLI, стр. 6.

304

LXXIX, стр. 237.

305

CDLXX, стр. 374 и примечания; DXXXII, I, стр. 160 и сл.

306

Виноградов (DCLXI, стр. 195–198) сделал против такого взгляда несколько возражений, которые представляются мне мало приемлемыми. Правда, Великая хартия требует возврата к обычному праву, но лишь как средства противодействовать успехам королевской власти.

307

CCCLXXVIII, стр. 48, № 3.

308

СХХХIII, стр. 170 и сл.

309

DХХХII, I, стр. 136 и сл.; CCCLXXVIII стр. 48 и сл.; DLXXIX, стр. 268–269.

310

Для всего нижеследующего см. классический труд Brunner'а, СС, стр. 127 и сл.; DXXXII, I, стр. 138 и сл.; DCXXVII, I, стр. 728 и сл.; и в особенности I.-В. Thayer, DCXXXV, гл. II.

311

Впрочем, обвинительные присяжные в составе двенадцати танов существовали со времен скандинавского завоевания в danelaga, в графствах, наиболее проникнутых скандинавизмом.

312

Цитируемые Haskins'oм примеры административных расследований до Генриха II и во время его царствования см. в CCCL, стр. 234 и сл.

313

Инструкция 1194 года: СХХХIII, стр. 252.

314

Изложение Stubbs'a, DCXXVII, I, стр. 461 и сл., 690 и сл., устарело. Самыми важными из финансовых документов являются Pipe Rolls (см. выше). Но из них до настоящего времени опубликована, к сожалению, только часть; да и те, которые изданы, лишь в очень редких случаях являлись предметом основательного исследования; на работу сэра I. Н. Ramsay, DLVI, нельзя вполне полагаться (см. CCLXXXVII, стр. 43 и сл.). К тому же сохранившиеся счета, даже если их подвергнуть внимательному изучению, не дают общего итога доходов; это не бюджеты. Король располагал еще кассой «Дворца» (Hôtel), in camera regis, счетов которой у нас нет. Нет никакой возможности, по нашему мнению, точно учесть все финансовые средства, которыми располагали Генрих II, Ричард и Иоанн, и еще менее — сравнивать их со средствами современных им Капетингов. Все, что можно сказать, это только то, что как вся совокупность фактов, так и оценка современников доказывают, что они были гораздо богаче королей Франции. Мы не можем принять обратное мнение, высказанное F. Lot'oм, CDXXXVI, стр. 135 и сл. См. нашу рецензию этой работы в В.E.С., 1933 г.

315

DCXLV, стр. 117–149; DVII, стр. 13 и сл.: CDLXXXIV, стр. 124 и сл. Turner дал цифры, установленные по каждому отдельному графству за время от пятого по пятнадцатый год царствования Генриха II. Parow специально изучал шестнадцатый год и установил общий итог обыкновенных доходов, извлеченных из Англии: 23 535 фунтов стерлингов, 16 шиллингов, 10 пенсов, из которых 13 425 фунтов, 19 шиллингов, 7 пенсов поступило в казначейство, а остальные израсходованы на месте. Из этих 23 535 фунтов, 16 шиллингов, 10 пенсов было 10 529 фунтов, 17 шиллингов, 4 пенса, полученных от откупа графств (DVII, стр. 48–49). Фунт стерлингов равнялся четырем турским ливрам на французские деньги (CCLIX, стр. 333).

316

ХХХIII, стр. 105.

317

СХХХIII, стр. 186–188.

318

CDXXII; СХХVII; мои исследования; DXVIII и DXX, т. II, стр. 147 и сл. (или DСХХIII, II, стр. 757; и сл.).

319

DХХХII, I, сто. 468 и сл.; CCCLXVII, гл. III–IV.

320

CDLXXIV, стр. 346.

321

CCCXXXVIII, I, стр. 57 и сл.; СССХVIII, гл. I.

322

CDLXXIV, стр. 5 и сл., стр. 346 и сл.; DCХХ, стр. 466 и сл.

323

По этому трудному вопросу о щитовом налоге существует целая литература; см. в особенности СIII, гл. I–III; DLXXXV, стр. 262 и сл.

324

О требованиях и приемах Ричарда Львиное Сердце см. DCXIII; ССХI, II, стр. 89–91; III, стр. 101, 179 и сл.

325

CCCLXXXIV, I, стр. 68–71, 76.

326

DCXXVII, I, стр. 703–704; СССXII, стр. 131 и сл.; CCCXI, стр. 421 и сл.

327

DLXXXV, стр. 236 и сл.; DXLII, стр. 482–520; DXLI, стр. 89–93; CCCL, стр. 161. Сравнение с сицилийским Catalogus baronum в CCCXLVIII, стр. 655 и сл.

328

Текст СХХХIII, стр. 183 и сл.

329

ССIII, II, стр. 99, 125.

330

См. мои примечания в DXVII, стр. 96, прим. 1, и в DCXXVII, I, стр. 842, прим. 2; CLIV, стр. 732–733; DCXX, стр. 459–461.

331

Хорошее изложение этого столкновения в CCCLXVI, гл. V и VI; CXCVII, гл. XIII; DCXVIII, гл. IX и X; CXLI, гл. XIII и XIV; CCXXXVI, гл. VII.

332

СХХХIII, стр. 161 и сл.

333

О компетенции церковного суда в Англии; DXXXII, I, стр. 124 и сл.; CCCVIII, т. II, гл. V.

334

CCCLXXXV, стр. 1–11.

335

Т. е. за исключением того, что предписывается духовенству законом божьим.

336

CDLV, стр. 224 и сл.; DXXXII, I, стр. 447 и сл.; CCCVIII, II, стр. 97 и сл. 130.

337

Подробный рассказ о пребывании Бекета во Франции в CDXIX, I. гл. XX–XXIII, II, гл. I–XVII.

338

De reconciliacione regis в CXVII, стр. 514–515; CCCXXXV, стр. 182–191.

339

Обо всем нижеследующем см.: DCXXVII, I, стр. 577–617; CDLXXXVII, II, гл. IV; DXCII, гл. VII.

340

LVIII, I, стр. 56–57, стихи 1532–1545.

341

DLXV, II, стр. 165 и сл.; CCCLX, стр. 21–49.

342

Карта расположения замков в CDLXXXVIII, II, стр. 149.

343

CXXXIII, стр. 257–258 (королевский указ 1195 г.); ср. DXLIII, стр. 110–116.

344

Население самых больших из них, за исключением Лондона, почти не превышало пяти тысяч (CCCXXIV, I, стр. 73, прим. 4).

345

DLXXVIII. стр. 245 и сл.; CLVII, ст. I, стр. 73 и сл.; DCXXIX, стр. 60 и сл.

346

О Лондоне в XII в.: CDXCIX, гл. VII–IX.

347

DLXXVIII, стр. 252 и сл.

348

LIV, II, стр. 576.

349

DLXXVI, прил. P; DLXXVIII; см. мою статью о Лондоне в DCXXVII, I, стр. 846 и сл.; XIV, стр. 481 и сл.; DCLXXV, гл. I–IV.

350

И не только городам в королевском домене, но и тем, которые принадлежали сеньорам. Были такие вольности, которые города могли получать только от короля или с его согласия. сеньориальные города нередко получали хартии и от своего сеньора и от короля. Характерный пример этого мог но найти в хартиях Лестера; см. XV и введ., стр. XV и сл.

351

Здесь мы не имеем возможности входить в подробности. См. библиографию в DCXXVII, I, стр. 824–850 и III, стр. 648, 656; С.М.H., V., стр. 886–887, 898. Gross, Источники, § 24, 57. Читатель найдет хорошо подобранные хартии в CCCXXIV, т. II, в СXXXIII, а также тексты, расположенные систематически, с имеющим большое значение введением в XI.

352

О firma burgi и о значении термина liber burgus, borough см. CCCXXIV, I, стр. 5 и сл.; DXXXII, I, стр. 634 и сл.; CDLIV, стр. 173–174; DCXXIX, стр. 62; DCXXVIII, стр. 321 и сл.

353

CLV, стр. 102–103.

354

По этому вопросу в целом: DCXXVII, I, стр. 664–670.

355

CCCLXXIX, I, стр. XI.

356

CLXIII, стр. 41 и сл., с библиографией; DLXXVIII, № VII и VIII; CDXCIV, I, гл. IV, VIII, IX и II, гл. XVI.

357

CXCIX, I, кн. II, гл. II; CDI, стр. 29.

358

CDXXIII, II, гл. XIII–XVI; DLXIV, гл. VII, CDLXXXIII, гл. I.

359

DXLII, стр. 14.

360

Как это делает De la Borderie, CCCXCI, III, стр. 273.

361

CCXI, II, стр. 7, 55, 58 и сл.

362

DХLII, стр. 24–25.

363

XVII, I, стр. 269–270.

364

DXLII, стр. 63–98 и сл.

365

LXIV, стр. 224.

366

CVI, III, стр. 63–64, № 507.

367

CCCL, стр. 190–193.

368

ССХХХII, гл. III, V, VI.

369

СCL, стр. 85.

370

LXXXVI, V, стр. 56 и сл.; ССХХII, стр. 41 и сл.

371

CCCL, стр. 128 и сл.; CCXXI, стр. 49 и сл., см. стр. 91.

372

Это собрание не имеет ничего общего с областным парламентом. Король-герцог советуется со своими находящимися налицо «верными», но все делает по-своему, и часто он советуется с ними по делам очень общего характера, не касающимся специально Нормандии.

373

DCL, стр. 102–103, 109 и сл., 143 и сл.

374

XXVIII, II, стр. 12–15.

375

CLIX; CCLI, X, стр. 266–267; CVI, Bвeд., стр. 421, 445, 455 и сл., 476 и сл., 481 и сл.; DCL, стр. 155 и сл.; DХIII, стр. 69, 71; CCCL, стр. 183–184.

376

CVI, т. II, № 549, Введ., стр. 429–430, 485; DХIII, стр. 255 и сл.

377

CCLI, X, стр. 263 и сл.; CVI, Введ., стр. 212 и сл.; DCL, стр. 99–100; DХIII, стр. 62 и сл.

378

DХIII, стр. 65–67; CCII, стр. 151–152. DCL, стр. 98 и сл.

379

CCCL, стр. 159–160; DХIII, стр. 71.

380

Уже в хартии, относящейся к 1151–1153 гг.; СVI, I, стр. 49, № 43.

381

DCX, стр. XXXIII–XXXIV; CVI, Ввел., стр. 409, 490–491; DXLII, стр. 72–73.

382

Во Франции не существовало ничего подобного древнему разделению на шайры, традиционному и устойчивому, как это было в Англии. Каролингское графство не удержалось в качестве административной единицы.

383

DXLII, стр. 103 и сл.

384

Обо всем нижеследующем: CCLI; CCCL, стр. 159–160; DXLII, стр. 64–65, 75–79.

385

CVI, Введ., стр. 345 и сл.

386

Подробности в CCLI, X, стр. 193 и сл.

