Василий Васильевич Варга

Аккорды мракобесия

От всех зверино убиенных

Тебе проклятье, гений зла,

От их останков, ныне тленных,

Чья жизнь оборвана была

«Моя идея состоит в том, что с помощью пролетариата еврейская раса захватит весь мир»

Барух Леви, учитель Маркса.

Истинно русский человек, в сущности, подлец и насильник, шовинистическая русская шваль, истинно русский держиморда, грубый великорусский держиморда, угнетающая или так называемая великая нация.

Ленин 1922 год. «К вопросу о национальностях или автономизации».

Есть глубокие различия между вечным и тленным, преходящем во времени. Пример: марксистско-коммунистическую литературу в будущем никто никогда не будет читать, разве только для исторических исследований, так в ней все бедно и незначительно… Ненависть к человеческой гениальности, к высоте и вечности есть пафос коммунизма.

Н.А. Бердяев.

«Мысль моя, коли хотите, может быть выражена двумя словами: «Жид идет». Понятно ли?.. Куда ни киньте взгляд, повсюду вы видите, как все и вся постепенно наполняется наплывом жидовства. И это не у нас только — это и в Европе, и даже в Америке, которая наконец тоже начинает кряхтеть от жидовства. Это явление общее для всего «цивилизованного» мира индоевропейской расы, обусловливаемое одряблением ее… Жид — космополит по преимуществу, и для него нет тех больных вопросов, вроде национальной и государственной чести, достоинства, патриотизма и прочее, которые существуют для русского, немца, англичанина, француза»…

В. В. Крестовский, писатель

1

Мы знаем, что большевики, особенно их вождь Ленин хорошо заметали за собой кровавые следы. Конспиратору Ленину просто нет равных в этом вопросе. По утверждению некоторых исследователей, чьи имена покрыты мраком неизвестности, у Ленина было свыше ста конспиративных имен. Для истории он оставил тоже чужое имя — Ленин.

Вернувшись в Россию из воюющей страны, снабженный ее деньгами, он не расставался с женским платьем, всевозможными париками, покрывающими лысину, часто и сознательно горбившись, походил на старуху, и запросто мог протянуть руку, подаяния ради.

Любое пикантное дело, а проще злодеяние, Ленин старался творить чужими руками, но участие его самого выдавали всякие письменные распоряжения в адрес ленивых собратьев в чине командиров дивизий, секретарей обкомов, немедленно расстрелять несчастных, заподозренных в неблагонадежности. Эти записки на простой бумажке, написанных карандашом, хранились его соратниками как ценности и в будущем попали в ленинские талмуды, изданные в 55 томах.

Палач часто вспоминал наставление матери, которая руководила воспитательным процессом в семье, и этот процесс был целенаправленным. Это она привила маленькому Володи маниакальную ненависть к России и русскому народу, это из ее уст он услышал и запомнил, что Россия — варварская страна, а ее обитатели — это навоз истории, что Россия — враг всего прогрессивного, она населена обезьянами, которых почему-то называют людьми.

Нет никого бездарней и лицемерней, чем русский мужик. Эту фразу он хорошо запомнил и часто повторял ее.

Это хорошо усвоил и брат, Александр. Позже, когда его приговорили к смертной казни за покушение на царя и тут же предложили написать прошение о помиловании, он отказался с презрением, полагая, что русский царь просто «бесхвостая обезьяна», как ему внушила его мать Мария Срульевна Бланк в замужестве Ульянова.

И Володя с достоинством отомстил за брата: он с удовольствием расстрелял четырех несовершеннолетних царевен и больного царевича Алексея, приказал всех раздеть, изъять ценности, а обнаженные тела убитых облить кислотой и забросить в глубинную шахту, облив их тела кислотой. Когда ему доложили, что все исполнено, он радовался, как мать своему первенцу. Другие его кровавые художества просто не поддаются объяснению.

* * *

У матери Ленина был отец Сруль Бланк, сбежавший от своего отца Мойши Ицковича Бланка. Дедушка Володи отрекся от иудейской веры и в результате крещения получил имя Александр. Отец Сруля, прадедушка Ленина, Мойша Бланк жил в западной части Украины, в Новоград-Волынске, где в то время проживали еще 86 еврейских семей, занимался торговлей, со всеми ссорился и постоянно судился с евреями. Мойша был отменным мошенником, за что привлекался к судебной ответственности. Откупившись от тюремной камеры, стал воровать сено у своих соседей. Занимался также и доносительством. Он был жестоким, сварливым и необыкновенно подлым евреем. Дрался с сыновьями и устраивал всякие козни в семье.

В местных архивах остались сведения о том, что в 1816 году Мойша Бланк обратился в Волынский суд с требованием взять старшего сына Абеля под стражу за полученные побои. Но Абель не пострадал, так как отец был уличён во лжи.

Характер у Мойши был, не приведи, Господь! Несдержанность, жестокость, свирепость, грубость, мстительность, непримиримость, − что может быть худшее?

Бланк был уличен в поджоге 23 домов евреев в Староконстантинове 29 сентября 1808 года. Чтобы отвести от себя подозрения, он немного подпалил и свой дом. Как видим, правнуку было, что передать.

Духовные рабы, которые вознесли его имя до небес, вырвали эти сведения в одном из архивов, но все дело в том, что, ни в одной стране нет, и не может быть единственного архива.

Ленин с молодых лет прилип к учению Маркса — Мордыхая Леви и Энгельса, а они, как известно, принадлежали к нации, избранной Богом. И Маркс, и Энгельс были отъявленными русофобами и всю свою жизнь считали Россию варварской страной. Энгельс советовал запустить в дикую страну идеологию марксизма, очевидно полагая, что русские дураки примут ее на «ура». К сожалению, так оно и вышло.

Маркс утверждал, что славяне — это раковая опухоль Европы. Маркс (Мордыхай Леви), а затем и еврей Ленин воспитывались на параграфах древних еврейских Талмудов, которые просто леденят душу. Перечень этих параграфов будет приведен во второй части книги.

Возможно, усвоив эту философию в детстве, Ленин придерживался ее всю свою жизнь, хоть и не выпячивал ее открыто, это была его глубокая тайна, спрятанная, как бы на всякий случай, на самом дне его изуродованной души.

Только к русским он открыто выражал свою ненависть, считая их вторым сортом, «Иванушками-дурачками», годными только к тяжелой физической работе.

Ему очень нравилась фраза Энгельса о том, что в темную варварскую страну Россию хорошо бы запустить какую-нибудь идеологию. А далее шли слова о том, что насилие и диктатура — прекрасная вещь, если они применяются, когда следует и против кого следует. Ведь революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, то есть средств чрезвычайно авторитетных. И если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие.

* * *

Ленин как человек, кажется никогда не был счастлив! Мстительность и злобность, переросшая в ненависть к себе подобным, мешала ему чувствовать себя нормальным человеком и получать радость от жизни. В супруге Нади он разочаровался после первой брачной ночи. Она, бедняжка, не обладала тем запалом, от которого мужчина приходил в ярость. Гершон, который служил в одно время подстилкой, часто капризничал и требовал от него слишком много. В частности, претендовал на вторую роль после Нади. Проститутки, которых он посещал, наградили его сифилисом. И Инесса — его симфония, со временем тоже была в тягость, да настолько, что ему пришлось отправить ее на «отдых», к Фрунзе, откуда она вернулась в гробу.

А политическая борьба долго не приносила результатов. Талмуды, которые он строчил не всегда сам, но и со своим ближайшим сподвижником Апфельбаумом (Зиновьев), никто не читал и не покупал, кроме людей из ближайшего окружения. Служба в немецкой разведке была не только средством заработка, но и позором для гражданина России, и не приносила больших дивидендов.

А власти, едва ощутимо пощипывающие его за политические призывы захватить власть вооруженным путем, заставляли его усомниться в правильности избранного пути. Эти и другие причины вынудили будущего дутого гения покинуть Россию, которую он ненавидел всеми фибрами своей души и поселиться в благополучной Швейцарии.

Царь Николай Второй сослал его в Сибирь и там, в ссылке, Ленин получал довольно солидное денежное вознаграждение, что позволило ему жить на широкую ногу. Он купил лошадь для прогулок, сочинял свои безжизненные талмуды, пока еще самостоятельно, без Гершона Апфельбаума, с коим еще не был знаком, читал революционную литературу (Добролюбова и Чернышевского, звавшего Русь к топору), вел обширную переписку с друзьями-революционерами. Сюда же к нему приехала почитательница его идей Наденька Фишберг (Крупская), серая мышка, с немного выпученными глазами, у которой, по всей видимости, туго было с женихами, да и будущий вождь мирового пролетариата, как утверждают злые языки, уже был женат до знакомства с Наденькой; здесь же они сыграли довольно приличную свадьбу. (Если бы только знал всемогущий тогда русский царь, как отблагодарит его молодой якобинец, когда захватит власть?)

Но Ильич не проявил страсти к молодой супруге как к женщине, она была слишком покладистой, слишком преданной, холодной в постели, на все готовой, на все реагирующей с едва заметным восторгом и расстегивающей воротник, когда Ильич начинал щурить глаз.

Он быстро увидел в ней преданную служанку и понял, что можно побаловаться клубничкой на стороне, а позже, когда появилась Инесса, он и вовсе поставил супругу в известность, что в будущем они будут жить втроем.

* * *

Сравнить Инессу с Надеждой никто не возьмется, и упрекать Ленина, учитывая его статус проблематично. Это надо признать. Невозможно объяснить поведение вождя в другом плане. После переезда в Москву, вождь охладел к любовнице, отделил ее от «семьи», а потом, когда надоела — послал на юг в распоряжение Фрунзе. Она — едва прибыв на место «заболела» и тут же скончалась. И тут же был придуман диагноз — холера. Имел ли Ленин к этому

отношение? По-видимому, да. Слишком загадочная смерть, слишком загадочный «муж».

* * *

Когда появилась Инесса Арманд, уже родившая к тому времени пятерых детей от другого (других) мужчин, супруга Надя впала в прострацию, но будучи неглупой женщиной, к тому же руководствуясь марксистским учением о многожёнстве, решила смириться. Она осталась в семье в качестве не то няньки, не то домашней прислуги.

В будущем об этом периоде жизни революционного якобинца будут написаны сотни, тысячи диссертаций и великие марксисты станут, извращая истину, профессорами и докторами наук. Правда, никто из них имени Инессы даже не упоминал в своих псевдонаучных трудах.

Жизнь Наденьки и Ильича подавалась как пример для подражания для молодоженов советской страны. Верность Ленина как семьянина так старательно муссировалась, что поневоле, правда гораздо позже, возникла поговорка: «Трех спальная кровать — Ленин с нами».

Во время медового месяца Ленин еще не страдал от пикантной болезни, и его не покидала надежда на потомство наряду с надеждой дорваться до власти и сделать Россию плацдармом для победы мировой революции. Но надежды на потомство не оправдались: то ли Наденька оказалась бесплодной, то ли будущего гения природа лишила радости отцовства.

Как муж Ленин довольно быстро разочаровался в Наденьке и углубился в дебри марксизма.

«Ладно, — сказал себе будущий вождь «мирового» пролетариата, — постель это не главное для политического деятеля такого масштаба. С постелью мы еще разберемся. Среди революционных масс найдется молодая революционерка, с коей душа и тело познают земную радость в минуты краткого отдыха от политической теории мировой революции. А посему надо ехать за границу. Надо потребовать у этих русских дебилов как можно больше денег в партийную кассу».

Сказано — сделано. Будущий гений очутился в Швейцарии вместе с Наденькой. Сюда стали приезжать кавказские плечистые ребята, а точнее бандиты, грабившие банки с кожаными сумками, набитыми золотыми рублями, и Ленин с семьей смог зажить на широкую ногу. Здесь им были написаны многочисленные политические талмуды совместно с Апфельбаумом, в которых освещались свары между оппонентами и политическими единомышленниками. Злые языки говорят, что Апфельбаум стремился окончательно вытеснить Наденьку из революционного сердца вождя.

— Гершон, а Гершон! Ты, почему так долго спишь после, ну сам понимаешь? Надо же садиться за роман «Что делать?» Я не могу больше, у меня голова пухнет от этой книги. У тебя тридцать страниц, а я едва накропал три. Всего три, ты понимаешь это, Гершон? Ты революционер или так себе гнида, что крутится возле меня за кусок мяса во время варки супа.

— Володя, еще один сеанс с той, бритоголовой, и я приступаю. Она сладкая и лживая, как наша книга «Что делать?» Знаешь, после секса как голова работает, ужас. Я едва успеваю строчить. Даже то, что мы украли это название у Чернышевского, нисколько меня не смущает, — сказал Гершон Апфельбаум. — И не должно смущать. Революционерам все дозволено. Даже однополые контакты. Давай поженимся, а?

Ленин расхохотался, а потом нахмурился.

* * *

Ленин по утверждению политических оппонентов был на удивление сварливым и вспыльчивым и даже мстительным человеком, он всегда таил обиду на всех и на каждого в отдельности. Много причин было для этого. Он считал себя умнее любого смертного, а, следовательно, полагал, что все ему завидуют и что-то такое прячут нехорошее на дне своей загадочной души. Каждого человека он считал порядочной дрянью, а благородство, совесть, честь отвергал, как буржуазные субстанции.

− Как ты думаешь, Гершон, человек − дрянь?

− Ну не всякий, конечно, − тут же ответил Гершон, недолго думая. — Мы, к примеру, тоже люди. Кто бы посмел назвать нас, умных, гениальных дрянью? Я такого просто не мыслью себе. Ибо, ибо…, пистолет всегда при мне и он всегда заряжен.

− Ну, мы вне всяких там суждений, среди пролетариата, раз мы вожаки этого пролетариата, а что касается капиталистов и прочей сволочи, то они просто не в счет. А вот, русский мужик, тут и речи не может быть. Он − дрянь. Русский мужик — дрянь, а русская интеллигенция — говно.

− Давай я запишу эту мудрую мысль в роман «Что делать?»

− Э, нет. Этот политический роман о другом.

− О чем? О сварах? тогда давай примеры, а то я уже все свары, какие только были между нашими оппонентами, описал.

− Поищи что-нибудь у Маркса или Энгельса, и одолжи у этих злодеев несколько фраз, они не обидятся. Не смогут. Энгельс…, его поганый труп сожгли и развеяли над морем, так как он был порядочной дрянью, га-га-га, — сказал Ленин и сощурил левый глаз.

2

Я, Валерий Николаевич Емельянов, потомственный москвич, родился в Москве 24 мая 1929 года, а 16 октября 1941 года стал свидетелем массового бегства жидов из осаждённой Москвы, т. к. жил в начале Владимирки — дороги на восток. Семь членов рабочего заслона, остановившие под железнодорожным мостом бегущих для досмотра, обнаружили среди рулонов мануфактуры и прочего дефицитного, по тем временам, добра, наворованного у государства, целые кастрюли, набитые золотыми монетами царской чеканки, кольцами и прочими драгоценностями, чемоданы с пачками денег в банковской упаковке.

По приказу Сталина такой вооружённый рабочий заслон мог на месте расстрелять подобных лиц по законам военного времени, тем более — осадного положения. Но для рабочих это было настолько необычно и неожиданно, что они сообщили на Лубянку. Оттуда быстро приехали чекисты, тоже из жидов, разоружили всех семерых рабочих, уложили ничком на косогор и расстреляли в затылок, а жидовские беженцы спокойно поехали по шоссе Энтузиастов (Владимирке) дальше со всем награбленным.

Потрясённый Валерий, то бишь я, дал себе мальчишескую клятву — разобраться: почему рабочих расстреляли, а буржуев отпустили. Как в тумане побрёл я домой, а в голове уже возникали первые строки моего единственного за всю жизнь стихотворения:…

* * *

И по сей день я продолжаю разбираться: ПОЧЕМУ? Для этого понадобилась учеба… стал семитологом-арабистом, т. к. именно из недр Аравийского полуострова вышло племя профессиональных преступников-евреев (в дословном переводе с иврита — проходимцев), сплочённых уголовной солидарностью, т. е. их еврейской языческой верой, навязанной всем арийским народам, в том числе русскому. Вот уже 1000 лет поклоняемся гнусным библейским жидам в церквях, став рабами еврейского национального бога-отца Яхве, при котором Иисус — всего лишь сынок, признающий верховенство языческого еврейского Яхве-папы.

Имея доступ к большевистским архивам, т. к. преподавал в Высшей партийной школе при ЦК КПСС, я понял, что наш народ не восстал и не требовал большевистской революции. Революция была сделана на деньги крупнейших капиталистов-жидов, в первую очередь из США, когда Ленин, «обожавший евреев», получил 20 млн. долларов от Якова Шиффа, 1 млн. долларов от группы Рокфеллеров. Ленину помогли пересечь границу в бронепоезде воюющую с Россией Германию для получения в шведском банке хранившихся для него 22 млн. марок. Так Ленин с 32 евреями вернулся в столицу делать непрошеную рабочими и крестьянами революцию. Троцкий с 275 евреями — на пароходе «Кристина» из Нью-Йорка и Сталин — из Сибири без миллионов и без евреев, чтобы перестрелять «интернационалистов» как врагов народа и создать мощную современную экономику, что шло вразрез с планами жидовских финансистов.

* * *

Как-то один из его сподвижников, а точнее Кацнельсон, самый молодой, коротконогий, с бородкой, самый складный и самый подлый, предложил Ленину:

— Володя, что это мы все корпим над твоими бумагами, а больше всего Апфельбаум, я тоже мог бы, у меня слог куда лучше, чем у него и у тебя тоже, но… а если мы…

— Что Апфельбаум, что Апфельбаум? Он только смотрит то, что я написал, ну иногда ставит запятые, правда, Гершон? Ну, скажи им, они темные люди, они ничего не понимают в колбасных обрезках. Они дураки, подлецы. С такими ми…овую…еволюцию никогда не осуществишь. А еще потомки нации, избранной Богом. Надо с этим покончить, — я должен стать замным Богом, я уже таким считаю себя.

Апфельбаум моргнул глазом и снова углубился в бумаги. Он не выдавал тайны, он дорожил дружбой с Лениным, и готов был лизать ему одно место, а не то, что сочинять всякие талмуды с еврейской хитростью, чтоб никогда никто ничего в них не мог разобраться.

Но Кацнельсона, будущего Свердлова, он тоже любил. Сам Апфельбаум (Зиновьев) был импульсивным человеком, метался из стороны в сторону, много раз изменял Ленину, ссорился с ним, предавал его и вновь к нему возвращался. В нем было что-то женское. Прощать, самому просить прощения, подлизываться, приближаться, чтобы извлечь компромат на самого же собеседника и держать этот компромат до поры, до времени, а потом козырять им. Он часто выполнял роль женщины. Его собратья по крови такие как, Баилих Мандельштам (Луначарский) впоследствии давали ему положительную характеристику, приписывали статус выдающегося оратора, а любовницы отзывались о нем недоброжелательно, называли его честолюбивым женолюбом и хвастуном. И даже подхалимом.

Ленин Зиновьеву покровительствовал, но после его смерти, когда Сталин стал пробиваться к власти семимильными шагами, карьера Зиновьева стала трещать по всем швам. Мы о нем еще вспомним.

А пока он трудился над пустым политическим, довольно склочным трактатом под названием «Что делать?», он шепнул Ленину на ухо:

— Отдохни, Володя, я потружусь. У меня сейчас бродят такие мысли в голове, в которых и самому трудно разобраться, и поэтому я их туда и запихаю. Почему Гегеля так высоко ценят? Да потому что никто не понимает, о чем он писал, к чему призывал. А коль так, то остается одно: назвать его гением. И ты по этой части идешь. Какой роман ни возьми, ничего не понятно, а тем более пролетариату, да пролетариат тебя веками будет считать гением, Володя.

− Полностью согласен, но, Герша Аронович, давай работать! трудись — упорно и добросовестно, как настоящая пролетарская кляча. Сегодня двадцать страниц должен накропать, не меньше. Ну и рожа у тебя, Гершон!

— А ты? Посмотри в зеркало и убедишься, что ты похож на пугало огородное, — сказал Кацнельсон- будущий Свердлов. — Нельзя так. Пойдем, развлечемся с молодухами. Я знаю специальный дом, где за мизерное вознаграждение можно пообщаться с симпатичной куколкой, при этом она предстанет перед тобой, в чем мать родила, лишь бы ты был доволен. Они, эти пухленькие хохотушки с розовыми личиками, необычайно ласковы, знают толк в пикантном деле, не то, что твоя Надя, так похожая на старуху, у которой только что отвалились рога изобилия, с ленивой походкой и холодным философским взглядом. По тебе видно, что ты в семье несчастлив.

— Я категорически возражаю! — громко произнес Гершон Апфельбаум и угрожающе посмотрел на Володю.

— Молчи, Герша. Все познается в сравнении. А это не противоречит учению Маркса-Энгельса? — произнес Володя и расхохотался.

— Наоборот. Ты отдохнешь душой и телом, да и мозг придет в движение, а там, глядишь, новый политический труд родится. Вон уж лысый стал, голова похожа на дамское колено. Пора в люди выходить, вождем становиться.

— Именем мировой революции — идем на завоевание проституток! А ты, Апфельбаум останешься, надо закончить этот раздел.

Но Апфельбаум уже поднялся, сунул руки в карман брюк и стал елозить. Видать, у него плоть возбудилась, а слово проститутки, так ему знакомо, привело его, страдальца в еще большее возбуждение.

— Волод, а Волод, я не могу тут один остаться, хочешь, я приспущу штаны или бруки и ты увидишь, как моя обрезанная плоть буянит. Тут либо так, либо эдак. Лмбо ты остаешься и я тебя использую, либо вы, два еврея, берете меня с собой. А то будет нарушено равноправие, за которое мы боремся. Яша, поддержи меня.

Свердлов открыл рот и струйка слюны увлажнила его штаны. Он хотел заполнить прошение в пользу Апфельбаума, но ни карандаша, ни чистого листа бумаги невозможно было обнаружить. Апфельбаум заметил и подсунул ему карандаш и тут же сообразил. Он приспустил штаны, оголил зад.

— Пиши здесь…крупным почерком.

Яша обрадовался, прилип к толстому заду Апфельбаума и написал два слова:

— Волод, уважь.

— Ну и настырные же вы, жиды паршивые. Именем мировой революции, идем!

В бордели было много красоток, представительниц разных национальностей, выбирай любую. Ленин долго оценивал каждую проститутку, прищурив левый глаз, облизывая губы, чмокал, пока не остановился на худощавой, длинной с папиросой в зубах. Она молола языком, как колокольный сердечник, обещая сладчайшие минуты в кровати с двумя матрасами.

Ленин снял кепку, почесал сверкающий затылок и снова произнес свой привычный лозунг.

Группа марксистов захлопала в ладоши и стала прощупывать пальцами в районе мотни.

— Мне бы подождать, — сказал будущий Свердлов, почесывая бородку, подозревая, что в ней завелись насекомые. — Володя начнем с тебя.

— Во имя мировой революции, — сказал Ленин и сделал шаг в сторону долговязой проститутки. Но та уже схватила его за брючный ремень и уволокла в комнату наслаждений.

Ленин с радостью исчез.

— Как по-русски называется этот штука? — спросила проститутка по пути.

Так как Кацнельсон промедлил, коммунисты разобрали всех проституток, а кому досталась самая толстая, практически квадратная мымра Кацапуца Дрын, которая так обрадовалась, что тут же разорвала не застегнутую ширинку, вымолвив:

— Торопись поросенок, а то и я сбегу.

— Вот что, товарищи, — произнес Ленин, поднимая руку вверх, — как только мы победим, к примеру в Швейцарии, или во Франции и установим там советскую власть, пролетарии будут ходить голые по улицам и совокупляться без стыда и буржуазной совести. Это будет полная свобода, не так ли, Гершон Апфельбаум?

Он только что вернулся из комнаты наслаждений, потому что оплатил только один сеанс.

— Так, так, так, а куда исчез Апфельбаум, — сказал Яша Кацнельсон. — Он сидит дома, плачет?

— Как, такую его мать? Да я ему яйца отрежу! — пригрозил Ленин.

— Он жаловался, что ему изменили.

Члены Политбюро расхохотались. Они знали, кто ему изменил.

— Пусть читает Маркса.

Все поняли, что Ленин непостоянный, как мужчина и каждый боялся, чтоб Ленин не выбрал его своим фаворитам. Стараясь оторвать Ленина от этой темы будущий Свердлов, — спросил:

— А почему с Хранции и Швейцарии, вы, Владимир Ильич?

Проститутка Джулия открыла дверь, она былав коротких штанишках.

— Кто тут есть Уланов.

— Вот он, лови его, а то он не постянный, — сказал Яша.

Джулия схватила за ремень Ильича и потянула его в свой номер.

— Штана — долой.

Ильич медлили. Она в мгновение ока спустила штаны.

— Кляйн! маленький, — сказала Джулия и тут же заключила в ладошку и стала то сжимать, то отпускать — о, ес! Революшэн!

Вождь остался доволен. Она даже поцеловала его в бородку.

Расположение духа у него было как никогда приемлемым. Яша решился напомнить о России.

— Наплевать мне на Россию!

— Как же, как же? — расхныкались члены клана. Россия — варварская страна, как сказал Энгелиус.

— Нет, это произнес Мордыхай Леви, не путайте, — произнес Дзержинский, будущий головорез, муссируя пистолет в кармане.

— Не ссорьтесь, товарищи! Где получится, там и возьмем власть в свои руки. Главное, чтоб массы, пролетариат организовался. Проститутки забили в ладоши.

Самуил, старый и почтенный член Политбюро, Закрой Рыло обратился к проституткам с таким нравоучительным обращением:

— Перед вами вождь мировой революции, а не х… собачий. Предоставьте ему самую сексуальную, самую красивую девушку высокого роста не старше восемнадцати лет. Знайте: мужчины низкого роста любят дам высокого роста, а дамы высокого роста никогда не в обиде на мужчин низкого роста. И еще. Старики, такие как мы, любим молоденьких, глупеньких, но в постели незаменимых. Если кто-то из них прочитал «Капитал» Маркса, платим двойную цену.

— О…. о! Ес! — произнесла дама, обнажая металлические зубы и намекая на то, что не мешает позолотить ручку.

Кацнельсон, не насытившись, извлек увесистый мешочек и бросил двадцать золотых рублей настоятельнице. Все равно это были деньги из партийной кассы, а партийная касса пополнялась ежедневно русскими меценатами, да и сами партийцы не дремали. Они совершали набеги на банки, на кассы, грабили и даже убивали, если выхода другого не было, но деньги приносили и сдавали в кассу исправно.

Вскоре вошли три блондинки, но Ленин поднял руку вверх.

— Скромность, товарищи, скромность, где ваша скромность? Возвращаемся в штаб и там договоримся, откуда начинать мировую революцию.

Вождю так понравилась блондинка, что он назначил ей солидное пособие, снял для нее квартиру, и почти каждый день, после напряженного труда, отправлялся к Джулии в раскрытые объятия.

Надежда Константиновна сразу заметила перемену в муже и даже осмелилась как-то за обедом спросить:

— Володя, что с тобой случилось? тебя не узнать. Ты все время улыбаешься, хохочешь, будущие поколения назовут это гомерическим смехом, но теперь, пока этого еще не произошло, я требую конкретного ответа на конкретный вопрос: где ты шляешься по ночам?

— Наденька, ты «Капитал» Маркса-Мордыхая законспектировала?

— На третий странице застряла, а что?

— А то, что если ты будешь копаться в личной жизни вождя мировой революции, то ты станешь контрреволюционеркой. Ты поняла?

— Поняла, — склонила голову Наденька.

— Тогда иди, конспектируй и учи назубок, а то стала портить мне аппетит.

Наденька ушла в свою комнату, схватила «Капитал» Маркса, поплакала над ним и открыла том на третий странице. О чем там шла речь, она никак не могла понять, а вот то, что она теряет мужа как такового, прекрасно поняла и решила, что лучше не вмешиваться. Тем более что Володя не так давно провозгласил: при коммунизме брак распадется, женщины станут общественным достоянием, кто захочет насладиться телом противоположного пола, надо записаться в артель безбрачия и наслаждайся вволю.

* * *

Володя воспрянул духом и почувствовал, что еще многое может, а потомки будут бесконечно благодарны ознакомиться с главным его трудом под названием «Материализм и эмпириокритицизм». Вот только надо закончить план, определить цели и задачи бессмертного труда. А это архи сложно. Даже сам Апфельбаум не разберется, а мог бы двадцать- тридцать глав настрогать. Тем более что империализм уже есть, уже дошит пролетариат, но…, он поднял палец кверху и громко стрельнул, — в недрах пролетариата зарождается критинизм, то бишь критицизм. Он раскидает империализм, как сытая курица подгнившие зерна.

Едва он написал заголовок, как почувствовал, что ему чего-то не хватает. Мягко положив ручку на стол, он так же мягко поднялся с кресла и стал маршировать по небольшому кабинету. И тут, в мозг молнией влетела счастливая мысль:

— Гершон, где ты, лапочка, прохвост всей иудеи. Я уже заглавие написал, а дальше что? кто будет продолжать? Ну-ка поворачивай оглобли в сторону исторического кабинета, исторического кресла, где только что сидел вождь мировой революции Ленин.

Гершон сидел за кафельной печкой и вытирал сопли, смешанные со слезами.

— Что случилось, брат мой?

— Изменил мне, падло. Да будет проклят род твой жидовский. Ты не достоин есть мацу, все кишки слипнутся у тебя. Изменил мне, верному рабу своему, да с кем, с проститутками.

— Свобода, Гершон, свобода. У нашего отца Мордыхая Маркса четверо внебрачных детей, вот и я стал подумывать о потомстве. Что толку от нашей случки? А никакого толку. Так что привыкай. Может с проститутками следует покончить, но ко мне приедет Инесса, Иннесочка из Парижа и она станет второй моей женой. А вдруг потомство. Гений не может так умереть, никого не оставив после себя.

— А я? Опять измена. Сколько раз ты мне изменя.

— Как только пролетариат возьмет власть в свои руки, надо дать им полную свободу. Пусть раздеваются, ходят по улицам Петрограда голые. Поскольку буржуазия подлежит полной ликвидации, нам нужно увеличить население.

Вот почему я себя так веду. Надо привыкнуть к свободной любви.

Лени, отбросив свой очередной исторический труд, и оставил Гершона в покое, присел к столу и начал карябать пером, фиксируя новые мысли:

— «Раскрепощение духа чувственности, энергии, направленной не на псевдо-семейные ценности, поможет выплеснуть этот сгусток на дело победы социализма, — доказывал он своим соратникам в обычной манере, поворачивая лысеющий котелок то в одну, то в другую сторону и сверля диким взглядом своих собеседников и последователей.

«Несомненно, сексуальное угнетение — есть главное средство порабощения человека. Пока существует такое угнетение, не может быть и речи о настоящей свободе. Семья, как буржуазный институт, полностью себя изжила. Надо подробнее говорить об этом рабочим», — вещал вождь для своих соратников.

− Никакой семьи, долой семью, к черту семью. Только буржуазия способна так угнетать женщину.

− Семья — это кандалы. Долой кандалы! — высказал самую умную мысль, прибежавший Кацнельсон будущий Свердлов.

— «И не только семья. Все запреты, касающиеся сексуальности, должны быть сняты…. Нам есть чему поучиться у суфражисток: даже запрет на однополую любовь должен быть снят», − заключил мудрую мысль Ленин.

Умные мысли, высказанные прихвостнями маленького зверинца, не могли быть воплощены в жизнь в ближайшее время. Еще не возникла революционная ситуация, еще не произошел государственный переворот в Петрограде. Ленин даже не готовился к нему: в его умной голове бродили разные мысли, которые он выдавал на гора, в том числе и такие: никакой мировой революции не будет и в России тоже, придется влачить жалкое существование эмигранта.

К сексуальной свободе, к которой так рвались шизофреники, мы еще вернемся.

* * *

В жизни Лена произошла перемена, так называемый скачок: случилось знакомство с Инессой Арманд, матерью пятерых детей. Она чудом сохранила свою привлекательность, была умная, образованная и одевалась как парижанка, а Ленин все же ходил не на четырех ногах, и сердце у него было мужское, оно встрепенулось, да так, что в мозгу произошла революция. И все это на фоне того, что супруга Надя − тихая, внешне

* * *

Надежда Константиновна Крупская вскоре после замужества была переведена в служанки, как только появилась Инесса Арманд. Она мужественно терпела, смирилась с унизительным положением и…пережила Инессу на десяток лет: Ленин отправил любовницу на тот свет, как только она ему надоела. А Крупская пережила не только Инессу, но и самого «бессмертного» Ильича.

* * *

Даже простой пролетарий мог бы потерять голову, не то, что вождь мировой революции.

Ее сближение, ее приближение к семье батона было тайной радостью для всех членов клана. Было принято тайное решение молчать и восторгаться.

Но, однажды, два месяца спустя, Инесса почувствовала что-то недоброе и вынуждена была обратиться за медицинской помощью. Врачи тщательно осмотрели больную и с ехидной улыбкой констатировали: у вас обнаружен сифилис, но он еще не в запущенной форме. Надо немедленно приступить к лечению.

Со слезами на глазах она вернулась домой и не застав законную супругу в кабинете Ильича, — спросила:

— Володя, где ты подцепил сифилис? До встречи с тобой я была здорова, а теперь у меня обнаружили эту страшную болезнь. Это что, все гении сифилитики? Надежда Константиновна проверялась у врачей?

— Мы с Наденькой давно не спим в одной кровати. Она состоит при мне как партийный товарищ, − расхохотался Ленин. Он наградил Инессу змеиной улыбкой, потом отыскал Надю за изучением «Капитала» Мордыхая (Маркса), произнес:

— Товарищ Надя, ни шагу отсюда, «Капитал» не оставлять открытым, его не покидать, ко мне не являться, у меня важный разговор с членами французской делегации…по распространению идей марксизма. Потрудись над изучением «Капитала» нашего отца Мордыхая-Маркса… на свежем воздухе. Ветра нет, дождя нет, скамейка в саду свободна, она тебя ждет.