387

CCLI, CVI, Введ., стр. 333 и сл.; CCCL, стр. 159–160, 174 и сл.; DXLII, стр. 64 и сл., 73 и сл.; DCL, стр. 116 и сл., 163.

388

СССII, стр. 683.

389

См. списки в CVI, в частности Введ., стр. 347, 349, и т. II, № 647.

390

CCCL, стр. 164 и с л., 178 и сл.; DCL, стр. 112 и сл., 164 и сл., 220 и сл., 231 и сл.; DXLII, стр. 79 и сл.; CCXXXI, стр. 123–130; ср. вызывающие споры теории в СССII, стр. 684 и сл., и CCCXLVI, стр. 43 и сл.

391

CVI, II, № 647.

392

XXVIII, II, стр. CXJV, CLVII; DCL, стр. 194 и сл.; DХIII, стр. 86–93, и в особенности CCCL, стр. 149 и сл., 196 и сл.

393

DIV, стр. 44 и сл. Ср. картину Нормандии, данную в DXXXIX, 1906 г., стр. 633 и сл., а также CCCXLIX, гл. VI.

394

СVI, I, № 37, 118, 131, II, № 684 и т. д., и Введ., стр. 220, 378; CLX, ч. 1-я, II, стр. 10 и сл., и passim; CCCL, стр. 123 и сл., 136 и сл., 146, 230 и сл.; DXLII, стр. 37, 39; CCXXI, стр. 97 и сл., 103 и сл.

395

CVI, I, № 200; ср. Введ., стр. 459 и сл.

396

LVIII, I, стр. 331 и сл., стих 9177 и сл.

397

CXCVIII, I, стр. 82.

398

CCLXVII, т. XXXII, стр. 104–105; CCLXXXII.

399

Тексты в СVI, № 87; CCCXLVI, стр. 63–68; ср. CDXLI, стр. 1—38; CLXVI, стр. 252–260.

400

СССLVIII, стр. 68 и сл.; CCCXCI, III, стр. 271 и сл.; ССХХII, гл. II.

401

LV, I, стр. 146–147; CVI, Ввел., стр. 220, 413, 479, 487; DXXVI, стр. 117 и сл.; CCV, стр. 55 и сл.; СDХСIII, стр. VII и сл., 22 и сл.; CCXI, I, стр. 232–233.

402

DLXV, II, стр. 1 и сл.

403

См. в особенности письмо сенешала Вильгельма де Мозэ к Сугерию. H.F., XV, стр. 486.

404

CLXXXIV, стр. 1 и сл.

405

DLXV, II, стр. 369, 385.

406

LVII, стр. 282, стр. 24.

407

DXLII, стр. 42.

408

DLXV, II, стр. 148 и сл., 316–317, 333 и сл., 350 и сл.; CDXXIV, стр. 24.

409

CCCXI, стр. 421 и сл.

410

CVI, Bвeд., стр. 220, 369, 411, 416; DLXV, II, стр. 14, 136, 204, 263, 279, 300–301, 312, 317, 349, 368 и сл., 389 и сл., 415; DXLII, II, стр. 39–41.

411

DXLII, стр. 52 и сл.; DXXXIX, 1906 г., стр. 636–637; CCXXII, стр. 57 и сл.

412

DLXV, II, стр. 112 и сл., 139, 147; CCCLVIII, стр. 94–96.

413

CCXXIV, стр. 97–105. См. его сирвенты, с переводом в CХCIII.

414

DLXV, II, стр. 134 и сл., 173 и сл., 202 и сл.; CDXXIV, стр. 17, и сл.; CLXXXII с тр. 5 и сл.; CCXI, I, стр. 212 и сл., 271 и сл.; III, стр. 17, 75 и сл., и passim.

415

CCXI, III, стр. 127 и сл.

416

CVI и Введ., стр. 152. Список актов Ричарда в CCXI, II и III, приложения.

417

CCCLXIX, стр. 455 и сл.; CLXXX, стр. 310 и сл.; CCCL, стр. 153–154, 170–173; DCL, стр. 79, 82 и сл.; CCXXI, стр. 163 и сл.

418

CDXCVI, стр. 16 и сл.

419

Текст приведен в CCCLVIII; стр. 9, прим. 2.

420

CCCLXIX, стр. 463 и сл.; DLXV, II, стр. 97–98, 126 и сл., 194 и сл., 308 и сл., 389, 431 и сл.

421

CDXLVII, стр. 231 и сл.; S. R. Packard видит здесь скорее фискальные мотивы, но его аргументация не показалась мне вполне убедительной.

422

CCCXIV, I, стр. 52.

423

CLVIII, ср. CLVI, стр. 646 и сл.

424

DXLVIII, 2-я серия, стр. 3 и сл.; ср. CCCXIV, I, сто. 24 и сл.

425

CCCXIV, II, стр. 37, § 23.

426

CCCXIV, I, стр. 47 и сл.

427

CXXI, стр. 13b и 14а.

428

CII, I, № 27, и Введение, написанное Boissonade'oм, стр. XXXVI и сл.; CCCXIV, I, стр. 54 и сл., 106 и сл., 239 и сл., 357 и сл.; XXXV, № 27, 28, 56, 57.

429

CCCLXXX, стр. 136 и сл.; CDXXIV, стр. 154 и сл.

430

DLXV, II, стр. 113 и сл., 207 и сл., 443–444; CCCXIV, I, стр. 319 и сл. Во времена Иоанна Безземельного Лимож, из-за которого спорили между собой король Англии и король Франции, был почти независим; см. CCCXXII, стр. 71, 86–87.

431

ССХ, стр. 269 и сл. Утверждений Hardegen'a, CCCXLVII, что Генрих II хотел отнять у императора главенство над Западом, преувеличено. Смотри статью H. W. С. Davis'а, в Е.H.R., 1906 г., стр. 363–367.

432

CCXI, I, стр. 230 и сл., 272 и сл., 321; II, стр. 4, 131 и сл., 187 и сл., 260; III, стр. 41 и сл., 73, 107, прим. 3, 173–174, 213; CCCLXXXIV, I, стр. 1 и сл., 78 и сл.; CDXXXII, стр. 127 и сл.; DXLII, стр. 129; CDXLVI, стр. 33, 67.

433

XLIII, стр. 588, 595.

434

См. тексты, приводимые Alex. Cartellieri (CCXI), 1, 2, и Прил. и Переп., стр. 131–132. Cartellieri, на монументальный труд которого по политической истории Филиппа-Августа мы будем часто ссылаться, дал в К.Н. за 1891–1393 гг. первую редакцию на французском языке своей книги I. Но мы будем цитировать только немецкое издание.

435

CCXI, I, стр. 29–90, прил. H, V и VII, и дополи., стр. 143; CXCIV, стр. 227 и сл.

436

CCXI, I, стр. 5. Прозвище Август дал ему его биограф Ригор, который, однако, чаще всего называет его просто rex Philippus. Мы часто будем поступать точно так же. В течение всех средних веков обычным прозвищем этого короля было «Завоеватель».

437

CDLXVIII, стр. 7; CXCIV, стр. 247 и сл.; CDXLVI, стр. 283.

438

CCXI, I, стр. 3; CXCIV, стр. 240–242.

439

CCXI, I, стр. 257.

440

CCXI, II, стр. 246–257.

441

Jbid., III, стр. 10, 19–20, 64 и сл., 78, CXCIV, стр. 253 и сл.; CCXLII, стр. 180 и сл.

442

CXXXVI, Ввел., стр. X.

443

CDXL, II, стр. 324–326 (заметка о Тьерри Галеране).

444

CСXI, I, стр. 37 и сл., и прил. III, стр. 14 и сл; CCCLXXXIV, I, стр. 92 и сл.

445

DLXVIII, I, стр. 187 и сл.; CCXI, I, сто. 13, и прил. XI.

446

CDLXV; CCXI, I, стр. 140 и генеалогическая таблица № 2.

447

Главным документом, относящимся к этому, является «Завещание» 1190 г.; CIV, № 345.

448

XXXI, Ввел., стр. LXXXI, и сл.

449

Тексты даны в LXXI, стр. 16 и след. CDXL, I, книга III; CIV, п. 343 и т. д.

450

О тесноте, возникшей в Париже из-за этих собраний: DXXIX, I, стр. 112.

451

LXXVI, № 342.

452

CDXL, I, кн. III, гл. I; ССCIII; DСLXХ, стр. 61 и сл.

453

СDХXVIII, стр. 95 и сл.; CLXXXVII (ср. В.H.Р. за 1897 г.): CCCXIII, стр. 245 и сл. О приобретении Монтаржи и Жиена см. дальше, § 3.

454

См., например, весьма любопытные акты 1146 г. в CCCXIV, II, стр. 72, 73.

455

CCCXIX, стр. 66 и сл.; CDXL, I, стр. 201, 214 и сл.

456

Хорошей работы о происхождении бальи не существует. Мы даем здесь краткое изложение исследований, произведенных лично нами. См. CCII, I, гл. XXXV; CDX, стр. 179 и сл.; CDXLVIII, стр. 544–546; CDXLVI, стр. 236; CLXXXVI, стр. 195 и сл.; DCXXXVII, стр. II и сл.; CDXCVIII, I, стр. 1 и сл.; CDLX, стр. 105 и сл.; ССXХХIХ, стр. 346–347.

457

CIV, № 108, 152–153, 215–216, 231, 244, 294, 310, 337, 339, 340, 348, 350, 352.

458

In jurisditionibus vestris (№ 215); ср. № 287.

459

CIV, № 345; об учреждении четырех или шести прюдомов см. то, что я сказал в Ann. de l'Est et du Nord, 1905 г., стр. 282–283.

460

CIV, № 385, 433–435, 437, 438, 471; CCXLV, предисл., стр. 43, 49, 54. 76–77, 84, 89, 106, 183, 271.

461

Графские бальи Фландрии имеют иной характер. См. CDXCII, стр. 17 и сл.

462

CIV, № 123.

463

См. выше, стр. 149–150; LXXVI, № 163, 173; CCLXXIX, стр. 346–347.

464

ХСVI, II, стр. 7–8.

465

LXXIX, стр. 225.

466

CDXL, I, стр. 88 и сл.

467

СIV, № 88, 322.

468

CIV, № 36, 162.

469

CCXI, III, стр. 10–11; IV, ч. 1-я, стр. 23, 41. Марка города Труа, ставшая знаменитой благодаря развитию ярмарок в Шампани, принята была королевской властью. Она весила 244,753 грамма; один акт Филиппа-Августа свидетельствует о том, что в 1185 г. она в денежных знаках стоила 2 парижских ливра (CIV, № 145). Марка стерлингов, принятая в Нормандии, весила 230, 352 грамма. См. CCCXXVII, стр. 205, прим. 2, 232–233, 447–448; CCCXXIX, стр. 1 и сл.; CCLVIII, стр. 27 и сл.; CCLIX, стр. 331–332.

470

CCXI, II, стр. 120.

471

CCLXXXIX, стр. 63, 70; CXCVI, стр. 69.

472

Письма к епископу Пюи, 1146–1147 гг.; LXXVI, № 185.

473

CCXI, II, стр. 7–9; CDLI, стр. 1–2.

474

CIV, № 123; LXXVIII, стр. 240–242. W. E. Limt не знал об издании H. F. Delaborde'a, вышедшем на шесть лет раньше его издания.

475

CCXI, II, стр. 52 и сл.; здесь собраны впервые все документы, французские и английские, относящиеся к этому вопросу.

476

CIV, № 229.

477

CIV, № 228.

478

CCXI, II, стр. 51.

479

CCXI, II, стр. 69 и сл., 82–83.

480

ХС, I, epist. 20, 112, 121.

481

CCXI, II, стр. 62, 88; DLXXXIX, стр. 447 и сл.

482

CIV, № 252. Cartellieri (GCXI, II, стр. 84), по-видимому, не понял характера этого акта.

483

CIV, № 345 (июнь 1190 г.).

484

CCXI, III, стр. 92, 100, 183 и сл., IV, стр. 74–75.

485

H. F., XVII, стр. 291. Относительно времени написания Carolinus см. статью Delaborde'a в Mélanges Châtelain, 1910 г., стр. 195–203.

486

Для царствования Людовика VII см. CDXL, I, стр. 129–131.

487

СХII, стр. 64, § 40.

488

CCXI, III, стр. 92.

489

CIV, № 345.

490

Этот вопрос был изучен в CLXXXVI, стр. 467 и сл., CL, а также мною в В. Е. С., 1915 г., стр. 545 и сл. Он был снова поднят со стороны финансовой в CDXXXVI, стр. 15–20.

491

ХVIII, I, стр. 270. Об этой ассизе Генриха II см. выше, стр. 126–127, ср. CCCXXVI, стр. 227 и сл. Guilhiermoz думает, что самым существенным в указе Филиппа было установить размеры дохода (без сомнения, 60 ливров), при котором знатный человек обязан был явиться в рыцарском вооружении и с полным снаряжением.

492

CCCLXIX, стр. 442 и сл.; СССLVIII, сто. 73 и сл.

493

CCXI, I, стр. 58, 124; III, стр. 183. О перемене его политики по отношению к евреям, начиная с 1198 г., см. выше, стр. 169.

494

DLXXIII, стр. 165 и сл.

495

CIV, № 345.

496

CDXL, II, стр. 287 и сл.; CCXI, I, стр. 82 и сл.; II, стр. 343; DCLXX стр. 101–102.

497

CDXL, loc. cit.

498

CCCLVII, стр. 593–610; CCXI, I, стр. 266 и сл.

499

СХII, стр. 125, § 92.

500

См. СDXII, II, стр. 117 и сл.; CLXXVIII, стр. 45 и сл. Ср. свидетельство жестокости Филиппа-Августа по отношению к сервам в CLXXVI, стр. 255, 259.

501

DLI.

502

CIV, № 51, 110, 129, 183, 197.

503

Характерный случай с Эскюроллем в Оверни; CIV, № 253, см. также № 21, 61, 180, 188, 189, 232, 248.

504

CDXL, II, стр. 179 и сл.; CDXXXVIII, стр. 264 и сл.

505

За исключением Санлиса (CCХС, стр. 3).

506

CIV, № 10, 15, 19, 30, 40, 43, 46, 52, 73, 84, 168–169 и т. д.

507

L, стр. 36, № 5.

508

CIV, № 59, 233, 234, 236.

509

CIV, № 280; CLXXXVIII, гл. VI.

510

СIV, № 35, 43, 53, 101, 210; CLXXXVIII, стр. 119 и сл., 362 и сл.; CDXI, стр 42 и сл.; СССХС, стр. 90 и сл.

511

CIV, № 224, 271, 319, 408, 473; XXXI, № 437, 441, 486, 510; CCCLVII, стр. 602 и сл.; CDLXVII, стр. 284 и сл.; IX, Введение Giry, стр. 22, 28 и сл.

512

CDXXXVIII, стр. 280 и сл.

513

CLXXXVIII, стр. 250, 265.

514

CIV, № 224. Об Арруэзе: CCXXVI, II, стр. 81.

515

LVII, кн. III, стих 327 и сл.; ср. CDXLVIII, стр. 159–166.

516

См. главным образом DXXIX, I, CCCXLIII.

517

CCCXIII, стр. 31 и сл.; планы, рисунки и чертежи ограды времен Филиппа-Августа в альбоме гравюр. Вдоль этих именно стен Филипп построил первоначальный Лувр, остатки которого найдены под залой Кариатид. Это была крепость.

518

CCCXL, стр. 134 и сл.; CCCXLV, стр. 220 и сл.; DXLV, стр. 26 и сл.

519

Это хорошо показано у G. Monod; CDLXXXI, стр. 81 и сл.

520

СCCXLIII, стр. 13 и сл., 18 и сл.; CСCLXIV, стр. 2 и сл.

521

CIV, № 31, 74, 426 и т. д.

522

СХII, стр. 53, 54, § 37; ср. Вильгельма Бретонца, там же, стр. 184, § 33; замостили только те улицы, которые вели к воротам.

523

В 1214 г. он дал подобное поручение Ганзе: XXXI, № 1476; СССLXIV, стр. 12.

524

См. в частности списки лиц, ведших переговоры, в CCXI, I, стр. 238, III, стр. 97, IV, ч. 1-я, стр. 55, и т. д.

525

CIV, № 139, 422, 445. Другой пример, относящийся к 1204 г., в XXXI, № 879. Выкуп у церкви состоял из отказа от права постоя.

526

CDXXXIII, стр. 80 и сл., 204 и сл.

527

CCXI, I, стр. 293, 307, 315, III, стр. 32–33; CDLXXXIX, стр. 22–23; СDХХХIII, стр. 86.

528

DXXIII, I, кн. II.

529

CDIII, стр. 45, стих 132. Тексты приведены в CCXI, III, стр. 161, прим. 1.

530

CDXXXIII, стр. 17 и сл.; CCCLXXXIV, I, стр. 64 и сл.

531

LI, стр. 129–130; CCXI, I, стр. 49 и сл., и прил. IV; DXVII, стр. 3 и сл., 17. О границах Артуа: CDII, стр. 192 и сл.

532

CCXI, I, стр. 95 и сл.; CCCLXXXIV, I, стр. 103 и сл.

533

CCCLXXXIV, I, стр. 125.

534

ССCLXXXVI, гл. III, стр. 359 и сл.

535

CXXXVIII, I, стр. 430.

536

XXXI, № от 579 по 591; CCXI, III, стр. 5 и сл., 147 и сл., IV, ч. 1-я, стр. 12 и сл., 34 и сл., 85–86; CCCLXXXIV, I, стр. 133 и сл.

537

Luchaire дал хороший очерк этих переговоров: CDXLVI, стр. 36 и сл.

538

CDXXXIII, стр. 172 и сл.; ССХI, I, стр. 26 и сл., III, стр. 186–187, IV, ч. 1-я, стр. 74–75; CXLVII, IV, ч. 1-я, стр. 101 и сл.; DXVII, стр. 88–89.

539

DXIII, II и III, особенно гл. XIX; CDXL, II, стр. 286–288.

540

СCXI, I, стр. 195 и сл.

541

CDXV, I, гл. IX и сл.; CCLV, стр. 4; CDXL, I, стр. 208, 279, II, стр. 98, 293.

542

XXXI, № 100 и 568; CCXI, I, стр. 110 и сл., 236, III, стр. 47–49; IV, ч. 1-я, стр. 22 и сл.

543

CDXL, II, стр. 292 и сл.; CCXI, I, стр. 83, 253 и сл.; III, стр. 110, 145–146, 187; IV, ч. 1-я, стр. 20 и сл.

544

DCXLVIII, IV, прим. 53, стр. 230–231; CСDXL, II, стр. 295 и сл.

545

CCXI, IV, ч. 1-я, стр. 54–55; CDXXXIII, стр. 126 и сл.

546

CCCLVIII, стр. 100 и сл.

547

IV, стр. 774 и сл.

548

Статья, помещенная в LXXX, VI, стр. 99–112, разбор ее в CLXXII, стр. 275.

549

CCXI, I, стр. 17 и сл.

550

Об отношениях между Филиппом-Августом и императорами: DXCV; CCXCVII, стр. 65 и сл.; CCXI, I, стр. 245 и сл. и passim.

551

Помещено в CCXI, I, прил. XIII, стр. 99.

552

DCXXXIX, passim; CCXI, III, стр. 104 и сл., 146–147, 165–166.

553

CDXLII, в особенности 1, стр. 26 и сл.; CCXI, III, стр. 166 и сл.

554

Я имел случай показать это: DXV, стр. 32, 45–46, 105.

555

Ее называют также Ингебурга, Эрембурга, Гильдебурга и т. д. (ССХ, III, прил. IV, стр. 236–237). Изамбура — имя, которым она сама себя называет, которым ее называет завещание Филиппа-Августа и которое следует поэтому принять.

556

CCCLXXXVII, стр. 110–125.

557

ССХХХIII, стр. 39-180, CCXI, III, стр. 57, 129 и сл. 167; IV, ч. 1-я, стр. 24 и сл., 55 и сл., 82 и сл.; CCCX, стр. 3 и сл., 93 и сл.

558

CCXI, III, стр. 194 и сл.

559

CCXI, III, стр. 171 и сл., 206; IV. ч. 1-я, стр. 66 и сл., 80 и сл.

560

Для всего нижеследующего см. CCXI, от I по IV, ч. 1-я; CCCLVIII; CDLXXXVIII, т. I, гл. Х и т. II; CDХСI, кн. II и III; DXLII, стр. 126 и сл.

561

DХСVIII, стр. 268 и сл.

562

XXXI, № 604 и сл.

563

XXV, стр. 304.

564

См. свидетельства, собранные в CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 577 и сл.

565

DXVII, стр. XXVIII, 12–13.

566

XLIX, стр. 294.

567

LXI, стр. 426.

568

По словам английских хронистов (XLVII, стр. 545; XCVII, стр. 88), некоторые немецкие князья подумывали о его избрании.

569

СХ, стр. 408.

570

См. CDLXXXIX, passim.

571

XLVIII, стр. 92–95.

572

LVII, стр. 177 (кн. VII, стих 19–20).

573

CXIX, II, стр. 482.

574

LXXII, I, стр. 201, № 492–494; XXXI, стр. 502.

575

CLXXXIV, стр. 4–12; DXLII, стр. 203 и сл.; DLXV, II, стр. З66, 376 и сл.; CCXI, IV, ч. 1-я, стр. 3, 49 и сл.

576

DXLII, стр. 212 и сл.; CCXI, IV, ч. 1-я, стр. 72 и сл., 92 и сл.

577

Она нам известна, главным образом, через Вильгельма Бретонца, капеллана Филиппа-Августа: LVII, стр. 155 и сл. (кн. VII, стих 104 и сл.).