* * *

Надя, опустив голову, покорно удалилась. Вождь расхохотался, затем обнял Инессу и с революционным пафосом начал разъяснять методы борьбы с сифилисом, которые приравнивались к методам борьбы с капитализмом.

— Мне наплевать на твой капитализм и даже на твой «мордыхайский» марксизм: ты заразил меня неизлечимой болезнью. В «Капитале» Мордыхая-Маркса ничего не сказано о сифилисе, и как с ним бороться, — заявила Инесса Арманд.

— Наденька, пардонюсь, Инессочка моя дорогая, как только произойдет мировая революция, мы возьмемся за сифилис. Мне один врач, я дал ему тысячу золотых рублей в качестве взятки, сказал, что чем чаще мы будем грешить в постели, тем сифилис будет отступать все дальше и дальше. И это верно. После встречи с тобой я чувствую себя гораздо лучше. Поэтому бросим возлагать надежду на буржуазных врачей, а будем чаще встречаться на ложе любви, жарче отдаваться друг другу и таким образом, возможно, еще задолго до начала мировой революции, вылечимся естественным путем.

Ленин говорил патетически и убедительно. Инессе ничего не оставалось, как согласиться с мнением возлюбленного, который горячо доказывал истинность своего взгляда на данную проблему, и она покорно, подражая Наде, произнесла:

— Пусть будет по-твоему, гений зла. Пойдем в твою спальню.

— В нашу спальню, спальню пролетариата, — поправил Ленин и расхохотался. − Как только мы победим этих гусских дураков, я издам декрет о свободной любви, пусть по нашим городам расхаживает молодежь в обнаженном виде: всяк будет держать свою партнершу за грудь, а она его за сучок и оба будут балдеть, − вот что даст этим дуракам наша революция, моя революция.

И он снова расхохотался, хотя Инесса еще не обнажилась.

Этот дикий хохот, названный соратниками и последователями Ленина гомерическим смехом, леденил душу Инессе, и потому она всегда была покорной и молчаливой со своим избранником.

Однажды оба соратника, зараженные пролетарской болезнью, отправились в горы, прихватив с собой Надю в качестве носильщика и поварихи. Она несла огромный самовар и увесистую сумку с продуктами.

Позже выдающиеся ученые советской страны будут исследовать каждую тропинку, где ступала нога вождя, его подруги Инессы Арманд и носильщика Надежды Константиновны. Будут написаны сотни диссертаций на эту тему, и «тупоголовые» доктора лженаук станут околпачивать молодежь, обучающуюся в вузах страны: это же сам Ленин, гений всего человечества, прогуливался по горам Швейцарии с любимой женой и партийным товарищем.

Советское правительство вышло с предложением финансировать установки памятников на каждой тропинке, где ступала нога гения.

Вы понимаете, дорогие товарищи? швейцарские горы стали совсем другими и зелень там другая. Это марксистская зелень. Там особый запах, особый аромат, мне посчастливилось бывать в тех местах, когда я собирал материал для написания диссертации, заявлял тот или иной будущий тупорылый профессор. Там даже листочки люцерны пахнут марксизмом.

А студентам положено было слушать, раскрыв рты, и даже аплодировать.

* * *

В том, что Октябрьский переворот удался не только заслуга Ленина, но и в первую очередь Германии, которая так щедро финансировала русских якобинцев, не предавая значения национальному составу наиболее ярых революционеров. По иронии судьбы именно наследники Ленина разгромили Германию и разделили ее на две части; если верить утверждению марксистов, то и победу над Гитлером одержала КПСС, а не русский народ. Просматривается и вина русской интеллигенции, которая, сама того не зная, задолго до Октябрьского переворота звала Русь к топору, устраивала террор по всей стране во имя одного: смены власти царей на…какую-нибудь демократическую власть. Именно интеллигенция пробуждала у нищих и обездоленных чувство равенства, свободы, братства и процветания. Интеллигенция как бы подготовила Россию к перевороту, а потом поплатилась за это жизнью.

Если брат Ленина Александр и еще несколько террористов были повешены царем, то гений русского народа Ленин, расстрелял и сгноил в концлагерях миллионы ни в чем неповинных людей. Как говорится: за что боролись, на то и напоролись. Русские меценаты тоже не отставали от интеллигенции, они спонсировали террористов, содержали ленинскую террористическую группировку и относились к революционерам, как к представителям высшего класса России. Они тоже поплатились жизнью за свое головотяпство. В этом плане Октябрьский переворот — прекрасный образец будущих переворотов ради захвата власти. И ленинская камарилья преследовала одну цель — захватить власть, сменить бетонные скамейки на роскошные кресла, в которых можно утонуть как в пене.

* * *

Во время прогулок в обществе Инессы Арманд вождь проявлял нетерпение, ему хотелось не только обнять и поцеловать Инессу, но и… что-то внутреннее толкало его изведать клубнички и, не теряя времени, отправлял супругу Наденьку подальше. Она безропотно отправлялась исследовать, куда ведет эта тропинка или узнать, какие сорта ягод растут в предгорье той или иной вершины. По истечению какого-то времени партийный товарищ, выполнив партийное поручение, возвращалась с отчетом о проделанной работе. А в это время Ленин, овладев Инессой, кричал: да зд…аствует ми…овая…еволюция!

Надежда Константиновна окончательно поняла, что в их семье появилась еще одна женщина, новая гражданская жена Володи.

* * *

Инесса однажды в минуты отдыха после телесных утех, спросила вождя пролетариата:

— Кто ты, какая у тебя национальность? Ты так похож на азиатского еврея: широкоскулый, кривоногий, точнее коротконогий, глаза в момент волнения немного навыкате, красные, всегда злой и агрессивный, даже в постели проявляется эта животная агрессивность. Расскажи о себе. Если, конечно, можешь.

— Я представитель всех наций, в моих жилах течет частичка русской крови, больше еврейской, немецкой, калмыцкой, татарской. Как видишь, я интернационалист. Значительная часть еврейской крови сделала меня гением. У меня мать еврейка и немного немка. Отец — калмык. Евреи умный народ, им следует поручать ответственную, интеллигентную работу, а русским дуракам работу, связанную с киркой и лопатой, пусть трудятся в поте лица.

— Вот почему тебя окружают одни евреи. Ты с ними собираешься делать мировую революцию?

— Ты угадала. Хотя я планирую ввести в ЦК одного грузина, кажется, Джугашвили. Недавно он ограбил банк в Тифлисе и переслал три тысячи золотых на содержание членов нашего ЦК. Он практически купил эту должность. Обещал еще пополнить партийную кассу.

— Аморально это как-то, — вздохнула Инесса.

— Морально все то, что служит делу мировой революции, — запальчиво произнес вождь. — Я пол-России вырежу во имя победы социалистической революции. Мировой революции. А Россия, гусский народ, как утверждает Бронштейн, всего лишь навоз истории. На нем мы будем делать опыт.

— Ты не любишь Россию?

— Я ее ненавижу. А, вообще, что такое мораль? Ты знаешь, что такое мораль? Мораль — это буржуазная субстанция и она должна быть ликвидирована. Как только трудящиеся массы свергнут царизм в России, с моралью будет покончено раз и навсегда.

— Что ж! может ты и прав.

— Гений всегда прав, заруби себе это на носу, моя прелесть.

— Мне надо отправиться во Францию, там у меня дети. Месяца через два я вернусь.

— Тогда я сяду за работу «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов». Договорись об издании моего гениального труда во Франции.

— Нужны деньги.

— Хоть миллион. Трудящиеся массы активно поддерживают своих лидеров. Джугашвили еще должен принести мешок с деньгами. Уже получены сведения. Надо грабить помещиков и капиталистов и помогать трудящимся массам. А мы, как известно, представители трудящихся масс.

− А если твой Душегубошвили не привезет денег, что тогда?

− Я напишу матери, она поделится своей пенсией, у нее хорошая пенсия. Если она доживет, я введу ее в состав ЦК партии за финансирование мировой революции.

− Ты не сын, а гаденыш.

Революционерка Инесса не успела насладиться беседой со своим гениальным картавым любовником, который уже наградил ее пикантной болезнью, она еще не знала, что он, этот любовник, отправит ее на юг и там отравит за несколько лет до своей смерти.

Инесса первая увидела на тропинке толпу мужчин и женщин с большими тюками на плечах, со складными стульями и раздвижным столиком.

— Мистер Лунин, твой заказ выполнен, — сказал тот мужчина, что шествовал впереди с сумкой, набитой бутылками с шампанским и коньяком. — Ви должен две тысячи франк. Расчет прошу теперь.

— Мой партийный товарищ Надя рассчитается с вами, вот она уже идет, ни одного грибочка не нашла, дура, идет с пустыми руками. Эй, товарищ Надя, отсчитай этим дебилам две тысячи франков и прими участие в подготовке обеда в горах Швейцарии. Здесь просто сказочно, не так ли Инесса? Что такое сифилис по сравнению с этой природой? Ерунда. Сейчас пообедаем плотно как пролетарии, выпьем как русские дураки и приступим к лечению. Я чувствую способность еще на пять сеансов.

Инесса нахмурила брови, кисло улыбнулась и сказала:

— Похвально, что ты такой гигант. Ты не только великий революционер, но и незаменимый любовник. Жаль, что ты заразился от этих проклятых проституток. А что касается лечения в постели, то не здесь же. Дождемся ночи и…революционерка Инесса в твоем распоряжении.

В это время уже резали барана на шашлык. Надежда Константиновна крутилась возле своего мужа, желая ему напомнить, что все же она законная супруга и у столика должны быть не два кресла, а три — для вождя, супруги и любовницы. Это было написано в ее подслеповатых глазах. Ленину не понравилось поведение супруги. Он сощурил глаза и приказал:

— Това…ищ Надя, отправляйся в революционный штаб. По моим подсчетам там меня ждут два революционера — Джугашвили и Тер-Петросян. Уже прошло больше недели после экспроприации тбилисских банков. Това…ищи должны доставить тюки с трёмястами тысячами золотых рублей. У нас катаст…офически не хватает денег. Триста тысяч рублей золотом это несколько миллионов франков.

Инесса слушала, раскрыв рот. Она лишний раз убедилась в том, что ее избранник великий, мудрый человек. А то, что он сифилитик, это слишком ничтожный изъян по сравнению с его данными всенародного вождя.

— Володя, я поражаюсь твоей мудрости. Несколько миллионов франков получить так просто, это можешь только ты. Я, правда, не понимаю, где твои партийные товарищи смогли достать такие суммы. Они что, ограбили банки?

— Нет, они отобрали награбленное у народа по моему личному указанию. Эй, товарищ Надя, пригласи моих единомышленников Камо и Сталина после того, как примешь у них мешки с золотыми рублями. Мы их угостим. Поставьте столик поодаль, чтоб дым не шел на нас и чтоб мы могли поговорить с товарищем Арманд о революции во Франции.

Приказание вождя было выполнено. Володя усадил Инессу напротив, уставился на нее своими глазами-буравчиками, она вздрогнула и опустила голову.

— Ну, какие будут вопросы товарищ Инесса?

— У меня много вопросов к тебе, Володя. Выделишь ли ты хоть полмиллиона на поддержку французским революционерам, к которым и я имею честь принадлежать. У меня все же пятеро детей, да и сама я не шибко одета.

— Без проблем, — сказал Ленин. — Только не полмиллиона, а гораздо больше. Я об этом думал и раньше. Мне еще мать должна выслать значительную сумму. До десятого перевод будет здесь.

— Мать? ты продолжаешь грабить собственную мать ради своих целей и…на походы в бордель? Если твои соратники грабят русскую казну и привозят тебе мешки с золотом, ты мог бы помогать матери сам, да еще как. Нет, я, пожалуй, откажусь от твоей помощи.

Ленин встретил последние слова хохотом, поскольку родная мать для этого маленького плюгавенького человека, была не больше партийного товарища. И он грабил ее до 1916 года, то есть до самой ее смерти. Он стал символом безнравственности на ее могиле.

— Наивная ты, товарищ Инесса. Моя мать тоже служит делу ми…овой…еволюции, поэтому она добровольно отдает мне последние гроши, хорошо зная, что я лидер мировой революции. Кроме того, нам значительная помощь поступает от русского магната, русского дурака Саввы Морозова. Но, к сожалению, Морозов покончил с собой еще в 1905 году, боясь нашей экспроприации. И правильно сделал. У Морозова остались наследники. Его племянник Шмидт тоже покончил с собой по нашему совету, а там остались девчонки-наследницы. Наши товарищи Андрианис и Таратута посланы мной в Россию. Они женятся на молоденьких курочках и таким образом все богатства их отца Шмидта перейдут в фонд партии. А фондом партии заведую я, вождь мировой революции. Так что принимай меня таким, какой я есть, я весь перед тобой, как на ладони.

— Какую сумму ты ожидаешь получить, став наследником имущества Шмидта?

— Около десяти миллионов франков, — с гордостью произнес вождь. — Но это далеко не все. Еще товарищ Горький нам помогает. У него значительные гонорары за публикуемые произведения; он со мной делится.

— А ты много получаешь за свои гениальные труды?

— Их пока никто не покупает. Видишь ли, гении распознаются не сразу, но когда я освобожу этих русских дураков от царизма, мои произведения будут издаваться миллионными тиражами. Пусть читают, изучают каждую буковку, учатся, как надо жить. Пятьдесят, сто, двести томов моих произведений наберется к этому времени. Они вытеснят с прилавков магазинов всяких там Достоевских, Гумилёвых, Тургеневых и даже Толстого.

— Так ты же писал, что Толстой это зеркало русской революции, — удивилась Инесса.

— Мало ли о чем я писал. Я, конечно, Толстого запрещать не буду, но все произведения Толстого не стоят ни одной странички моего труда «Что делать?». Я полагаю, что народ сам как бы отвернется от Толстого в сторону моих гениальных произведений. А Достоевскому места нет в русской литературе. Это буржуазный писатель.

— Но в Европе он очень популярен.

— Наплевать. Европа, как и Россия, станет социалистической. Мы освободим Европу.

— Я тоже мечтаю об этом. Но на сегодняшний день я вижу: ты богатый революционер. Смотри, как бы ни превратился в капиталиста.

— Но и это еще не все. У меня есть на примете некий Ермасов из Сызрани, я к нему обращусь со слезливым письмом о помощи партии. Напишу ему о том, что единственная партия, которая может принести счастье русскому народу, терпит бедствие: нет средств не только на издание газет «Искра» и «Правда», но и на тарелку супа вождю мирового пролетариата — га…га…га! И он поможет. Я их потом, когда совершится революция и мы придем к власти, всех перестреляю без суда и следствия — всех, всех: попов, капиталистов, предпринимателей, помещиков и его, подлеца, тоже. Виселицы будут стоять на площадях, чтобы эти русские дураки видели и почитали нас, большевиков.

— Володя, хватит, я не могу больше. Ты якобинец, это нехорошо, — сказала Инесса и опрокинула бокал с шампанским. — Давай о чем-нибудь другом.

— О чем, товарищ Инесса? — спросил Ленин, потягивая дорогой французский коньяк.

— Меня мучает этот проклятый сифилис. Ты наградил меня этой болячкой и давай думай, как от него проклятого избавиться.

Инесса смотрела на него беспомощными глазами и когда маленькие струйки слез потекли по щекам, не вытирала их шикарным платком, что лежал на столе вместо салфетки.

— Ты, товарищ Инесса, не обладаешь достаточным революционным мужеством, поддаешься слабости, а должна быть счастлива, что даже такой проклятой буржуазной болезнью как сифилис, наградил тебя не кто-нибудь, не какой-нибудь буржуа, а гений, вождь мировой революции Ленин. Империалисты специально подослали мне женщину с этой болезнью, они пытаются отомстить мне за то, что я их разоблачаю, что поднимаю против них массы, но у них ничего не получилось. А почему не получилось? да потому, что я — стойкий революционер. И как только я приду к власти, я ликвидирую эту болезнь, а всех, кто болен этой болезнью, повешу, расстреляю. Это будет вердикт революционного суда. Вот вам, империалисты проклятые, кукиш вам, а не победа над гением, гения нельзя победить. Даже время над ним не властно.

3

«Вот что, мои милые русские: такое всеобъемлющее недоверие к евреям и от таких древних времен — не может не иметь под собою основания. Евреи пытаются, настаивают и делают «реальные шаги» переменить у нас образ правления. Между тем нам не позволяют переменить у себя даже метод убоя скота. Почему такая разница? Почему они вправе, а мы не в праве? Нет, господа: «за шиворот-то» держит не русский еврея, а еврей русского.

Розанов, русский философ — мыслитель

Парвус почти все сделал для Ленина, чтобы тот взял власть. Если бы не было Парвуса, не было бы Ленина. Парвус и предположить не мог, что в своем старании, в успешной афере по уговору немецкого руководства выделить огромные деньги на революцию мало известному клерку, Ленин усмотрит подкоп, стремление отодвинуть его от верховной власти и подло предал своего покровителя.

* * *

Инесса, как всякая милая и слабая женщина, замерла с бокалом в руках, ее обуял страх, смешанный с любовью к этому человеку, бокал выпал из рук и разбился вдребезги.

— Что с тобой, Инесса? тебе плохо? Сейчас я тебе прочитаю главу из моего произведения «Что делать?» и тебе станет легче. Революционный дух…, он взбадривает, он ведет к победе, а победа — это вопли, свист пуль, потоки крови, рев толпы. А толпа…, это… стадо баранов. Какой кайф, трудно себе представить! Только ты не думай, что я украл у Чернышевского название своей работы. Он, этот роман, так себе. Русь: к топору, а больше ничего там нет. Я совсем недавно прочитал его опус, так через одну страницу. Дошел до топора и бросил. Чернышевский слюнтяй. Нам не топор нужен, а оружие большого калибра. Я заглавие прочитал однажды и подумал: а почему бы мне не написать политический роман «Что делать?» Хочешь, прочту? Там есть выдающиеся места, куда там Льву Толстому или Чернышевскому? Это архи важно, присядь, послушай! Ну, я прошу тебя, а моя просьба все равно, что приказание из уст вождя мировой революции.

— Н-нет! Я испугалась, прости за минутную слабость. Только ответь мне: я тоже попаду под этот список больных, подлежащих повешению или расстрелу?

— Какому расстрелу, ты что, Инесса?! Иногда расстрел заменяют повешением, особенно, когда не хватает пуль и ружей. Давай сделаем так. Прочтешь мой труд «Что делать?» и потом поезжай в Париж, обратись к профессорам, пусть тебя подлечат. Этот сифилис как ты его называешь, мне подослали царские жандармы. Я повешу этого царя! нет, я его живым запихну в бочку с кислотой.

— Да пробовала я, одну страницу твоего труда прочитала, но, прости, там такая галиматья, такой корявый слог, кто может это прочесть до конца?

− Ну, там отдельные места…знаешь, они принадлежат не мне. Это Гершон Апфельбаум подстроил. Он после восьмого бокала пива принялся строчить. Дело в том, что этот выдающийся труд мы пишем с ним вдвоем, сообща, так сказать. И это архи важно. Знаешь, мы всегда сваримся с ним, у гениальных людей гениальные свары, а Гершон — мастер этих свар. Я даже скалкой его по хребту луплю, и это, оказывается, ему нравится: он то плачет, то визжит от радости. И он в мой гениальный труд старается, как можно больше внедрить эти свары. Ты можешь миновать их. Кстати, Гершон хочет стать Зиновьевым, русским человеком, а это значит: он должен порвать с иудеями. Он готов предать свою веру, свое имя…за тридцать сребреников и все это ради мировой революции. Так что ты, после прочтения хотя бы первой части моего гениального труда поезжай во Францию. А пока успокойся, будь мужественна как любая подруга великого человека.

− Откуда я возьму средства на лечение, Володя?

— Я тебе дам десять тысяч франков, — расщедрился Ленин. — А хочешь и пятьдесят. Ты имеешь право на помощь…, ты способствуешь хорошей бодрости вождя мировой революции. Тебе же не у кого взять, а я беру у матери, она мне высылает часть своей пенсии, и это будет продолжаться до тех пор, пока она не отдаст Богу душу. О, прости, пока она не отдаст мне душу, поскольку я, Ленин, стану земным богом, как только мировая революция завершится, как толко мы освободим все страны от ига капитализма.

— Десять тысяч… Да этой суммы хватит на один прием.

Ленин почесал затылок. Мысль у него работала четко и всегда верно. Есть два варианта помощи Инессе: либо он напишет матери — высылай, матушка, на мировую революцию всю свою пенсию, либо товарищ по партии и его законная жена Надя поторопится получить наследство после умерших родителей. Но, когда они умрут? поспособствовать бы. Может, Кобу послать, пусть их умертвит, вернее, положит в кровать и накроет мешками с солью, чтоб не замерзли, мировая революция не может ждать.

Инесса хотела что-то сказать, но он поднял палец кверху, что означало: молчи Инесса. Они оба услышали громкую музыку и звуки барабана. Ленин вздрогнул.

− Это покушение! − испугался Ленин. Он побледнел и бросился напяливать кастрюлю на голову, а потом подобно испуганному коту, сиганул в открытое окно, и был таков.

Инесса невольно расхохоталась, она его раньше таким не видела и, тем не менее, выбежала на улицу, стала следить, в какую сторону он убежал.

Кавалькада людей южной национальности заставила ее остановиться. Сосо Джугашвили действительно постреливал из пистолета в воздух, а другие сопровождали это аплодисментами и танцами.

Из-за поворота показалась толпа — скрипачи, стройные девушки и два могучих кавказца, отбивающих не то чечетку, не то неизвестный грузинский танец с припевом — асса, асса!

Сосо поднял руку.

− Ми на Лэнын, на гостя, на важный гостя.

Инесса не растерялась.

− Володя только что ушел за грибами, я его сейчас найду. Вы подождите нас в саду, садитесь в кресла, там графины с минеральной водой, с пивом, всякие закуски. Икра красная, икра черная, угорь холодного копчения. Мы как чувствовали, что придут гости. Впрочем, у нас каждый день кто-нибудь гостит. Один Гершон чего стоит, − произнесла она его имя полушёпотом и убежала.

Узенькая дорожка, посыпанная красным песком, вела под горку к могучим елям, где побывали недавно санитары с пилами.

− Володя! вождь мировой революции, где ты? не будь таким осторожным, как это по-русски, а, трусливым. Это к тебе гости с Кавказа. Делегацию возглавляет Джугашвили, такой крепыш невысокого роста, рябой.

Но никто не откликался. Вдруг она увидела на небольшой поляне кучу еловых веток, они как — бы все время шевелились. Это Ленин чихал, лежа на сырой земле. Она подошла ближе.

− Гений мировой революции, вставай! Это я, Инесса. К тебе гости. Они ждут у дома.

− А ты не в сговоре с ними? признавайся, лучше будет. Массы тебе не простят.

Вождь вылупился и, полу согнувшись, трусливо опустил голову, и пошел вместе с подругой в гору, опираясь на ее руку.

Ленин, как только увидел гостей, захлопал в ладоши.

— Это Джугашвили, будущий Сталин и Тер-Петросян, два великих революционера на Юге России и моя правая рука по экспроприации — еврей Красин.

Как только кавказцы вошли в дом и грохнули мешки с золотыми рублями на пол, Ленин, словно не обращая внимания на это богатство, разразился гомерическим хохотом, присущим только ему, вождю мировой революции, произнес:

− Товарищ Сталин и товарищ Камо, будьте знакомы, Инесса Арманд — лучшая революционерка Франции. Она приехала к будущему вождю мировой революции Ленину, чтобы передать, что французский народ присоединятся к рабочему классу России, и вместе с ним будет стоять на баррикадах до победного конца.

— Это я буду отныне Сталин? Мнэ разрешайт носит такой звучный кличка? Мне, кавказский бандит, быт отныне Сталин? Ти слышал, Пердосян-Мудосян, Камо? Асса, асса, — снова пустился в пляс молодой Джугашвили, переименованный Лениным в Сталина.

— А мой носит званий Камо. Очэн мудро такой имя. Сталин — Камо, Сталин — Камо. Камо — Ленин, Камо — Сталин — друза, братва, как это сказат лучше на русский?

— Я планировал совершить революцию в Европе, а не среди этих гусских дугаков, но придется изменить тактику. Това…ищ Б…онштейн утверждает, что гусские это навоз исто…ии. Это а…хи важно. Но тактика, тактика, она меняется, черт бы ее подрал. Придется вернуться к этим гусским ду…акам. Если мы совершим революцию в России, то все вы, мои соратники, будете носить гусские имена. Все ЦК состоит из евреев: Кацнельсон, Цедербаум, Розенфельд и прочая сволочь. Сколько вы экспроприировали? Это архи важно. Мировая еволюция (Ленин не выговаривал букву р) т…ебует много денег. А сейчас такое в…эмя, очень напряженно с деньгами. Па…тийная касса пуста. Сколько там у тебя, Джуга?

— Ми на триста тысяч на золотой рубл, — доложил Джугашвили.

— Тогда и ты, грузин, будешь членом ЦК, ленинского ЦК, то есть моего ЦК, и ты, армяшка, тоже не будешь обижен советской властью, − сказал Ленин, сопровождая историческую фразу гомерическим хохотом.

— Ай да Джуга, ай да Тэр, ай да Камо и мировой революций! — стал кружиться Камо.

Музыка опять загремела на мотив кавказской мелодии, Джуга вытащил свой маленький пистолет, хотел пальнуть, но в последнюю минуту передумал и положил оружие в карман. Три великих человека взялись за руки, потом положили руки на плечи друг другу, образовали круг, пустились в кавказский танец. Поскольку Ленин среди них был наиболее низкого роста, два дюжих кавказских бандита приподняли его, предоставив возможность лететь, не касаясь ногами пола.

Поодаль стояла подслеповатая Надежда Константиновна и активно хлопала в ладоши. К ней присоединилась и французская революционерка, личная подруга Ильича, потеснившая Апфельбаума (Зиновьева) к его великому огорчению, Инесса Арманд.

Инесса Арманд была гораздо моложе и привлекательнее Нади, которую начали портить признаки базедовой болезни. Кроме того, у Нади рано начался климакс. Он проходил очень тяжело, и Надя потеряла всякий интерес к мужчинам, в том числе и к мужу. Он ее больше не интересовал как мужчина, а потому исчезла ревность. Муж стал для нее только как партийный товарищ. А как мужчина он превратился для нее в шкаф. Вот почему Надя не испытывала особой ненависти к Инессе, и смотрела сквозь пальцы на то, что соперница заменила ее в постели. Это спасло ее от заражения сифилисом. В этом плане она не так пострадала, как соперница Инесса. И возможно, поэтому прожила дольше, и даже своего нестандартного мужа пережила. Вот что ей дала ее скромность и ее положение домашней кухарки! Гораздо позже Надю очень редко показывали на публике и не вывешивали ее портретов: она, бедняжка, выглядела как чучело огородное и в этом плане достойна сострадания.

Два кавказца, два профессиональных бандита привезли много грузинских вин и всевозможных деликатесов, да всяких других съестных припасов, а здесь в Цюрихе наняли музыкантов, поваров, девиц легкого поведения, а точнее, проституток для украшения предстоящего сабантуя.

Но самый главный подарок, это почти 300 тысяч золотых рублей, полученных бандитами в результате ограбления банков в Тифлисе. Джугашвили принес все деньги, хорошо зная, что таким же путем он экспроприирует еще значительную сумму, когда вернется в Россию. Это был, по сути, первый аванс, покупки должности будущего Генерального секретаря коммунистической партии. Джугашвили, хоть и не имел никакого образования, был смышленым бандитом, который в будущем, когда захватил власть, превратился в самого жестокого отца русского народа, как именуют его русские рабы.

− Идэм на дэвочка, − предложил Джугашвили.

Ленин сразу загорелся, но как быть с Инессой? Простит ли она ему этот маленький грешок?

А пока всех позвали уже к накрытому столу. Ленин сел в центре. Вождю не полагалось сидеть с краю стола. После длинных и пустых фраз о мировой революции, Ленин смилостивился над посапывающими гостями и чтоб разрядить обстановку, спросил:

— Товарищ Камо, товарищ Сталин, расскажите, как проходила экспроприация банков в Тифлисе?

Так как у Сталина всегда были проблемы с русским языком, даже когда он правил великой страной, не мог выговорить правильно ни одного слова по-русски, то схему бандитского ограбления банков, рассказал Камо.

— Этот выдающийся событий произошел в полдень 26 июня в Тифлисе на Эриванской площадь. Как толко три экипажа с мешками, полный золота, что следовал в банк, вышли на площадь, Джуга в офицерской форма, скомандовал: вперед! Целый группа десять человэк «эксплуататоров»…

— Экспроприаторов, — поправил Ленин.

— Так вот целый группа экспро…, не выговорить мне этот мудрый слово, ленинский слово, выскочил как из-под земля, начал палить, кидать бомба. Три человэк пали замертво, что сопровождал экипаж, остальной корчились в ранах, истекая кровью. Кровь текла на площадь. Все тюки с денга оказались в наш фаэтон. Ми освободили площадь за три-четыре минута. Площадь был пустой.

Ленин первый захлопал в ладоши. Кровь, что лилась на площади, привела его в восторг.

— Вам, одному и другому по десять тысяч золотых рублей выделяет революция на личные нужды, остальные тысячи в кассу ЦК на дело мировой революции. Товарищ Надя…

— Спрашивай у товарища Красина, он у тебя кассир, — сказала Надя. — Мешки с золотом у него будут находиться в надежном месте.

— Товарищ Красин, выдай этим бандитам, вернее, экспроприаторам по десятке.

— Так они уже взяли, — произнес Красин дрожащим голосом, — но не по десятке, а по двадцатке. Двадцать тысяч взял каждый.

— На мэлкий расход, — с трудом произнес Джуга.

— Товарищ Красин! выдай Инессе Арманд, известной французской революционерке, двадцать тысяч золотых рублей для организации революционной ячейки во Франции. Сделай это сейчас же, товарищ Инесса спешит. Пиши нам, Инесса. Остальное в кассу.

Инесса обрадовалась и тут же поднялась с кресла. Думала ли она о том, что после ее ухода, ее дружок, наградивший ее такой щекотливой болезнью, снова бросится к ногам проститутки, когда та будет в обнаженном виде и начнет своеобразный способ самолечения, никто не знает. Советские историки, написавшие тысячи книг о том, как Ленин чихал, куда поворачивался, по каким улицам ходил, какие слова произносил, как сидел на ступеньках зала одного из форумов, обошли этот вопрос. Да и Инессу обошли. А потом он был выставлен в мавзолее как гордость великой нации; имя Инессы вовсе исчезло со страниц газет и журналов.

Как же, Ленин был святой и если бы кто высказал крамольную мысль о том, что он жил с женой и любовницей, что путался с проститутками и умер от сифилиса, его бы разорвали в клочья как провокатора и как заклятого врага русского народа.

4

Едва ли на всей земле найдётся такое место, где бы ни правили евреи. Еврейское племя уже сумело проникнуть во все государства, и нелегко найти такое место во всей вселенной, которое это племя не заняло бы и не подчинило своей власти.

СТРАБОН /64-63 до н. э.-23-24 н. э./ древнегреческий философ, географ, историк.

Ганецкий принес мешок с деньгами. Это был мешок не от пола до потолка, в нем могло вместиться банкнот столько же, сколько в чемодане, но это все же был мешок с деьгами. Раньше вождь радовался такому приношению, мечтал отказаться от материнской пенсии, которая ежемесячно делилась с ним, но все забывал. Пролетарским бездельникам надо было на что-то жить. Денежные мешки пузырились, а потом становились плоскими.

— Как дела Ильич? Принес два миллиона от русских меценатов на революцию, ну и на зарплату наших сотрудников, — сказал он, устремив красные глаза на сейф, стоявший в углу и всегда смотревший на своего истинного хозяина Ильича. — Вот он мешок, все как положено, печати, штампы, можешь посмотреть. Дай ключ, открыть надо и…упаковать.

Ленин сощурил левый глаз.

— Ведомость! Ты — прохвост еще тот, я тебя знаю, небось, украл половину банкнот.

Ганецкий обиделся, покраснел, хотел громко стрельнуть, но не получилось.

— Одно и то же. Ты никому не веришь. Своей матери ты хоть веришь?

— Всякое бывает. Когда мне очень нужны деньги, я десять раз пересчитываю, думая, что мать утаила часть денег, не точно поделила пенсию пополам. Мучаюсь, нервничаю. А потом поступает доброта и я начинаю говорить сам с собой: а х. с ней со старухой, она старая, жадная и мы будем такими же.

— Ты паршивый жид! ключ на стол! А то чичас повернусь и поминай, как звали. Пойду к проституткам и весь мешок спущу.

Ленин трухнул. Губы стали дрожать, лицо начало буреть. Карманы оказались пусты — ключ от сейфа никак не найти.

— В мотне ищи, ты всегда туда прячешь.

— Ох, да, это архи важно, — обрадовался Лени и полез в штаны.

Он отдал ключ, нарочно не отрывал взгляд от бумаг, словно его эта сумма совершенно не интересовала.

— Что ничего не выходит, Ильич? Брось в печку свой талмуд.

— Да вот ничего не выходит, а точнее выходит то, что ничего не выходит. Революция идет на спад, мы никому не нужны и вскоре станем жалкими эмигрантами, вот что выходит. Ты газету принес, что там?

— Кое-что, кое-что, прочитай. Наш брат по крови Гельфанд Израиль по кличке Парвус написал кое-что. Это чертовски интересно. План…мудрый план. Парвус, великий Парвус. Настоящий еврей в то время, как мы оба с тобой паршивые жиды.