578

Если обратиться к другим источникам, из которых некоторые имеют цену сообщения из первых рук, то окажется, что Филипп-Август, чтобы придать себе вид примирителя, по-видимому, прикрашивает здесь истину. Здесь может дело идти только о беседе, имевшей место 25 марта 1202 г.; при этом оба короля не виделись, а конференция происходила между посредниками; мы это знаем через двух из них и из грамот Иоанна от 11 мая (DXV, стр. 8, прим. 4). Иоанну предложили или дать удовлетворение или отказаться от своих ленов; в ответ на его отказ он был вызван явиться в курию Франции на 28 апреля.

579

Письмо от 31 октября 1203 г.; Н., т. XIX, стр. 444–445 (ХСIII, № 2013), ср. DXLII, стр. 213 и сл.

580

COLXXXVII, стр. 53 и сл.; CDLXXXIX, стр. 83, 84; CCCXLVI, стр. 246 и сл.

581

XCVII, стр. 135–136; ср. DXV, стр. 7 и сл. Заметим, что этот текст согласуется с единственным официальным актом, исходящим из капетингской канцелярии, в которой осуждение Иоанна упомянуто с точностью. Я хочу сказать о письменном приказе Людовика VIII, повелевающем в 1224 г. лиможским горожанам помочь ему в войне, которую он предпринимает, «чтобы добыть свое право» (DXVII, стр. 516). Король говорит: «Знайте все, что покойный Иоанн, король Англии, по общему и единодушному решению пэров и других баронов Франции, лишился по закону (abjudicatus) навсегда всей земли, которую он держал по сю сторону английского моря от покойного нашего дорогого отца Филиппа, короля Франции, и что е тех пор вся эта земля оказалась перешедшей по праву к нашему вышеупомянутому отцу».

582

LXXII, I, стр. 236, № 647.

583

Обо всех этих фактах см. CLXV, DXV, DXLII. Cartellieri (CCXI, IV, ч. 1-я) усвоил себе взгляды Guilhiermoz'a (CCCXXV). Powicke, который сначала также примкнул к ним, перестал их поддерживать (С.М.Н., т. VI, 1929 г., стр. 249, 315, 320).

584

XXXI, № 762, 770–780 (июнь — август 1203 г.).

585

H.F., т. XIX, стр. 441. О случаях вмешательства Иннокентия III, см. CCXI, IV, ч. 1-я, кн. IX.

586

СХХ, II, стр. 265.

587

DXLII, гл. VII и VIII.

588

Там же, стр. 220 и сл.; ССХI, IV, ч. 1-я, стр. 113–202.

589

CCLXVII.

590

CCXI, IV, ч. 1-я, кн. IX; DLXV, II; DXVII, стр. 224 и сл.; CLXX, гл. IV и VII; CLXXI, стр. 5–44; CLXIV; CLXXXIV.

591

См. в особенности CCXI, IV, ч. 2-я, кн. X.

592

CDLVIII и документы: CCXI, IV, кн. IX и X.

593

CDXIV, гл, I и II; ССLIII; CCLIV, стр. 314 и сл.; ССХI, IV, ч. 2-я, кн. X.

594

CCXI, кн. X; CCCLXXXIV, I, стр. 195 и сл.; DXVII, стр. 31–32.

595

DXVII, стр. 30–38; CCXI, кн. XL См. дальше, кн. IV, гл. I.

596

CCXI, кн. XI и XII; CDXLVI, стр. 174–196; DXVII, стр. 40–51; DCVII, стр. 151.

597

См. описание празднеств по случаю победы в LVII, кн. XII; ССХIII.

598

CCLIII, стр. 137 и сл.; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 491 и сл.

599

DXVII, ч. 1-я, гл. III–IX. Уже после издания этой книги я опубликовал очень важный документ, XLII, и вновь в DXV поднял вопрос об обосновании притязаний Людовика на английскую корону. См. CCXI, IV, ч. 2-я, кн. XIII.

600

CCCVII; CLXIX, стр. V и сл.

601

См. Жуанвиль (LXVIII), § 65, 678–679.

602

CDXXXVI, стр. 132–133; CLXX, гл. VI.

603

LXXXIV, стр. 330.

604

DXVII, стр. 330.

605

XXXI, стр. СIII и сл.; Итинерарий Людовика VIII в DXVII, стр. 438 и сл.; LXXVII, стр. 408 и сл.

606

DCLXVII, стр. LVII–LXI.

607

DXVII, стр. 374, 387 и сл.; CCCXCIX, стр. 323 и сл.

608

Статьи Delaborde'a в LXXII, т. V, стр. 1 и сл., XXII и сл., и в СIV, Введ.

609

XXXI, Ввел., стр. LXXVIII и сл., DCLXX, стр. 38 и сл.; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 444, 533 и т. д.; DXVII, стр. 334 и сл., CLXXXVI, стр. 385 и сл.; DXI, стр. 155 и сл., 509 и сл.

610

DCXII; CCLSI, стр. 1187 и сл.; DCLXX, CCXI, DXVII, passim; CLXX, стр. 52 и сл.; CCCXCIX, стр. 46 и сл.

611

Завещание и приписка к нему 1270 г.; LXXII, IV, № 5638, 5730, 5734; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 591; CCL, стр. 61 и сл.; CCXLV, стр. 312–313; ССХIII, стр. 40–41; CLXXII. стр, 57 и сл.; CLXIX, стр. LXXI; DCLI, гл. IX.

612

XXXI (многочисленные примеры); CDXXXVI, стр. 88–94.

613

LXXI, № LXXXIX (1285 г.), XCVII (1286 г.) и т. д.; CCCXCVIII, стр. 320, № 4; CXLVIII, стр. 94–95.

614

Index Concil. Philippi Augusti, № 70, 79, 85, в СCСIII, стр. 99 и сл.; Ass. du régne de Louis VIII, № 3, 6, 8, 12, 17, 18, 20, 22, 23, 24 в DXVII, стр. 442 и сл.

615

LXXII, II, № 2404, 2335–2353, 2387–2388, 3408–3409, III, № 4192, 4566 и т. д.

616

СССIII, № 72.

617

DXVII, № 2, 3, 9, 14, 22, 24 и т. д.

618

LXXII, № 2083.

619

LXXXVII, I, стр. 93–94.

620

См. ниже случай Ангеррана де Куси. Помилование, дарованное Филиппом-Августом: XXXI, № 1987.

621

LXVIII, § 57–60, 115–118 и Eclaircissements, стр. 455–457.

622

XVI, § 35. Ср., однако, LXXII, IV, № 31153.

623

DCLXX, стр. 90; DXVI, стр. 353–355; LXXII, II, № 2747, 2873, 2947, 3377 и т. д.

624

Consuetudo regni Franciae (XXXI, № 1456). Ср. Guilhiermoz в В. E. С., 1899 г., стр. 54, № 5. Тексты приговоров можно найти в II, LXXI, CIV.

625

LXXII, II, № 2056.

626

См. разбор текстов в DCLXIV, III, стр. 301 и сл.; СCII, I, стр. 646 и сл.; DCLXX, стр. 77–88; CCCXCVII, стр. 84–86; CDXXXVII; СОХIII; CDLIX; CCCIV; CCCXLVI, стр. 205 и сл. О новейшей работе Valon'aем, В. E. С., 1932 г., стр. 155–157.

627

CCLXXIX, стр. 257–258.

628

СХХII, стр. 7.

629

LXXI, № XIX.

630

LXXX, V, стр. 606–607.

631

О пэрах на севере королевства: CCCXXV, стр. 79 и сл., а также примечания.

632

LXXII, II, № 1831, 2583–2584.

633

LXXI, № XXI, ср. DXVII, стр. 349.

634

LXXI, № XXXII, XXXII bis.

635

LXXXVIII, стр. 191–192; LXXX, V, стр, 281, 482–483, 606; LXXII, II, № 3380.

636

LXXII, II, № 2382, 3521; см. также № 2768, 3588; XXX; № 425–425.

637

См. интересные тексты 1234 г. в СV, № 295, и 1264 г. в CXXIX, II, стр. 269.

638

DLXVI, стр. 137 и сл.

639

DCLII, стр. 74 и сл.; DCLIII, стр. 60 и сл.

640

CCCXCVII; CXLIX, стр. 67; здесь было бы уместно использовать одно постановление 1228 г. очень характерное для предыдущего периода; X, стр. 255–258.

641

LXXI, № XXIV.

642

LXVIII, § 673.

643

LXXXV, предисл., стр. LXXIV и сл.; заметка Grün'a в II, I, стр. I и сл.; XXXII, стр. 305; CVII, стр. 256–257, 267 и сл.; CCCXCVI; LXXI, стр. V и сл.

644

Спасенного Brüssel'eм, издавшим его в ССII, II, сто. CXXXIX и сл.: ср. CDXXXVI.

645

Документы, опубликованные De Wailly и Delisle'eм в H. F., XXI, стр. 226 и сл., и XXII, стр. 565 и сл.

646

CCL; CLXXXV, роспись I и II.

647

LXXII, II, № 3543.

648

LXXII, II, № 3323.

649

О домене и уделах: CDXXVIII, лекции VII–IX; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 595–596; DXVII, стр. 358–363; CXCI, XXVII, II, Введ., LXXV; Du Cange, слово «араnаrе».

650

LXXII, II, № 2562: Роберт д‘Артуа заявляет, что его брат, согласно завещанию их отца, пожаловал ему Артуа «pro parte hereditatis». Ср. судебное решение против Карла Анжуйского, который требовал выдачи ему наследства после Альфонса де Пуатье: «Regis fratres portionem certam bonorum patris… non possunt petere, sed primogenitus quantum vult et quando vult eis confert» (XXXII, № 537).

651

LXXII, II, № 2004, 2071, 3162, 3231, 3608 и т. д.; LXXXV, стр. 956 и сл.; DCLXX, стр. 91 и сл.; DXVII, стр. 371–372; CDLXXV, стр. 464–465.

652

CCXLV, предисл., стр. 15–385; CDXLVII, стр. 545 и сл., 587 и сл.; DXVII, стр. 363 и сл.; CLXXXVI, стр. 195 и сл.; DCLXXIII, стр. 3 и сл.; CDXXXVI, стр. 148 и сл.; CDLXXI, гл. 1.

653

Baillivi capitales: XXX, № 251; LXXII, II, № 2022, 2025.

654

CDXLVII, стр. 550 и сл.

655

DXVII, стр. 368–369; CCXI, IV, ч. 1-я, стр. 208–209; LXXII, II, № 1915, III, № 3628.

656

CLIX, стр. 10.

657

CDXXXVI, стр. 49; CLXXXVI, стр. 59–60.

658

DXVII, Докум., № 13; CDXXXVI, стр. 55–56.

659

CDXXXVI, стр. 57–58.

660

CLXXXVI, стр. 378–379.

661

CCII, гл. XXXVII, LII, стр. 397 и сл.

662

XXXI, № 1396; DXVII, стр. 378; LXXII, III, № 3690, 4163, 4537 и т. д.

663

О евреях во Франции в XIII в.: СХIII, стр. 211–224; LXXXVII, I, стр. 53 исл., 85; XXXVIII, стр. 9–11, 15, 440, 458, 450–462, 464, 74З–748, и т. д.; CDVI, стр. 233 и сл.; DXVII, стр. 414–417; DLIX; CDLXXI, прил. II; LXX, стр. 130 и сл.

664

DXXV, I, стр. 29–30; DXVII, стр. 417–418; указ 1269 г. в LXXXVII, I, стр. 96.

665

CDXI, Докум. № 47; СССХС, стр. 242–243, см. ниже.

666

CDXXXVI, стр. 63–64.

667

См. ниже, гл. II, § 3.

668

См. указы Людовика IX: LXXXVII, стр. 55, 58.

669

XXXI, № 1398, 1402, 1920.

670

LXXII, № 2761, 2777.

671

CV, № 452–453.

672

CL, стр. 20 и сл.; CDXXXVI, стр. 59–60.

673

DXVII, стр. 379.

674

CCVI, стр. 48–57; CCCVII, стр. 64–65; DCXIX, стр. 308 и сл.

675

CLXXXVIII, стр. 169.

676

LXXII II, № 1930, 1942; XXV, стр. 314.

677

CXV, стр. 86, 88 и т. д.; CLXXII, стр. 189 и сл.; CDXLVII, стр. 581–583.

678

О падении курса монеты при первых Капетингах; CCLVIII, CCLVII.

679

CCLI, т. X, стр. 187–188; XXX, № 350; CCLIX, стр. 328 и сл.; DCLXVIII, стр. LXXVII–LXXXI; DXVII, стр. 381; СIII, стр. 79–84; CLXXIV, II, стр. 147 и сл., 225 и сл.

680

DXVII, стр. 382–397; CDXXXVI, стр. 73 и сл.

681

CDXXXVI, стр. 83–128; DCLXVII, стр. LXVIII–LXXIII; CDXVII, стр. 584 и сл.

682

Очень трудно, впрочем, установить размеры расходов по дворцу (CDXXXVI, стр. 131–133).

683

LXVIII, § 25, 36, 94, 228.

684

CDXXXVI, стр. 117; LVII, стр. 367, Стих 498 и сл.; CDXLVI, стр. 248–249.

685

LXVIII, § 758; LVI, стр. 86 и сл.; СDХII, стр. 107 и сл.; DCXI, стр. 119, и сл.

686

XXXI, Введ., стр. CXVI; DCVII, стр. 375; DXV, стр. 40 и прим. 2.

687

XXXI, № 650, 693 А, 817, 946 А, 955, 1037, 1124, 1399, 2139, 2140.

688

См. свиток, относящийся приблизительно к 1251 г., в LXXII, IV, acta omissa, № 39732.

689

CL, стр. 109–121; CLXX, стр. 302 и сл.; DCXXVI, стр. 318 и сл.

690

DXVII, стр. 295.

691

LXVIII, § 130–131; DXCIV, стр. 254 и сл.; CLXX, стр. 356 и сл.

692

CCCLXXVI, стр. 535 и сл.

693

LXXII, IV, многочисленные акты, относящиеся к 1268–1270 гг.; CLXIX, стр. LV и сл.

694

CDLXXV, стр. 518; LXX.

695

CDXXXVI, стр. 131.

696

XXXI, № 2172; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 558 и сл., 556 и сл.

697

Относительно счетов Людовика Святого ср. De Wailly в Н.F., XXI, стр. LXXIII и сл.; DXVII, стр. 384–385; CLXXXVI, стр. 224 и сл.

698

CLXXXVI, стр. 531 и сл.

699

LXXII, IV, № 5633 и 5712.

700

LXXXIV, стихи 1009–1010.

701

XXXIV, стр. 400.

702

CXVII, сто. 406, CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 580–581.

703

Ср. DXXVIII, I, стр. 54.

704

CLXX, стр. 100–102, 275–285; DIII, стр. 66 и сл. О регентстве Бланки Кастильской см. CDLXIII, гл. III.

705

Я буду здесь пользоваться, главным образом, LXVIII, LVI, CXXXII; ср. CXCIV, гл. ХII de Wailly, Eclaircissements, I, гл. в LXVIII.

706

LVI, стр. 50, 129–130, и XLVI, стр. 7, очень определенно говорят о его желании отказаться от престола.

707

XXX, № 450–451, 543 и сл., 749 и т. д., а также примечание Delisted; XXIV, стр. 454–455; DXIV, стр. 586–589.

708

LXVIII, § 673–675; LXXII, № 2415.

709

XCIV, II, № 4542 (25 октября 1223 г.).

710

XXX, № 780 и примечание.

711

XXXI, № 629; CDL, стр. 89 и сл.; DXVII, стр. 289–290; CLXX, стр. 132, 204 и сл.; DLVIII, I, гл. V; CCCXL.

712

DCLXX, стр. 101 и примечание.

713

XXXI, № 879–880, 1460, 2204; для Людовика Святого LXXII, IV, № 5294.

714

XXXI, № 1393–1395; DCLXX, сто. 102; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 293–294; DXVII, стр. 408–409; LXXII, II, № 2285.

715

LXXII, II, № 2206 (год 1232).

716

XXXI, № 1803 и 1830.

717

Записка эта помещена в LXXX, VI, additamenta, стр. 99–112.

718

XXXI, № 1241 и сл., 2034; DCLXX, стр. 103; CLXX, стр. 101–102 и т. д.

719

XXXI 927–928, 1209, 1477, 1811 и т. д.; LXVIII, § 61–64, 670–671; CCXCVI, стр. 65 и сл., 98; СLХХХVIII, стр. 146.

720

XXV, стр. 309; CCXCVI, стр. 99.

721

LXXII, № 2404; CCXCVI, стр. 99–100.

722

Для всего нижеследующего: CLXXII, DXIII, IV, стр. 121 и сл.; СCХСVI, стр. 100–107.

723

XXII, II, № 3569.

724

DCLXX, стр. 98–99.

725

XXXI № 791, 855, 1021 А, 1102, 1115; CDII bis, стр. 108 и сл. Время некоторых отказов за известную плату совпадает с критическими периодами, например, 1203–1204 гг.

726

DVII, стр. 408 и сл.; CLXXII, стр. 373–374; DLXXIII, стр. 168 и сл.

727

LXXXII, I, стр. 60.

728

CXVII, стр. 410; CLXXIIII, стр. 41 и сл.; 374 и сл.; CLXX, стр. 407.

729

LXXD, II, № 1983.

730

CLXXII, стр. 39 и сл.

731

CLXXII, гл. I, IV и VII; CCCLXXVI, стр. CXXXIX и сл.; CCXCVII, стр. 136 и сл.; CCCLXXXIX, гл. I–V.

732

CLXXII, стр. 231–232, 354–355.

733

CCCLXXVI, стр. 293 и сл., 401 и сл.

734

CXCIV, стр. 376 и сл.; CCCLXXVI, стр. 410 и сл.

735

ССХХII, гл. с I по XII; ССХСVII, стр. 172 и сл.; 207 и сл.; CCCLXXVI, стр. 397 и сл.; 415 и сл., 563 и сл.; СCCLXXXIX, гл. V–VI; CLXXXIX, гл. VI; CLXX, стр. 357 и сл.

736

CLXXII, стр. 396 и сл.; CCCLXXVI, стр. 370 и сл.

737

CLXXII, стр. 267 и сл.

738

LXXII, II, № 3380.

739

CLXXII, стр. 82 и сл.; 189 и сл., 267 и сл.

740

СССLХХIII стр. 295 и сл.; XXX, № 676–677.

741

LXXII, IV, passim.

742

15 мая 1270 г. LXXII, IV, № 5691.

743

DCLXV; DXCVI; стр. 353–396.

744

XXXI, № 1028, 1486; DXVIII, стр. 410; LXXII, III, № 4243, 4244 bis, 4578, 4580.

745

СХII, § 5.

746

LXVIII, § 685; LVI, стр. 26–27; LXXXVII, I, стр. 99; DLXXII, IV, № 5404.

747

LXVIII, § 51–53; CDXXV, в особенности т. I, стр. 247 и сл.; 254 и сл.; DCLI, стр. 118 и сл.; CLXX, стр. 340–341.

748

По темному вопросу о происхождении учения катаров см. библиографию и сжатые очерки F. Vernet и Е. Vacandard'a в D. Th. С., т. II и VII, под словами Cathares и inquisition.

749

Об этом учении и его распространении, кроме статей Vernet и Vacandard'a, см. DXCVII; СССХХХII; DCLVI; CDLXIII, II, гл. I; CXLV, гл. II и III; CDLXXVII; CCLX, стр. 294 и сл.

750

VLII, кн. I, стихи 407 и сл. В 1210 г. он прикажет сжечь еретиков, учеников Амори Шартрского (хроника Вильгельма Бретонца, § 153 и 154).

751

XXXI, стр. 513; DXXIV, стр. 37 и сл.

752

О крестовом походе при Иннокентии III: ХСI с очень ценными примечаниями; CDXLII, II, гл. О, и сл.; DCXLVIII, VI, ССII IV, ч. 2-я, стр. 264 и сл.

753

Апрель — май 1215 г.: DXVII, стр. 189 и сл.

754

XXXI, № 1659; DXVII, стр. 93 и сл.; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 522.

755

DXVII, стр. 189, прим. I.

756

DCXLVIII, VI, стр. 485 и сл.; CСXI, IV, ч. 2-я, стр 541 и сл.

757

DXVII, стр. 197 и сл.

758

CCCLVI, стр. 595 и сл.

759

DXVII, гл. IV и V; DXIV, стр. 68 и сл.

760

XXIX, стр. 233 и сл.

761

LXXII, II, № 1992, 2234, 2995 и т. д.; CDVII, кн. II, гл. I; CLXX, гл. II, III, V, VII; CDLXXVI, стр. 448 и сл.; CDLXXI, стр. 154 и сл., и прил. I; DCLV, стр. 57 и сл.

762

CDVII, I, гл. VII и сл.; XXXVII; CCLXV; CCLXIV, XIX, I, Ввел., стр. XLIV и сл.; DCXXXI; CDLXXVIII, слово «Инквизиция» (с библиографией) в D.T.H.C.; СССХХХIII, гл. III; CCXCIX; CCCLI, стр. 437 и сл.; 631 и сл; СLXXIII, гл. II.

763

Ср. суровые слова по адресу римской курии и тех «бесчестных людей, которые в ней находятся», Влагаемые Жуанвилем в уста легата Эда де Шатору, спутника Людовика Святого на Востоке: LXVIII, § 611; CLXXXII, стр. 220 и сл.

764

См. DCXXV, стр. 322 и сл.

765

См. в особенности замечательный рассказ Жуанвиля, LXVIII и объяснение XVI издателя; LVI; СХХIV, стр. 428–432; LXVII; DLXXII, I, CCLXXXVI, I; CCXLI; CCCXCIII, стр. 1231 и сл.; DCXXV, стр. 325–331; CDLXVL.

766

DLXXI, стр. 365 и сл.; СХСV, стр. 228 и сл.; DCXXV, стр. 332–343.