— Гм, цыплят по осени считают. Так говорит моя матушка, когда я прошу ее выслать всю пенсию на мировую революцию.

Все же слова «великий Парвус» кольнули Ленина не то в левый бок, не в лысину, он вздрогнул и чуть не разбил чернильницу.

— Этот Парвус, этот Гельфанд, он хочет подмочить мой авторитет в партии, я давно это заметил. Я этого не допущу. — Он стукнул кулаком по крышке стола и положил подбородок на раскрытую ладонь. — Как бы его убрать с дороги? Фюрстенберг, подскажи. Повесить, расстрелять? Это мог бы сделать Коба-Сталин, вызови его, Якуб. Ну, что ты смотришь на меня, как баран на новые ворота? вызови его и все тут. Зачем ты сюда пришел, я же не вызывал тебя, сволочь? Дай ему десять тысяч и дело с концом. А если мало, то дай двадцать. Денег у тебя…около миллиона.

— Зачем убирать? подружись лучше с ним. Ты этого Апфельбаума куда подевал? Он же писал произведения, подписывая их твоим именем. И иногда заменял тебе женщину. А это, я те скажу, самое лучшее лекарство.

— Снимай штаны, я и тебя хочу испробовать.

— Я не готов к этому. Мне бы облегчиться.

— Ты забываешься Фюстенберг. Я никогда не занимался мужеложством, особенно после того, как приехала эта красотка Инесса. Я на нее переключился.

— Володя, не злись. Ты всех куда-то убираешь, отсылаешь… трахаешь по очереди, слюнявишь всех. Апфельбаум на тебя жалуется…

— Зиновьев что ли? Он мне надоел. Отправил его, пусть идет, куда хочет, пусть проветрится. Все, Ганецкий, уходи. Устал я от вас всех. Подремлю, потом прочитаю эту газетку. Что там думает этот твой Парвус?

− Ты Парвуса не трогай, он сделает для тебя то, что ни один еврей в мире не сделает: он предоставит тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой.

− Пошел вон, Ганецкий. Ты тоже мне уже надоел. Все вы мне надоели, и все надоело. Вождь мировой революции гневается.

Едва Ганецкй (Фюрстенберг) плавно закрыл за собой дверь, Ленин раскрыл газету и замер от неожиданности…, там светился план будущего Октябрьского переворота 17 года. Мудрый этот Парвус, черт возьми. Но Ленин в этом проекте значился только как второстепенная личность, как исполнитель. Это его задело. Но то, что было в этом плане, пригодилось Ленину очень кстати. Он стал переделывать этот план на свой лад. В плане Парвуса сказано:

«Пролетариат не может нанести классового удара своему правительству, не совершая «государственной измены», не содействуя поражению, не помогая распаду «своей» империалистической «великой» державы», — доказывал он с пеной у рта довольно путано. Это было как раз то, что потом Парвус донес в Германский генеральный штаб. И там согласились на сотрудничество с изменником своей страны России Лениным, Парвус запрашивал пятьдесят миллионов золотых марок. Это Ленина взбодрило. Как же, почему же он сам не догадался? Надо встретиться с этим Парвусом и придушить его, а план…выдать за свой.

* * *

Этот Парвус, с выпученными глазами, видит дальше меня, это недопустимо, идиот этот Парвус с выпученными глазами и…и он мой брат по крови. Я его уничтожу. Он замахнулся на меня со своим планом. Этот, что этот идиот способен расчленить труп матери ради мировой революции, предать самого близкого друга, залить Россию кровью во имя достижения своих замыслов.

Парвус появился на глаза Ленину еще в 1905 году, но если Ленин был мелкой пешкой этой авантюры, то Парвус был выше царя.

Попав на каторгу, Парвус бежал, очутился в Турции, добился там выдающихся успехов, но ни на минуту не забывал о сокрушении России.

Набив карманы золотыми слитками, деньгами разных стран, он умчался в Швейцарию, чтобы встретиться с Лениным. Ленин в тот период нуждался в помощи. Пришлось жить на материнскую пенсию, которой явно не хватало на кутежи, на проституток, на всякие другие дела. Будучи капризным и склочным, он надоел своим спонсорам, постоянным выколачиванием денег.

А тут Парвус, как с неба свалился. Придется пойти на встречу, куда деваться.

5

«Сионисты всегда и всем кричали и продолжают кричать: «Антисемиты!» — в тот момент, когда их хватают за руку на месте преступления. «Антисемитизм» — одно из средств защиты сионистов, придуманное ими с целью борьбы со своими противниками — это те, кто не признает антибожественную сущность сионизма. Когда осквернялись и уничтожались памятники русской национальной культуры, когда сжигались древнейшие книги и рукописи, когда русский народ варварским способом отрывали от своих корней, перевирая его историю, никто почему-то не говорил о русофобии, исключая горстку патриотов, ну а уж о сионизме, Боже упаси, было что-либо сказать. Геноцид в отношении русского народа беспрепятственно процветал и набирал силу, но стоило только русским людям заявить о том, что они — русские, что у них есть богатейшая культура и история, из которой они не позволят выбросить ни одной страницы, как сразу же раздались испуганные вопли об «антисемитизме», «шовинизме», «национализме». Этот хитрый приём рассчитан на непосвящённых»..

И. В. Тальков, поэт и певец.

Слюнявый, с водянистыми выпученными глазами, он сидел за столиком в знаменитом кафе и ожидал своего воображаемого друга.

Ленин явился, щуплый, сгорбленный, злой, в темной рубашке и рыжей жилетке, все время сморкался и тихо произнес, не подавая Парвусу руки:

— Ну, сука, жир уешь? Денег привез?

— Я тебе ничем не обязан, жид необрезанный, — еще больше выпучил глаза Парвус. — Однако, садись, поговорим.

Ленин уставился, не мигая глазами, в ожидании, что тот опустит глаза. Но Парвус щелкал семечки, плевался шелухой, да так, что шелуха задевала лысину будущего вождя.

— Ну, ладно, шалом, друг, — произнес наконец Володя. — Знаешь, я действительно нуждаюсь. Спонсоры подводят. Когда я стану императором всей Европы, я этих спонсоров вырежу как капусту.

Парвус сунул руку в карман и вытащил целую пачку денег, замотанных в тряпку.

— Здесь миллион марок. Только не замахивайся на Европу, это слишком уж. Достаточно тебе России. С России и начинай, а там посмотрим. Захватишь власть — не забывай, что есть такой гражданин мира по имени Павус. Мне бы должность министра финансов подошла. Особняк не могу достроить, все денег не хваает.

— Подожди, подожди. Мне начинать с России? с России? Наплевать мне на Россию. Россия это дикая страна, там живут одни дураки — азиаты, а я человек европейского масштаба.

— Не кипятись. Вспомни Мордыхая Леви и Энгельса. Они выбрали именно Россию. Запомни, социализм — это рабство. Нам нужно сделать русских рабами. А потом на их плечаъ ъехать в Европу.

— Не знаю, не знаю. От своей мечты я пока отступить не желаю, не тот характер, а за деньги спасибо. Разбогатею — отдам.

— Никогда так не разбогатеешь, и никогда у тебя не будет столько денег, сколько у меня. Итак, давай нацелимся на Россию. Ни один человек в мире не может сделать то, что можешь сделать ты… при моей помощи.

— Откуда ты знаешь?

Ленин набил пол кармана семечек и тоже начал плеваться.

— Да потому, что нет такого подлого, такого безнравственного человека как ты. Все сообщества мира не признают твое величие, и не будут поминать твое имя по причине твоей жестокости, подлости и бесчеловечности, ты — дьявол в образе человека. Ты, Володя — полный идиот. И давай добро. Получив добро, я сразу еду к кайзеру Германии в Берлин, выжму из него 50 миллионов марок на переворот и один миллион солдат, вооруженных до зубов. Ты захватишь власть в Петрограде, играючи. Меня сделаешь министром финансов.

— А можно и расстрелять. Короче, договорились. Только…, - Ленин задумался, у него уже родилась фраза в мозгу, но он не торопился ее озвучивать.

— Что — «только», что?

— Только Россия всего лишь площадка для начала мировой революции. В этом случае я со всем согласен. Но не забывай, должность верховного остается за мной, а с должностью министра финансов решим. Только надо выбраться отсюда. Теперь в Россию непросто попасть: война.

— Я все беру на себя.

— Угости хотя бы пивом и…каким печеньем, а то мои бабы только макаронами потчуют.

6

«Красные режут людей. У них одни жиды, да китайцы… Отцов и дедов ваших расстреливают, имущество ваше забирают, над вашей верой смеются жидовские комиссары»… Солдатов, услышав речи Кошевого о равноправии, взвился: «Ты, сукин сын, казачество жидам в кабалу хотел отдать?! — крикнул он пронзительно, зло. — Ты… в зубы тебе, и все вы такие-то, хотите искоренить нас?!»…

М. А Шолохов

Парвус без особого труда попал на прием к военному министру в Берлине и выложил перед ним свой четкий план, как стать победителем в Европе. Министр аж подпрыгнул в кресле и коротко произнес:

— Waiter!

Так как Россия на восточном фронте имеет самую мощную армию, то эту армию надо разложить, а разложив армию можно путем прихода к власти крайне левых экстремистов, взять власть в стране и стать диктатором. Фамилия диктатора Ленин.

— Ах, знакомое имя, он сотрудник нашей контрразведки, и Германия платит ему большие деньги. И вы думаете, это подходящая кандидатура?

— Подлец высшей марки. Он уже начал пропагандировать, что его большевистская партия выступает за поражение России в войне с Германией. Лучшей кандидатуры не сыскать. Но, я уже вижу, что вы согласны, чтобы все получилось по этому плану, надо, чтоб Германия выделила 50 миллионов марок на переворот, на содержание компартии и на переезд Ленина и его банды в Петроград. Им надо выделить пуленепробиваемый, опломбированный вагон и разрешить проезд через линию фронта.

Министр пообещал выделить такую сумму в течение десяти дней.

* * *

Ленин в это время уже строчил мелкие статейки в мелкие газеты о том, что большевистская партия выступает за поражение России в войне с Германией.

Его партия выступит с таким заявлением, пусть знают воюющие стороны, что большевистская партия за поражение своей Родины России в этой войне. Когда Россия будет положена на лопатки, можно будет захватить власть и превратить империалистическую войну в гражданскую.

Германские войска имеют успех на русско-германском фронте, затем русские войска теснят немцев. А почему бы не воспользоваться этими переменами в интересах мировой революции? Что, если поставить Россию на колени, разложить ее армию изнутри, свергнуть царя и захватить власть? А немцы, в знак благодарности, выделят средства, ибо кто может помочь осуществить гениальный замысел? Конечно, Германия. Германия должна победить Россию и большевики окажут ей в этом неоценимую услугу.

Ленин не спал две ночи и составил план, (на основе плана Парвуса), которому суждено было осуществиться. Он собственно только ставил лишние запятые, да усиливал предложения повторением одних и тех же слов. Он украл у него этот план, так же как потом украдет лозунг эсеров: Мир − народам, земля − крестьянам, фабрики и заводы − рабочим.

В этих условиях встал вопрос: кто должен осуществить план Парвуса − сам Парвус или он, Ленин? На кого сделать ставку? На Парвуса? нет! где этот Парвус? Где Ганецкий, подать Парвуса и Ганецкого! Надо договориться. Ставка должна быть поставлена на него, на Ленина!

Ганецкий прибежал, а Парвуса днем с огнем не отыскать.

— Загордился, каналья. Судить его революционным судом, как ту проститутку, которая осмелилась оскорбить вождя мировой революции, то есть меня.

— Владимир Ильич, — дрожащим голосом произнес Фюстернберг-Ганецкий, видя, как увеличиваются желваки, как разглаживаются морщины на лице Ленина и выходят глаза из орбит. — Парвус собирает деньги с театров, которые ставят пьесу Горького «На дне» в Германии. Горький дал такое распоряжение, он хочет помочь мировой революции. Двадцать процентов получает автор пьесы, двадцать Парвус, а остальные он приносит в партийную кассу, я вам уже говорил об этом. Максим Горький ваш друг, он друг мировой революции и мой друг. А вы хотели его за это повесить…, в знак благодарности, так сказать. То есть, я имею ввиду Парвуса, нашего добытчика, спасителя революции.

После удачно высказанной мысли, Ганецкий стал приглаживать пейсы, а когда он приглаживал пейсы, Ленин уже знал: Ганецкий хочет пить, у него пересохло в горле.

− Ты не понимаешь шуток, Ганецкий! Мы с Горьким отдыхали на Капри и спорили, спорили. Он требовал, чтобы партия называла Маркса его настоящим именем Мордыхай, а я возражал. Маркс — это почти мир, а Мордыхай — паршивый еврей, ты понимаешь это, Ганецкий? Все мы евреи, но евреи умный народ, не то, что русские дураки. А посему любой еврей может носить фамилию, какую хочет. Вот ты, Фюрстенберг, польский еврей, а носишь фамилию Ганецкий, чисто польскую. Ты вроде поляк, а внутри еврей. И я еврей, к сожалению, русский еврей Ленин. Мать советовала взять фамилию чем−то напоминающую еврейскую к примеру Ленибург, Ленинштейн, но я не согласился. А Пешкову я говорил: Максим, ты вовсе не Горький, а Пешков, почему так?

− Это от горькой жизни. Жизнь у меня была горькая, вот я и стал Горьким, − выдал мне Максим. Ну, да черт с ним. Я смотрел его книгу «В русской Бастилии во время революции». Так себе, дрянь. Я хотел его пожурить за то, что он ни одной моей книги не прочитал, а потом раздумал. Горький, он туповат, ничего не поймет, ни одной моей гениальной мысли. Яша, а ты хочешь пить, возьми рюмку морсу, но не больше, скромность прежде всего, ну еще одну можно, пусть уж до трех, надеюсь, ты компенсируешь. Ганецкий, расскажи о Парвусе, кто он, откуда, где и когда родился. Я хочу дать ему деликатное поручение. Когда ты его выследишь, притащи за шиворот этого пса, у нас должна состояться встреча тет-а-тет, я сразу определю, чем он дышит. А теперь слушаю тебя. Рассказывай, да поподробнее. Не изменник ли он, не прохвост ли? Хотя, пусть будет и прохвост, лишь бы не изменник.

И Яша стал рассказывать:

Александр Лазаревич Гельфанд, он же Парвус, он же Александр Москович родился на три года раньше вождя мировой революции Ленина в местечке Березино Минской области в еврейской семье. Уехал в Одессу, потом в Германию, где окончил университет и стал доктором философии, выражал идеи германской социал-демократии. Знаком с Плехановым, Каутским, Аксельродом и другими революционерами. Каутский сделал его журналистом, затем он стал редактировать немецкие газеты, что выходят в Дрездене. В революции 1905 года в России принимал непосредственное участие вместе с Троцким-Бронштейном. Был схвачен, посажен в тюрьму, а потом отправлен в Сибирь на поселение. Оба бежали. В Германии он разбогател, занимаясь не только журналистской деятельностью, но и бизнесом. Стал влиятельным человеком в высших кругах Германии.

— Вот-вот, это мне и нужно, это нам нужно, это нужно мировой революции. Это нужно вождю мировой революции. Срочно поезжай в Германию и извлеки его, на поводок его и сюда. Живым или мертвым. Свяжи его, если будет упираться. Это архи важно, Яша.

Яков Станиславович Фюрстенберг (он же Ганецкий, он же Борель, Гендричек, Францишек, Келлер, Куба) срочно отправился в Германию и как настоящий ленинец, быстро нашел Парвуса в компании молоденьких девушек, обнаженных до пояса.

— Послушай, Саша Парвус, тебя требует Ленин, — сказал министр финансов Ленина.

— Сам Ленин? Этот негодяй? Придется ехать. Только где его отыскать, Янкель?

— Поехали вместе, — предложил Ганецкий.

— Едем, только давай перекусим, побалуемся клубничкой и в путь. Кто знает, вернусь ли я сюда еще раз. Должно быть, Ленин собирается послать меня в Россию. У русских успехи на фронтах. Надо это изменить. Русские должны проиграть эту войну.

— Кажется, так думает и Ленин, — сказал Ганецкий. — Поэтому тебе нечего бояться. Что у тебя пальцы так дрожат? Ленин тоже хочет поражения России в войне с Германией, он…, он немецкий шпион…. он связан с разведкой, с генеральным штабом, он у них на жаловании.

— Да ты понимаешь, глаза у него…, я не выдерживаю его взгляда, — произнес Парвус и моргнул одним глазом.

— Ты что уже встречался с ним?

— Я с ним ручкался, только и всего. Но передай этому негодяю: мой план одобрен Германским военным штабом и кайзером. Вам всем псам, надо собирать манатки.

— Для чего?

— Ленин скажет для чего, но ты всякий раз тащишь ему мешки с банкнотами, а я что…крохи отстегиваю этим бандитам. Только не продай меня.

— Если еврей продаст еврея, то он уже не еврей, — сказал Ганецкий и похлопал Парвуса по плечу.

7

«Такие писатели, как Лесков и Максимов не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все — евреи, не знающие, чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее формы, ее юмора, совершенно непонятного для них, и видящие в русском человеке ни больше ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский; и Гоголь уже не смешит ее»…

А. П. Чехов, писатель

Два дня спустя Ленин сидел в захудалом ресторанчике вместе с Парусом и внимательно слушал его наставления. Они выбрали маленькое помещение, которое обычно использовалось для клубнички, поэтому говорили смело, не опасаясь, что их кто-то услышит.

— Товарищ Парвус, я считаюсь русским человеком, но в моих жилах течет еврейская кровь, а всякий русский умник всегда еврей или человек с примесью еврейской крови, каким являюсь я. Я это уже говорил Горькому, когда гостил у него на Капри. А ты — чистокровный еврей. Значит, мы должны договориться. Я повторюсь, но я настаиваю на этом своем повторе. Мне на Россию наплевать. Я хочу начать со Швейцарии. Пусть она станет стартовой площадкой для завоевания всей Европы, а затем и Америки и всего мира. В Швейцарии много банков, много золота. А мне нужны деньги. Если я половину швейцарцев вырежу, то у меня будет тысяча тонн золота, а этого хватит для покорения всего мира. Мы должны осуществить всемирную революцию, создать всемирную республику. Мои бандиты к этому готовы. Почему ты возражаешь, жид проклятый? почему!?

— Да потому, что в Швейцарии тебя никто не поддержит, а коль не поддержат, значит повесят на первом фонарном столбе. Вон возьми, закури. — Парвус достал портсигар и протянул Ленину. Ленин сгреб сигарет десять, положил в карманчик жилетки, а чтобы закурить, достал еще одну. — А потом, я тебе уже выбил 50 миллионов марок в Берлине буквально позавчера. Тебе этого мало? Кроме того, Германия выделит для тебя еще около десяти дивизий и оружие. А на полученные деньги ты можешь найти наемников, китайцев, венгров, поляков, созвать евреев со всей Европы. Они, правда, будут стрелять только из-за угла, а вот командовать, вешать, топить богатых в море, — лучше людей не найти.

Ленин почесал лысину, потом зажал ее между ладонями и тихонько стрельнул от горохового супа.

— Ладно, сдаюсь! вождь мирового пролетариата сдается. Задача номер один — поражение России в войне с Германией. Задача номер два — внедрить наших агентов в русскую армию с целью агитации братания солдат с солдатами немецкого командования. Задача номер три — организовать поездку нашего ЦК во главе со мной в Россию для захвата власти. Это будет согласовано со штабом, прости с ЦК.

− Не ври. Это согласовано с немецкой разведкой и немецким генеральным штабом и в этом моя роль очень велика. Это же моя идея и ты у меня, ее украл, вернее, я тебе ее уступаю. Я же…это же мой план…и я не последний человек в этой затее.

Ленин похлопал Парвуса по плечу, ласково улыбнулся и запричитал:

— Подожди, Парвус, ты не имеешь права думать так, как думает гений мировой революции. Поэтому слушай дальше. На все это нужны деньги, огромные деньги. 50 миллионов не хватит. Твоя задача: убедить германское руководство, что я и моя партия, партия большевиков, поможет германской армии победить русских. Пусть заключают со мной тайный союз. Но как-то так…, сам понимаешь. Я не хочу светиться в этом вопросе. И повторная встреча между нами не может состояться. Я великий конспиратор и не могу стать иным. А что касается тебя, Парвус, то… как только мы, то есть я, вождь мировой революции, захватим власть, тебе место среди нас революционеров найдется, самое шикарное, самое почетное. Клянусь матерью, которая снабжает нас деньгами.

— Я верю тебе Уланов, − произнес Парвус, вздыхая.

− Я не Уланов, я − Ленин. И мне все верят. Вождю мировой революции нельзя не верить.

− Только как же мы будем общаться?

— Через Ганецкого и то тайно. Ни одна сволочь не должна знать, о чем идет речь. Указания будешь тоже получать через Ганецкого. Когда победим, ты станешь моей правой рукой в ЦК. Понял?

— Так точно, Владимир Ильич.

— А теперь иди на все четыре стороны и забудь, с кем ты встречался. Даже сучка, с которой ты станешь любезничать в постели, не должна знать о нашей встрече.

Парвус поднялся. Ленин даже руки ему не подал. Обиделся ли Парвус? Нисколько. Его больше интересовал процесс переговоров с немцами и кипящий котел революции, в которой захлебнется Россия, а он вместе с Лениным, этим жутким человеком будет играть не последнюю роль в создании новой общественной формации — коммунизма, где не будет браков, собственности, духовности. Революция поразит и другие государства и тогда будет создано одно великое государство на подобии Древнего Рима. А почему бы нет?

8

«Истерия идет, что творится; а жидки жидками — упористо и смело, неустанно нюхая воздух, они приспосабливаются, чтобы не творить, так как сами лишены творчества; творчество — вот грех для еврея… И я хорошо понимаю людей, которые поступают так: слыша за спиной эти неотступные дробные шажки (и запах чесноку) — обернуться, размахнуться и дать в зубы, чтобы на минуту отстал со своим губительным хватанием за фалды… Господи, когда, наконец, я отвыкну от жидовского языка и обрету вновь свой русский язык»…

А. А. Блок, поэт

Зиновьев, то бишь, Апфельбаум вернулся из Парижа раньше времени, какой−то весь замордованный, побитый, оцарапанный, с крупным синяком под левым глазом, прихрамывал на правую ногу и как бы искал у кого-то помощщи. Ему, должно быть, накостыляли где-то по дороге, поскольку он любил приставать к дамам, сопровождаемым кавалерами, представлялся без надобности и тут же интересовался именем дамы.

Не всякий раз такое поведение сходило с рук нагловатому еврею, любившему брать быка за рога. В этот он набрался наглости и шепнул даме на ушко, что у него до колен. Дама не то от радости, не то от ужаса воскликнула «Жорж, выручай!»

Жорж не сам нокаутировал революционера, он всего лишь кивнул головой двум охранникам, что его сопровождали.

Самое страшное, что произошло, Гершон так обильно омочил кальсоны, что на его сандалии потекли струйки, и это забросило его в область стыда и неудобства. Ему пришлось снять сандалии, выжать носки и надеть сандалии на босу ногу.

Миновав два дома и увидев еще одну парочку: мужчина низкого роста в соломенной шляпе, а дама с накрашенными губами, глянула на него, а он прочитал на ее лице: я тебя хочу и тут же бросился в забегаловку, вслед за парочкой, тут же заказал два стакана чаю и согрелся. Дама заметила его босые ноги и тут же с презрением отвернулась. «Гм, не вышло», — произнес он вслух и побежал к Ленину, которого не видел целых две недели.

− Ну, какие дела, Гершон? Почему синяк под глазом? — спросил вождь.

− На баррикадах сражался. У самом Приже. Нас было три иудея с палками, а хранцузов набралось с два десятка. Хорошо, что не убили. Нас спасло то, что мы стали петь Марсельезу. Хранцузы поняли по мелодии, что мы представители пролетариата.

— Почему носков нет? Врешь ты, Гершон, и ни разу глазом не моргнул, — наступал Ленин, щуря левый глаз.

— Что бы ты без меня делал? — задал Гершон провокационный вопрос.

— Гершон, не хвастайся и не лги. Небось, зацепил кого и получил в рыло. Так тебе и надо. Денег принес? У нас катастрофически не хватает денег, а без денег революцию не сделаешь.

— Наша книга вышла в Париже, но там только твое имя, а трудились мы оба, я даже больше тебя. Галиматья, правда, получилась, но это оправдывает название «Что делать».

— Ты трудился, не спорю, но думал-то я. Это мои мысли в этом великом труде, а не твои. Ты…,ну как тебе сказать? ты не дорос до вождя мировой революции. Давай садись, будем заниматься правкой, убирать неточности, там много наших предположений, а жизнь вносит коррективы…

9

«Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек: всему оригинальному, русскому объявляется бойкот. Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон. Рать критиков и предпринимателей в значительной степени пополняется однородным элементом, вернее, одной нацией, в устах интернационалистов все чаще слышится привкус замаскированной проповеди иудаизма… Вы посмотрите списки сотрудников газет и журналов России. Вы увидите сплошь имена евреев. Общая масса еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык. То же и с издательствами: все крупные литературные предприятия России или принадлежат евреям, или ими дирижируются; вырастает экономическая зависимость писателя от издателя. Морально покупается за писателем писатель, за критиком критик. Власть еврейского «штемпеля» нависает над творчеством: национальное творчество трусливо прячется по углам; фальсификация шествует победоносно. И эта зависимость писателя от иудейской критики строго замалчивается: еврей-издатель, с одной стороны, грозит голодом писателю; с другой стороны — еврейский критик грозит опозорить того, кто поднимает голос в защиту права русской литературы быть русской, и только русской»…

А. В. Белый, писатель

Гершон умолк. Понял: спорить бесполезно. Он уже переоделся пока в рваные штаны и рубашку безрукавку: Ленин хоть и использовал его как своего слугу, но держал в ежовых рукавицах.

— Ты что орудуешь ножом.

— Карандаши оттачиваю…

— Великие труды пишут пером, гусиным пером. Послушай, Гершон, а ты Инессу в Париже не встречал? На митинге каком-нибудь речь произносила и мое имя произносила, ссылаясь на мои великие труды, в том числе «Что делать?» Может она купила эту книгу и захочет со мной познакомиться, ты не в курсе. Я ее один раз видел мельком.

— Нигде не видел, хоть искал денно и нощно, — бесстыдно врал Гершон.

— Ну, тогда дуй у Париж, схвати ее за руку и скажи: вождь мирового пролетариата велит тебе сию минуту предстать перед ним в голом виде, — произнес Ильич и выкатил глаза.

А когда вождь выкатывал глаза, Гершон знал: спорить бесполезно. Он набросил на себя робу, схватил заточенные карандаши из ящика письменного стола целую охапку, сунул во внутренний карман и выскочил на улицу.

— Шалом, Ильич, — произнес он по дороге, заметив, что Ильич семенит за ним следом.

— Гм, босяки, партия босяков. Вот молодцы-то, — долдонил Ленин, догоняя Гершона, — уже что-то удалось, но не совсем, потому что поп Гапон вмешался, — долой попов!

— Поп Гапон вышел по твоему заданию, — сказал тут же Апфельбаум.

— Что, что? Как ты смеешь возражать, Апфельбаум? Вон! пошел вон, жид проклятый.

— Сам ты жид…калмыцкий, — сказал Гоша в сердцах, но тут же пал на колени и стал целовать в мотню.

Ленин пригладил его пейсы, и это означало, что Гершон прощен.

— Ты мне Янкеля вызови с Урала. Кацнельсона мне и срочно. Он там чудеса творит, руководствуясь моими инструкциями. Я не просто так тут сижу. От босяков я дошел до настоящей партии, партии террористов, — стал хвастаться Ленин. — Мы кардинально разошлись с польским евреем Махаевским, который открыто поощряет террор, а я, пока тайно. Конспирация и еще раз конспирация. Что это означает? А это означает, что если наш человек, член нашей партии, террорист в подполье, то он ничего не должен знать. Ему дают задание бросить бомбу в министра, он должен ее бросить и спрятаться, как мышка в норку. Но я думаю усовершенствовать этот вопрос. Ты слушай, а не закрывай глаза, Зиновьев — Апфельбаум. Что, у сучки был, всю ночь не спал, так? Тоже мне революционер.

— О великий, о мудрый…я по пути за Инессой.

— Вот, это другое дело. Революция это целая наука. Ты понял, Гершон? Движущей силой и здоровым элементом рабочего движения Махаевский считал воинствующих хулиганов, босяков, люмпенов, вносящих в рабочую среду живую струю «здравого пролетарского смысла. Тут я с ним согласен, а дальше нет, дальше мы разошлись. Махаевский…он теперь никто, а я возглавляю партию большевиков.

Апфельбаум смутно догадывался, что будущая революция будет принадлежать босякам и люмпенам, тем, кто сидит в тюрьме за убийство, изнасилование, а ее успех зависел «только от одной его «наглой» требовательности, от одной его «хамской» ненасытности».

— А что такого сделал великий Янкель на Урале, поделись. И потом, я не понимаю, куда мне чапать, на Урал к этому жиду паршивому или у Париж за прекрасной дамой? У тебя мозги на месте? Похоже, что не совсем.

— Гершон, у великих людей бывают заскоки. Ты не обращай внимания, сколько тебе говорить? Пойди, достань Инессу, а потом отправишься на Урал за Янкелем.

— Помилуй и спаси! я не выдержу всего этого и потом, где мне взять деньги на дорогу? Ты все жмешься. Дошло до того, что я в рваных башмаках хожу.

— Ладно, пришлет мать свою пенсию, выделю тебе на тапочки, так уж и быть.

Гершон прослезился. Он хотел еще выразить какую-то мысль, но слова получились только «потом, потом, потом».

— Потом, потом, подожди, мне твои слезы по фигу. О Янкеле потом. Он там делает чудеса. Мои советы о том, чтоб привлекать к большевистской партии всех без исключения: и кустарей, и пауперов, и нищих, и прислугу, и босяков, и проституток, и бывших зэков Янкель выполняет четко. И есть результаты. Это девиз будущего переворота, учти. Все демократические принципы должны быть исключительно подчинены выгодам нашей партии, включая и неприкосновенность личности. Опорой, основой нашей партии остаются, и будут оставаться люмпен-пролетарии, уголовники и босяки. Опираясь на опыт многочисленных российских сионистских сект, мы должны строить структуру партии на жестких диктаторских принципах абсолютного подчинения. Несогласные с этими методами внутри партии подвергаются, шельмованию, клевете и…уничтожению.

Апфельбаум на этот раз совсем потерял спокойствие и чувство меры.

— Ты упрям и жесток, — выдал он, — не переносишь чужих мнений, по поводу чего бы то ни было, и не только в политике. Ты завистливый до исступления, не можешь допустить, чтобы кто-нибудь, кроме тебя, остался победителем. Жестокое и злое проступает в тебе — как в споре, как в игре в крокет или в шахматы, когда проигрываешь. Проявить независимость, поспорить с тобой о чем угодно или обыграть тебя в крокет — значит раз и навсегда приобрести себе врага в… лице Ленина.

— Га-га-га, это правда. Вот черт: не в бровь, а в глаз. Это черты гения, Гершон, учти. Но…дальше, ты только послушай: в Православии мы видим огромного конкурента в борьбе за души людей. Всякая религиозная идея о всяком боженьке, всякое кокетничанье с боженькой есть невыразимая мерзость… самая опасная мерзость, самая гнусная зараза. Я собираюсь написать труд «О религии и церкви». Еще в 1901 я заявлял: «Принципиально мы никогда не отказывались и не можем отказываться от террора». Исходя из этих двух принципов, и надо начинать строительство партии большевиков. А, забыл. Церковь…мы ее снесем с лица земли, а попов перевешаем, могилы раскопаем, серебро и золото соберем и отошлем европейскому пролетариату…еврейской национальности.

— У меня голова раскалывается, отпусти меня. Я уже опаздываю на поезд.

— А Янкель Кацнельсон? Ты не хочешь услышать о нем хороший отзыв?

— Потом, потом.

Ильич еще раз вспомнил по пунктам свое строение партии и успехи Кацнельсона на Урале.

Они, два еврея, сидели на поляне под швейцарским дубом, ели икуру, пили пиво, п отом Ленин поднял палец кверху и сказал:

— Ты, Гершон, возвращайся обратно, дописывай главу, Париж уже недалеко, я пойду один. В любой газетенке дам объявление «Коммунизм — общество свободных половых связей». Я прочитаю эту лекцию сам. Инесса, конечно же, придет. Она не может не прийти. В последнем письме, уже которым по счету, она выразила желание познакомиться и вот там-то и состоится знакомство.

10

«Жиды выцедили из нас все имения. Они околдовали нас, как цыгане, и заразили своим дыханием, как волки. Разоряют нас, как хотят, и, к стыду нашему, всех — от низшего сословия до высшего — водят за нас!

Иосиф ВЕРЕЩИНСКИЙ католический епископ

На окраине Парижа несложно было снять небольшую общественную столовую и быстро превратить ее в зал для слушателей. Соорудили трибуну, поставили вазу с цветами на непокрытый столик, и вождь мирового пролетариата, еще мало знакомый парижанам, уже сидел за этим столиком, просматривая написанную лекцию неделю тому назад. Как любое произведение Ленина она получилась сумбурной и мало доступной. Поэтому мы просим извинения у читателей за ее несуществующие прелести с крючковатыми загибами, что способствовали позывам ко сну, а некоторых возбуждали и заставляли верить в гениальность лектора.

— Социалистическое общество, архи важно, освободится от буржуазного брака. Ну, там, которое требует венчания в церкви, а церковь — это обман, сами понимаете. Общество свободных пролетариев и прочих протестующих, содержащихся за решеткой по указанию царя, могут совокупляться без регистрации. Девочки, достигшие 16 лет, у которых там, в запретном месте появился пушок, обязаны оголяться в помещении и на улице, если нет сильных морозов. Они не должны отказывать двуногим жеребцам в совокуплении, особенно если видят, что пенис в готовности, в социалистической потребности, распирает штаны. Таково веление партии большевиков.

Важно, чтоб социалистический пенис находился в революционной готовности, чтоб был тверд, как социалистический штык. Женщина может визжать от удовольствия или принять пенис молча. Сами понимаете, при социализме общество будет свободным.

— А если пенис будет заражен сифилистом? — задала один вопрос дама с сигарой во рту.

— Ему, мужику с социалистическим пенисом, разрешается найти женщину, болеющую тоже зараженную сифилисом, — ответил докладчик. — Пошли дальше. Конечно, будут появляться внебрачные дети, и никто не сможет определить, кто чей отец. Таким отцом может стать вождь мирового пролетариата, то есть, разумеется, я. Прошу любить и жаловать. Перед вами не х. собачий, а будущий вождь мирового пролетариата. Нам нужно общество без отцов, а точнее с одним отцом. Можно это общество назвать просто — общество без отцов. Пролетариат всего мира поддержит такое начинание. В России у меня уже много сторонников.

Слушатели, поумнев, а некоторые подурнев, начали перешептываться, поднимать свои пятые точки, потом уходить в одну шеренгу. Докладчик мужественно стоял, заложив руку за жилетку. И не зря. За первой же колонной пряталсь таинственна женщина в шляпе, шикарном пальто, с воротником вокруг шеи — впритык. Она редко выглядывала из-за коллоны и подмаргивала. Никак Инесса?

— Ес, — сказала Инесса и снова спряталась за коллону, запуская магнитные линии в сторону гениального докладчика.

Докладчик подпрыгивал, собираясь освободить пролетарку от колонны, в которой прятался капиталист, но снова садился, будучи в глубоком раздумье. Положив подбородок на раскрытую ладошку, и включив все свои пролетарские силы, он продолжил:

— Тогда прошу поближе. Можете мне засунуть руку в районе живота, под бруку и пощупать, если там что-то есть, спеть «Мы смело в бой пойдем«…А если там пролетарская пустота, можно сказать: передышка, надо немного подождать, ибо это архи важно.

У Ленина запылали щеки, он не знал, куда девать правую руку, запихивая ее то за жилетку, то расстегивая мотню.

Инесса, как настоящая революционерка, одобряющая безбрачный союз, приблизилась к докладчику и уперла взгляд в то место, откуда растут ноги.

— Ничего не видно, но давай не торопиться. Я только что купила твою книгу за 10 франков под названием «Что делать?» Муть, конечно, но, что делать? Давай соединяться. Или ты против?. Я женщина горячая и страстная. К тому же, там у меня мышцы, как куски резины на колесах брички. Как сожму, глаза на лоб, не смотря на то, что я мать пятерых детей.

— Именем мировой революции, обнажайся. Надо удостовериться.

— Ты обрезанный?

— Нет. к сожалению..

— Тогда это хорошо. Но не будем торопиться. Собери все свои конспекты и поедем ко мне, я живу одна, у меня шикарные условия. Ты такого кайфа еще не испытывал. Приспусти штаны, я должна его увидеть.

Ленин повиновался. К этому времени его дружок уже был готов к революционному сражению.

— Красавиц! ну потерпи, что ты так вздрагиваешь? Ну, уж если невтерпеж…

— Скорее. Именем мировой революции. Это архи важно.

Как всякая женщина, Инесса решила помучить немного будущего любовника.

— Что-то я не очень, к тому же он уже крючком. У меня дома — сколько хочешь. Надо принять душ, выпить бокал вина, снять с себя одежду, побаловаться, на обниматься, в том числе помять твоего красавчика, да так, чтоб у него начались позывы к рвоте. Ради нее, этой головки со шляпкой женщины идут на всякие непредсказуемые мучения. На аборт, тяжело рожают, и тяжело воспитываю детей, особенно таких, которые не знают, кто у них отец.

Ленин, как будущий гений, много слышал всяких историй, теорий и доказательств, всегда возражал, но то, что говорила Инесса, он слышал впервые, и ничего возразить не мог. Язык не поворачивался. Стоило банану приподняться, язык тут же немел и не подчинялся. Эта красивая женщина говорила такие вещи, от которых он пришел в непрекращающуюся дрожь и все время намеревался кулаком свалить ее на пол, и задрать юбку, чтоб самому увидеть пылающий костер.

— Пошли, куй железо пока горячо.

* * *

Квартира у Инессы была не шибко просторная, но очень уютная, с ванной, биде, на полу ковры, широкая кровать и душевая. Инесса очутилась в тоненьком коротком халатике, застегнутом на одну пуговицу, стала накрывать на стол, а вождя тут же отправила в ванную отмываться, уж очень сильно несло от него не то революцией, не то лошадиным потом. Она дала ему халат, и когда он вышел из ванной, тут же ухватилась за сосиску.

— У, я его съем, чтоб никому больше не достался. Я ревнивая сучка.

Ленину так понравилось это слово, что он тут же захрипел:

— Именем мировой революции.

— Садись к столу, жеребец.

Она сама поторопилась ванную. Потом они выпили вина. Потом Инесса стала сверлить его курвьеми глазами, затем просунула ручку под халат и пришла в неописуемый восторг от сосиски, которая дошла до изнеможения.

— Я уже не могу больше, пошли, сколько можно испытывать терпение. Когда ты захватишь власть в России, подаришь мне дворец за это терпение.

— О десять дворцов. Половина Тверской улицы — твоя. Там собираются проститутки, и мое Политбюро по субботам сможет навещать эту улицу, ели ей не присвоят мое имя.

У кровати она сняла с него халат, он выглядел не шибко: кривой, сутулый, это от сиденья, а шея в морщинах, это от постоянных мыслей о судьбах человечества и только дружок по всем параметрам соответствовал представлениям Инессы о мужском достоинстве. Он его не использовал, бедненький. Ни одну бабу не осчастливил. Это от лошадиной рожи. Мысли у нее отлетали и прилетали, но она решила, что медлить — смерти подобно, собрала все силы воедино и толкнула в грудь, он упал на спину и застонал.

— Я немного побалуюсь, это невероятный кайф для женщины, потом…пусть он побудет в сладкой пещере. Это все нам дал Бог. Это выше золота, денег, власти, если люди умеют пользоваться…

* * *

Инесса — необычная женщина, у нее необычная судьба. Трагическая судьба. Мы эту судьбу забили в глухой угол, упаковали в железный ящик и закрыли на замок. И все это ради того, чтобы показать, что этот прохвост, у которого руки в крови, не земной человек, а ангел, святой, вне земного бытия вне человеческого общества. Это она, Инесса, по сравнению с ним ангел, несмотря на то, что имела двух мужей и родила пятеро детей. У палача уже тогда была развратная натура. Это он ее отстранил, это он ее убил, а потом пускал слюни, делая вид, что страдает. Мы еще вернемся к Инессе.

11

«Кстати, обращаю ваше высочайшее внимание: «Россия» и «Московские Ведомости», эти главные органы национализма, призывающие «бить жидов — спасать Россию», имеют своими главными редакторами… двух евреев! Позволительно ли это с точки зрения моральной этики в государстве»…

В. С. Пикуль, писатель

Ленин не сразу поверил Парвусу, когда тот доложил, что ему афера в Берлине удалась. Ведь до появления Парвуса, переговоры с немцами шли трудно и медленно.

Высшие чины в Германии не принимали Ленина, чтоб его выслушать и подозревали в нем простого прохиндея, который, получив крупную сумму, скроется в неизвестном направлении. А Парвус заставил их поверить в авантюру и выделить огромную сумму, пропустить через свою территорию для совершения государственного переворота в стране противника. Пришлось включить и разведку связаться с Америкой. Американское еврейское лобби уже тогда было мощным и встретило перспектив разорения России с восторгом. Это и сыграло решающую роль для утверждения немецкого плана полностью ликвидировать это государство. А тут еще грянула февральская революция.

Едва Ленин узнал, что руководство страны действительно выделяет деньги на переворот в России от своих начальников, где получал зарплату, как шпион, что-то невероятное произошло с ним: он потерял покой и сон. Ночью его мозг выдавал многочисленные варианты переезда в Россию, если немцы откажутся пропустить его и его единоверцев в количестве 32-х человек через свою территорию. В одну из ночей, приблизительно, в три часа утра ему пришла идея переправиться в Россию на аэроплане.

— Да, да, это и есть тот метод, которым следует воспользоваться. Хватит ли денег в партийной кассе, чтобы снять аэроплан и заплатить летчику? Гм, черт, может, миллион нужен, а у нас там не более пятисот тысяч. Надя должна знать. Надя, где ты, голубушка? Гм, дрыхнешь, черт бы тебя побрал. Ни один город не будет носить твое имя. Фишберга не будет в России, не будет на карте, вот и все.

Ленин вскочил с кровати, потянув за собой одеяло прямо на пол, и бросился в дальнюю комнату, где обычно почивала супруга Фишберг. Она лежала на левом боку и нещадно храпела. Слюна сочилась изо рта на подушку, образовав удлиненное пятно в десять сантиметров.

— Именем мировой революции, вставай, крга старая, — начал ее тормошить. Но Надя, приподняв голову, и выкатив глаза, тут же повернулась на другой бок, и еще пуще захрапела.

— Корова, ни доить, ни поить, а вот судить…революционным судом, следовало бы, — произнес будущий вождь, и направился к Инессе.

Инесса спала тоже на боку, зажав сложенные ладошки вместе между коленями ног и едва слышно посапывала. Ильич присел и стал гладить ладонью ее розовую щеку. Она среагировала, открыла глаза, сонно улыбнулась, схватила его за руку и потянула на себя. Любовник заупрямился, мысль о клубничке была слишком далеко и он, как только мог, тихо и нежно, произнес:

— Нам нужен аэроплан…для перелета в Россию, нас там ждут. История нас ждет. Ты не знаешь, где взять этот проклятый аэроплан? И…и, у тебя есть деньги? выручи, а? Как только большевики возьмут власть во главе с Лениным, то бишь со мной, я тебе верну двести процентов.

— А сколько тебе нужно? — улыбнулась Инесса. — И что за бред с аэропланом, у тебя паспорта нет.

— Паспорт? А разве нужен паспорт? Без него никак? Да и языка я не знаю, гм, черт возьми. Где же ты раньше была, почему не сказала, не предупредила? Ты для чего тут находишься, позволь тебя спросить? Впрочем, пока, спи. Я, так не могу заснуть, которую ночь? Может пешком, может на лошади…

Инесса слушала, ее сон уже был нарушен, она стала думать, что у Володи видимо не все хорошо с головой, но мысль о том, что он великий человек, а великий человек славится причудами, успокоила ее и она повернулась набок.

* * *

Утром принесли газету, в которой вождь прочитал, что русский царь отрекся от престола. Россия как будто качнулась в сторону пропасти, в сторону начала мировой революции, и Ленин не находил себе места… от пролетарской радости. «Россия это только начало, — думал он, приходя в восторг, — а там Польша, потом Германия, потом Франция, а я Генсек Европы. И…и мне больше ичего не нужно. Даже Инесса, надо ее сбагрить куда. А там Америка — континент. Эх, скореебы все началось и тут же закончилось. Жизнь так коротка. Бога я свергну, а вот как жизнь продить — вот вопрос. Иэто архи важно».

Вдруг он вскочил, будто ему шило воткнули в то место, на котором сидел и заорал:

— Срочно президиум ЧК! Товарищ Надя!

— Так ЧК или ЦК? Переспросила Надя.

— Какая разница? ЧК и ЦК это одно и то же. Только ЧК смотрит за ЦК, а то ЦК слишком часто задирает нос. А ты оповести всех революционеров, пусть бросают свои грязные, то бишь великие дела, пусть поднимают свои задницы, если еще находятся в постели, короче, где бы они не находились, пусть приезжают ко мне в мой штаб, штаб мировой революции.

— Какая тебе мировая революция? Это же логово и то маленькое, сборище террористов.

Володя так волновался, что никого и ничего не слышал, у него в речевом аппарате, явно не марксистском, а враждебном, капиталистическом, пропала буква «р» и некоторые другие.

— И…и еволюция, поллюция и некото…ые, Словом дуй с томом Ма…ркса под мышкой.

* * *

После прохладного душа, окутанный в теплый длинный халат красного цвета, цвета крови и революции, он вышел к своим соратникам.

— Товарищи, в России произошла февральская…еволюция, нам срочно надо ехать в…оссию. Хватит, засиделись. Мы должны быть там. Исто…ический момент настал. Мы должны све…гнуть п…авительство Ке…енского и захватить власть с помощью о…ужия. Я думаю, что власть валяется на улицах, ее п…осто надо подоб…ать. Только, чтоб Ге…мания нас п…опустила че…ез свою те…ито. ию и снабдила деньгами. Что вы скажите, това…ищи?

— Нам нужны деньги, много денег, — сказал варшавский бандит Феликс Дзержинский, — много денег, Владимир Ильич. Надо закупить оружие, подготовить хоть несколько тысяч боевиков, отобрав их из пролетарской массы, увеличить количество газет, подготовить виселицы по всему Петербургу, а возможно, и по всей стране для помещиков и капиталистов, а на все это нужны деньги и не малые.

— Концлагеря надо организовать по всей стране, — сказал Ленин, — но это после того, как власть окажется в наших руках. Я предвижу сопротивление буржуазных элементов. Их надо всех вырезать, останется только пролетариат. Товарищ Ганецкий, сколько денег в партийной кассе?

— Пять миллионов марок, — доложил Ганецкий.

— Мало! — вскричал Ленин. — Товарищ Ганецкий, почему так мало денег в партийной кассе? Где Парвус? Как идут переговоры с немцами? Что вы на это скажите, товарищ Ганецкий. А где Коба? как там Тифлисские банки? Надо их заново подчистить или ограбить… повторно. Мы, революционеры, грабим награбленное.

— Владимир Ильич, у нас только свои, только евреи, ни одного русского, а тут грузин в наши ряды лезет. Как же так?

⌐ А так. Русских мы не привлекаем в наши ряды. Русские — дураки. А грузин Коба…, он доказал, что может быть полезным нашей революции. Парвус…хоть и сволочь порядочная, но он нам нужен. Отправляйся к нему, Ганецкий. Надо просить у немцев. Пусть Парвус скажет, что Ленин просит. Надо начинать с разведки. Там есть полковник…я не могу назвать его фамилию. Парвус знает. И пусть вагон выделит… бронированный, пуленепробиваемый, пломбированный. Это архи важно.

Ганецкий (Фюстенберг) растерялся, однако тут же пришел в себя. Он понял, что из всей словесной белиберды вождя, главное все-таки деятельность Парвуса. Только он может достать миллионов двадцать, если постарается.

— Владимир Ильич, я предлагаю сосредоточиться на деятельности нашего замечательно стратега Александра Лазаревича Гельфанда или Парвуса. От него много зависит. Можно даже сказать: от него зависит судьба революции или большевистского переворота.

— Почему, товарищ Ганецкий? Я могу договориться и с Францией, в Италию поеду на Капри, и там договорюсь — вытаращил глаза Ленин.

— Нет, господин Бланк, − изрек Ганецкий фразу и осекся. − Прошу прощения, товарищ Ленин. Только Германия может выделить двадцать миллионов марок на русскую революцию. Только Германия может предоставить нам бронированный вагон, в котором все мы беспрепятственно проедем через ее территорию и очутимся в России, без единой царапины как говорится. Переговоры, по моим сведениям, уже идут, они на стадии…, на средней стадии… Немцы в качестве компенсации требуют сепаратного мира и больших русских территорий по сепаратному миру.

— Передай Парвусу, пусть он напечатает в своих газетах, что мы, большевики, против сепаратного мира, а когда будет договариваться с немцами, пусть пообещает, что мы на самом деле подпишем сепаратный мир и пойдем на уступки, даже на территориальные уступки. После прихода к власти в России, разумеется. Да я пол-России уступлю, лишь бы ми…овая…еволюция победила.

— Но как же отдавать территорию немцам, ведь Россия — это наша страна, что о нас скажут потомки? — чуть слышно произнес Луначарский.

— Наплевать на Россию и русских дураков. Нам нужно изменить мир. После завоевания России мы двинемся в Польшу, Германию, Францию, а там и до Америки доберемся. Трудящиеся массы нас поддержат, в этом нет, и не может быть сомнения. Я начал работать над книгой «Государство и революция», где изложу свои мысли, как нам править огромной страной, страной дураков. Это будет мой самый выдающийся труд. Потерпите, товарищи: начало здесь, а окончание в России. Все, товарищи, за работу. А вы, товарищ Ганецкий, задержитесь.

Все великие революционеры отправились паковать чемоданы, а Ганецкий, как только они остались тет-а-тет с вождем, с радостью как это он делал всякий раз, доложил:

— В нашей партийной кассе не пять, а восемь миллионов, Владимир Ильич. Парвус, этот великий стратег, прислал недавно три миллиона. Мне кажется, вы его недооцениваете. Ну что там Дзержинский по сравнению с Парвусом? Дзержинский может только стрелять, он террорист, а Парвус — неиссякаемый денежный мешок. Это денежный мешок революции. Народные массы со штыками в руках, а эти штыки надо не только национализировать, но и закупить, пока мы еще не у власти, все равно массы нуждаются в пище, ночлеге и прочем. Им не чужда и клубничка, Владимир Ильич, сами знаете. Если мы обеспечим революционеров всем тем, что я только что перечислил, они будут хорошо воевать с мировой буржуазией.

— Хорошо, убедил ты меня, Ганецкий, будущий министр финансов.

— Да мне портфель министра финансов не нужен, Владимир Ильич, мне достаточно должности кассира, вашего кассира, Владимир Ильич. Пока я буду рядом с вами, вам не придется беспокоиться, где взять деньги и я надеюсь, не буду обижен, не так ли?

— Не болтай, Ганецкий. Срочно отправляйся к Парвусу и без реализации наших идей, не возвращайся. Помни: момент настал и этот момент упустить нельзя. Народы не простят нам этого. Промедление смерти подобно.

Ганецкий почесал бородку, потом вскочил, будто под ним загорелось кресло, и выскочил, оставив широкополую шляпу, которая немного скрывала пейсы. Ильич расхохотался, взял широкополую шляпу и выбросил в мусорное ведро.

* * *

Парвус не сидел, сложа руки. Он выдвинул еще один привлекательный аргумент перед Германским руководством: большевики во главе с Лениным обязуются расчленить Россию на маленькие отдельные княжества, то есть, республики и тогда эта страна никогда не будет представлять опасность для Германии. С этим доводом согласились не только в генеральном штабе, но и сам кайзер Вильгельм Второй.

И Ленину был предоставлен кредит в размере сто миллионов золотых марок, с выплатой в два этапа на великую миссию − расчленить Россию на части, деморализовать ее население, разрушить промышленность и сельское хозяйство. Надо, чтобы Россия в течение столетий не представляла никакой опасности для Германии, ни в военном, ни в экономическом отношении. Пятьдесят миллионов марок, полученных авансом − это огромная сумма, она поступала в адрес большевиков до переворота, и после переворота через Ганецкого и его сестру Суменсон, которые находились вблизи российской границы.

Ленину же выделили на дорогу двадцать четыре тысячи и бронированный вагон. В этот вагон поместилось еще около тридцати евреев. Они были необыкновенно счастливы, улыбались. Ленин же с Инессой Арманд занимали отдельное купе.

А пока шла подготовка к отправке и только в 15 часов 27 марта 1917 года тридцать два молодца еврейской национальности во главе с Лениным отправились на железнодорожную станцию в Швейцарском городе Цюрихе.

Ленин категорически запретил покупать билеты на немецкие марки, полагая, что они сядут в обычный вагон и могут быть арестованы на территории Германии, как русские, но Парвус заверил в том, что им никаких билетов не нужно. Однако здесь состоялась небольшая манифестация, посыпались возгласы: предатели, немецкие шпионы.

− Скорее, скорее, товарищ Парвус: время − деньги, революция ждать не может, революция нас ждет, пролетариат зовет, я слышу их голоса.

− Вы под опекой Парвуса, − сказал Парвус. − Надеюсь, вы меня не забудете.

− Какую должность ты хотел бы занять, товарищ Парвус? − спросил Ленин, глядя своему спасителю в глаза. − Секретарем? А куда я дену Джугашвили, что грабил банки в Тифлисе ради революции, мировой революции?

− Я удовольствовался бы должностью управляющего российскими банками, − сказал Парвус.

− Будет образовано специальное банковское министерство, и ты получишь портфель министра в революционном правительстве, товарищ Парвус, − сказал Ленин.

Все пассажиры были приятно удивлены, когда их завели в специальный бронированный вагон с узкими продолговатыми окнами, где им никто и ничто не угрожало. Никаких проверок, никаких посторонних лиц. Ленин с Парвусом и Апфельбаумом тянули пиво и объедались всякими вкусными блюдами, несмотря на то, что простые немцы испытывали трудности в элементарных продуктах питания. Все пассажиры были веселы и довольны, за исключением Инессы Арманд, так как Ленин не посадил ее рядом с собой − Надя, законная супруга Ильича в этот раз заняла ее место.

Вдруг Ленин стукнул себя по лысине и громко произнес:

− Конспирация! Конспирация! Надя, где дамское платье, я должен переодеться в дамское платье. И парик мне нужен, лысину прикрыть, − где все это, черт возьми?

Надя что-то готовила, кажется, все было готово ко времени отъезда, однако она не думала, что так быстро, что сейчас, сию минуту, может понадобиться такой конспиративный костюм и заморгала глазами.

− А зачем переодеваться, товарищ Ленин? здесь все свои. Вот когда будем пересекать границу Германии.

− Мы в Стокгольм? Товарищ Парвус, мы в Стокгольм, нас не обманули? Надя иди, тащи дамское платье, я хочу стать дамой.

− Да вот уже скоро, − подтвердил Парвус. − Ладно, можно переодеться. Только Владимир Ильич, как бы это сказать…, вы должны больше походить на старушку. А вот и Надя. Позвольте я займусь вами, надо хоть как-то выглядеть.

− Я не должен выглядеть буржуем, Ганецкий меня не узнает. А мы должны у него получить 60 тысяч крон на…мировую революцию, га…га…га…га!

В десять часов утра 31 марта Ганецкий встречает эмигрантов на вокзале в Стокгольме. Он присматривается ко всем с опаской, что это не те люди и только, когда старушка с прищуренными глазами подняла руку и произнесла: да здравствует мировая революция, обрадовался и бросился обнимать Ленина.

− Деньги на бочку, − потребовал Ленин. − Надо заправиться, пивка попить, закупить женскую одежду и всякие там сладости, поскольку в этой дикой стране ничего нет. Прилавки пусты, одна марксистская литература продается.

− Владимир Ильич! вот мешок, тут больше…

− А, моя матушка прислала? она должна за прошлые три месяца, ты напоминал ей об этом, ты писал, что ее сын, вождь мировой революции нуждается, голодает и даже вынужден ходить в женской одежде? Ты писал ей об этом?

− Зачем писать? у нас миллионы на счетах. Немцы щедрый народ. Пусть ваша матушка отдохнет немного, пожалейте ее.

− Гм, ей это может понравиться. А что, если немцы откажутся. Что тогда делать. Ну, ладно, давай мешок. Апфельбаум, где ты? Пойдем, пройдемся по магазинам. Иди, я буду держаться за твою руку, и прижиматься к плечу. Я − революционная старуха. Это архи важно.

* * *

Ганецкий оттащил Ленина в сторону и стал шептать ему на ухо:

— Парвус собрался ехать с нами в Россию. Вы, должно быть, не в духе сегодня. Это же Парвус, а не какой-то там Коба. Пятьдесят миллионов получены благодаря Парвусу. Парвус − это вы, а вы это Парвус. Без него мы не получили бы деньги на издание газеты «Правда» и других газет, а также на оплату стрелкам. Кто будет стрелять − тому сто сорок золотых рублей, кто будет кричать «ура» − тому восемьдесят рублей, кто возьмет красный флаг в руки…. Как брать Зимний, Владимир Ильич?

— Возьмем, а дело Революции не должно быть запятнано грязными руками, товарищ Ганецкий, — грубо рявкнул вождь, сплёвывая. — Революция не должна вспоминать Парвуса, она обязана его вычеркнуть из памяти народа. Пойдем в магазин, мне нужно купить пару штанов, мои штаны прохудились в районе мотни. Это Инесса виновата. Э нет, это империалисты виноваты. Ганецкий, ты дрожишь? Приди в себя, черт бы тебя подрал, что ты за революционер? А то отправишься к Парвусу. Что у тебя еще?

— Владимир Ильич, один дельный совет, если позволите.

— Валяй.

— Так как мы скоро окажемся в России, а великий, нужный, сообразительный Парвус останется здесь, то вам нельзя предстать перед пограничниками в настоящем виде: вас сразу узнают и могут арестовать.

— Сколько у тебя паспортов на другие фамилии? — спросил вождь.

— Дело не в паспортах. У меня двадцать паспортов в запасе. И пять на вас, Владимир Ильич. Вы можете значиться Куцоцацом, а вдруг вас узнают? Поэтому я предлагаю ехать в этом платье, чтоб походить на старуху в сгорбленном виде с паспортом на имя Пескодайки, предстать перед русскими пограничниками. Да и перед шведскими тоже. Надо парик с длинными седыми волосами, сменить женскую обувь, не мешало бы выбить один зуб, а то и два и утверждать, что вы — моя прислуга.

— А как же моя бородка? — спросил Ленин.

— Ее придется сбрить, лицо намазать толстым слоем крема, да еще навести морщины на шее и на щеках. Это все надо сделать во имя мировой революции. Революция не может остаться без вождя.

Ленин помолчал, затем зашел в кубрик и сказал:

— Товарищи, мы с Ганецким отправляемся на конспиративную квартиру.

— Мы вас не можем отпустить одних, — завопил Радек.

— В качестве охраны можно послать товарища Зиновьева или Дзержинского.

— Дзержинского, Дзержинского, — поддержали все.

— И я хочу, — расплакалась Инесса Арманд.

Три еврея отправились в салон красоты, изложили свои революционные идеи по поводу внешнего вида вождя, но массажисты и парикмахеры только пожали плечами: дескать, у нас салон красоты и мы никак не можем сделать из порядочного человека урода.

— А это и есть урод, — произнес Ганецкий, показывая на Ленина и доставая пачку с деньгами. — Сделайте его настоящим уродом, но так, чтобы вся Россия ему аплодировала.

Сказано — сделано. Ленин вернулся в кубрик и его никто не узнал.

— Вы что, подменили вождя мировой революции на старуху? Да мы вас тут же повесим. Да это же настоящее чучело. Еще хромает на одну ногу. А воняет как, ужас!

— Това…ищи, работа сделана классно. Ни один царский сатрап меня не узнает. Да здгаствует социалистическая…еволюция!

Дружки вскочили с мест и начали подпрыгивать, а Сокольников, так и не рассекретивший свое еврейское имя, распустил ремень на брюках и стал приставать к революционерке Лилиной. Революционерка схватила его за сучок и потащила в тамбур. Инесса тоже приблизилась к Ленину, но ее остановили.

— Да это же однополая любовь, это лесбиянство, нельзя допускать таких брачных связей, — не выдержала товарищ Надя.

— Товарищ Надя, не беспокойтесь. До свержения царизма пролетарские массы…, короче, пусть соединяются. Пойдем, Инесса. У нас с тобой отдельный номер.

Вождя и его подружку сопровождали друзья громом аплодисментов.

12

«Нашествие евреев в русскую литературу, пленение иудеями русского слова, русской мысли началось со времени либеральных реформ Александра II. Евреи жадно присосались к этим реформам и быстро наполнили университеты, газеты и журналы. На смену дворянской чопорности и лояльности пришли неугомонное нытье, непременная оппозиция, дух отрицания. Благородное свободолюбие Герцена заменилось шипением еврейского недовольства. Началась на многие годы литература о плохом городовом…

К 90-м печатное слово уже представляло чуть ли не сплошное еврейское засилье, уже засоряли русский язык, уродовались русские идеи, насаждалось безверие и отрицание, расцвели мещанство, пригнеталась русская душа к земле, оскудевала русская мечта, наполнялись русские сердца местью и злобой; корчилось общество в судорогах самооплевывания, с грязью смешивался патриотизм, позором клеймилось национальное достоинство. Еврейские газеты делали свое черное дело, а за ним шло покорное стадо шабесгоев, жидовствующих недоумков, зажимающих рот каждому, кто решался протестовать против еврейского кодекса. Все были одержимы «страхом иудейским»…

А. А. Бурнакин, писатель

Ленин вместе с группой соратников в количестве 32 человек, что прятались, как мышки в норках, оккупировали вагон в Стокгольме и через Финляндию, поздно вечером, 3 апреля прибыли в Петроград. Все дрожали как осиновый лист в непогоду и прежде всего сам вождь за судьбу страны, куда они направлялись для захвата власти. Ни одна страна, ни Германия ни США не гарантировали полную победу и безопасность. У вождя был пикантный вид. Задолго до прибытия в столицу России, он не снимал с себя женскую одежду. Инесса хохотала над ним, словно он находился не в отдельном купе бронированного вагона, а на поле боя с превосходящими силами противника. А Ленин воспринимал этот хохот, как злой рок, но пыжился, да бы показать соратникам свой героизм.

— Косынку на лоб, он у тебя, как у быка, ха-ха-ха! прикрой его, а потом сними с себя все. Ты под надежной охраной.

— Где охрана, где, кто поставил охрану, Кайзер? О, молодец, я отвалю ему десять марок, когда революция победит в России, этой дурацкой стране.

— Кайзер о тебе давно уже забыл, я твой охранник. У меня пулемет в углу стоит наготове, зачехленный моим носком.

— Как ты думаешь, Инесса, эти жлобы не сбросят меня с поезда где-нибудь в пустынной местности? Я никому из них не верю. Никому.

— Не переживай. Они без тебя — никто, ничто. У них ни образования, ни специальности, ничего нет, даже сторожами и повивальными бабками не каждого возьмут. Так что зря ты это на себя напялил.

— Но ведь конспирация, конспирация. Вождь не имеет права так рисковать. Ты, Инесса, присматривайся, не крутит ли кто пальцем у виска? В этом случае могут решить: зачем нам нужен такой гениальный вождь? У Ленина все хорошо: два мешка с деньгами в углу, договор с Германией, пусть на одной страничке, во внутреннем кармане. Только по моему распоряжению, только по моей просьбе, немцы будут посылать своих солдат, переодетых в пролетарские кожанки, а то и в офицерскую форму русской армии для организации переворота в Петрограде. И все же, и все же, лучше конспирация. Даже если я останусь совершенно голым, и меня будут переносить, завернутого в простыню с места на место, я все равно останусь вождем. Все карты будущего переворота в моих руках, как мышонок в тисках.

На этот раз Инесса вздрогнула и закивала головой в знак того, что она согласна и больше не задавала вопросов. Она боялась не только задавать очередной вопрос, но и услышать на него ответ, ведь ответ всегда приводил ее в дрожь, словно ее возлюбленный, отвечая, игрался с небольшой игрушкой, начиненной взрывчаткой, и из которой могла вылететь птичка и переломать кости всем революционерам, включая и вождя мировой революции.

Лучше заняться, чём-нибудь другим, например, развернуть выдающийся труд вождя под названием «Что делать?» и сделать вид, что ты увлеченно читаешь.

Едва поезд сделал остановку у Финляндского вокзала, как два дюжих латыша зашли в вагон, взяли вождя на руки в женском одеянии, как петуха с обрезанными крыльями, вынесли из вагона и поставили на ноги у Финляндского вокзала. Ленин что-то крякнул и стал оглядываться по сторонам.

Но вместо этого, его просто похитили и едва ли не силком препроводили в «царскую» комнату, где его официально приветствовал председатель Петроградского совета Н. С. Чхеидзе и министр труда М. Т. Скобелев, оба меньшевики. Ленин выпучил глаза и отвернулся, глядя в потолок, будто все происходящее ни в малейшей степени его не касалось. Он не хотел вступать в разговор с кем бы то ни было.

— Мне броневик, — потребовал он. — Я должен произнести историческую речь для пролетариата России и всего мира.

— Пожалуйста, — разочарованно произнес председатель Петроградского совета Чхеидзе.

Два латыша снова взгромоздили его на руки и пока из гнилых досок сооружали трибуну, он гундосил себе под нос, потом убежал за угол, омочил его струей и еще трижды произвел канонаду.

Трибуны, как таковой не получилось, ему предложили стать на чуть подгнившие доски, во многих местах подпертые колышками, загнанными в землю кувалдами. На этих досках стояли две пустые бочки вверх дном. На бочки положили еще две доски, − получилась возвышенность именуемая трибуной.

Но коротышку пришлось поднимать. Став опять же на доски, и положив конспект снова же на доски, взгромождённые на бочки, вытянул руку в небо и стал произносить свою первую в России сумбурную речь.

− Да зд…гаствует социалистическая…еволюция!!!

Извозчики и гуляющие подумали, что какая-то сумасбродная баба смешит собравшихся людей. Никто и подумать не мог, что там, на этом самом месте, будет поставлен памятник, что этот памятник перекочует во все учебники для школ и высших учебных заведений, что воображаемый памятник будет доведен до ума скульпторами и художниками и растиражирован миллионными тиражами. Этот высосанный из пальца памятник породит целые отделы культуры и исторических нововведений, из него вылупятся тысячи экскурсоводов и все школьники великой страны начнут стекаться в Ленинград, чтобы полюбоваться чудовищем на площади лжи.

Сумбурная речь маленького, чуть сгорбленного человечка с поднятой вверх рукой, будет трактоваться как призыв к мировой революции, о которой не думал даже Батый.