767

CDXIII, V, стр. 3 и сл.; 79 и сл., 123 и сл.; CDXXIII, особенно стр. 308 и сл.; CLXIX, стр. VII и сл.; XLVII и сл.

768

Письмо короля Филиппа Смелого: XXX, № 801.

769

XCV, стр. 68 и сл.

770

О случае владетеля замка в Сент-Омере 1200 г. см.: CCCXV, стр. 96; вообще по этому вопросу: CDL, главы VIII и IX; CDXLVII, стр. 219 и сл.; DСLXX, стр. 106–107, 109–110.

771

ХСVII, стр. 195.

772

LXIX; CCXLVI, стр. 480–481; CDL, стр. 41, 51 и сл; 146 и сл.; 198 и сл., 255 и сл.; CDLXII, стр. 38 и сл.; CCLXI, ч. 2-я, III и IV.

773

Assurements — охрана до суда даваемая королем подвергшейся нападению стороне, если она передавала дело о нападении в королевский суд. — Ред.

774

XVI, II, стр. 356 и сл., §§ 1671–1672; 1691; CDXXXVII, стр. 208 и сл. Для Бургундии: DCXLIX, стр. 101 и сл. Для севера: CLXXV, стр. 202 и сл. и passim; CCLXXXI, стр. 417 и сл.; CCLXVIII, стр. 3 и сл., 45 и сл., 130 исл., 212 и сл.; DXVI, стр. 46 и прим. 2, 221–224. Для английской Гиени; С, № 501–506.

775

XVI, II, стр. 267 и сл.; §§ 1520 и сл.; CDXXXVIII, стр. 205 и сл.; CCCXV, стр. 159 и сл., 316 и сл.; CCCXXXVI, стр. 87 и сл.

776

CCXI, IV, 2-я ч., стр. 393; LXXII, II, № 2485 (1237 г.).

777

СХХVIII, стр. 124–131; ср. DXVII, стр. 323 и сл.

778

CDLXIII, стр. 48 и сл.

779

CLXX, стр. 64 и сл., 108–110.

780

Об их отношениях см. DCLXXI, стр. XV и сл.

781

DXXVXII, 1, стр. 48–49.

782

СLХХ, гл. II–V; CLXXX. В этом самом, 1234, году Людовику IX минуло двадцать лет. Следует ли сказать, что он достиг совершеннолетия? Филипп-Август считался совершеннолетним уже в возрасте 14 лет. Собственно говоря, невозможно установить точно, когда именно окончилось регентство Бланки Кастильской. До самой своей смерти она правила вместе со своим сыном.

783

LXXIII стр. 513 и сл.

784

CLXX, стр. 392 и сл.; CLXIV, стр. 289 и сл.

785

Ср., например, DCLVII. Докум. 3 и 4, стр. 203 и сл.

786

XXXVIII; XXVII, ср. CCCXCV; DCCLXXIII, гл. VII; CDLXXV; CDLXXI; DLX, т. II, кн. II, гл. II.

787

LXXII, II, № 3338.

788

XCII, стр. 509 и сл.

789

XXXVIII, стр. 260–269.

790

ХVIII, § 735.

791

XXXVIII, стр. 318–319. Док. № 152; DCLXXIII, стр. 165–167.

792

DXVII, стр. 215–216.

793

XXX, № 118–119, 132–247, 363 и т. д.; LXXII, II, № 1937–1938; CCXLV, стр. 130 и сл.; DXIX, стр. 115.

794

См. курьезные жалобы жителей Безье в L, № 36, стр. 89–91.

795

См. вступления ревизий в ХХХVIII, стр. 23З А, 259 В, 301 и т. д., LVI, стр. 150–151; CDLXI, стр. 39 и сл.; CCCXCV, стр. 1–4.

796

CDLXXV, стр. 506 и сл.

797

См. в особенности LXXII, т. III, № 4202, 4269, 4272, 4278, 4320 и т. д.

798

Там же, № 4404, 4502, 4508, 4510–4536, 4541–4548; XXX, № 622.

799

LXXXVII, I, стр. 65–81.

800

CDLXXV, стр. 481 и сл.; CXCI, стр. 145–150.

801

DCLXIV, III, стр. 263–264.

802

CDLXXV, стр. 508 и сл.; CCLXIII, стр. 127 и сл.; CDLXXI, стр. 49.

803

DCLXXIII, стр. 143–144.

804

CDLXXI, стр. 34 и сл.; 66–67, 89, 103 и сл.

805

CDLXXV, стр. 476 и сл.; XXVII, т. II, Введ., стр. LXVII и сл.; CLXXXII, стр. 108 и сл.

806

XXXIX, стр. 258.

807

LXXXV, стр 956 и сл. О регистрах «Сокровищницы хартий», составленных до времени смерти Людовика Святого: XXXI, Введ., стр. XXVI и сл., и статьи H. F. Delabordea: CCXL, LXXII, т. V, Введ., и CIV, Введ.

808

CXXVI, стр. 605–723.

809

XXXI, № 821–822, 1409, 875, 1401.

810

LXXII, II, № 2310, DCLXVI, сто. 224.

811

LXXII, II, № 2959.

812

CDXXVIII, стр. 114–115.

813

27 января 1213 г.: LXXII, I, № 10ЗЗ.

814

XXXI, № 1136. Об этой политике королей см. также LXXII, II, № 1959.

815

ХIII, стр. 111.

816

XXXI, № 498, 500.

817

XXXVI, № 15, стр. 55, пример, относящийся к 1292 г.

818

XXXI, № 1339–1348. Другие примеры: DCLXX, стр. 116 и прим. 117.

819

LXXIII, II, № 2038, 2129. См. также № 2090–2126, 2741, 2799–2803 и т. д.

820

Там же, № 2585 и сл.

821

Там же, № 2365.

822

Например, Ножан-л-Эрембер в 1219 г.: XXXI, № 1891; ср. DСLXX, стр. 121–122.

823

Графства Клермон-ан-Бовези, Алансонское, Бомон-сюр-Уаз: DCLXX, стр. 122; CDXIV, стр. 61 и сл.

824

Акт Филиппа-Августа, помещенный в XXI, IV, ч. 2-я, стр. 614.

825

LXXII, I, № 1360, стр. CCII, IV, ч. 2-я, стр. 547–548; CCXII, стр. 549.

826

LXXII, II, № 2027, 2335, 2378 и т. д.

827

Приобретения Монтаржи, Жиен, Пон-Сен-Максанс: DCLXX, стр. 121.

828

CXLVII, IV, ч. I; DCLXX, сто. 108–109, 115; CCXI, IV, ч. 2-я, стр. 291–293, 334–335.

829

CCCLXXXIII, т. I и II, кн. VIII и IX; DCLXXXI, I, стр. 402–409; DXVII, стр. 396–402. См. ниже.

830

DCLXX, стр. 119–120, 122–123; DXVII, стр. 321.

831

Например; XXXI, № 1640, 2191, 2225 и т. д.

832

CLXX, стр. 173–174, 177.

833

Например в 1203 г.: XXXI, № 762, 770–780.

834

CCLV, стр. 41–42, LXXXIII, I, стр. 914.

835

XXXI, № 921.

836

Там же, № 1136.

837

1219 г.: там же, № 1872.

838

1206 г.: там же, № 1003.

839

DXVII, стр. 414–417, 426–427.

840

LXXII, № 2083.

841

LXXXVII, I, стр. 84, 93–95. Что касается указов Филиппа-Августа и Людовика Святого относительно наказания богохульников во всем королевстве (LVII, кн. I, стих. 395 и сл.; LXXXVII, I, стр. 99–102), то они имеют характер религиозный, связывающий их с указами, касающимися еретиков или крестовых походов. И не этим путем, по нашему мнению, короли дошли до общегосударственного законодательства.

842

XVI, II, § 1512–1513. Первая редакция относится к 1280–1283 гг.

843

См., например, LXXE, II, № 1946, 2010.

844

DCLXX, стр. 89–90; DXVII, стр. 351–355.

845

LXXI, № от 23 до 61 и библиография, стр. XXV и сл.

846

LXXII, IV, № 4917. О третейском суде в ХIII в.: SCXCIV, стр. 33 и сл.

847

DXII, стр. 317 и сл.

848

LVI, стр. 148.

849

CCXVI, стр. 27.

850

DCXXXII, стр. 91 и сл., 124 и сл.

851

Текст его с комментарием в XI, I, стр. 487 и сл., и Введ., стр. 255 и сл; LXXXVII, I, стр. 86–93; ср. DCXXXII, стр. 163–174; СССХХХ, стр. 111 и сл.; CCVIII, стр. 623 и сл.; CCLXXIX, стр. 279, 407.

852

DСХХХIII, стр. 92; СCСXCVIII, стр. 200.

853

DCLXX, стр. 93.

854

Об их характере см. CCCXXVIII, стр. 50, прим. 3.

855

DXVII, ч. 1-я, гл. XI.

856

LVI, стр. 140–142; LXVIII, § 405.

857

СCCLII, стр. 7.

858

CXVIII, § 591, 631 и сл.; LXXII, II, № 2908–2989, CXC, стр. 417 и сл.; СCXCVII, сто. 229 и сл.

859

CLХX, стр. 410–411, CLXXVI, стр. 224 и сл.

860

СССXCVIII, стр. 193–196.

861

XXXIX, стр. 257.

862

LXXII, III, № 4659.

863

LXXII, II, № 2350.

864

LVI, стр. 136 и сл.; CDXIII, IV, стр. 180 и сл.; DCXXXIV (нет окончания).

865

LVI, стр. 140 и сл.

866

XVI, II, стр. 372, § 1702.

867

LVI, стр. 146–147.

868

CCXLV, стр. 303, документ № 118.

869

LXXXVII, I, стр. 84; DXII, стр. 149 и сл.

870

CCCXCV, стр. 10 и сл., ср. дело Бозона де Бурдейля (в 1267–1268 гг.) в LXXXV, I, стр. 286, и LXXII, IV, № 5508, 5314, 5318, 5335–5337.

871

LXXII, IV, № 4981.

872

Даже в царствование Людовика Святого продолжала применяться система «assurements», перемирий и примирения (CCLXIX, стр. 332). Начиная с царствования его преемника мы снова видим «много частных войн и на территории домена и вне его» (CCCXCVIII, стр. 200–201). Людовик X формально признал право вести частные войны за бургундской знатью; DCXLIX, стр. 120; CCLXX, 1-я статья, стр. 261; 2-я статья, стр. 249–251.

873

XXXI № 921, 1029, 1030, 1116, 1194, 1366, 1444, 1574, № 804, 903; DXVII, стр. 420–421; CDXXXVIII, стр. 279 и сл.

874

Например, городу Пуа в Пикардии в 1208 г. (XXXI, № 1108 А).

875

CCCLXIV, стр. 10–22.

876

XXXI, № 118, 1181, 1958 и сл.

877

LXXII, II, № 1976^2 и 19791-35.

878

XLI; CCLXXXIV, стр. 5 и passim.

879

См. особенно ССХС, стр. 37–38; CLXXXVIII, стр. 160 и сл.

880

CDLXXI, стр. 269 и сл.

881

XV, II, гл. 50.

882

CDLXXV, стр. 554 и сл.; CDLXXI, стр. 247 и сл.

883

LXXII, III, № 4583, 4591–4599, 4609–4614, 4618, 4621, 4625, 4627–4636, 4613–4645, 4654–4655, 4662; CCLXXIII; CCLXXI; CLXXXI; CCLXVI, стр. 178 и прим. I; IX, № 72, 80, 84, 86, и Введ., стр. XCVII, СХIII и сл.; СССХС, стр. 236 и сл.

884

L, № 33 и 34, стр. 85–88; CLXXXVI, I, стр. 102 и сл.; CCCXIV, I, стр. 35.

885

В 1253 году, в отсутствие Людовика Святого, графиня Фландрская просила защиты короля против Иоанна д'Авен, и Карл Анжуйский покорил Генегау.

886

Докум. 47, См. также CCCXCI, стр. 244 и сл.

887

СDXI, стр. 103 (год 1265).

888

CCCXC, стр. 69–77.

889

Кагор: СCLXIII, стр. 127 и сл.; Лимож: LXXII, II, № 1960; Шабли: там же, № 2016; Монпелье: CDLXXI, стр. 183 и сл.

890

CDLXXV, стр. 554 и сл.; СХСI, стр. 504 и сл.

891

CCCXV, стр. 72–73; CXCI, стр. 512 и сл.; CDLXXV, стр. 566 и сл.

892

CDLXXI, гл. V.

893

Бесчисленные жалобы по этому поводу в документах, относящихся к ревизиям Людовика Святого.

894

CLXXVIII, стр. 60 и сл.; CCXLVIII, етр. 390 и сл.; DСIII, стр. 36 и сл.; CDIX, стр. 172 и сл.

895

CDLXXII, стр. 290 и сл.

896

ХXVI, стр. 501; письма Троарнского аббата в XXX, № 803.

897

Мы даем здесь изложение нашей статьи в DXIX.

898

LIII, I, Введение.

899

LXXX, V, стр. 480.

900

XXXIX, стр. 259–260; ср. СССLXXХII, стр. 63–64.

901

CDXXVIII, стр. 138–139.

902

CCXXXI, стр. 1 и сл.

903

CI, стр. 93.

904

CCLXXVII, глава VII и XIV, документы № 97 и 211.

905

LXVIII, § 680–634; CLXIX, стр. XXXVII–XLV; СССХХIII, стр. 370 и сл.; CCCLXXXIV, II, стр. 173 и сл.; CCXCVII, стр. 210 и сл.

906

DCXXVII, I, стр. 620.

907

CDLXXIV, глава II и III, CCCLXXIV, стр. 244 и сл. N.-S.-В. Gras, CCCXVIII, стр. 221–222, издал общий счет «пятнадцатой», взимаемой со всех ввозимых и вывозимых товаров; установление этого налога было одним из главных финансовых нововведений этого времени. В два года он дал 5 000 фунтов стерлингов. О вымогательствах разъездных судей в XIII и XIV вв. см. CLXXXV, стр. 64 и passim.

908

Об этом конфликте и об интердикте: DXLV, гл. I–IV; CDLXXXIX, стр. 118 и сл. О предшествовавших конфликтах между Иннокентием III и английской королевской властью: CCCXXXV, глава III и IV.

909

DLXV, II, стр. 392, 423, прим. 3; LVIII, III, стр. 188–189, прим. P. Meyer'а.

910

Само собой разумеется, что выражение «англиканская церковь», как и «галликанская», в то время значило «церковь данного крролевства».

911

CXIX, II, стр. 534–535, 540; VI, сто. 33–34; VIII, сто. 396 и сл.; DLXXXVII, стр. 707–711.

912

CXXII, I, ч. 1-я, стр. 111.

913

СХIХ, II, стр. 550, VII, стр. 275–276; XIII, стр. 210–211.

914

DXLV, стр. 78, 106 и сл.; CDLXXXIX, стр. 188 и сл.

915

LXXII, I, № 34 и 1153. Библиография «Неизвестной хартии» в моей статье: DCXXVII, I, стр. 869 и сл. Кроме того: DLXX, стр. 449–458 и в особенности DXLV, стр. 113–120.

916

CIX, стр. 274–289.

917

COLXXIV, стр. 112–113.

918

DLXXXVII, стр. 710; DXLV, прил.

919

СХХХIII, стр. 283–284.

920

Для истории всех этих событий главным источником является сих, II, стр. 582–588. См. CDLXXXIX, стр. 206 и сл.; CCCLXXXI, стр. 31 и сл.

921

CXIX, стр. 588–589.

922

О датах: CCCLXXXI, стр. 37–41. Об обнародовании: DXXXVI, стр. 449 и сл.

923

Я следую тексту, изданному Bemont'ом, XVII, стр. 26–39; ср. представляющий большой интерес комментарий Mackechnie, CCCLXXXI. О происхождении названия «Великая хартия» (в отличие от Лесной хаотии): DCLXXVI, стр. 472–475.

924

§ 2–11,16, 25, 27, 32, 46.

925

Статьи 15, 16, 27, 37, 43, 60 и т. д.

926

Статья 13.

927

Статьи 35 и 41.

928

Статья 45.

929

Статья 50.

930

Статьи 28–31, 33, 47.

931

Статьи 47–48.

932

Статья 44.

933

Статья 48. По поводу статьи 23 ср. СCСLXXXII.

934

6 ноября 1217 г.: СХХХIII, сто. 344–348. См. мою статью о «Лесе»: DCXXVII, II, стр. 790 и сл.

935

Статьи 52 и 55.

936

Статья 39; DCLX, стр. 78–95; DXLIII, стр. 96 и сл.; DCLXI, стр. 201 и сл.

937

Статьи 56 и 59.

938

Статьи 20–22.

939

Статьи 18–19.

940

Против них именно направлены статьи 36 и 54.

941

Статья 34 о письменном приказе (breve), называемом Precipe, Статья 40 запрещает продажу «brefs» и, по-видимому, введена для того, чтобы воспрепятствовать их распространению.

942

Статьи 24–25, 38.

943

Лондон, таким образом, считается здесь как бы феодальным лицом. См. СХLIII, стр. 705–706; ср. CCCLXXXI, стр. 234–238.

944

Статья 62.

945

Статьи 49, 51, 58, 59.

946

Статья 61.

947

См. в особенности XIII, стр. 222 и сл.; LIX, стр. 151.

948

VI, 45; LXXXI, стр. 326–327; булла об отрешении от звания примаса в CXXII, I, ч. 1-я, стр. 139.

949

Великая хартия, ст. 61.

950

XVII, стр. 41–44; ср. CXIII, стр. 26–45 (мало убедительно).

951

См. выше.

952

CCCLXXIII, стp. 53 и сл.

953

СХХХIII, стр. 336–339. Отличия от текста 1215 г.: CCCLXXXI, стр. 139 и сл.

954

H.F., т. XVII, сто. 111–112.

955

CXIV, № 117.

956

См. DCXLIV; CDXC, гл. II–V. Хорошее краткое изложение в DCXLII, стр. 14 и сл.; CCXXXVI, гл. XVI.

957

CCСLXX, стр. 33–41.

958

CDXL, I, стр. 286, 294.

959

DCXL, I, стр. 216 и сл.; CDLXXIII, стр. 111 и сл.

960

CDLXXXV, гл. I–VIII; DCXL, I, стр. 261 и сл.

961

По первому браку жена Иоанна Безземельного.

962

DCXL, I, стр. 20, 240–212, 260, 263–264.

963

См. CXXIX, I, passim, и предисловие издателя, стр. XX и сл.

964

CLXVII, стр. 129 и сл.; DLXII, стр. 20–27.

965

DСLXXX, стр. 710–711; CDLXXIV, стр. 282, 345, 369–370; DCXL, I, стр. 268–278; DCLXXIX, стр. 179 и сл.

966

VI, стр. 182–197, 214 и т. д., и предисл., стр. XX; а особенности СDLI.

967

CDLXXIV гл. V–VIII; CLII, стр. 26–30; CLXVII, гл. V, DCXVIII, гл. ХII–ХIII.

968

СХХХIII, стр. 319 и сл.; DLXVI, стр. 137–149. Впервые слово «парламент» официально упоминается в Close Roll 1242 г. и в Memoranda Rolls Палаты шахматной доски 1248 г.

969

CLXVII, гл. V; DCXLII, стр. 98 и сл.: DCXXVII, II, стр. 86 и сл.

970

CLXVII, гл. I–IV; CDLXI, гл. VIII; CDXXIV, сто. 30–44.

971

V, стр. 443–445.

972

СХХХIII, стр. 378–384; CCCLXXII стр. 188–200.

973

О составе комиссий см. удобную таблицу Stubbs'a, DCXXVII, II, стр. 97 и соображения Tout, DCXLII, стр. 99–100, 103.

974

Кроме уже цитированных работ, см. в особенности DXLIV, стр. 119 и сл.; DCXL, I, стр. 295 и сл.; CCCLXXI, стр. 5 и сл.

975

CCCLXXI, стр. 15 и сл.

976

СХХХIII, стр. 375, статья 16.

977

CCCLXXI, стр. 20–21, 51; CDLXXXIV, стр. 169 и сл.

978

CCCLXXI, стр. 20, 56, 60–61, 106–121, 147–149.

979

CCCLXXI, стр. 83–86, 137–142; CLXVII, стр. 169 и сл.; DXLIV, стр. 126–127.

980

См. ниже, стр. 328. Смысл этого выражения неясен. Здесь дело идет, без сомнения, о свободных держателях, имеющих достаточный доход, чтобы числиться в классе рыцарей, а также о молодых рыцарях, еще не получивших лена. Это слово (bachelier) применяется иногда также и к рыцарям, состоящим при дворе короля или какого-нибудь крупного барона; см. DCXLI, стр. 89 и сл.; CCCLXXI, стр. 126–137; мое примечание в DCXXVII, II, стр. 95; DXLIV, стр. 129; DXXXIX, стр. 42, примечание.

981

СХХХIII, стр. 389–394; CCCLXXI, стр. 50–86–100,123 и сл.; 139 и сл.; DXLIV, стр. 119 и сл.

982

CLXVII, гл. VI и VII; DXLIV, стр. 132–134; СIII, стр. 32; DCXL, I, стр. 299 и сл.

983

DCXLIII, стр. 77 и сл.

984

СХХХIII, стр. 395–397; CLXVII, стр. 206–207.

985

CLXVII, стр. 209–214; CCCLXXI, стр. 276, 281–286.

986

CCCXLVI, стр. 121, 124–125.

987

Документы об управлении Симона в СХХХIII, стр. 397–407. См. CLXVII, стр. 214 и сл.; CLII, стр. 32–34; DCXL, I, стр. 309–312; DIX, стр. 56 и сл.

988

CCCLXXI, стр. 223–239, 285–293; CLXVII, стр. 232 и сл.; DCXLII, стр. 123 и сл.