Ленин выразил благодарность рабочим, солдатам и матросам за их «смелые шаги», якобы положившие «начало социальной революции в международном масштабе». А закончил свою речь подстрекательным лозунгом: «Да здг…авствует социалистическая…еволюция!».

Гибкая коммунистическая пропаганда, которую все время тянуло в фантастические дебри, разнесла миф о том, что, дескать, весь народ Петрограда обрадовался возвращению вождя мировой революции в Россию, и воспринял как великое благо для будущего всего человечества.

А вождь, благодетель и спаситель России Ленин, тут же получал миллионы писем от трудящихся из разных уголков. Редко кому приходило в голову, что это такая же правда, как то, что вошь кашляет.

Уже на следующий день Ленин развернул бурную деятельность в столице, он везде выступает с «Апрельскими тезисами», которые никто не принимает и не поддерживает. На этот час большевики не пользовались авторитетом в обществе.

* * *

Надо признать, что не все соратники были согласны с Лениным по многим вопросам и по «Апрельским тезисам» в частности. Они еще не были узурпированы Лениным, они еще не знали своего будущего вождя.

В прессе появились статьи с обвинением в адрес вождя большевиков Ленина в шпионаже, в пользу Германии, предлагали начать расследование. Как так, за какие заслуги Германия выделила ему и его банде бронированный вагон и разрешила проезд через свою территорию, находясь в состоянии войны с Россией?

Ленин даже растерялся, его стала мучить трусость, но он на этот раз решил не сдаваться, не говорить правду кому бы то ни было. И вообще по его глубокому убеждению, правда — это буржуазное понятие, а его партия, партия Ленина отвергает любой постулат буржуазии. Он помногу раз выступал на всяких партийных ячейках, убеждая в своей преданности делу революции.

Он строчил статьи и призывал пролетариат к свержению Временного правительства. Но ему не верили, его покидали. Тогда он решился на очередную хитрость. Путем уговора и подкупа, благо немецких денег в партийной кассе было полно. Ему удались собрать около четырех десятков человек, и они согласились провести, так называемую, Петербургскую общегородскую партийную конференцию. Несколько человек никак не могли угомониться, все поднимали руку и спрашивали:

− Господин Ульянов-Бланк, что это за общегородская конференция в составе сорока человек, объясните нам.

− Товарищи, не беспокойтесь. Пятьсот тысяч за дверью. Им тут не поместиться. Поэтому я говорю громко, так чтоб все слышали и вас призываю к этому же. Итак, капитализм − враг народа, социализм и коммунизм − светоч всего человечества. Власть надо отобрать у капиталистов и передать в руки Советов рабочих и солдатских депутатов. Учредительного собрания не допустить, оно враждебно социалистической революции. Конец, товарищи.

− Кому конец?

− Буржуазии, не нам, конечно. Конференция закончена. Да зд…гаствует…

− Да будя брехать…

В прессе, которую издавали коммунисты на немецкие деньги эта конференция, равно как и выступление вождя на «броневике» в женской одежде превозносилось до небес.

13

Идет, идет еврей в Сион, вечно идет. И всегда ему кажется близким Сион, вот сейчас, за углом, в ста шагах. К чему же еврею по дороге в чужой стране строить дом, украшать чужую землю цветами, единиться в радостном общении с чужими людьми, уважать чужой хлеб, воду, одежду, обычаи, язык? Все во сто крат будет лучше там, в Сионе. И оттого-то вечный странник, — еврей, таким глубоким, но почти бессознательным, инстинктивным, привитым наследственностью, стихийным кровным презрением презирает все наше, земное. Оттого-то он так грязен физически, оттого во всем творческом у него работа второго сорта, оттого он опустошает так зверски леса, оттого он равнодушен к природе, истории, чужому языку.

Куприн, писатель

В непростой ситуации оказался Ленин в Петрограде после возвращения в Россию в марте 1917 года. Полные карманы денег это еще не все для революционера, намерившегося захватить власть. Несмотря на отречение царя и захвата власти Керенским, общество встретило русского якобинца и немецкого шпиона без энтузиазма. Даже пресса выступила против его появления. Одна из петроградских газет в своей статье намекнула на шпионскую деятельность Ленина, но это, к сожалению, был всего лишь намек, но не конкретное обвинение. Вот что писала газета «Речь» 5 апреля: «Гражданин Ленин и товарищи, торопившиеся в Россию, должны были раньше, чем выбрать путь через Германию, спросить себя, почему германское правительство с такой готовностью спешит оказать им эту беспримерную услугу, почему оно сочло возможным провезти по своей территории граждан вражеской страны, направляющихся в эту страну? Ответ, кажется, ясен. Германское правительство надеется, что скорейшее прибытие гражданина Ленина и его товарищей будет полезно германским интересам, оно верит в германофильство вождя большевиков. И одной возможности такого ответа было, по нашему мнению, совершенно достаточно, чтобы политический деятель, направляющийся в Россию во имя блага народа, не воспользовался этой любезностью. Думаем, что русскому политическому деятелю, каких бы взглядов он ни держался, путь к сердцу и совести народных масс в России не идет через Германию». Статья бездарная и тем не менее она свидетельствует о том, что были умные люди, которые догадывались, кто и с какой целью пожаловал в Россию. И только Керенский, бездарный правитель, а может быть шпион, ходил с повязкой на глазах и произносил пустые речи.

Но Ленин появлялся со своими выступлениями на каждом форуме в трудное время, когда в столице России беспрерывно шли собрания, принимались всякие заявления, резолюции, часто противоречащие одна другой.

Со свертком под мышкой Ленин прибежал в одно учреждение, где проходил съезд крестьянских депутатов, но ему преградили путь.

− Кто вы? уже поздно. Надо приходить вовремя, − сказал охранник.

− Я вождь ми. овой…еволюции, − не растерялся Ленин. — Вон мой мандат! У меня много мандатов…на шестидесяти языках. Пропусти, получишь на пиво.

− Пошел подальше, вождь. У нас теперь каждый второй бандит − вождь. Провокатор, небось. Чичас придут жандармы, свяжут тебя и поведут в участок.

− Не надо, прошу вас. Вот сто марок… на сигареты, на кофе, на девочек и на две бутылки пива. Кто у вас там так громко произносит речь? Это что за съезд? Там члены партии?

− Это съезд крестьянских депутатов, балда. Давай двести марок: сто мне, сто ему и проходи. Только не постреливай, на вонял тут.

− Очень хорошо, очень хорошо. Я тоже буду выступать… по поводу кулаков. Надо отобрать у них землю.

− Ты что − дурак? А нас кто будет кормить, ты знаешь? Э, ничего ты не знаешь…. Проходи быстрее пока я держу опущенными глаза и не вижу тебя, хорек плешивый.

Такое пролетарское обращение не смутило Ленина. Он попытался проскочить, но его остановил окрик охранника.

− А, обещанное где? Ну-кась, стой.

− Замешкался, замешкался. Меня трибуна зовет. Вот вам, ребята, еще пятьсот марок, честное слово замешкался. И это архи плохо, товарищ.

− А, товарищ? Гм, не понять, то ли баба, то ли мужик. Давай пятьсот и проходи, товарищ, га-га-га!

Ленин проскочил в заполненный зал и тут же направился к президиуму.

− Я вождь мировой революции Ленин. Не удивляйтесь, товарищи. Я выступаю вторым.

− Ну, если ты вождь − садись, − сказал председательствующий. — А, по поводу выступления, посмотрим. Сиди пока, не рыпайся.

Едва первый выступающий Володин закончил свою речь, Ленин тут же, не дожидаясь объявления о предоставлении слова следующему оратору, захватил трибуну и начал нести всякую чушь.

− Товарищи! Революция, а где революция там контрреволюция: земля крестьянам в цветочных горшках, мир народам после победы коммунизма во всем мире, фабрики и заводы рабочим, после их смерти, а пока что они имеют право там работать и что ими руководят не капиталисты, а революционные массы с ружьями наперевес. Что не так — пиф-паф, или в каталажку и прямо в Сибирь. Там, знаете, очень хорошо: я сам сибиряк. Я кончил. Будут ли вопросы?

− Как понять: земля в цветочных горшках?

− Очень просто. Крестьяне же разводят цветы. Где они разводят? в горшках. А что в горшках? Земля. Каждый крестьянин имеет право на землю в цветочных горшках. Крестьян в России много, миллионы. Представляете, сколько тонн земли они израсходуют для того, чтоб наполнить горшки и посадить цветы. Понятно, товарищи? Далее. Я предлагаю грабить кулаков, отбирать у них землю, имущество. Кулаки − ваши враги.

− Ты что, рехнулся, лысый черт. Кто народ будет кормить? И что это за философия Иуды: земля − крестьянам в цветочных горшках? Братцы, гоните этого прихвостня, не пускайте больше на собрания, и не давайте ему слова.

− Ха, я сам взял слово. Я представитель пролетариата, я его вождь. Я вождь мировой революции, а вы заражены философией кулачества как класса. А земля все равно принадлежит крестьянам, они на ней будут трудиться в поте лица… все вместе, в коллективных хозяйствах, там будут получать пайки. Каждому крестьянину паек в зависимости от того, как он будет трудиться, сколько норм будет выдавать на гора. Долой кулаков, долой капиталистов.

В Ленина полетели яйца. Откуда взялись эти яйца, никто не знает. Ильич потом в кругу своих единомышленников хвастался, что это из уважения к вождю рабочих и крестьян.

− Э, крестьяне, как и пролетариат всего лишь навоз истории, − сказал Бронштейн-Троцкий. − Их надо уничтожить, выбросить этот навоз, пусть удобряют землю. А Россию надо заселить евреями. А потом, постепенно уничтожить поляков, немцев, французов и снова заселить евреями.

− Нас не хватит, − расхохотался Ленин.

− Распорядимся. Пусть еврейские девушки ходят раздеты, бросаются на шею евреям из Европы и Америки и больше рожают. Мы разрешим снять с себя одежду, пусть расхаживают по улицам и площадям и хватают мальчиков. А почему бы нет, Владимир Ильич?

− Я тоже над этим думал, но гусских будем уничтожать постепенно. Мы этих дураков вооружим и двинем сначала на поляков, потом на немцев. При их помощи завоюем Европу, а потом посмотрим. Ты, Бронштейн, не торопись, а потом как говорят украинские дураки: не лезь вперед батьки в пекло.

− Ты, коротышка, не задирай нос. Я не меньше сделал для пролетариата, чем ты и мой авторитет в партии огромный, −не сдержался Бронштейн.

− Именем мировой революции молчать, − выкатил глаза Ленин. − Дзержинский! подать сюда Дзержинского. Контрреволюция на носу. Ты, Бронштейн, − контрреволюционер, − громче обычного закричал Ленин.

− Ну, ладно. Евреи ссорятся — все равно, что мирятся, − примирительно произнес Бронштейн и схватился за брючный ремень.

− Мне секс не нужен, у меня Инесса есть и то я не знаю, куда ее девать. Но ты не думай, я не против однополых браков. Пролетариат должен быть свободен в выборе формы секса.

Кацнельсон застегнул брючный ремень и обнял своего друга Ильича.

− Ты знаешь, я тебя безумно люблю и потому жду взаимного ответа, взаимной любви в чисто политическом плане. Вот, допустим, мы победим, мы эту дикую страну заселим евреями, но евреи тоже нуждаются в руководстве. Я тебе уступаю первенство, но ты не вечный, можешь помереть в любое время. На тебя может быть совершено покушение, могут застрелить, повесить, и тебя нет. А мир останется без вождя, − как так? Это невозможно, это недопустимо, это аморально. Чтобы избежать этой всемирной катастрофы, нужен наследник. И этим наследником может быть…, я могу быть. А ты не готовишь меня в приемники, ты все мимо. Ты поглядываешь на Апфельбаума, а на меня нет. Ноль внимания великому человеку, каким являюсь я.

− Это мое дело на кого мне поглядывать. Апфельбаум, например, пишет за меня мои великие произведения, своего рода инструкции для всего человечества. А ты, Кацнельсон, мне только пятки лижешь. Одними фразами отделываешься. И то у меня крадешь.

− Володя, Бланк, дорогой! с тебя пример беру. Лозунг: мир − народам, фабрики и заводы − рабочим, земля − крестьянам, ты тоже украл у эсеров и во всех статьях приписываешь себе. Так что — баш на баш.

14

Где-то за месяц до июльских событий, когда большевики во главе с Лениным собирались взять реванш и проводили агитацию везде, где только могли, не брезгуя домами терпимости, в Россию неожиданно нагрянул Парвус. Это был тот самый Парвус, который соединил Ленина с Германской разведкой, а впоследствии уговорил руководство страны направить его в Россию для совершения государственного переворота, снабдив его солидной суммой денег.

Парвус − это единственный человек, неповторимый авантюрист, который доходчиво и убедительно рассказал о связях Ленина с немецкой разведкой: он знал все нюансы этих связей. Свои убедительные слова он подтвердил многочисленными документами, неизвестно как добытыми в сейфах разведки. А теперь Парвус для Ленина оказался крайне нежелательным гостем.

Ленин надеялся на то, что его расписки в договоре о сотрудничестве, в получение денег и даже наличие немецкого паспорта никогда не будут преданы огласке, потому что это государственная тайна. А вот Парвус − живой свидетель. Владимир Бланк сразу заволновался, забеспокоился и даже думал напялить на себя женское платье в случае появления незваного гостя, но Парвус не лыком шит, пришел в самое неподходящее время. Без согласования, без предварительной договоренности, почти без ведома того, к кому он держал путь в надежде, что его встретят с хлебом-солью.

* * *

Едва утреннюю мглу прорезал первый солнечный луч, отражаясь на лысине вождя через не зашторенное окно, как раздался тройной стук в оконную раму. Стекла зазвенели, задребезжали, но выдержали, не рассыпались.

— Именем мировой революции, подождите, − сказал Ленин, вскакивая с кровати в длинной женской сорочке почти до пят и прикрывая простыней обнаженное тело Инессы Арманд.

— Пусти! − твердо произнес едва знакомый человек, сжав кулаки.

− Парвус, ты? какими судьбами и в такое время? Это архи рано. Ты знаешь, я тут с куколкой немного побалуюсь. Она так соскучилась по мужской ласке, всю ночь спать не давала до самих петухов. Посиди на скамейке под деревом. Ты не голоден? Там рядом водонапорная колонка, качни два-три раза, глотни холодной водички разика два. Но не больше. С меня за воду берут деньги. Часиков в двенадцать я к тебе выйду, выслушаю тебя. Поговорим о мировой революции, хотя все вопросы уже согласованы и определены. Ты нигде там не значишься, зачем было срываться в такой далекий путь при неблагоприятной обстановке, Парвус- Кочегарвус? Или ты денег привез? Если привез, то сейчас выйду. Вот у меня тут мешки пустые, а их нужно наполнить…для нужд мировой революции.

− Я… я пришел просить…

− Просить? ты у революции собираешься просить? Это революция у всех просит, пока не победит. А когда победит, она начнет вырезать тех, кому больше должна. Тех, в первую очередь. Усек?

* * *

Инесса слушала разговор своего слабеющего любовника с каким-то неизвестным человеком, и когда он вернулся к ней, спросила:

− Кто это был? так рано. Что-то случилось?

− Да этот паршивый жид Парвус решил поймать меня за шкирку. И подкараулил. Всю ночь, должно быть, не спал, каналья. Деньги ему, видите ли, нужны. Лидер мировой революции никому ничего не должен. Я ему ни гроша не дам. Не дам и все тут. Совесть не позволит, ах ошибся, совесть — это буржуазное понятие, пролетариат отвергает любую совесть. А Парвуса я должен спровадить. Если не удастся мирным, то революционным путем. Его найдут где-нибудь в канаве с перерезанным горлом, как террориста, порывавшегося подложить бомбу под входную лестницу Керенского. Он, видите ли, претендует на должность в новом правительстве, а может и на мое кресло замахивается…

− Ну не горячись. Во-первых, он не жид, а еврей и ты тоже еврей.

− Я? я…немец, в крайнем случае, гусский, черт подери.

− Но мать же у тебя чистокровная еврейка.

− Мать? я с матерью ничего общего не имею. Она высылает деньги на мировую революцию и хватит. Это ее долг, так же, как и твой долг ублажать вождя мировой революции. А во-вторых…

− А то, что Парвус выклянчил у Германии для тебя и твоей революции свыше пятидесяти миллионов марок. При мне он отдал тебе пять, из которых два миллиона ты мне вручил для поездки во Францию. Как так можно? У меня есть десять миллионов марок, я подарю ему. Ты…ты просто негодяй. И как это я с тобой связалась?

− Ну, не сердись. Инессочка, моя дорогая, не зли меня, − я ведь, и удушить могу…во имя мировой революции, − сказал Ленин и расхохотался. − Я…я выполню все твои требования. Только я не хочу его видеть в России. Он опасный человек, он может стать моим конкурентом, ты понимаешь это, Инесса? Ты как-нибудь посоветуй ему, пусть убирается в свою Германию. Там мы с ним встретимся. Как только мы завоюем эту дикую страну, а потом Польшу, а за Польшей Германию. Пролетариат и Германию освободит от ига капиталистов. Вот тогда я его разыщу. А пока он мне только мешает. И, кроме того, он свидетель.

− Свидетель чего-твоих неблаговидных дел?

− Это тайна, матушка, тайна за семью печатями, я не могу ее выдать… даже тебе.

Инесса встала, быстро оделась и не стала будить Надежду, законную жену Ленина, в обязанности которой входило не только уборка, стирка и бесконечная покупка продуктов, но и приготовление пищи, − она сама стала у плиты. А когда надо было выйти на улицу вынести ведро с помоями, она позвала Парвуса в дом.

− Вы не серчайте на Володю, − сказала она как можно мягче, − он все время нервничает. Его идеи пока никто не одобряет, его выступления чаще встречают хохотом и даже яйцами его закидывают. Но, тем не менее, Володя активно готовится к захвату власти в начале июля месяца. У меня десять миллионов накоплений, я вам их отдам, а вы возвращайтесь в Германию. Я вижу: вы не найдете общего языка с ним. Как всякий гений, он очень сложный, очень трудный человек. Я его терплю из последних сил.

− Ваш Володя, конечно же, уникальный человек. Если бы не моя помощь, его бы сейчас не было…тут. Деньги, которые я выхлопотал у самого Кайзера Германии, дали ему возможность переехать в Россию через всю страну. Но я вижу, он здесь может проиграть: он делает одну ошибку за другой. Это недопустимо.

− Парвус, ты о себе позаботься, − сказал Ленин, неожиданно появившийся на кухне в длинном красном халате с красными глазами и задранной кверху бородкой, подслушав разговор. −Ленин, то есть я, сам знает, как ему поступать и с такими холуями, как ты, ему не о чем говорить.

− Владимир Ильич, ну зачем так горячиться? Я не навязываюсь, я с предложением, кстати, весьма важным для тебя и революции в целом.

− А у меня встречное предложение, голубчик Парвус, − заложив руку за отворот халата и все ближе приближаясь к лицу гостя, и все наглее сверля его глазами-буравчиками, − вещал Ленин. − Сейчас я и Инесса, мой товарищ по партии, переводчик моих гениальных трудов на французский язык, жалуем тебе десять миллионов с процентами, и ты смазываешь пятки салом и катишься колбасой в свою Германию и впредь там остаешься до особого распоряжения. Ты понял, Парвус? Повтори: понял или нет? я жду пять минут. Эти пять минут для тебя больше пяти лет, нет, пятидесяти лет. Ну, говори, падло.

Ленин вдруг взял кухонный нож и приставил к горлу Парвуса.

− Считаю до трех. Ррраз! Д…

− Блат, мат, что тут дэлат гость, − неожиданно вошел Джугашвили, поправляя ремень на шинели.

− Это мой сторож, я ему немного задолжал. Просто забыл рассчитаться вовремя, теперь он требует долг, с процентами, каналья. Я как порядочный человек должен буду согласиться. Инесса, иди, доставай свой кошелек, кажись, ты хотела выручить меня, а то я вчера после конференции, где я двадцать раз выступал, подвергся ограблению. Все, что у меня было, все деньги, принадлежащие партии, у меня похитили. Хорошо, еще жив остался. Инесса, ну чего ты сидишь, как клочка на яйцах? Шевелись, черт возьми. У этого проходимца пистолет во внутреннем кармане.

Инесса тут же исчезла и затерялась в дворцовых комнатах.

− Ти, кто ти есть? ти дэнга привез на революсий?

− Я − Парвус, спонсор революции. Все деньги, что у меня были, я отдал на борьбу за права трудящихся и еще у кайзера Германии для вас выхлопотал, сколько мог. А теперь…я банкрот. У вас мешки с деньгами, помогите спонсору. Выручайте, черт возьми. Этот жид….это дьявол, я обращусь в американское еврейское лобби с настоятельным требованием, чтоб исключили его из списков бессмертных нации, избранной Богом.

— Я не признаю бога, я — сам Бог, — засуетился Ильич.

− Ми тебя повесить, − холодно произнес Джугашвили. − А может отрезат голова, − как ти посоветуешь, Илыч?

— Если бы это было возможно, — сказал Ленин и прослезился. — Но это же Парвус, мойбрат по крови. Это спонсор всемирной революции. Он лжец и подлец, как и я. Мы — два сапога — пара. Если мы его, то и он — нас. Коба, сделай с ним что-нибудь. Город на Волге будет носить твое имя в течение сто тысяч лет.

Коба уже собирался схватить за шиворот бедного Парвуса, но тут вошла Инесса с инкрустированной шкатулкой и произнесла:

− Вот, Парвус, мы тебя выручаем. Здесь десять миллионов марок.

Парвус схватил коробку и спешно направился к выходу. Ленин вскочил, как ужаленный, попытался догнать его, чтоб ударить ногой в седалище спонсора, но не успел.

− Эх, каналья, не успел, − произнес он и расхохотался.

Когда Парвус очутился уже за границей, у него лопнуло терпение открыть шкатулку. Он приказал кучеру остановить четверку лошадей, что мчалась быстрее тогдашнего паровоза, погладил и поцеловал шкатулку четыре раза и только потом открыл торжественно и радостно. На дне шкатулки оказались немного прогнившие, издающие дурной запах деревянные опилки.

— Трогай! — произнес он с какой-то рудной гордостью выбрасывая шкатулку в приоткрыто окно брички.

15

«Покуда ассирийцы, мидийцы и персы владели Востоком — иудеи были наиболее презираемой частью их подчиненных. После того, как власть перешла в руки македонцев, царь Антиох сделал попытку уничтожить их суеверия и ввести среди них греческие обычаи, чтобы перевоспитать этот отвратительный народ. Евреи считают осквернительным и презирают всё то, что нам свято и делают то, что вызывает в нас отвращение.

ТАЦИТ /ок. 58 г. — после 117 г./ римский историк, «Истории» 5 том

− Плохо есть наш дэло, − сказал Джугашвили — Сталин. − Я слышать такой лозунг. Этот лозунг сказат одын рабочий на собраний Нарвский застава: Лэнын надо повесить.

Ленин побледнел, у него стали трястись руки, и даже появилась слабость в коленях. Струйка слюны поразила это колено, веки прыгали, как крылышки у цыпленка, отставшего от матери и попытавшегося догнать путем перелета. Еще немного и он мог позорно зарыдать на всю округу, но Сталин попытался его выручить.

− Ест и хороший новост. Ми получит еще 260 тысяч помощь от Германия. На этот дэнга можно издать 41 наименований газета на разный язык. Через этот газета запустит агитация под лозунг: Долой Временное правительство! Ти как думаешь, Илыч, мой дорогой батона- мамона.

− А еще, еще какие вести, добрые вести, ты их не скрывай от меня, Коба! Ну, хотя бы сейчас, в это трудное, безвыходное для меня время. Ты же видишь, я вынужден дрожать, а когда гений дрожит, в отдельных точках землетрясения происходят. Я великий теоретик, любое свободное время использую для написания статей. Эти статьи должны попадать в массы. Массы их изучают, сходят сума от восторга и начинают рвать на себе волосы и колошматить друг друга. Это при условии… падении царизма и торжества коммунизма, точнее империализма архи важно, верный залог того, что меня не повесят. Я не хочу, не желаю, Коба. Гений не может быть повешен, Коба. Я не имею право поддаться на провокацию. Повесить вождя мировой революции! Да это же преступление перед всеми народами, которых мы собираемся околпачить, вернее освободить, вернее освободить от ига империализма не смотря, хотят ли они этого или нет. Закупи мне еще с десяток женских платьев, чтоб я мог менять их через каждые полчаса.

— Так ти уже сидишь в платье женском, и это есть немного смешно, Илыч.

— Но Коба, конспирация, еще раз конспирация. Вождь не имеет право рисковать. Тем более, что меня собираются повесить. Я не могу разорваться на десять частей. Члены моего ЦК разбрелись, кто куда, и толку от них пока никакого. Видать, они берут пример с меня и тоже хотят, чтоб им докладывали. В результате я остаюсь без информации. Я над этим давно и постоянно думал и решил самому внедриться в массы. Отсюда и призыв рабочего, что Ленина надо повесить. Я по тридцать раз выступаю на собрании, а потом тороплюсь на другое. Я лишен нормального питания. Бывает, на ходу ем жареный пирожок. А пирожки-то жарятся не на сливочном масле, а чаще на солярке. Инесса мне не помогает, она только в постели хороша, а я усталый, бывает, не гожусь для постели.

− Ну, хочешь, я тебя заменю в постели, а лучше тоже пойду в массы…вдвоем с Надеждой Константиновной, − сказал Джугашвили.

− С этой слепой? Да от нее народ разбежится. Ты лучше с Инессой вдвоем. У тебя плохо с русским, а она будет на французском, а я буду переводить.

− Илыч, не надо. У меня молодой девка, тоже зовут Надя, я у них жит на квартира, а мой Надя, этот молодэнкий дэвочка, как толко свет погас, тут же бежит на мой кроват под одеяло. А мнэ что дэлат, я нэ можэт устоять, я кавказский мужик. А твой Инсса…дла Лэнын, но не для Сталин.

Инесса, услышав эти слова, вздрогнула и наполнилась не то ненавистью, не то злостью, поднялась и ушла к себе в комнату. Ни Ленин, ни Сталин этого не заметили, у них продолжался трудный, но важный разговор.

− Коба, а еще что, еще новости у тебя, давай выкладывай, не молчи, молчание смерти подобно.

− У Временный правительство не все так хорошо. На фронтах, благодаря нашему СиКа, который проводит агитацию по разложению духа царской армии, начались сплошные поражения. Кое-где зафиксированы перебои со снабжением города продуктами питания…

− Смерти зафиксированы? надо чтоб пролетариат умирал голодной смертью, мы это будем использовать, это нам на руку. Коба, увидишь где, сообщай, а ежели этого не увидишь, задуши какую-нибудь бабу ночью, а мы напишем: с голоду померла. Ты меня понял, Коба?

− Моя это будэт исползоват.

− И Бронштейн, то есть Троцкий, тебе поможет. Он, вообще, тут собрался всех гусских дураков уничтожить и заселить Россию евреями. Но я пока на это не могу согласиться. Гусские дураки должны стать у нас подопытными кроликами. На них мы будем испытывать все методы революционной борьбы, все формы борьбы с попами, интеллигенцией, крестьянством и непослушным рабочим классом, если такой обнаружится.

− Я не знать Троцкий, кто есть такая Троцкий.

Прохвост; и я не знаю, где он. Меньшевик.

Моя думат, что русский народ − хороший народ, он должен построить коммунизм и жить в этот коммунизм. Это будэт пример для остальных наций. Ти не поддавайся на жид.

Сталин впервые смотрел на своего божка-жида Ленина недобрыми глазами, но Ленин тоже стал сверлить его дьявольским взглядом и Коба дрогнул.

− Ты, Коба, отправляйся в массы, собери все, что можешь и завтра мне доложи. Я жду тебя в восемь утра.

* * *

Действительно деятельный Коба обнаружил, что Петроград плохо снабжается продовольствием и товарами первой необходимости, а также нехватку сырья на промышленных предприятиях, нехватку топлива. В связи с этим произошли массовые увольнения рабочих по всему Петрограду.

Массы стали присматриваться к большевистским лозунгам, обещавшим рай на земле. Ленин словно преобразился. Из состояния уныния он быстро превратился в неугомонного борца за счастье всего человечества.

Тут и его правая рука Ганецкий (Фюрстернберг) преподнес ему королевский подарок. Это был план по захвату власти, разработанный германскими спецслужбами при большой поддержке немецких банкиров и выделение огромной суммы денег, предназначенной лично для сотрудника Ленина как сотрудника немецкой разведки.

Немецкий план предусматривал не только денежную помощь в размере пятидесяти миллионов марок, но и, что очень важно, помощь живой силой. Около трехсот тысяч штыков, которые побратаются с революционными отрядами, примут участие в революции. Это могут быть солдаты регулярной армии, это могут быть добровольцы, в основном евреи, это могут быть люди, выпущенные из тюрем.

Ленин обрадовался двум последним сообщениям, но он тут же подумал, что и в русских тюрьмах томятся разного рода преступники и их надо освободить как можно скорее. Их можно вооружить и направить, куда следует.

Кроме того, Ленин давно заметил слабость своего земляка Керенского, его нерешительность, его пустозвонство и нисколько не сомневался, что в первом же бою власть Керенского канет в вечность, а он без труда займет его кресло.

К концу июня Ленину доложили: солдаты частей Петроградского военного гарнизона подкуплены и готовы взять оружие в руки, чтоб свергнуть временное правительство.

− Инесса, ты остаешься в Петрограде, а я беру сестру Марию и мы уезжаем в Финляндию на хутор Нейвола. Это 25 километров отсюда. 29−30 июня военный гарнизон выйдет на улицы с оружием в руках, захватит арсенал, железнодорожные вокзалы, банки, мосты, почту, телеграф, военные штабы и арестует Временное правительство. После этого я вернусь в Петроград как победитель. Ты будешь встречать меня на площади. Кресло правителя России будет завоевано, га…га…га! Бонч-Бруевич встречал своего батьку на даче с распростертыми объятиями.−

— Два-три дня, − сказал Ленин, обнимая еврея Бонч-Бруевича и весело улыбаясь, − и мы снова вернемся в Петроград как победители, как Цезарь, который пришел-увидел-победил. Власть будет в наших руках, я займу царское кресло, а тебя сделаю…, кем же тебя сделать? Короче, подумаем потом.

Интересно то, что большевики во главе с Лениным обвинили правительство в беспорядках на улицах города. Дескать, это правительственные войска затеяли беспорядки, это они грабят магазины и стреляют в воздух. Философия эдакого невинного Иудушки, вынужденного защищаться, это и был главный козырь Ленина.

16

«Уж не потому ли обвиняют меня в «ненависти», что я называю иногда еврея «жидом»? Но, во-первых, я не думал, чтобы это было так обидно, а во-вторых, слово «жид», сколько помню, я упоминал для обозначения известной идеи: «Жид, жидовщина, жидовское царство». Тут обозначалось известное понятие, направление, характеристика века. Можно спорить об этой идее, не соглашаться с нею, но не обижаться словом»…

Ф. М. Достоевский, писатель

После неудачного восстания большевиков к Ленину пожаловал Бронштейн, только что вернувшийся из Америки. И Ленин — Бланк и Бронштейн — родные братья по крови, это было видно за километр. Они были знакомы и раньше, но дружбы у них не получилось: Ленин в каждом посетителе, желавшим завязать знакомство для совместной деятельности, видел соперника и давал понять, что никакой связи, никакой совместной деятельности быть не может. Единственный человек, кто терпел капризы и унижения вождю пролетариата — это был Парвус, фактический спонсор переворота. А Бронштейн всегда проявлял гордость, уходил с высоко поднятой головой, не сказав даже до свидания.

В этот раз, едва Бронштейн уселся в мягкое кресло, Ленин нахмурился, поднял правую руку, что бы сказать: там встретимся на небесах, как Лейба опередил его.

— Владимир Ильич, я привез 20 миллионов долларов, это нам с тобой на революцию жалуют американцы, но…посмотри сначала этот плакат. Это мой девиз. Тут почти весь я. Цель нации, избранной Богом, добиться именно того, что я отразил в этом плакате. Я перечитал всю тору от корки и до корки. И Американский мудрый шеф, Яша Шифф, что снабдил нас деньгами, внушил мне эту мудрую мысль и передал этот текст.

* * *

«Будем полагаться на русскую сволочь и на инертность масс.

Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного идиотизма, до животного состояния… Наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы- умеют ненавидеть все русское. С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию, офицеров, академиков, писателей…».[1]

— Ах ты, подлец. Против меня выступал, но все-таки пришел. Где челобитная? Твои всякие штучки по поводу русских дураков у меня в голове, но… если мы превратим Россию в пустыню, с кем же мы будем осуществлять мировую революцию? А? С кем? С двумя евреями, со мной и с тобой? Так что можешь этой бумажкой подтереть жопу, а не совать мне, гению революции.

— И правда, так оно и есть, я просто не подумал. Но моя бунажка все равно должна сохраниться. Мы с тобой вдвоем доведем русский пролетариат до такой степени, что все русские дураки по нашей команде завоюют Берлин, Париж, Прагу и другие столицы. Тогда я ее извлеку, эту бунажку. А пока назначай меня своим замом, я оправдаю, клянусь честью и параграфами Торы. Сделай меня вторым человеком, и я не стану претендовать на твое место, ибо в этих делах лучше быть вторым, чем первым. Клянусь Торой.

— Ты — сволочь, — сказал Лени, повеселев. — Но поскольку и я такая же сволочь, хоть и гениальная сволочь, становись в ряды нашей славной коммунистической партии и будь моим верным заместителем и другом.

— Я решил со всем прошлым покончить…окончательно. Мы с тобой наведем порядок в России, мы же братья по крови: ты жид и я жид. Ты — азиат, а я западник. К тому же влиятельные лобби Америки обещают поддержку нашей революции. Я кровью докажу на что я способен, кроме того мы… оба евреи, а где два еврея, русской обезьяне делать нечего.

— Гм, черт, точно. Поцелуй в пятку.

— В колено, не строй из себя хромоножку, Ильич.

— Двадцать миллионов маловато, Лейба.

— Обещаю двадцать и еще столько же.

— Надо же тебя записать в мою партию. Эй, Фотиева, запиши этого красавца в ленинскую партию.

— Есть, Владимир Ильич.

Это была историческая встреча двух великих террористов, один из которых заслужит бессмертие за миллионы погубленных им жизней, а второй будет убит топором в затылок, пятнадцать лет спустя.

* * *

Утром 3 июля на улицах Петрограда появились вооруженные солдаты 1-го пулеметного полка. Солдаты несли оружие, а всякий революционный сброд — плакаты, призывающие к свержению временного правительства. Так как восставшие пьяные солдаты и матросы не встречали никакого сопротивления, то они ограничивались только пальбой в воздух и уличными шествиями. А примкнувшие к ним коммунисты бросились грабить магазины, бить стекла и безобразничать, как обычно это делается во время любой революции.

Того же дня, 3 июля вечером, к Ленину приезжает коммунист Смирнов с докладом о том, что в Петрограде все идет, как по маслу. Ленин засобирался в путь. Он не мог допустить, чтобы кто-то другой присвоил себе победу.

− Друзья! пакуйте чемоданы и со мной в Петроград. Я каждому подарю должность, я вас приму в свою команду и вы по моему приказу приступите к делу. Нам надо устроить резню. Помещиков и капиталистов надо вырезать всех до единого. Нам нужна жилая площадь для пролетарских семей, для солдат Петрограда, которые вышли на улицу. Кто мыслит иначе? Никто? Это хорошо. Не люблю инакомыслия. Вождь для того и существует, чтобы мыслить, а массы для того, чтоб исполнять.

Бонч-Бруевич хотел остаться на даче и сослался на живот, якобы, у него разболелся желудок и его не покидают признаки поноса. А Смирнов тут же схватил четыре чемодана Ленина и они на лошади отправились в путь.

Под звуки выстрелов в воздух и криков «ура» он заскочил в квартиру, запыхавшись, и закричал:

− Инесса, мы победили! Поздравляй вождя мировой революции!

Он тут же спрятался за занавеску, вызвал Надю и приказал одеть себя в женскую одежду. Когда все было готово, он подсел к Наде, достал зеркало и пришел в восторг.

− Надя, а оказывается, мы так похожи друг на друга, как две капли воды. Инесса, посмотри на нас в зеркало: два революционера, вернее две бабки-революционерки, ну кто нас может арестовать, скажи? Да мы как пошлем подальше любого сатрапа, так он только глазами заморгает. Надя, завтра идем с тобой на площадь. Меня там ждет коронация.

* * *

Утром следующего дня 4 июля 1917 года Ленин увидел стотысячную толпу на улицах. Солдаты были накачены не только спиртным, которого было вдоволь в результате ограбления магазинов, но и наркотиками. Как и вчера, они палили в воздух и кричали «Долой»!

− Все, наша взяла, − сказал Ленин и выпустил руку Нади. − Я отправляюсь на площадь, на коронацию. Хочешь, следуй за мной, только соблюдай дистанцию. Теперь я не просто Володя Ульянов, теперь я − вождь мирового пролетариата.

Он почти бежал, Надя значительно отстала от своего знаменитого мужа, но вдруг послышалась более мощная стрельба. Люди стали крутить головами, пьяные солдаты и матросы начали падать, как снопы. Оказалось, что временное правительство решило дать по зубам зарвавшимся путчистам. Началась кровавая бойня между войсками, вызванными с фронта и путчистами, спровоцированными и подкупленными революционерами на немецкие деньги. Несмотря на то, что на площади вышло около ста тысяч смутьянов, их участь была решена в результате мощной атаки регулярной армии.

Среди повстанцев были и представители немецкого рабочего класса, и целая когорта провокаторов еврейской национальности, вызванная со всех концов Европы. Но их было слишком мало. Ленин в эти трудные минуты понял свою стратегическую ошибку: немецкий план он просмотрел и одобрил, а вот заявку на помощь в живой силе не подал вовремя.

Большевистская авантюра потерпела сокрушительное поражение.

Нахлобучив парик на лысину сильнее, чтобы ветер не унес, Ленин помчался в сторону причала. Ему казалось, что он похож на женщину, но его везде принимали за сумасшедшего. Оказалось, что на причале делать нечего, вдобавок по причалу сновали подозрительные личности. Вождь повернул в сторону дома. Едва добравшись к дому, где он снимал квартиру, он спустился в подвал и велел его не беспокоить. На следующий день только Апфельбаум и Бронштейн были допущены к обгадившемуся вождю, рискнувшему посмотреть начало переворота 3–4 июля.

− Что с нами будет, что будет? нас расстреляют? − спрашивал Ленин своих ближайших соратников. − Если не расстреляют, то повесят. Как быть, друг Апфельбаум? Напиши что-нибудь и освети, как нам поступать дальше.

− Как поступать дальше? сидеть в тюрьме. Я тебя уговаривал повременить, но ты, когда речь идет о захвате власти, сходишь с ума, ты за себя не отвечаешь.

− Да, издан правительственный приказ об аресте Ленина и Апфельбаума, то есть, Зиновьева, — подтвердил Кацнельсон.

− Я против ареста, я не хочу, чтоб меня арестовали. Как это вождя мировой революции кто-то может арестовать? Гершон, вот тебе тысяча рублей, сходи, купи мне новое женское платье и какой-нибудь женский головной убор. Я переоденусь и уйду в подполье. Я люблю подполье. Мне в подполье хорошо работается. Ты, Гершон, и про себя не забудь.

− Я думаю так, − сказал Гершон, − я оденусь в обычный пролетарский костюм, пойду в уборную и свалюсь там, чтоб обваляться. От меня все станут шарахаться, в том числе и полицейские. Когда вернусь, постучу в подвальное окно и стану на четвереньки, ты выйдешь, сядешь на меня, как на осла, и мы помчимся…куда-нибудь.

− Согласен, − сказал Ленин,− только это должен решить ЦК. А может ЦК вынесет постановление, чтоб я сдался властям, был судим, а затем повешен. Но сегодня, после беда я должен выступить в доме Кшесинской, моей сестры по крови. Я призову рабочих, солдат и моряков к стойкости, выдержке и, конечно же, к спокойствию. Мы окончательно не побеждены. А потом, Гершон, уедем в Сестрорецк в подполье и начнем строчить научные труды о мировой революции.

− А где вы будете печатать свои великие труды, если все наши газеты закрыли? − спросил Апфельбаум. − Мне придется изменить свое мнение о том, что русские это лишь навоз истории, как утверждает Лейба. Оказывается, эти ослы не так просты, как мы думаем, не так ли, Владимир Ильич?

− Посмотрим, посмотрим. Первую задачу, которую поставил перед нами Энгельс, мы уже выполнили. А он, как вы помните, советовал нам запустить этим дуракам какую-нибудь идеологию. Вот мы и запустили. Это выдающаяся победа. А победив окончательно, мы скрутим их в бараний рог.

− И уничтожим. Эту землю надо заселить евреями. Это будет великое еврейское государство, непобедимое государство.

− Гершон, что ты думаешь по этому поводу? − спросил Ленин.

− Если мы победим, если нас не победят, то почему бы и нет? Сколько евреев сейчас в Петрограде, три миллиона?

− Да нет, пятьсот тысяч. Из них триста тысяч из разных стран.

− А банкиры есть? − спросил Ленин.

− Думаю: есть, − ответил Кацнельсон.

− Надо их того… пусть помогают революции. Опыт показал, что подкуп, спаивание солдат, наркотики − хорошее дело.

− Неугомонный ты, Ильич.

− Гершон, ты точно такой же, точно такой же. Еврей на еврея, как две капли воды, похож.

− Шалом!

− Шалом! − впервые произнес это слово Ленин.

17

«В строю они (жиды) учились хорошо; фигуры, разумеется, имели неважные, но выучились стоять прямо и носки на маршировке вытягивать, как следует. Вскоре и ружьём стали артикул выкидывать, — словом всё, как подобало; но вдруг, когда я к ним совсем расположился и даже сделался их первым защитником, они выкинули такую каверзу, что чуть с ума меня не свели. Измыслили они такую штуку… Вдруг все мои три жида начали «падать»! Всё исполняют как надо: и маршировку, и ружейные приёмы, а как им скомандуют: «пали!» — они выпалят и повалятся, ружья бросят, а сами ногами дрыгают… И заметьте, что ведь это не один который-нибудь, а все трое: и вороной, и рыжий, и пегий… А тут точно назло, как раз в это время, получается известие, что генерал Рот… собирается объехать все части войск в местах их расположения и будет смотреть, как обучены новые рекруты…

Н. С. Лесков, писатель

Рот — это теперь для всех один звук, а на нас тогда это имя страх и трепет наводило. Рот был начальник самый бедовый, каких не дай господи встречать: человек сухой, формалист, желчный и злой, при том такая страшная придира, что угодить ему не было никакой возможности. С этим-то прости господи, чёртом мне надо было видеться и представлять ему своих падучих жидов. А они, заметьте, успели уже произвести такой скандал, что солдаты их зачислили особою командою и прозвали «жидовская кувыркаллегия». Можете себе представить, каково было моё положение! Жидов наказывали. И по морде, и розгами. Ничего не помогает. Думаю: давай я их попробую какими-нибудь трогательными резонами урезонить. Призвал всех троих и обращаю к ним своё командирское слово:

— Что это, — говорю, — вы такое выдумали падать? — Сохрани бог, ваше благородие, — отвечает пегий: — мы ничего не выдумываем, а это наша природа, которая нам не позволяет палить из ружья, которое само стреляет. — Это ещё что за вздор! — Точно так, отвечает: — потому Бог создал жида не к тому, чтобы палить из ружья, ежели которое стреляет, а мы должны торговать и всякие мастерства делать. Мы ружьём, которое стреляет, все махать можем, а стрелять, если которое стреляет, — мы этого не можем. — Как так «которое стреляет»? Ружьё всякое стреляет, оно для того и сделано. — Точно так, — отвечает он: — ружьё, которое стреляет, оно для того и сделано. — Ну, так и стреляйте…

Послал стрелять, а они опять попадали. Черт знает, что такое! Хоть рапорт по начальству подавай, что жиды по своей природе не могут служить в военной службе. Срам и досада! Положение усугубилось тем, что жиды стали «падать» и в других воинских частях Западного Края. Выход подсказал начальству рядовой солдат Мамашкин. Он обещал эту жидовскую игру уничтожить. Он взял двух приятелей, Петрова и Иванова, и они протянули веревку через реку. Прикрепили на середине реки к верёвке две лодки, на лодках положили кладь в одну доску. По приказу командира жиды должны палить с этой лодки, повернувшись лицом к воде. И… представьте себе — жид ведь в самом деле ни один не упал! Выстрелили и стоят на дощечки, как журавлики. Я говорю: Что же вы не падаете? А они отвечают: — Мозе, ту глибоко… Прекратили после этого «падать» жиды и в других воинских частях»…

* * *

Ленин ждал ареста и расправы, пытался связаться с Керенским, своим земляком, с которым были тайные встречи, секретные договоренности, но он никому не доверял, даже Инессе и после третий напрасной попытки связаться, сдал Керенского на свалку недоверия. Он, Керенский — барахло, болтун, ничтожество, трус, он не примет никаких решительных шагов в пользу переворота.

События последующего дня показали, что Ленин был прав: вся большевистская верхушка была схвачена и посажена в каталажку. Часть в Крестах, часть в других Петроградских тюрьмах. Евреи Коллонтай−Домонтович, Каменев−Розенфельд, Луначарский Баилих, Раскольников и другие активные иудеи, перекрестившиеся в гусских, содержались в более благоприятных условиях.

Срочные планы относительно 3–4 июля, не были осуществлены, поскольку Ленин слишком поторопился, он уже видел их результат, уже сидел в золотом кресле и отдавал команды, распоряжения, но вся эта бредовая идея вождя пошла насмарку. Вдобавок началась травля большевиков и Ленина в частности.

И самое главное. Было документально доказано, что Ленин — настоящий немецкий шпион, выполняет задание и получает солидную зарплату, как сотрудник таинственного ведомства. Он и его банда получили огромные суммы от германского генерального штаба и были заброшены в Россию для насильственного переворота, а, следовательно, вождь большевиков, подлежит немедленному аресту и суду.

«Мужественный» борец за счастье человечества дрожал, как осиновый лист и каждый час требовал новое женское платье, взамен описанного в общественном месте, если таковое было, а то случалось и просто за углом, где ветер заносил подол прямо на струю. Любой шорох в углу квартиры, где он проживал, приводил его в дрожь и заставлял посещать туалет, из которого он практически не вылезал.

— Послушай, вождь народный, что от тебя так несет мочой, у тебя недержание? — задал ему вопрос ближайший его друг Янкель Кацнельсон. — Может посетить тебе врача?

— Янкель, дорогой мой соратник…еволюццция в опасности. Меня действительно могут поймать и предать суду, а потом повесить. Мой земляк Керенский, я оторву ему яйца и запихну в рот, как только мы захватим власть, а пока он…издал приказ арестовать сорок человек, всю нашу синагогу и меня в том числе. Сошлют…в Сибири холодно, братец ты мой. Неси еще платье…с косичками, длинное, чтоб немного по земле волочилось. И обувь на высоких каблуках. И надо бы какой-то мешочек. Ничего с собой не может поделать вождь мировой революции. 400 человек убитых, возможно трупы еще не убраны. Их осматривают, составляют протоколы и всех пришьют мне. Что делать? Мордыхай, помоги своему внуку!

— Давай тебе задвину в рыло, три зуба потеряешь, зато перестанешь дрожать, — расхохотался Апфельбаум.

— А где Янкель?

— Как где? арестован. Следующая очередь твоя и моя тоже.

— Придумай что-нибудь другое…, давай сначала я тебе выбью…два зуба, и посмотрим, как ты будешь выглядеть, а потом уж ладно, что не сделаешь для мировой революции?

— Явись с повинной…, наш друг Керенский тебя выручит.

— Да, явись с повинной, — подтвердил Бронштейн.

— Ты меня убиваешь, Лейба. За что, спрашивается? Я же тебя приблизил к себе, а за мной царское кресло, — ты так хочешь отблагодарить своего вождя? И ты, Гершон, жид паршивый. Ты хочешь занять мое кресло? Хочешь — признайся, лучше будет.

— Ладно, шутки в сторону. Но не забывай, я тебе 20 миллионов долларов из Америки привез, а переворот не удался, — куда ты деньги девал, скажи?!

— Они у меня в мешке под кроватью, забирай их обратно и верни американским евреям.

Поздно ночью, с 5 на 6 июля, повязав лысину женским платком, он прибежал к Марии Сулимовой, долго стучал уже немного окровавленным кулачком в дверь, и когда Маша в плохо повязанном халате, открыла дверь, запричитал:

— Вождь мировой революции в опасности, он стоит перед тобой, как революционер перед изображением Мордыхая-Маркса и умоляет тебя: пусти на ночлег. История не забудет тебя.

— А что так дрожишь, вождь народный? и штаны описал, и обосрался, несет от тебя за километр. Позолоти ручку, тады пущу.

— Миллион получишь… после того, как большевики возьмут власть.

Сулимова поверила, она еще не знала, какой это лжец.

— Проходи. Только на кухню, там рядом туалет, приляг на топчан, он покрыт дерматином, описаешь, протру утром, так и быть.

Но вождь в эту ночь не заснул. Едва рассвело, не оставив за ночлег ни одной копейки, он под предлогом подышать свежим воздухом, как нашкодивший мальчишка, побежал на другую квартиру — квартиру рабочего Каюрова, где провел несколько часов. Пол в небольшой комнате он истоптал короткими пробежками, топтанием на месте, подпрыгивая и даже приседая и оборвал занавеску на окне, все время заглядывая, не идет ли кто за ним.

Дрожа от страха и все время, посещая нужник, уже во второй половине дня 6 июля драпанул на квартиру к Феофановой на углу Лесного проспекта. Здесь он провел короткое совещание со своими преданными единомышленниками: Кацнельсоном, Апфельбаумом, Оржоникидзе и Сталиным. Речь его была невразумительна, язык заплетался, губы дрожали.

− Товарищ Лэнын, ти есть мужык и нэ стоит так дрожат, ми нэ позволит тебя арестоват.

− А как, а как же вы это сделаете? Вождь ми…овой…еволюции не может быть арестован. Что я скажу пролетариату, когда меня повесят? что, Коба, дорогой? Ты мой преемник. Только ты знаешь, что мне делать. Заседание Политбюро закончено. Давайте бежать отсюда.

— Надо дождатса ночь, — посоветовал Сталин.-

— Поздно ноч ми тебя отнести на руках к депутату Полетаеву, а на рассвет ти идет со мной к Аллиуевым на Рождественку. А пока давай вожд сбреем тебе усы и борода. Ти что пустил в штаны? какой вонь! Кацнельсон, сними свои штаны и отдай Лэныну, а сам походишь в трусах. Нелза ходить обгаженный.

Кацнельсону не пришлось снимать штаны. Надежда Аллилуева достала штаны из шкафа. Вождя отмыли в ванной, но все равно он выглядел маленьким, ничтожным и все время клацал зубами. Многие не могут поверить в то, что Ленин был не только осторожным, но и чрезвычайно трусливым. Он словно чувствовал вину за собой перед всеми и перед каждым человеком.

Ночью 9 июля Ленина сопровождают в женской одежде на Приморский вокзал, а дальше вместе с Емельяновым они добираются до деревеньки Разлив. Сначала обустроились вдвоем с Гершоном на чердаке, а потом внизу с косами по бокам, так как оба прибыли в Разлив под видом косцов. Первая ночь на чердаке прошла неудачно. На рассвете Гершон Апфельбаум решил спуститься вниз, чтобы избавиться от жидкости, но сломал деревянную лестницу и загрохотал вниз.

— Что там, жандармы? — в ужасе спросил Ильич.

— Похоже, они проклятые. Ломятся в дверь.

— Прошу тебя, не говори, что я здесь. Меня здесь нет, ты понял, Гершон, друг фиговый. Вон окошечко на фронтоне сарая, я туда и выпрыгну…вместе с косой и сразу начну косить траву.

— Нас здесь не, господа, жандармы. Ленин? А он на втором этаже. НО, видите, лестница сломалась. Мы — косари. Оба.

— Предатель, — всплакнул Ленин и накрылся с головой.

— Черт омочил штаны. Руку-то подай, вождь народный, — произнес Гершон в знак примирения..

— Сам добирайся; как хочешь. Я боюсь темноты.

Так и получилось. Утром Гершон позвал вождя, ссадил его с чердака и они попили холодного чаю с колбасой.

— А теперь давай косить!

— Никогда не держал косу в руках, пощади, брат.

— Ничего. Смотри, как это делаю я, — сказал Гершон. — Если нас жандармы увидят, они даже не догадаются, кто мы такие.

— Я лучше напишу статью, как революционеры косят траву.

— Потом напишешь.

— Нам лучше сменить место. Найдем такое место, чтоб даже муха не залетела, чтоб жандармы не могли обнаружить. А косить…, пусть пролетарии этим займутся. Я, вон, колено задел какой-то там косой. Это буржуазная коса, мне подсунули, не ты ли, Гершон?

* * *

Они сменили этот Разлив на другой Разлив, нашли боле уединенное место. Но пошли моросить дожди.

— Э, на их черту эти Разливы. Давай драпанем к финнам, переждем бурю в Питере, а потом вернемся победителями, — предложил Ленин, а Апфельбаум передал рабочим Шотману и Ряхье, а Шокман и Ряхье обязали машиниста- коммуниста Г. Ялаву принять Ленина и Апфельбаума помощниками машиниста и увезти в Финляндию.

В сопровождении Н. Емельянова, А. Шотмана и Э. Рахья косцы ушли в сторону железной дороги. Еврей А. Шотман оставил бесценные воспоминания для истории человечества о том, с какими трудностями им пришлось встретиться и преодолеть их, прежде, чем добраться до жел. дор. станции, где поезд делал остановку. «Было так темно, хоть выколи глаз и засунь его в ж…, моросил дождь, стояли деревья и кусты, кусты были мокрые и штаны у Ильича тоже были мокрые, тропинки терялись, потом снова появлялись, а железной дороги все не было.

— Что будем делать? — спросил Шотман.

— Да з…гаствует ми…овая еволюция! — воскликнул Ленин, высоко задрав руку, и с его штанов снова стал капать дождь. И тут мы увидели дорогу. Она оказалась железной, укатанной и чуть-чуть гудела, а коль гудела, знацца, по ней, знацца, чтой-то двигалося. Я подумал: коммунисты Хинляндии на встречу едут на лошадях. И вдруг громадина на нас движется и останавливается и пыхтит вдобавок. И член СиКа Хинляндии Гришка Шалава Ялава остановил поезд и на финском языке сказал: сия мая пая, что значило, прошу любить прямо на кровати, но не жаловать и великий Ильич громко стрельнул в сторону империализма, заскочил в топку и схватился за лопату, шоб кидать уголь, поскольку значился истопником».

Этот бесценный материал сразу засветился после переворота и тут же о нем забыли неблагодарные потомки. А вот Разлив…

Ах, этот Разлив! сколько раз его переделывали, лепили, ломали все сто лет до последнего дня, пока не дрябнул в тартарары коммунизм, выдуманный Мордыхаем, осуществленный Бланком и горячо поддержанный русскими гопниками, кому Ленин подарил кукиш на блюдечке с голубой каемочкой и землю в цветочных горшках в придачу!

Сколько трудов, сколько диссертаций написано об этом Разливе, где великий вождь работал на благо всего человечества, всего несколько дней, а потом как жалкий трус драпанул в Финляндию! Каждый чих вождя описан, обсосан, каждый стебелек, как конфета ребенком. Только никто не упоминал женскую одежду и два ведра, в одно из которых вождь мочился, а в другое облегчался, поскольку боялся выйти из шалаша… по причине своей невероятной осторожности под названием трусость. Хотя это было совершенно напрасно.

По одному Заливу можно судить, насколько люди были одурманены обещанным, несуществующим раем, насколько коммунистическая идеология способна заморочить мозги миллионам бедных, малограмотных пролетариев, среди которых превалировали тюремщики, пьяницы, террористы и прочая братия, не желающая трудиться ради куска хлеба. Люди даже не знают, как они слабы, как долго может длиться детский иммунитет в их головах.

А поведение Ленина объясняется его невероятной трусостью. Обычно все головорезы — трусливы.

Никто его не трогал, никто не гонялся за ним, о нем словно забыли. Керенский был в раздумье, а когда Керенский, земляк Ленина, находился в раздумье, он не мог принять никакого окончательного, даже пустякового решения. Он мог даже заблудиться в узких улочках Петрограда, направляясь в Зимний дворец.

«Большевики никогда уже не смогут подняться, — думал он, — что я получу, если арестую главного бунтаря, немецкого шпиона Ленина, моего земляка, которому судьба уготовала…? А ничего не получу, только немцы могут обозлиться, — зачем злить такого противника? К тому же есть достоверные сведения из уст Бронштейна, что американское еврейское лобби, крайне заинтересовано в ослаблении России, а потому через того же Бронштейна, передали Ленину 20 миллионов долларов для захвата власти. Трудись, Ильич на благо своих трудящихся. А, завтра я приму окончательное решение».

У Керенского у самого были проблемы: он не туда повернул руль, он перессорился с теми людьми, с которыми нужно было дружить, на которых можно опираться. Короче, Керенский это еще одна трагическая ошибка в истории России.

Финны встретили Ленина дружелюбно взамен на обещание освободить Финляндию от коммунистического рая. Ленин боялся, что в Заливе могут появиться царские жандармы в качестве незваных гостей, и надо было спасать свою шкуру бегством в глубокой тайне.

С ним пребывал и Апфельбаум (Зиновьев).

Есть мнение, ничем неподтвержденное, что Ленин инкогнито вернулся в Германию и там прощупывал настроение рабочих и возможность их организации на борьбу, но немцы поймали, пригрозили и выдворили его из страны, намекнув, что надо отрабатывать денежки, как это полагается любому шпиону.

Вернувшись в Россию, он начинает строчить свои никому непонятные опусы и, не стесняясь, лжет налево и направо. В русской прессе приводились убедительные данные о его связи с Ганецким, Парвусом с целью пополнения партийной кассы на содержание революции. Он тут же стал отписываться от них, дескать, моя хата с краю, я их не знаю.

«Прокурор играет на том, — пишет Ленин в статье «Ответ», — что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких».

Соратники тоже читали эти строки и только улыбались: они учились у своего босса тайнам лжи. Да и как не учиться, если Ленин это теоретически обосновывал, доказывая, что, правда — это буржуазное понятие и пролетариату можно и даже нужно лгать. Самым старательным и молчаливым учеником был Иосиф Джугашвили. Ему это пригодилось в будущем. Он совершенствовал марксизм как лженауку.

18

Евреи — это всегда раболепствующее, замкнутое и невыносимое для других наций отродье зверски ненавидит всех их, по праву и долгу презирается ими в свою очередь.»

А. И.КУПРИН /1870 — 1938 гг./ русский писатель

Ленину вдруг показалось, что после путча 3–4 июля Россия крепчает, а с этим никак невозможно смириться и принял решение усилить работу агитаторов в армии под лозунгом братания с солдатами противника. Он понимал, что надо приложить все усилия, чтобы ослабить Россию, и только в этих условиях возможна вторая попытка государственного переворота. А в Германию он послал несколько писем, требуя прислать всякий сброд для участия в новой попытке захвата власти. Он потребовал пятьсот солдат, около пяти тысяч уголовников и около трех тысяч бойцов еврейской национальности со всех европейских стран.

Каким-то внутренним чутьем Ленин определил, что нельзя сдаваться. Его подельники в это время сидели в царских тюрьмах, где хорошо питались, имели доступ к прессе и не теряли надежды на реванш. Правда это была слабая надежда, но так как никаких других надежд у революционеров не было и не могло быть, то оставалось надеяться на то, что, по мнению некоторых, навсегда проиграно и победа может присниться только во сне. И только неугомонный Ленин не терял надежды. Прошло какое-то время, и он стал замечать, что его идеи, изложенные на бумаге, начинают превращаться в жизнь.

Братание на фронтах закипело, российская армия стала нести потери, а Россия ослабевать. А это была ниточка, за которой потянулись и другие беды. Ленин ухватился, обнаглел. Он стал открыто призывать к государственному перевороту. Активизировались и его соратники, избежавшие решетки. Немцы, вложившие огромные суммы в дело Ленина, тоже не дремали. Немецкая разведка теперь работала на своего шпиона на всю мощь.

А Керенский стал расчищать путь большевикам к захвату власти, чего добивался Ленин. Он предугадал развитие этих событий и не прогадал. Не спал ночами, строчил, строчил, возрождал газеты. Немцы финансировали эти газеты, они щедро оплачивали большевистских агитаторов, особенно в армии, ведь разложить русскую армию изнутри, была для них первостепенной задачей.

Надя, оставайся; лучше быть у гения служанкой, точнее экономкой и секретарем одновременно, чем слоняться с протянутой рукой среди озлобленного пролетариата, этих скотов. Инесса обещает хорошо относиться к тебе, подружись с ней.

Ленин был на грани срыва, иногда рвал на себе волосы, но повисеть на крюке хотя бы какое-то время, ни разу не подумал. Чувство, что он нужен, что без него никак, все время выручало его.

Выборы в Городскую думу приободрили его, это была первая ласточка, пролетевшая над его лысиной без взмаха крыльев; выборы показали, что большевики укрепили свои позиции, хоть и значительно, пока что уступили эсерам.

— Вперед! — произнес Ленин и стал напирать; агитационная работа удвоилась, утроилась.

К концу августа 17 года все большевистское руководство было освобождено из тюрем. Это была вторая победа. Партия Ленина получила карт-бланш на завоевание власти. От земляка Керенского. Теперь Ленин не торопился, надо было выждать момент и этот момент медленно, но уверенно двигался навстречу узурпаторам. И немцы почти еженедельно посылали огромные суммы на подкуп, на приобретение оружия и другие цели.

Выпустив 140 тысяч политзаключенных из тюрем, Керенский подписал себе политический смертный приговор.

Теперь и Ленин смог вернулся в Петроград и свободно проживал на Сердобольской улице. И его никто не трогал. Конечно, это было распоряжение Керенского.

Должно быть, Керенский осознал свою ошибку, но уже было поздно. Он принял змею за ягненка.

Корнилов был отстранен от должности Главкома, и теперь путь к захвату власти большевикам был открыт. Ленин помнил, что 3−4 июля, провоцируя мятеж, слишком поторопился и позорно проиграл. Теперь он выжидал, присматривался, понимая, что время работает на него и на его партию. Его собственные фальшивые лозунги и те, которые он украл у эсеров (мир — народам, фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам), работали на малограмотных пролетариев как нельзя лучше. А немцы и пролетарии из других стран только подливали масла в огонь.* Ленин ждал последнего аргумента — приезда евреев со всей Европы, которые станут во главе восставших масс. Известно, что земляки стреляют из-за угла, Ленин знал об этом, и это не смутило его, ему нужны были верные люди в качестве командующих, начальников штабов, будущего ВЧК не только в Петрограде, но и по всей стране. И как только эта команда прибыла в Петроград, можно было приступить к захвату власти.

* * *

Ленин настроился, организовался, решился. Надо завоевать власть, во что бы то ни стало. Днем он ходил в женском платье, никого не принимал, торчал перед зеркалом, подклеивал усы и бородку. «Вот так, вот так я выгляжу, надо выглядеть монстром, демоном революции, внушать своим слугам из ближайшего окружения, что момент настал. Это исторический момент, черт возми.

Это его изматывало за день, а ночью он валился как сном и пытался заснуть. Но заснуть ему не давали его соратники и прежде все бандит Дзержинский. Он входил к Ленину с окровавленными зубами и пистолетом в правой руке.

— А что, Ильич? давай повернись ко мне спиной, я всажу тебе в затылок маленькую железку, что-то в виде гвоздя. Совершенно не больно, сука буду.

— Не надо! не он виноват. Это высшие силы его заставили казнить Россию за ее грехи, — кричала Инесса, вваливаясь в кабинет Ильича.

— Ну, можно и отстрочить на какое-то время, но с косой уже у порога, учти, — отвечал польский еврей и удалялся в подвал, где его ждали очередные жертвы.

— Володя, сдайся. Где твои 80 миллионов золотых марок, которые ты разместил в Швейцарии на всякий случай.

— Они достались пролетариату. Кто-то меня предал и продал. У тебя есть что-то во Франции.

— Одни трусы и то с дыркой в ответственном месте.

— Уходи, Инесса, спасай свою шкуру. Сюда идут…массы, вооруженные молотками, серпами и зубилами.

— Прощай, Ильич!

— Не показывайся больше. Да здгаствует ми…овая…еволюция!

Ему снова приснились штыки, массы людей с той и с другой стороны. Штыки входят в животы, люди падают, как снопы, а воины в кожаных тужурках шагают по трупам, под трупами реки крови и его, вождя мирового пролетариата, несут привязанного к высокому шесту, и он произносит этот коммунистический лозунг о революции.

«Гм, тут что-то есть, − стал размышлять он, − так просто ничего не бывает. Это мог бы подтвердить и Мордыхай-Маркс, если был бы жив. Это диалектика, это марксизм. Власть это такая штука, такая золотая рыбка: ускользнет в любое время. Она, эта власть, все время ждет, кто ее завоюет и когда ее завоюет, а почему бы мне, гению всех народов, не попытаться поймать эту рыбку. Тем более что это архи важно, Временное правительство может заключить мир с Германией и тогда нам конец, мне конец, гению конец. Вот что. Мы, правда, считаемся союзниками временного правительства, поскольку мы вместе выступили против Корнилова и добились его отставки, но наплевать: сегодня мы − союзники, а завтра − враги».

Надо написать письмо в ЦК, оно будет называться «Большевики должны взять власть!»

Он тут же бросился к столу, но перо подсохло, и оно только царапало бумагу. Да что за черт, дьявол, где ты? помоги, брат! Тут же прибежала Надя в ночной сорочке с чернильным пузырьком, заранее открыв пробку, как этого требовал муж. Но бедная подслеповатая Надя споткнулась о табуретку, выронила пузырек, окрасив чернилами небольшую часть ковра на полу.

− Ничего, Надя, возьмем власть в свои руки, купим новый ковер. А чернила остались хоть немного? нет? Да ты что? ты − контрреволюционерка, ты специально подстроила эту кумедь. Марш к соседям! Если чернил не будет, будешь судим а революционным судом.

* * *

Он корпел над статьей «Большевики должны взять власть» сорок минут. Как всегда, она казалась сумбурной, неожиданной, как гром среди ясного неба, ознакомившись с ней, члены ЦК переполошились. С какой это стати надо брать оружие в руки и проливать кровь? Все взбунтовались. Никто не хотел умирать. Жить и так хорошо. Немцы щедро платят и платят исправно. Можно бордель посетить, можно в ресторане икорки отведать и поболтать с каким-нибудь пролетарием о революции. А тут надо идти в бой. Кому это нужно? И самое главное, всем бандитам нужны были деньги, золотые запасы России. Это русские иваны потом будут балаболить, что все соратники Ленина мудрые, добрые люди, рисковали своими жизнями ради светлого будущего, ради коммунистического рая, выдуманного немецкими евреями Мордыхаем Леви и Энгельсом и осуществленные Лениным — солнышком.