989

CLXVII, стр. 238 и сл.; CCCLXXI, стр. 149–167, 172–173.

990

CXXXVII, стр. 183–184.

991

CCCLXXI, стр. 167–221, 249, 258–262; CDLXXII, стр., 489 и сл.; DCXL, I, стр. 313–317; DCXLIII, стр. 119–136.

992

XX, т. II, стр. 307 и сл.

993

См. особенно DCXL, I, стр. 12 и сл., 23 и сл., 97,151 и сл., 201–205, 240–241, 256 и сл., 235 и сл.; CDLXXIII, стр. 111 к сл.; CLXVII, стр. 137–143; CCVIII, стр. 19 и сл.; CDLXXXIV, гл. VI–IX.

994

CLII, стр. 16–68; DCXL, I, стр. 10–12.

995

СХХХIII, стр. 282; CDXVII, сто. 85 и сл.

996

СХХХIII, стр. 366.

997

DIХ, стр. 1–83, 259–260; DX, стр. 1–70, 223–224; DXXX, passim;, CCCLXVIII Введение, CXLIV, passim; DCLXXVII, стр. 735 и сл.; DLXVI, DXСIII, стр. 580–585. Краткое изложение и библиография в DCXXVII, III, стр. 725 и сл., или DXX, стр. 348 и сл.

998

XX, II, стр. 19, 33, 305 и сл. и т. д.; отрывки из Брайтона в CXXXIII, стр. 412–413; СDLIII, стр 30–33; ср. CCCLXVIII, стр. 101–103 (заметка The fundamental law in Bracton), CCCLXII, стр. 252–254; СCIX, стр. 34–40; 66–73.

999

CХIХ, II, стр. 586.

1000

DCXXVII, I, стр. 663.

1001

CXIX, II, стр. 527; ср. DXXXVIII, стр. 246–260.

1002

LXIII, стр. 564 и сл.; ср. CLII, стр. 24.

1003

DCXXVII, I, стр. 761. Такие же идеи и в CXCII, стр. 55–60.

1004

Брактон в СХХХIII, стр. 412.

1005

XCIX, стр. 279 и сд.

1006

СХХХIII, стр. 387–388; CCCLXIII, II, стр. 117–119.

1007

Англичане хвалились тем, что знают три языка: Gens nostra tribus pollet idiomatibus erudita, scilicet latino, gallico et anglico (LXXX, II, стр. 560–561).

1008

Не следует преувеличивать значение общественного мнения, commune consilium regni, в XIII в. См. ниже.

1009

LVIII, стихи 18041–18043; ер. т. III, стр. 254–255.

1010

CXIX, II, стр. 535.

1011

ХIII, стр. 232. Поэма, помещенная в XXII, стр. 118.

1012

DXLV, прил. V; Powicke, Iohn, в С. М. H., VI, стр. 243–244.

1013

XCVII, сто. 170.

1014

LIX, стр. 145–146, 149–150.

1015

LVIII, стихи 15038–15039.

1016

Статья 10; ср. DCXXX, стр. 720 и сл.

1017

О смысле выражения «commune consilium regni»: DCLXXVIII, стр. 5 и сл.

1018

Capitula que barones petunt, статья 32: XVII, стр. 19; cp. статью 12. Великой хартии. См. выше перевод статей 12 и 14.

1019

CXXXIII, стр. 339, статья 42. О подтверждениях см. DCXXXVI, стр. 4 и сл.

1020

Хартия 1217 г., статья 44 (CXXXIII, стр. 343); 1225 г., статья 37 (XVII, стр. 57).

1021

Относительно идеи представительства в церкви и ее развитии в Англии. CLVII, стр. 7 и сл., 13 и сл., 30 и сл.; DXLV, сто. 157–159.

1022

Ср. CCCLXXXI, стр. 232 и сл.; CDLXXIV, стр. 9–10, 86–89, 340–343, 357–369, 388–389.

1023

CDLXXIV, стр. 367, 371, 385–392.

1024

CXXIX, 1, N. 130, стр. 151; CDLXXIV, стр. 129 и сл.

1025

LXIII, стр. 564–571.

1026

The battle of Lewes в СХХХIХ, стихи 952–958, стр. 120.

1027

О корыстных мотивах Гильберта де Клер см. CCCLXX, стр. 25 и сл. Сам Симон де Монфор также не был чужд личных расчетов.

1028

DCXXIV, гл. III. Критическая библиография в: A. G. Little, A guide to Franciscan studies. Лондон 1920 г.

1029

DXV, гл. V.

1030

DXVII, стр. 121–123.

1031

CDLII, стр. 183 и сл.

1032

CCCVI, DCXVIII, гл. XII; CCCLXII, стр. 293–297, 303–306.

1033

Летопись Маргана в Annales Monastici, изд. Luard'a I, стр. 8.

1034

См. DXLV, гд. IV–VI; DCXXIV, passim.

1035

DCXXIV, стр. 285–288.

1036

Для всего нижеследующего: CLXVII, стр. 39–48; DCXXIV, стр. 269–275 и passim.

1037

Письмо 128 в CXIV, стр. 436–437.

1038

Письмо Адама де Марш, № 143 в III, стр. 274.

1039

VII, стр. 365; DXC, стр. 283–284.

1040

СD, стр. 177 и сл.

1041

См. распоряжения о расследованиях, приказы (brefs) о сборе субсидий, созывы собраний рыцарей и т. д., изд. в СXXXIII, стр. 303, 348, 351–366.

1042

DCLXXV, гл. V–X.

1043

ХII, Введ., стр. LIV и сл. См. также выше, стр. 134–137.

1044

О притязаниях некоторых баронов на верховную юрисдикцию см. CCCLXX, стр. 23 и сл.

1045

См. выше о значении слова «баккалавр». Термин «община» здесь значит просто «совокупность».

1046

V, стр. 471.

1047

CCCLXXI, ч. II, гл. III.

1048

См. мою статью в DCXXVII, I, стр. 879 и сл.; ср. CCCLXXV; DXXXII, стр. 33 и сл.; DXXXII, I, стр. 171–172; CCCLXXXI, стр. 120 и сл.; DXLV стр. 122; CDLVII, стр. XX.

1049

CXXXI, I, стр. 19–25; DCXXVII, II, стр. 115; CCCLXXI, стр. 142–143.

1050

Нужно прочесть весь этот текст; он был издан L. DelisIe'eм: Les heures de Blanche de France, duchesse d'Orléans в B. E. C., 1905 г., стр. 489 и сл.

1051

De Villermeuve-Trans, Hist, de saint Louis, т. III, 1839 г., документы, стр. 673 и сл.

1052

Ввиду сложности библиографического материала, все библиографические указания автора, сделанные на французском языке, оставлены без перевода на русский язык. — Ред.

Content

Шарль Эдмон Пти-Дютайи
Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков

От издательства

Введение

Книга первая Королевская власть во Франции и в Англии с конца X в. до образования «Анжуйской империи»

Глава первая Характер первоначальной королевской власти Капетингов

I Событие 987 г.

II Королевство Франция

III Раздробленность Франции в XI в. — крупные сеньории

IV Королевский домен

V Первые Капетинги и церковь

VI Характер королевской власти

VII Избирательная монархия. Соправительство

VIII Дзор

Глава вторая Англо-Саксонская королевская власть. Герцогство Нормандское

I Первоначальные социальные элементы Англии

II Англо-саксонская королевская власть

III Англо-нормандское общество в эпоху нормандского завоевания

IV Нормандское герцогство перед 1066 г.

Глава третья Основание Англо-Нормандской монархии

I Завоевание

II Первые Англо-Нормандские короли и учреждения (1066–1135 гг.)

Глава четвертая Королевская власть Капетингов и ее домениальная политика 1060–1152 гг.

I Короли Франции и их советники

II Сужение политического кругозора. Освобождение домена

III Григорианская реформа. Папы во Франции

Книга вторая «Анжуйская империя» и капетингская монархия

Глава первая Образование «Анжуйской империи» Новая монархия: люди и идеи

I Анжуйский дом. Брачные союзы Плантагенетов Царствование Стефана и анархия в Англии

II Генрих II и Ричард Львиное Сердце

III Служащие

IV Различные понятия монархии, идеи юристов, церкви, знати

Глава вторая Администрация и законодательство в Англии 1154–1204 гг.

I Умиротворение королевства

II Местная и центральная администрация

III Законодательство. Ассизы. Присяжные

IV Доходы королевской власти

V Войско и флот

VI Король и его английские подданные. Столкновения

Глава третья Политика гегемонии Плантагенетов. Заморские земли

I Ирландия, Шотландия, Уэльс

II Заморские земли

III Нормандия

IV Анжу, Турень и Мэн

V Аквитания

VI Отношения Плантагенетов с заморской знатью, духовенством и городам

VII Честолюбивые замыслы относительно Средиземного моря

Глава четвертая Противодействие Капетингов английской гегемонии. Успехи французской монархии 1152–1201 гг.

I Средства, которыми располагала королевская власть

II Союзники и противники

III Позиция занятая императорами и папами

IV Столкновения с Генрихом II и Ричардом Львиное Сердце

Глава пятая Победа Капетингов

I Филипп-Август и Иоанн Безземельный

II Отнятие у Иоанна Безземельного его наследственных владений

III Англо-германская коалиция. Бувин

IV Последние столкновения. Парижский договор

Книга третья Апогей феодальной монархии во Франции и аристократическая реакция в Англии

Глава первая Учреждения капетингской монархии в период от завоевания Нормандии до смерти Людовика Святого

I Резиденции и места, в которых гостили короли. Дворец

II Курия

III «Метры» и советники

IV Домен и местное управление

V Доходы короля

VI Расходы. Финансовый баланс этого периода

Глава вторая Отношения королей Франции с церковью и папским престолом с 1202 по 1270 г. Крестовые походы в Альбижуа и на Восток

I Принципы, определявшие позицию, занятую королями

II Услуги, оказанные церковью. Королевские милости по отношению к церкви

III Вольности церкви и верховенство над нею короны

IV Отношения с папским престолом

V Походы в Альбижуа. Инквизиция

VI Крестовые походы Людовика Святого против мусульман

Глава третья Гегемония капетингской королевской власти во Франции. Ее престиж на Западе 1202–1270 гг.

I Анархия

II Военные репрессии

III Действия администрации. Бальи и сенешалы

IV Ревизии и указы

V Король — верховный сеньор

VI Король — выше феодальной системы

VII Попытка взять под свою опеку города

VIII Ассимиляция присоединенных земель

IX Обаяние капетингской королевской власти к 1270 г. Мирные договоры и третейские суды

Глава четвертая Аристократическая реакция в Англии Великая хартия и воойна баронов

I Церковь и бароны против Иоанна Безземельного

II Великая хартия

III Развитие оппозиции при Генрихе III

IV Революция. Правление совета. Оксфордские и Вестминстерские «Провизии»

V Война баронов и протекторат Симона де Монфор

VI Характер и результат этих кризисов

Заключение

Список цитируемой литературы

Принятые сокращения

Примечания