Все хорошо знали, что Ленин сколотил банду для грабежей. Тонны золота ждали этих бандитов. А Ленин еще ничего не сделал, чтобы эти тонны извлечь, присвоить каждому пропорционально и отправить за рубеж, открыв там счета в западных или американских банках. А уже зовет в бой с буржуазией.

Словом, статья «Большевики должны взять власть» была прочитана и отвергнута. Всеми соратниками.

Ленин схватился за лысину, возмутился и накарябал еще один опус «Марксизм и восстание».

Он пытался подвести научную базу. У людей с ученым именем эта статья вызывала только смех, поскольку Ленин был таким же ученым, как и скрипачом. Не стоит приводить текст этого научного опуса, поскольку, читая его, можно заснуть уже на первой странице. Члены ЦК ее тоже отвергли: они хорошо прижились у Временного правительства и, возможно, поняли: Ленин рвется к власти не зря. Он хочет сесть в царское кресло и руководить Россией единолично, но занять это кресло он намеревается ценой их жизни, пойти в бой на их спинах, а сам, как любой еврей, будет прятаться за углом и руководить оттуда. Все знали его невыносимый характер.

Но Ленин не сдавался. Он вызвал Кацнельсона члена ЦК партии и, не подав ему руки, усадил в кресло и сказал:

− Вот тебе обе мои статьи, учи наизусть. Не выпущу, пока не сдашь экзамен.

− Да я, да они, да мы… ничего такого. В общем, давай попробую.

− Вы все отступники, меньшевики, эсеры и прочая еврейская шваль. Зря я на вас делал ставку.

− Но ты же, Володя − наш, куда тебе деваться? Ты ненавидишь русских, как и мы все. Русских надо давить как мух, уничтожать, как крыс. Правильно говорит Бронштейн: Россия должна стать выжженной пустыней, а потом мы заселим пустыню евреями.

− Пока этого нельзя делать. Если увидим, что пожар революции охватит и друге страны, тогда мы русских начнем уничтожать поголовно. Как получится, что из этого выйдет, никто из нас сказать не может. Я, как стратег, предсказываю худший вариант развития событий. Россия может стать опытным полигоном, революцию можно продвигать на запад, используя русских рабов, то бишь, российский пролетариат. Ты пока учи только одну статью «Марксизм и восстание».

19

Художественный вымысел этой главы противопоставлен коммунистической лжи. Скажем, когда Антонов — Овсеенко со своими бойцами зашел в Гранатовую палату, чтобы арестовать министров временного правительства, министры, как ни в чем не бывало, пригласили их присесть и даже напоследок распивали вместе. В действительности такого, конечно, не было и не могло быть. В этом эпизоде показана культура представителей старого режима на фоне ленинских гопников, недавно выпущенных из тюрем. Большевики выдавали это быдло за народ. Народ брал власть! А руководил народом великий, мудрый…

Авторское.

— Да я в этой статье ничего не понимаю. Ты, либо наглотался чаю, либо накурился, либо Инесса тебя не пустила под одеяло. Что ты там набаламутил, ты хоть сам понимаешь смысл этой белиберды, − все более наглел Кацнельсон, будущий Свердлов, чьим именем будет назван Екатеринбург. Глаза его торжествовали, смеялись над своим боссом, в них светились загадочные огоньки, которые ленинский гениальный прищур пока прочитать или вскрыть не мог.

− Видишь ли, Янкель, − сказал Ильич с ноткой злости и даже ненависти сверкнувший в глазах, − я по природе философ. И политик, и философ, и предсказатель, а вы, мои котята, этого не понимаете и позволяете себе, черт знает что. Как только я стану верховным правителем России, я вас зажму, да так, что вы начнете прикусывать языки. Вот ты, к примеру. Чего ты упираешься, почему ты не говоришь «б», после того как я произношу «а»? Чего тебе не хватает, а?

− Б…б…б…б…б! сдаюсь, сдаюсь, − произнес Кацнельсон, поднимая обе руки вверх и подражая Ленину в хохоте. Кацнельсон был не только умный, коварный, но очень хитрый еврей. Он никогда не переступал красную черту. И тут он понял: дальше нельзя, можно натворить беды, Ленин может его выгнать. И смягчился, стал податлив.

− Хорошо, Янкель, зачет ты сдал. Твой хохот точь в точь, как у меня. Пойди, расскажи всем членам ЦК, ленинского ЦК, что каждый член будет учить мои статьи наизусть и сдавать экзамен. Внуши им: Керенский слабый премьер и разобраться в такой сложной обстановке ему не под силу. Февральская революция, отречение царя, война с Германией и многочисленные внутренние черви, подтачивающие организм страны изнутри, требуют решительных мер не только для успокоения общества, но и для обеспечения народа всем необходимым. Кроме этого, — понизил Ленин голос до шепота, — я тебе выдам секрет. Только тебе одному. Если продашь, пойдешь под гильотину. Твоя умная голова, а я это ценю, слетит с твоих плеч. Цени мое доверие к тебе. Ни одной сволочи из нашего ЦК я этот секрет не открою, только тебе. Поклянись, что не продашь.

— Клянусь…Лениным, — произнес Янкель и начал дрожать.

— Так вот…, недалеко от города расположены немецкие дивизии, вооруженные до зубов, поодаль китайцы, еще поодаль наш пролетариат, гопники нищий, злой люд. Это наша основная сила, они с лютой ненавистью будут в вспаривать животы имущем. Латышские дивизии движутся к Петрограду. Ты понял Янкель? Как отказаться от власти, которая валяется на улицах?

— Ты бредишь, Володя. Никаких дивизий нет. Ты говоришь, как во сне, это тебе только мерещится. Так много наговорил, я все запомнить не могу, — сказал Янкель и как актер, преобразился, массируя кулачком глазные яблоки.

— Дорогой вспомнишь, иди, иди, иди, Янкель, время дорого. Уговори этих бездельников…уговори. Хотя, нет, никуда не ходи. Давай устроим митинг, я должен произнести историческую речь.

Кацнельсону показалось, что вождь под мухой.

* * *

В столице России Петрограде не прекращались собрания, заседания, форумы, съезды, шествия с флагами, с лозунгами «долой». Собрался весб пролетариат, кроме кошек, голодных собак, мышей и всяких ползающий маленьких, но очень кусливых тварей. Но двуногие, огромные ростом твари на двух ногах всех заменили. Особенно пригодились всякие грабители, воры и убийцы, выпущены из тюрем. Общество как бы погрузилось в сплошную говорильню, душераздирающие крики далой, долой, потеряв интерес к закромам, сбору урожая, выпуска продукции. Все хотели свободы, еще не зная, что такое свобода, что делать с этой свободой, как ею распорядиться и к чему она приведет.

В этом прекрасно разбирался Ленин. Ему важно было, чтобы этот хаос продолжался как можно дольше, чтобы он густел, становился неуправляемым, тогда он со своими боевиками, евреями всей Европы, поднимет красные знамена и пустит русскому мужику-буяну кровь, и сделает его рабом.

Пришлось снять женскую одежду надеть босоножки и галстук. Как раз в это время речь произносил матрос. Он часто заглядывал в бумажку и даже пытался читать, но все выходило плохо. Ленин нахлобучил кепку, оттолкнул матроса плечом и начал речь. Ленин был неважным оратором, но старался производить впечатление народного трибуна. Не пользовался бумажкой, но не произносил некоторые буквы и как правило выдавал ерунду, обращаясь к слушателям в последних рядах

− Что мы делаем? Что п…олета…ат делает? А ничего не делает, а надо, чтоб что-то делал…еволюция не ждет…еволюция кипит, как гороховая баланда в голодном брюхе, и массы кипят. Только резолюции…ринимаем. Систематической работы большевики не ведут, чтобы подготовить свои военные силы для захвата власти. Сама обстановка делает политический воп…ос воп…осом военным. Со сто…оны пролета…иата это п…еступление. По-моему, надо агити…овать с…еди па…тии за се…ьезное отношение к восстанию с о…ужием. Без о…ужия не восстание. Все пе…реписать на машинке и ст…елять, ст…елять и еще….аз ст…елять й…вашу мать. Никто ничего не понял, но среди интеллигенции нашлись такие умники, которые сразу заявили: гений. Обычно, когда говорят гении с трибун — ничего не понятно. Ленин все трещал сумбурно, скучно и путано. На митинге присутствовали и ученые марксисты с блокнотами в руках.

— Я пропустил слово, подскажи Барух, — обратился кандидат наук Мизинец.

— Не мешай, гений говорит. Какой слог, какая речь. Сегодня же будет статья в газете «Правда».

— А я в зурнал, у меня узе страниц сорок, — похвастался ученый Мизинец. — Спасибо, сто ты сообцил о митинге. Я так старался поймать вступление вождя трудящимся на сего любимца Бланка.

Кандидат наук Мизинц умолк, он с нетерпением ждал, что скажет профессор Круп. В своих выступлениях профессор Круп не чуждался бранных слов и пролетарских выражений.

— Ленин — прохвост, но великий прохвост. Из его кривого рта как горох течет слюна на головы гусских дураков и наших умных ребят, которые эту слюну потом тщательно собирают для музеев. Будь я на месте этого болтуна, я бы сократил свою речь наполовину. Я ему не один раз советовал как другу, не мучай ты людей своими речами. Они устают, а должны работать.

Ленин держал аудиторию на взводе полтора часа, но всем казалось, что лекция длится уже пятый час. Профессор Крупп выдвинул теорию, что это новая, социалистическая форма общения руководителя государства с народом. Он вытащил носовой платок из нагрудного кармана и сунул его в штаны, чтобы омочить и выдать мочу за слезы.

Когда Кацнельсон оттащил Ленина от трибуны и принял аплодисменты в свой адрес, три ученых поспешили к вождю, окружили его и стали нахваливать. Профессор показал мокрый платок и заверил лектора, что таких платков — море. Он сам видел, как слушатели плакали от умиления. Вся площадь, которая будет носить имя Ленина, погрузилась в море слез, а он, профессор, нескольких университетов Западной Европы, обошелся только платком.

— Вот, Владимир Ильич, это последний, седьмой платок, я им раньше ботфорты чистил, пришлось употребить. Я сейчас же отправляюсь в Вену, там заседает совет Европы, где будет обсуждаться ваш доклад. Надеюсь, платок не высохнет, пока я не уеду и не доеду. Будем издавать книгу на десяти языках по сто миллионов экземпляров под названием — Ленин выдающийся оратор мировой революции.

— Ну, батенька, ты просто молодец. А деньги на дорогу есть, ведь это, батенька, далеко, гораздо дальше, чем Вильнюс. А это кто рядом примостился, батенька? Шпионы? террористы? Я тоже работал шпионом, не могу назвать страну, и знаете, неплохо зарабатывал. На эти деньги мы наняли бронированный вагон и приехали в эту дикую страну, что ее осчастливить, сделать ее зрячий и научить трудиться. Русские — дураки и лодыри. Хотите, я покормлю вас. Мне принесут грибов. В окрестностях Ленинграда, простите, Петрограда много грибов, в том числе и ядовитых. Они растут на болотах, на кустарниках, на деревья. Они будут называться ленинские грибы, особенно ядовитые. В общем, если вы шпионы, то сумеете отличить ядовитый гриб от нормально, съедобного. Пошли, айда, батеньки. Вы тоже батенька и вы батенька — расшаркался Ленин и пожал каждому руку.

Ученый Борух пал на одно колено, но этого оказалось недостаточно, тогда он пустил второе колен и наклонился, чтоб поцеловать носок тухля, но этого тоже оказалось недостаточно.

— Ты не настоящий марксист, вставай. На первый раз прощаю тебя, как гостя. Но смотри при следующий встречи…, чтоб знал мой самый марксистский труд «Материализм эмпириокритицизм» назубок. Тогда будешь принят в парию — мою, ленинскую партию.

— Любимый ты наш, дорогой ты наш. Сделай так, чтоб эти бесхвостые обезьяны только на нас работали с детства до глубокой старости. Мы их всех будем содержать в шикарных условиях — кого в туалете, кого в свинарнике.

— Ты, батенька говоришь, как песню поешь. Пойдем, капуста с грибами ждет нас.

Крупп подсуетился, приблизился к вождю.

— Великий, мудрый, гений всех народов, а можно скромно выразить одну пустякову просьбу. Хоть Вена не за бугром, но чтоб доехать до Вены нам втроем, нужны либо золотые марки, либо золотые рубли…по килограмму на каждого. Можешь ли ты удовлетворить просьбу ученых с мировым именем?

— Ленин все может.

Ленин сощурил левый глаз на Яшу Кацнельсова, и небольшая кавалькада двинулась к его особняку на Набережной. Как и было запланировано, скромная восьми комнатная квартира на втором этаже, где Кацнельсон, будущий Свердлов, жил как король в совершенном одиночестве, оказалась закрытой. На входной двери висел трехпудовый замок.

— Что это, — засуетился Ленин. — Инесса, где ты? У нас гости, выдающиеся люди Запада, батеньки. Ты насобирала грибов? Да, ну хорошо. На Финляндском вокзале. Они сейчас подойдут. Закажи такси для дорогих гостей, которые, значит, — куда вы так торопитесь мои дорогие? А они — батеньки, то, что надо, с мировыми именами, никуда не торопятся. Я постою, постою под дверью, мало ли что и как. Вот что, товарищи батеньки, дуйте на Финляндский вокзал, там, на площади, будет стоять машина с грибами. Садитесь в кузов, но так, чтоб не помять грибы и возвращайтесь, я буду стоять как вкопанный, здесь на этом месте. Давайте, давайте, батеньки. Яша — ты мой охранник, ни шагу от меня.

Ученые исчезли как сонное видение.

— Прохвосты, — сказал Ленин и расхохотался. — В Австрии грибов, как у нас революционеров, не бывает. Особенно ядовитых. Пользуйтесь!

20

«Как-то раз, после страшного проигрыша, мне повезло, и к утру (мы играли ночью) я был в сильном выигрыше. Измученный, сонный, вышел я на свежий воздух и присел на гласис. Утро было прекрасное, тихое; длинные линии наших укреплений терялись в тумане; я загляделся, а потом и задремал сидя. Осторожный кашель разбудил меня; я открыл глаза и увидел перед собою жида лет сорока, в долгополом сером кафтане, башмаках и черной ермолке. Этот жид, по прозвищу Гиршель, то и дело таскался в наш лагерь, напрашивался в факторы, доставал нам вина, съестных припасов и прочих безделок; росту был он небольшого, худенький, рябой, рыжий, беспрестанно моргал крошечными, тоже рыжими глазками, нос имел кривой и длинный и все покашливал…

И. С. Тургенев, писатель

Он начал вертеться передо мной и униженно кланяться. — Ну, что тебе надобно? — спросил я его наконец. — А так-с, пришел узнать-с, что не могу ли их благородию чем-нибудь-с… — Не нужен ты мне; ступай. — Как прикажете-с, как угодно-с… Я думал, что, может быть-с, чем-нибудь-с… — Ты мне надоел; ступай, говорят тебе. — Извольте, извольте-с. А позвольте их благородие поздравить с выигрышем… — А ты почему знаешь? — Уж как мне не знать-с… Большой выигрыш… большой… У! какой большой… Гиршель растопырил пальцы и покачал головой. — Да что толку, — сказал я с досадой, — на какой дьявол здесь и деньги? — О! не говорите, ваше благородие; ай, ай, не говорите такое. Деньги — хорошая вещь; всегда нужны, все можно за деньги достать, ваше благородие, все! все! Прикажите только фактору, он вам все достанет, ваше благородие, все! все! — Полно врать, жид. — Ай! ай! — повторил Гиршель, встряхивая пейсиками. — Их благородие мне не верит… ай… ай… ай…

— Жид закрыл глаза и медленно покачал головою направо и налево… — А я знаю, что господину офицеру угодно… знаю… уж я знаю! Жид принял весьма плутовской вид… — В самом деле? Жид взглянул боязливо, потом нагнулся ко мне. — Такая красавица, ваше благородие, такая!.. — Гиршель опять закрыл глаза и вытянул губы. Ваше благородие, прикажите… увидите сами… что теперь я буду говорить, вы будете слушать… вы не будете верить… а лучше прикажите показать… вот как, вот что! Я молчал и глядел на жида. — Ну, так хорошо; ну, вот хорошо; ну, вот я вам покажу… — Тут Гиршель засмеялся и слегка потрепал меня по плечу, но тотчас же отскочил, как обожженный. — А что ж, ваше благородие, задаточек? — Да ты обманешь меня или покажешь мне какое-нибудь чучело. — Ай, ваи, что вы такое говорите? — проговорил жид с необыкновенным жаром и размахивая руками. — Как можно? Да вы… ваше благородие, прикажите тогда дать мне пятьсот… четыреста пятьдесят палок, — прибавил он поспешно… — Да вы прикажите… В это время один из моих товарищей приподнял край палатки и назвал меня по имени. Я поспешно встал и бросил жиду червонец. — Вецером, вецером, — пробормотал он мне вслед… Вечером Гиршель привел мне свою дочь»…

* * *

Разгром большевистской авантюры 3–4 июля явился неоспоримым поражением для ленинских соратников, но не для Ленина. Если его соратники из ближайшего окружения, входившие в состав членов Политбюро, желали передышки. Они уже были заняты грабежами, бабами, то Ильич работал, не покладая рук, днями и ночами трудился над планом захвата власти. Его мозг работал как часы и довольствовался лишь короткими передышками, когда в его руках была кошка Надя, которую он пощипывал за соски, и она верещала от боли. Потом он сбрасывал ее на пол. Отдохнув, кошка опять прыгала на колени истязателю, царапала его пальцы, требуя нового истязания. Это было архи важно для мозга Ленина. Он усматривал в этом нечто такое, что пригодилось в будущем, когда обнаружилась теория Павлова.

Получив определенный опыт шпионской деятельности против России в пользу Германии, он и сейчас, после поражения большевиков в июльской авантюре, не терял духа, был терпелив, стал присматриваться ко всему, что происходило в стране, делал выводы, но ни с кем ими не делился. Он практически стал закрытым человеком даже для членов Политбюро. Если кому-то, что-то доверял, то это были всего три человека — Дзержинский, Бронштейн и Кацнельсон.

— Надо немедленно связаться с русской разведкой, перетянуть ее на нашу сторону… Американцы тоже могли бы помочь. Лейба поезжай в Америку.

— Как? Это не наши люди, — возражал Кацнельсон-Свердлов. — Как мы можем это сделать?

— А деньги для чего? Кто откажется от американских долларов, скажи мне Янкель? Далее. Запустить коммунистов-агитаторов во все части русской армии, находящиеся в Петрограде и в те, кто будет пытаться войти в город для наведения порядка. Надо использовать все- собрания, совещания, подкуп и даже провокации. Надо нанять проституток для отвлечения бойцов русской армии. Похоже, что главком Корнилов не по душе Керенскому, моему земляку. У них там, что−то между собой есть. Нелады — вот что у них есть. А раз это так, мы…наш долг воспользоваться этим. Я должен их перессорить окончательно и бесповоротно. Это архи важно. От этого зависит наша судьба. Мне надо убедить земляка Керенского в том, что Корнилов враг русского народа и должен быть снят с поста Главнокомандующего. За эту услугу я и моя партия обеспечит Керенскому спокойную старость в одной из богатейших стран, скажем, в США. Чем плохо, батенька, а?

— Каким образом? — удивился Кацнельсон.

— Янкель, ты разве не знаешь, что в Америке есть мощное еврейское лобби, а это наши люди. Мы одной крови с ними. К нам постоянно прибывают американские евреи, чтоб помочь осуществиться революции. Наш Лейба Бронштейн — гражданин Америки, у него американский паспорт и 20 миллионов долларов в кармане. Было. Теперь эти деньги в кармане революции. И на революцию. Они уже в партийной кассе, Янкель. Это…это и есть замысел американского лобби, они помогают нам, людям избранным богом, скрутить этих бесхвостых обезьян в бараний рог.

— О великий, о мудрый! — воскликнул Янкель и поцеловал Ильича в колено.

— Все, на этом кончим, а то я и так наговорил много лишнего, — стал сокрушаться Ленин. — Думаю, никто из вас не проболтается. У нас Лейба болтлив, но первое место занимает Гершон. Он перед своими подругами обнажается не только телесно, но и душевно. Он им все раскрывает. А раскрывать карты не вовремя, значит предавать революцию.

В приемной Ленина сидели три бородатых толстопузых еврея. Два из них все время вытирали белоснежным платком слюнявый рот, маскировали нижнюю отвисшую губу и произносили про себя нечто похожее на детскую сказку. Когда платок становился полностью мокрым, они выбрасывали в урну и доставали новый из специальной сумки, похожий на кисет.

Как только будущие великие сыны русского народа вышли от Ленина, американские гости, представители американского еврейского лобби, сдвинув кипы на лоб, ввалились в кабинет маленького щуплого Ильича, утопавшего к кресле, как сушеный грушевый фрукт.

— Шалом, дорогие гости, — произнес Ленин, приподнимаясь и протягивая короткую сухую руку.

— Какой зе ты маленький, — произнес Брондомендобрундис Хаим, самый толстый еврей, садясь на табуретку по причине невозможности плюхнуться в кресло. Табуретка заскрипела, но выдержала сто килограммовый мешок мяса и брюшины

— И ты руководишь этой дикой страной? Вырез всех на чертова мать и приеззай в Америка, мы тебя назнацим управляюсцим банка.

— Хелоу, мелоу, Хаим, — сказал второй гость по имени Дыркос Клитор. — Мы пришли по делу, а ты, мудило, несес цус. (несешь чушь)

— Да, да, правильно. Давайте назовем это совещание заседанием Политбюро, а я приступлю к инструкции. Вам позволено кивать головами в знак согласия, все запоминать и ничего не записывать.

Итак, первое. Вы должны, вы обязаны, убедить американское руководство выслать тайную гарантию Керенскому следующего содержания: «в случае прихода к власти большевиков, вам господин Керенский, будет предоставлено политическое убежище сроком на сто тридцать лет с полным содержанием за государственный счет. Получите три автомобиля Форд, трехэтажный особняк, прислугу и сто миллионов долларов в государственном банке».

— Это цересцур, цересцур зырно, — возмутился Хаим, приподнимая кепку, чтобы убрать зуд на макушке, начинающий лысеть и блестеть на солнце не хуже медного таза.

— Не переживайте. Россия богатая страна. Как только мы придем к власти, я вышлю вам сто пудов золота и еще многое другое…на содержание американского пролетариата. Еще столько же платины, уще в три раза серебра, еще десять миллионов украшений, рубины всякие брулли — козули и всякие еврейские гербы, начиная со дня Соломона самого мудрого еврея, у кторого было 40 жен.

— Мы не нуздаемся, просцай, карлик. А, мровой революсий может осуществиться только с помощь американский еврейский лобби, запомни это, карлик.

* * *

Каких-то семь дней спустя Керенский получил депешу, тут же ее распечатал и пришел в неописуемый восторг от содержания: ему гарантировалась райская жизнь за океаном. Никаких тебе политических дрязг, никакого риска остаться политическим трупом, а то узником на всю оставшуюся жизнь. Гарант: американское еврейское лобби. Вот только когда это должно произойти? В депеше ничего об этом не сказано. Как же? пришлют четверку лошадей, автомобиль Форд или аэроплан, сколько человек можно с собой взять, во что одеться. А, Ленин всегда одевал в таком случае женскую одежду, можно и самому это сделать.

В это время вошел генерал Инкогнито- Мочи корыто и доложил:- Корнилов стягивает войска к столице. Это переворот. Ваши действия, товарищ Ульянов, простите, товарищ Керенский.

— Указ, приказ, распоряжение — немедленно!

— О чем?

— Снять, освободить от руководства вооруженными силами России, объявить предателем и…и посадить в тюрягу, как сказал бы Владимир Ильич, мой землячок-волчок.

* * *

Такой Указ председателя временного правительства был опубликован во всех газетах, разослан во все воинские части.

Началась неразбериха, даже паника. Командиры дивизий, полков растерялись. Кто-то увидел в этом для себя выгоду, кто-то счел это предательством и только Корнилов, пока сохранял спокойствие и везде объявлял, что он не подчиняется этому Указу.

Великий русский полководец, гордость России из всяких затруднений всегда выходил победителем. И в этот раз он надеялся на судьбу-невезуху, ведь казачьи дивизии по его распоряжению, двигались к Петрограду со всех сторон. Еще две-три сутки, и они уже на месте, будут ждать его приказа защищать город.

Он еще не знал, что в столице находится маленький лысый человечек, который не спит ночами и думает, как бы одурманить казачьи дивизии, заставить их отказаться от наступления на Петроград. Коммунисты-агитаторы не только работали с казаками в вагонах, но и устраивали хаос на станциях и вокзалах: подъездные пути становились заняты, поезда с солдатами загонялись в тупики и там стояли сутками, казаки в вагонах находились без воды и пищи…пока не начали покидать поезда и отправляться, кто куда мог.

В этом и состояла трагическая ошибка не только Корнилова, но и России. Если бы генерал Корнилов не совершил этой ошибки, вполне вероятно, что Россия не стала бы тем островком, который окружен животными на двух ногах, со всех сторон и которые не перестают гавкать по поводу и без повода в сторону тех, кто их одевал, обувал и кормил. Любой здравомыслящий человек согласится с тем, что Ленин отбросил Россию в царство тьмы на столетия вперед.

Ленин, узнав об этом, пришел в восторг. Теперь он знал, что дорога к золотому креслу очищена и застелена коврами. Теперь можно было намекнуть и самому Керенскому, что благополучный для него, Керенского, конец близок и ему следует сделать последние распоряжения, дабы не лилась лишняя кровь.

И Керенский, предатель Керенский, сделал, исполнил указание вождя большевиков полностью. Он сменил охрану Зимнего дворца, поставив юных девушек охранять покои, сам сменил мужской костюм на женское платье и благополучно отправился в эмиграцию.

Гораздо позже, в начале апреля 1918, уже, будучи в московском Кремле, Ленин получил депешу от большевиков, занявших Гначбау, в которой описывалось, как они обошлись с телом убитого ими генерала Корнилова. Ленин прочитывал ее около десяти раз, и каждый раз подпрыгивал от необыкновенной радости.

В документе Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, говорилось:

«Отдельные увещания из толпы не тревожить умершего человека, ставшего уже безвредным, не помогли; настроение большевистской толпы повышалось… С трупа была сорвана последняя рубашка, которая раздиралась на части и обрывки разбрасывались кругом… Несколько человек оказались уже на дереве и стали поднимать труп… Но тут же веревка оборвалась, и тело упало на мостовую. Толпа все прибывала, волновалась и шумела… После речи с балкона стали кричать, что труп надо разорвать на клочки.

Наконец отдан был приказ увезти труп за город и сжечь его… Труп был уже неузнаваем: он представлял собой бесформенную массу, обезображенную ударами шашек, бросанием на землю. Наконец, тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти. В один день не удалось окончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами».

Эта бедная по содержанию и жестокая по смыслу бумажка — отчет об освобожении русского народа от ига русского капитализма — весь ужас марксизма — ленинизма в течении последующего столетия на русской земле. Это жестокое возмездие за головотяпство русских как бедных так и богатых. Это за расплата за русских смутьянов и бездельников — Герцена, Чернышевского Добролюбова, Радищева и того же Ленина, котрыми русские гордились Это предостережение будущему поколению: обращайтесь к Богу, но не к злобным защитникам народных интересов, которые вас куда зовут в перод смуты, ибо им нужна власть, а не ваше благополучие. Не теряйте бдительности.

21

«Приходит крестьянин к жиду, просит рубль серебром в долг и даёт в заклад полушубок. Жид берёт полушубок и говорит, что процентов на рубль в год будет тоже рубль. Мужик соглашается и взял рубль. Но только что он хотел уйти, как жид говорит ему: «Послушай, тебе ведь всё равно, когда платить проценты, теперь или через год». Мужик соглашается с этим и говорит: «Всё равно». — Так отдай теперь и уже не беспокойся целый год». Мужик и с этим согласился и отдал рубль, чтобы уже совсем не беспокоиться о процентах. Отдав рубль, он приходит домой и без денег, и без полушубка, и в долгу»…

Г. И. Успенский, писатель

Большевики потерпели жестокое поражение, часть из них были посажены за решетку, но через некоторое время вернулись. Ленина никто не трогал. Мало того, он не являлся по вызову полиции. Почему его не схватили, не допросили, не предъявили ему обвинение, ведь он был главным зачинщиком авантюры 3 — 4 июня, никто не знает и никто из его биографов не пытался выяснить этот вопрос.

Его помощники опустили крылья, а он, Ленин, нет. Он перенаправил свои наступательные речухи в адрес империализма, взял в руки перо и трудился день и ночь. Каждая статейка публиковалась в коммунистических газетах. Он в основном излагал свои никчемные мысли, но не прочь был украсть что-то дельное у друзей и врагов. Так выражение «мир — народам, фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам» он украл у эсеров.

Коммунисты — агитаторы читали эти статьи даже публично, а то, что они были малопонятны, никого не отталкивало, а наоборот, подзадоривало, привлекало малограмотных слушателей. Благодаря Ленину и его статьям, число вступивших в партию стало увеличиваться. Члены его клана все еще не верили в пророчество своего вождя, но и не возражали с пеной у рта. Они старались как можно дальше отодвинуть сроки начала нового восстания. И на это были причин. Одна из них — бытовая: члены ленинского анклава получали баснословную зарплату, жили в экспроприированных квартирах, содержали по несколько любовниц, питались красной и черной икрой, жили как настоящие коммунистические буржуи, как будущие секретари обкомов партии. Повторный риск захвата власти никого не привлекал. Мы к этому вопросу еще вернемся, а пока посмотрим на Ленина с тыльной стороны.

* * *

Ленин был человек сварливый, грубый, он не терпел чужих мнений, у него невольно возникал конфликт со своими единомышленниками. Ленин требовал немедленно захватить власть, а члены большевистского ЦК не соглашались. Обиженный он возвращался с революционных форумов, и едва попив чаю, хватался за перо, просиживал до утра и отсылал свои сумбурные сочинения в редакции теперь уже своих коммунистических газет.

В них он доказывал: если не сейчас, то никогда, промедление преступно, пока власть лежит на улицах, ее надо подобрать. Это в интересах рабочих и крестьян, они получат землю, а рабочие − фабрики и заводы в свое полное распоряжение. Надо же такое, получить землю и фабрики, да заводы. Все богатство отберут, все бедные станут богатыми, а богатых просто лишат жизни.

В те, не столь далекие времена, основным средством информации и общения были газеты, журналы, книги. Крестьяне и пролетарии книг не читали, а вот газеты, где публиковались даже анекдоты, шли на «ура». Две трети содержания любой ленинской статьи, как правило, никто не понимал, она была сумбурной, непонятной и невероятно скучной, написанной каким-то деревянным языком. А вот слова: земля − крестьянам, фабрики и заводы − рабочим, мир — народам, были понятны каждому, даже ребенку, если он научился читать. Пусть Ленин и украл этот громкий лозунг у эсеров, но он работал лучше ленинского корявого языка. Оказалось, что печатный бред ленинских статей стал приносить пользу, давать урожай: низы стали возвращаться в партию. Партия пополнилась. Это коснулось и военных: в войсках появились военные комиссары, что-то вроде будущих парткомов. Это радовало писателя Ленина и делало его в собственных глазах великаном мысли.

Которую ночь Ленин просиживал за написанием своих статей. Инесса тоже дурно стала засыпать и однажды не выдержала. Она поднялась в ночной рубашке, подкралась со спины своего немного увядшего любовника и погладила по лысине. Ленин узнал ее по запаху французских духов и молча, наклонил голову, зажав ее подбородком.

− Сколько можно? почему ты себя не бережешь, ведь ты принадлежишь народу, а посему не имеешь права так безалаберно к себе относиться. Идем, я тебя обниму, приголублю, и ты сразу заснешь, как маленький ребенок. Ты же знаешь, что контакт с любимой женщиной приносит пользу, особенно политическому деятелю, он успокаивает нервы, а ты сделался нервным, я даже стала пугаться тебя.

Польщенный таким упреком, Ленин сухо произнес:

− Садись рядом, вон кушетка, садись, садись, не стой, в ногах правды нет. А что касается…погладить, давай отложим… до мировой революции. Как только это свершится, будем баловаться…двое суток.

Инесса открыла все еще привлекательный рот, но Ленин не дал ей произнести, ни одного слова.

− Видишь ли…, только не перебивать: у тебя бытовые темы, а у меня всемирные. Так вот, эти придурки члены ЦК, моего ЦК стали игнорировать мои приказы или указы. Им, видите ли, и без революции, без захвата власти комфортно. Побывали в Крестах, в царских тюрьмах, после событий 3–4 июля и теперь дрожат, как зайцы, когда лиса приближается к клетке. Надо сказать, что после небольшой по времени отсидки, кое у кого животы появились. Нет, в моих тюрьмах, в тюрьмах пролетариата этого не будет. В моих тюрьмах зэки станут трудиться от темна до темна с киркой и лопатой в руках, и питаться раз в сутки баландой из свеклы и мерзлого картофеля. Керенский их слишком сытно кормил. Ну вот, значит, выйдя на свободу, они сели на германский паек и почувствовали себя едва ли не капиталистами. Немцы нас просто забросали деньгами, ну и мне пришлось подпустить их к кормушке, а куда деваться: члены ЦК, моего ЦК. Я их прошу, нет, я им предлагаю, а точнее приказываю голосовать за резолюцию о немедленном восстании и захвате власти, а они кочевряжатся. Коба хитро щурит оба глаза и думает, что мне нужна эта власть. Да не мне она нужна, а пролетариату, крестьянству и рабочему классу. Я их потом приведу в порядок, заставлю постричь бороды, подтянуть ремни, сдать землю в колхозы, а себе оставить в цветочных горшках, а рабочих трудиться, трудиться и еще раз трудиться, поскольку предприятия будут принадлежать всем рабочим, но никому конкретно. Вот что делать с членами ЦК, ленинского ЦК? Может объявить их предателями?

− А с кем же ты останешься, Володя − Вольдемар?

− Вся надежда на тебя и на Надежду. Я еще могу связаться с немецкой разведкой и попросить. Пусть мне вышлют пятьсот тысяч солдат, я их тут переодену в гражданскую форму, выдам им оружие, и начнем, наконец, восстание. Надя будет комиссаром по печати, а ты будешь моим замом.

− Не говори чушь, Вольдемар. Лучше продолжай дискуссии со своими соратниками. У меня такое чувство, что они за тебя боятся, они тебя берегут. Ты − теоретик, ты − оратор, без тебя они никто и ничто.

− Ты так думаешь? это не провокация, а то я проверю, и тогда и тебе достанется. Революционный суд и тебе отрубят голову.

Инесса ласково посмотрела на своего якобинца и рассмеялась. Она привыкла к его чудачествам и даже к угрозам подобного рода и уже не придавала им значения.

− Вот у меня статья, моя статья, знаменитая статья, плод научной мысли, не чета Канту, послушай, я тебе прочитаю. Называется «Марксизм и восстание». Вот, пожалуйста, тут все указано: надо брать власть в свои руки и баста. Приготовилась? вот слушай, только внимательно и мотай на ус.

Прошло десять минут, и Ленин обратил внимание, что его подруга посапывает, и к тому же не свалилась на пол. Почему? она, что и во сне внимательно слушала? Надо прочитать статью до конца.

Мы не будем приводить выдержки из этой статьи, там все бедно, сумбурно, непонятно и все вертится вокруг слова «восстание», надо восстать, брать власть в руки и ему, Ленину, садиться в золотое кресло.

В советский период эта статья трактовалась как образец научной мысли, и люди свято верили в эту невероятную белиберду. Это говорит лишь об одном: человеческий мозг похож на половую тряпку, она мягкая, впитывает всю грязь, потом ее можно отмыть, отжать и снова окунуть в грязь, были бы условия.

* * *

Генерал Корнилов был смещен со всех постов, но его последователи, те, кто переживал за судьбу страны, остались и не только остались, но и не давали покоя Керенскому, которого следовало взять за шкирку. Это вождя беспокоило и на фоне этого беспокойства, снова вырастал большевистский ком с ножом за пазухой. Ленин все чаще выступал за свержение Керенского, а он теперь уже, будучи между двух огней, совершенно потерял голову. Народ от него отвернулся, армия обозлилась. Дошло до того, что пришлось образовать женский батальон для охраны Зимнего Дворца. Воистину власть стала выставлять себя никем и ни от кого не защищенной.

Ленин уловил это и нетерпеливо ждал удобного момента. Теперь ему осталось убедить членов ЦК, делегатов съездов, конференций, которые проходили один за другим, становились все агрессивнее и наглее, чему вождь не мог нарадоваться.

Кацнельсон, будущий Свердлов после обещания назвать его именем один из городов на Урале, вяло, но систематически стал уговаривать коллег внять советам Ленина назначить дату восстания и захвата власти как можно быстрее.

− Это клубочек, − сказал себе Ленин, узнав от Кацнельсона, что он стал агитировать. − Стоит один раз потянуть за нитку, и он начнет разматываться.

29 сентября Ленин пишет статью «Кризис назрел»: «Мы стоим в преддверии всемирной пролетарской революции…. Все симптомы указывают… именно на то, что общенациональный кризис назрел».

22

«Друзья советовали АНТИОХУ ЭПИФАНУ, сирийскому царю целиком истребить иудеев, «так как среди всех народов они являются единственными, которые не хотят сближения ни с какими другими народами и смотрят на всех, как на своих врагов». После изгнания они обосновались в области Иерусалима и, образовав еврейский народ, передавали в своей среде по наследству ненависть к людям.

СИКУД ДИОДОР / 30 г. до н. э.-20 г. н. э./ греческий историк и писатель, «Всеобщая история»

Как ни старался Ленин переубедить членов Политбюро в необходимости немедленного захвата власти, ничего не получалось. Даже Троцкий, который недавно приехал из Америки, привез кучу денег, не мог повлиять на членов Политбюро. Ленин его простил, пригрел, возвысил до самого вождя мировой революции, т. е. до себя самого, чтобы получился непобедимый тандем под названием Ленин — Троцкий. Получились два жида, один маленький с прищуром глаз, а второй брюхатый, с бородкой под батона, с выпирающий наглостью и теорией всех бесхвостых уничтожить до единого. Троцкий настаивал на установлении диктатуры в Политбюро, но Ленин не соглашался. В то время еще не было коммунистической диктатуры, Ленин как бы вместе со своими соратниками подбирался к царскому креслу, и у него не было и не могло быть рычагов насилия как средства воздействия на своих соратников. И в этом была его неоценимая заслуга перед членами Политбюро.

Он стал подумывать о том, что его статьи не приносят ожидаемых результатов, и заволновался.

В субботу 14 октября, поздно вечером, когда Ленин рвал и метал и не пустил к себе Инессу, в окошко постучали трижды, как было условлено. Ленин тут же бросился открывать и даже стукнул лбом о верхний косяк двери: — Фюрстенберг! Заходи, давно жду, не опаздывай, сволочь. Поскольку пришел все-таки, согнулся весь, что, чемодан такой тяжелый? много там? Это солдатский сундук, я вижу для конспирации, так сказать. Молодцы немцы не подводят. Это нам на революцию. Но я намерен не кормить своих бездельников. Эти деньги пойдут на закупку оружия и на подкуп колеблющихся середняков.

Дорожный солдатский сундук, был набит новенькими десятирублевыми купюрами до самого верха. На дне лежали шведские кроны.

− Ну, все Ганецкий, можешь идти. Чаем угостить не могу, чай только что кончился, Инесса ушла ночевать к подруге. Извини уж. У тебя очень усталый вид. Возьми десятку из пачки, только не больше: пролетариат пострадает. Купи себе две пачки сигарет и…кружку чаю, но не больше. Я сам не ел со вчерашнего дня, Пролетариат тоже страдает.

Ганецкий вытащил еще пять пачек, покрутил у носа вождя, расхохотался, повернулся к двери.

− Ну и жадина же ты, Вольдемар. Бывай.

Володя волочил сундук по полу, старался его поднять и унести в потайную комнату Феофановой, но не мог поднять.

− Ты что так пыхтишь? − спросила Инесса, выходя из своей комнаты. − Давай подсоблю.

− Не надо, здесь пули для мировой революции. Они… секретные и…и…и могут взорваться. Нам придется хозяйке дом заново строить. Ты иди, иди, ложись, я как-нибудь сам справлюсь.

Поняв, что одному не справиться, он нашел правильное революционное решение: открыл крышку ящика.

− До 12 ночи пересчитаю, − сказал он себе и стал вытаскивать пачки, складывая вокруг себя на полу. Пересчитав, он склонил лысину на банкноты, радостно вздохнул, но тут же вскочил и громко произнес:

− Психология капиталиста стукнула мне в голову, пора с этим кончать. И отец мой был не то капиталист, не то кулак и сам не знаю, кем он был. Где Мордыхай-Маркс? Положу его под подушку, крепко засну, а уже завтра в моей умной голове будет полный марксистский порядок.

Том Маркса-Мордыхая был тут же найден, Ленин трижды стукнул им себя по лысине и подпрыгнул на радостях: капитализм выпрыгнул из башки, как птичка из клетки.

− Эй, Надюха! срочно одевайся! сбегай к соседу Эйно Яхья, этому финскому еврею и тащи его сюда. Это архи важно: одна нога здесь, другая − там! Живо! кому сказано?

− Так уже половина ночи, все евреи почивают в это время.

− Стучи кулаком в дверь, Скажи: вождь мировой революции требует. Дело архи важное.

Надя замотала голову в большой шерстяной платок, надела ботфорты мужа, а юбку забыла. Пройдя квартал, у самого перекрестка стояли два мужика сомнительной наружности, всматриваясь в движущееся чучело.

− Бежим, Сеня! Это ведьма. Вон у нее коса за плечами, срубит нас, аки траву.

Надя улыбнулась, осмелела, прибавила шагу, стала вспоминать первый куплет партийного гимна «Вставай проклятьем заклейменный», уже открыла рот, как тут высветился номер дома, в котором жил великий Яхья.

Он вышел на площадку дома, широко раскрыл руки, не успев застегнуть халат. Надя заметила болтающийся отросток и сплюнула.

− Что так поздно, Надежда Константиновна, ну заходите, гостьей будете, самовар еще кипит. Я не сплю, как видите. У нас была договоренность с Ильичом, не стопроцентная, правда. Он должен получить посылку, а эту посылку мне надо забрать. Раздать завтра же нашим солдатам, нашим революционным полкам.

− Я…я по этому самому поводу, у него дома сундук, огромный такой и тяжелый, он пытается таскать его туда-сюда, пыхтит, пот с него течет, рубашка вся мокрая, не отстирать. Я увидела, ахнула и побежала. Срочно одевайтесь. Если не утащите, я помогу.

−Да я, практически готов, мне только тапки надо сменить.

− Не надо, какие там тапки, − сказала Надя в ужасе, − революция ждать не может, идем! Революция и без тапок обойдется.

Они тут же покинули Певческий переулок, где жил Эйно Яхья.

Пять минут спустя они уже были на квартире Ленина. − Архи возмутительно! Архи возмутительно, − повторял Ильич одну и ту же фразу.

− Что случилось, Эйхуя, Эйхуя? − спросил Эйно, назвав самую секретную кличку Ленина.

− Да вот только что с заседания Центрального комитета, сегодня 10 октября, а переворот должен был состояться уже 7−го. Они просто ослы. Проморгать власть! Да ее возьмут другие, корниловцы, например. И вот, Эйно, тут сундук с деньгами. Рабочие Москвы собрали по рублику, по два, обменяли в банке на упакованные десятки и прислали…поездом на содержание пролетарской армии. Забери этот сундук и как только рассветет, раздай пролетариату в погонах. А мне еще принесут.

− Но Эйхуя, дорогой, время такое, сам знаешь: я чичас выйду с этим сундуком, а меня в переулке поймают наши пролетарии и захотят посмотреть, что я несу в три погибели. Я…я не могу так. Давай подежурим оба, а как только рассветет, вдвоем и потащим этот дорогой сундук.

− Нет и еще раз нет. Я подниму Инессу, с нами пойдет и Надя, возьмем тележку, сделаем муляж больного ребенка и вчетвером потащим к тебе на квартиру, − сказал Ленин и захлопал в ладоши.

Тут же выскочили обе женщины, встали каждая у своего порога, выкатив глаза, и ждали команды.

− Срочно и это архи важно найти куклу, обмотать ее трижды — четырежды, так чтоб получился вид ребенка. Мы его погрузим на тележку и увезем к Эйно на квартиру. В этом ящике находятся ценные документы будущего переворота, согласованного с членами ЦК.

Обе дамы знали, что Ленин лукавит, а точнее врет, но на этот раз вранье было принято всерьез. Ведь такого еще не было. Среди ночи, когда все спят, тащить какой-то сундук в другой переулок, да еще вчетвером, такого просто не было раньше.

Пока женщины мастерили бутафорию, два еврея пытались поднять сундук с деньгами, и никак у них не получалось.

− Эйхуя, ты сачкуешь, подходи ближе и держись за угол, − укорял Эйно Ленина.

− В моей башке мировая революция бурлит и этого достаточно. Ты хватай за три угла, а я только за один. Это архи важно, − огрызался Ленин.

− Ты представь, что ты мужик, сибирский крестьянин, и у тебя сундук полный золота.

− Гы, да точно, что ты раньше не сказал, − произнес Ленин, схватив сундук, и без труда взвалил его на плечи, сделав при этом два выстрела из заднего отверстия. − Именем мировой революции, идем! Бабы, следуйте за нами. Никакой тележки не нужно. Ваша задача − наблюдать. Если капиталисты-империалисты попадутся, подавайте сигнал. Можно чихнуть, кашлянуть и сделать негромкий выстрел из задницы. Эйно, идем! Мы смело в бой пойдем в борьбе за это…, − пытался запеть Ленин, но как только очутился на улице, тут же замолчал и стал прислушиваться. Инесса в ночной рубашке чихнула, Ленин немедленно отреагировал: он тут же сбросил сундук, снял пиджак и накрыл его.

− Это я от прохлады, что так испугался. Взваливай на плечи и тащи. Тоже мне вождь.

− Эйно, возьми ты, а я буду держаться за ремень, чтоб не сбежал.

− Не волнуйся, Ильич! только вчера получил получку в партийной кассе…90 тысяч золотых рублей. Члены нашей партии пока живут не бедно…на немецкие деньги. Они просто молодцы, исправно платят.

Какая-то ночная птица пролетела да прямо над лысиной Ильича.

− Это генерал Корнилов, − заревел вождь и тут же содрал кофту с Нади, чтоб замотать голову.

23

«Можно предположить, что никогда никто из этих ревнивых заступников за еврейство и не заглядывал в наши южные и западные губернии, потому что даже поверхностное знакомство с краем не может не вызывать добросовестного человека на серьезное размышление о способах избавления от тирании еврейского могущественного кагала, о создании сносных не для евреев, а для русских социальных и экономических условий существования… Шинкарь, корчмарь, арендатор, подрядчик — везде, всюду крестьянин встречает еврея; ни купить, ни продать, ни нанять, ни наняться, ни достать денег, ничего не может он сделать без посредства жидов — жидов, знающих свою власть и силу, поддерживаемых целым кагалом (ибо все евреи тесно стоят друг за друга и подчиняются между собой строгой дисциплине), и потому дерзких и нахальных»…

И. С. Аксаков, писатель

− Янкель, дорогой! как я рад! И мировая революция тебя не забудет, и памятник тебе поставят. Ты разработал уникальные методы конспирации на Урале. Все работают в одном котле, преследуют одну и ту же цель и никто не знает, кто, чем занимается. В узеньких кубриках трудятся два человека, но ни один не знает, что делает другой. Это архи секретно, архи важно. Эти методы и останутся в политике нашей партии до конца света. Мы постареем, мы уйдем, а методы конспирации останутся. Ни один пролетарий, ни один гопник не должен знать, что делает другой, но каждый чекист должен знать, что делают остальные члены партии и беспартийные товарищи, т. е. все вкупе. Мы установим тотальную слежку за всеми с целью обнаружения врагов. Ты выдающийся марксист-ленинец, Янкель! — Ленин растопырил руки и заключил Кацнельсона, будущего Свердлова, в объятия, трижды чмокнул его в бородку и прижал к груди. Два еврея были приблизительно одного роста, одного нрава, но разных возможностей: Ленин был рожден командовать, а Кацнельсон — исполнять волю старшего, правда, одного-единственного. И этим единственным был его друг Ленин. − Ты − настоящий друг. И не только друг, но и выдающийся марксист. После изучения моей статьи «Марксизм и восстание», ты блестяще сдал экзамен, а после сдачи экзамена, дело сдвинулось с места. Ты стал меня поддерживать, а меня поддерживать, это все равно, что себя поддерживать, Янкель, мой дорогой еврей, памятник тебе будет в Свердловске, и город будет носить твое новое имя — Свердловск — все пять тысяч лет, Янкель. Вождь мировой революции, то бишь я, собирается дать еще одно поручение, оно более важное, более своевременное, чем то, которое я давал тебе месяц тому назад. Это архи важное поручение, сука буду, он всех ублюдков схватит за шиворот и на сковородку…поджарить жирные зады и отдать пролетарским псам.

− Великий и мудрый Бланк! два еврея − это сила, неодолимая сила, а нас, кажется 25 особей, назначенных самим богом.

− 25? обижаешь, Янкель. В Петрограде 250 тысяч евреев, и я. А я — это сто миллионов евреев и все мы готовы сражаться за дело мировой революции, отдать свои жизни, если партия потребует и лично я, поскольку я и партия — это одно и то же. Конечно, есть среди нас и такие, кто просто зарабатывает деньги, а так как у нас денег куры не клюют, то нам это позволяет содержать их всех довольно прилично. Но…Янкель, учитывая твои дипломатические способности, а ты очень, очень хороший дипломат, твое умение приспосабливаться, разоблачать, выстраивать нужную нам линию, делать из врага друга на определенный период, то партия тебе поручает очень деликатное дело. Никто не справится с таким поручением, а ты справишься, ты дипломат новой ленинской эпохи. В прошлый раз ты плохо выполнил мою просьбу, но я думаю, ты раскаялся в этом, а потому давай все сначала.

− Не томи душу, Вольдемар, жид проклятый, которому нет цены со времен создания Торы. Раскрывай секрет поручения, а то я могу потерять интерес к жизни в коммунистическом раю, то бишь, к твоему поручению.

− Потерять интерес к поручению партии? Янкель, я тебя не узнаю. Повтори еще раз, что ты сказал, и наши дороги разойдутся навсегда, как два мамонта, сука буду. Но прежде скажи, сколько ты получаешь в партийной кассе? вот вчера, сколько ты получил золотых рублей, е….твою мать?

−Триста тысяч, − ответил Кацнельсон. − До апреля получал по 4500, а потом ты, Вольдемар, разрешил, сколько совесть позволит. А так как ты совесть ниспроверг, то…, сам понимаешь…

− А знаешь ли ты, что поручик в царской армии получал всего 55 рублей, а городовой всего 40 в месяц. Откуда у нас такие возможности, ты не задумывался?

− Партийные взносы, всякие мухлежи, типа женитьбы членов нашей партии на богатых невестах, грабежи или экспроприация как ты это называешь, − пробовал отбояриться Кацнельсон, завтрашний Свердлов, замечательный сын русского народа, чьим именем будет назван Екатеринбург.

− Янкель, ты неграмотный. Это все копейки. Нас Германия подпитывает, и… только никому ни слова, американское еврейское лобби, об этом знают только два человека — я и Бронштейн. У нас денег — куры не клюют, мы не знаем, куда их девать. Да еще русские меценаты нас поддерживают материально. Эти русские дураки еще не знают, что мы их вырежем как капусту, как только захватим власть. У меня есть хороший метод. Вспороть живот и кишками обмотать шею, давить, пока не задохнется. Можно еще вешать на площадях. Кстати, вопрос, который мы затронули, имеет отношение к поручению партии. Это поручение я хочу тебе поручить. Члены ЦК зажрались, они не хотят ничем рисковать. А зачем? да на одну получку в Питере можно особняк купить. Кто обычно берет оружие в руки? беднота, вот кто. Капиталист, ни при каких условиях не возьмет ружье в руки. Наши члены ЦК обуржуазились. Они почти капиталисты. Я должен лишить вас всех таких королевских привилегий. Они помогут вам стать настоящими бойцами революции — злыми, мстительными, беспощадными к имущему классу, а выходит, что вы сами становитесь этим имущим классом. Архи плохо выходит, Янкель, дорогой. Ты мой соратник, мой самый талантливый негодяй по отношении к мировой буржуазии.

− Володя, ну давай же выкладывай, что ты хочешь, какое задание поручает мне партия, и я сдаюсь. Янкель всегда добросовестно выполнял задания партии, и ее вождя, − произнес Кацнельсон, массируя кулачками глазные яблоки, чтоб выжать слезу. — Я уже измучен весь, не могу так долго выжидать, когда дело идет о задании, что исходит из уст партии, точнее, ее руководителя. Ну, хошь, я на колени стану? в конце концов, еврей с евреем так не поступает.

− Вот это, чего я от тебя ждал, Янкель. Теперь можно простить тебе все грехи против партии. Ты понимаешь, в чем дело? мне как вождю нужна поддержка: мои цыплята зажрались, они не хотят воевать, они отказываются брать власть в свои руки. И мне остается один единственный выход − обмануть их где-то, в чем-то, они потом благодарить меня будут за этот обман. И ты будешь свидетелем этого, так называемого, обмана в интересах мировой революции.

Ленин понял, что берет своего собеседника в клещи, и стал расхаживать по комнате, заложив руку за жилетку, изредка посматривая на уже исказившееся лицо Кацнельсона − Свердлова.

− Мировая революция требует жертв, Янкель, я это все время говорю, и меня отказываются понимать мои соратники, те, кого я породил, вскормил, взрастил, вложил в них свою душу, свою идею, свое сердце и направил их мозг в нужное русло. Ты это понимаешь, Янкель, будущий Свердлов?

Ленин приблизился к своей жертве вплотную, наклонился к уху и громко повторил:

− Ты понимаешь это или нет, Янкель?

− П…пп…поним…а…ю, отчего же не понять, − произнес Янкель и протянул дрожащие руки, пытаясь обнять своего друга, но друг топнул ногой, да так, что Янкель задрожал еще больше и опустился на одно колено, сложив руки у подбородка и болтаясь, как любой еврей во время чтения молитвы. − Н…н…не мучай меня, говори, что надо и я готов…хоть на смерть. Мы смело в бой пойдем…

Теперь Ленин понял, что Янкель готов.

Он вытащил сундучок с деньгами, золотыми рублями, высыпал на крышку стола.

− Бери, все бери и тащи, как хочешь и куда хочешь, но за любую мою резолюция в ЦК должно быть большинство.

− А как я это сделаю, научи, вождь народов? — задал естественный вопрос Янкель.

− Подкуп, подлог, фальсификация, подделка документов, − все пригодится. Бронштейна отсылай куда-нибудь перед заседанием пленума, Сталину подсунь тысяч сто, он за сто тысяч родину продаст, Фюстенберг тоже всех продаст. И, вообще, занимайся подкупом, организуй у себя бригаду. Придется подкупать и военных, надо будет закупать тысячи литров водки, не будем брезговать и наркотиками ради достижения благородной цели.

− Согласен. Я только боюсь, и мои коллеги боятся, что Керенский может вызвать войска с фронта и раздавить нас как 4 июля.

− Не беспокойся и другим передай: у меня договоренности с германским штабом, с разведкой. Только вчера у меня были представители германской разведки. Мы получим дополнительно десять тысяч штыков из Германии, пять тысяч человек выпустят из тюрем и три тысячи евреев для помощи в руководстве восстанием. И еще деньги подбросят. Пролетариат всего мира нам будет помогать, Янкель. На этот раз мы подготовились, как следует. Ты не думай. Перед тобой стратег мирового класса и… миллион золотых рублей. Денег не жалеть. С немцами мы потом рассчитаемся…территорией. Россия большая страна, зачем нам столько земли. Зачем нам эти белые обезьяны, разбросанные на огромной территории? Они будут просто не управляемые. Впрочем, об этом потом. Вчерашние посланцы намекали на подарок. Пол России хотят за услугу. Отдам я им. Даже больше. Россия большая, дикая страна, пусть приобщается к цивилизации.

Нагрузив две хозяйственные сумки банкнотами, Янкель собрался в путь.

− Подожди, Янкель. Надо тебе приклеить более длинные усы, бородку, накинуть на плечи крестьянский доломан. Надо сделать так, чтоб ты походил невесть на кого, на бабу или на старого алкаша с авоськами, набитыми гнилой картошкой.

− О, забыл, − сказал Янкель. − Члены ЦК настаивают, чтоб ты окончательно перебрался в Питер. Опасности больше никакой нет. У Керенского так много теперь врагов, что он не знает, кто у него главный враг.

− Надо снять квартиру, пролетарскую, какой-нибудь особняк, чтоб было не меньше 12 комнат…для конспирации. Ты понял Янкель. Сделай это в первую очередь. Уже через два дня Пленум. Я должен победить, помни, Янкель.

Янкель блестяще справился со своими обязанностями. На первом же пленуме результаты голосования были подтасованы с небольшим перевесом, чтоб не вызвать подозрения членов ЦК, идея Ленина о том, что надо формировать свои войска и готовиться к штурму прошла успешно.

Ленин пока не указывал дату этого штурма, но ясно было, что брать оружие в руки и рисковать всем, в том числе и собственной жизнью придется. А в мягких постелях томились молоденькие жены будущих гениев русского народа, − как тут идти на смертный бой? Сталин баловался молоденькой супругой, в два раза моложе его: зачэм воеват, сначала баловатса, а потом воеват, − твердил он своим коллегам.

24

«Еврей сыскался… Наружность Лазарь имел очень приличную. Это был еврей уже культивированный, понявший, что по нынешнему времени, прежде всего, необходимо освободиться от еврейского облика. Явился он в Благовещенское в щёгольской гороховой жакетке, в цветном галстуке, с золотым пенсне на носу, коротко подстриженный и без малейшего признака пейсов. Он скромно именовал себя русским Моисеева закона… Человек он был молодой, с пунцовыми губами, пухлыми руками, с глазами, выпяченными, как у рака, и с некоторой наклонностью к окружению брюшной полости… Когда он говорил о мужичке, то в углах его рта набивалась слюна, которую он очень аппетитно присасывал. Еврей не дремал: рубил леса, продавал движимость, даже всех крупных карасей в пруду выловил…

Когда мы приехали в Благовещенское, в нём не осталось уже и следа прежней зажиточности. Избы стояли почерневшие, покривившиеся, с полуразрушенными дворами, разорёнными крышами и другими изъянами… Лет пятнадцать назад здесь рос отличнейший сосновый лес, но еврей-арендатор начисто его вырубил, а со временем надеялся выкорчевать и пни, с тем, чтобы кроме мхов, ничего уже не осталось. Еврей уже был сыт по горло, и даже сам нередко мечтал пуститься в более широкое плавание, но оставалась ещё одна какая-то не вырубленная пустышка, и он чувствовал смертельную тоску при одной мысли, что она выскользнет из его рук… «Я бы и парк вырубил… — говорил он. — Какие деревья — дубы, лиственницы, кедры есть! — сколько тут добра! И вот всё пропадает задаром»…

М. Е. Салтыков Щедрин, писатель

В ленинском анклаве Яша Кацнельсон, будущий Свердлов, на первый взгляд ничем не выделялся. Ни с кем яростно не спорил, не произносил громких лозунгов, в отличие от Ильича. Янкель старался быть толерантным среди своих соратников по Политбюро, был неглупым, хоть и невероятно жестоким иудеем, в голове которого всегда гнездилась месть не только русским, но и любому народу, хотя, честно говоря, он и сам не знал, за что. В этом было их неоспоримое родство с Лениным-Бланком. В плане жестокости и ненависти к русским он, пожалуй, был равен Ленину, если не превосходил его. Не зря его называли «дьяволом большевиков». Янкель обладал богатырским здоровьем и феноменальными организаторскими способностями, и тем не менее… рано отдал дьяволу душу: в возрасте 33 лет скончался от «гриппа», так и не увидев итогов своей работы.

Из всех революционеров Свердлов был, самым инфернальным. Он открыто ратовал за беспрецедентный революционный террор и по возможности осуществлял его на практике. Свердлов мастерски справился с заданием Ленина о физической расправе с царской семьей. Головорезы не решились издеваться над живыми членами царской семьи, они всех благородно расстреляли и доканчивали штыками тех, кто чудом еще пытался дышать, будучи сраженный пулями карателей. И только потом с несчастных уж снимали одежду, извлекали бриллианты и другие ценности, зашитые в одежду царевен, обливали тела кислотой, а потом, обожравшись мутноватой сивухой и объевшись мясом, увезли несчастных далеко за пределы города. Чтоб тщательно спрятать изуродованные тела. Янкель дал команду отрезать головы царю и царице, тщательно упаковать и доставить главному раввину в Москву, как доказательство того, что задание выполнено.

Янкель сделал так, что даже большевики только смутно догадывались, что это дело рук великого, мудрого Ильича.

Притчей во языцех стали феноменальные организаторские способности Якова Свердлова. По сути, именно благодаря ему, переворот был успешно осуществлен. Он обладал редким талантом находить нужных людей и ставить их на нужные места. Именно он подбросил идею собрать все жидовское отродье Европы, которые приняли участие в захвате власти, хотя, как известно, жиды могут стрелять только из-за угла.

Ленин не дремал. Что он делал, куда исчезал, с кем вел переговоры, таская за собой своего преданного финансиста Ганецкого, толком никто не знал, даже его преданный Кацнельсон.

У своего земляка, слабого премьера, а возможно и предателя национальных интересов Керенского добился освобождения всех заключенных из тюрем, нанял китайцев и венгров, вступил в контакт с латышами и главное запустил агитацию среди немецких и австрийских пленных. Это было очень важно, так как Германия их с радостью вооружила до зубов, и приказала поддержать большевистское восстание. Теперь он только потирал руки, приговаривая, ай-да Володя, ай-да молодец.

Члены ЦК еще больше разжирели, пока на баснословную зарплату. У многих отвисли животы и надулись щеки, а Апфельбаум менял любовниц как перчатки. Никто не испытывал восторга от того, что Ленин окончательно поселился в Петрограде и теперь все они у него под бдительным оком, а это око и смотрит далеко и проникает глубоко, да просвечивает насквозь, чтоб видеть любую соринку. И действительно так. Он теперь не давал им покоя, дезорганизовывал их планы, вмешивался в личную жизнь, покрикивал, грозил пальцем, поливал сочным матом, как помоями из ржавого ведра.

— Любой коммунист принадлежит революции и только революции, — уверял он своих духовных капризничающих соратников, — и у него не может и не должно быть никакой личной жизни, а вы обуржуазились, развели бардак у себя, у вас семьи, любовницы, а этого не должно быть, я за ликвидацию брака как такового. Брак это буржуазное представление, а мы внедряем свободную любовь, и я радуюсь, когда молодежь совокупляется прямо на улице. Завтра собираемся в Мариинском дворце, где незаурядный оратор Керенский произнесет свою последнюю речь в качестве премьера на русской земле.

* * *

Керенский говорил долго и бестолково, словно подражал Ленину.

Ленин сидел в кепке задом наперед, поднимал левую ногу, постреливал, и поглаживал длинные приклеенные усы рыжего цвета, притом все время горбился. И Ленин, и его соратники за немецкие марки достали мандаты и свободно прошли в зал послушать выступление премьера Керенского.

− Я пришел, − сказал Керенский, − в общем, зачем я пришел? А, чтобы призвать вас к бдительности для охраны завоеваний свободы многих поколений, многими жертвами, кровью и жизнью завоеванных свободным русским народом…. В настоящее время элементы русского общества, те группы и партии, которые осмелились поднять руку на свободную волю русского Ивана, угрожая одновременно с этим раскрыть фронт Германии, подлежат немедленно решительной и окончательной ликвидации…путем щекотки то в левую, то в правую пятку. Я требую, чтобы сегодня же Временное правительство получило от вас ответ, может ли оно исполнить свой долг с уверенностью в поддержке этого высокого собрания.

Окончив свою сумбурную, мало кому понятную речь, Керенский ждал аплодисментов, но вместо аплодисментов раздавались смешки и еврейские лозунги, типа шалом, брат; каждый министр смотрел на него и про себя думал: а я лучше тебя…мурло.

— Именем мировой революции, пошли отсюда, — призвал Ленин, плотнее нахлобучив кепку на лысину.

* * *

Вечером 25 октября в Смольном собрался съезд Советов. Это был пустой исторический съезд, который нарочно игнорировал Ленин. Все ждали именно его, Ленина и больше никого, а он не приходил. Теперь ему этот съезд был до лампочки.

Большевики заполнили зал Смольного, как мокрые овцы загородку, после обильного дождя. Делегаты сидели даже между рядами кресел, а те кому не хватило места, заполнили коридоры, ведущие в зал. Будущие члены ленинского кнессета забрались под стол президиума и в пол голоса пели псалмы из Торы. Все прибыли вовремя, за исключением Ленина: он опаздывал, задерживался, он вот-вот подойдет, думали все. Когда вдруг из последних рядов стал доноситься гул, депутат Дан, самый авторитетный эсеровский иудей, поднимался во весь рост и громко произносил:

— Не волнуйтесь, товарищи, наш главный раввин во-вот появится, и вы увидите не только его рыжий хвост, но и бородку клинышком. Шалом!

— Поцему он не является? — с негодованием спрашивал член клана Круцко-Поцко-Суйко, что устроился под столом президиума, как король. — Не могет такого быть, стобы он не явился на такой ответственный форум-кворум. Кроме того, он долзен назвать дату захвата власти, а съезд Советов утвердить эту дату, тайно, разумеется. А мы захватим.

— Суйко- Пуцку, — прекратить агитацию, иначе расстрел, — грозил апостол Дан.

* * *

Но так как никто не знал, согласована ли дата восстания с членами клана, именуемой Политбюро, то Дан и сам не мог разрешить эту задачу, а выразить сомнение в целесообразности заседания кнессета не решался.

Все дело в том, что соратники Ленина старались отложить дату захвата власти на декабрь, на январь, на март. Все хорошо запомнили свой арест после неудачной попытки захватить власть 3−4 июля. Кроме этого соратники немного обуржуазились. У них была королевская зарплата, какая и во сне не могла присниться царским министрам, у них было шикарное жилье, молодые жены, любовницы и все это невольно переводилось на коммунистический, марксистский лозунг: коммунизм уже достигнут. Зачем этот риск? чтобы потерять все и снова сесть за решетку? Дураков больше нет.

А Ленин нервничал, да так, что нервозное состояние выбило из него желание чего−то добиться от своих соратников. И он махнул рукой и ринулся в смертельный бой в одиночку.

Вот почему он не спешил на съезд.

Были еще и такие делегаты, кто собирался поспорить, выставить свои аргументы. Никто, конечно, и не думал отрицать восстание, захват власти, дураков на этом форуме не было и не могло быть, а вот дату, когда начать выступление, учитывая разгром 4 июля, собирались многие оспаривать, назначать другие даты, но ни в коем случае не в октябре. По крайней мере, трибуну можно атаковать, нести все что угодно, пока Ленин не дрогнет. Он упрямый как осел, никогда никого не слушает, с чужим мнением не считается. Прямо капиталист какой-то.

Но Ленин опаздывал нарочно, а потом и вовсе раздумал являться.

— Наплевать на этих дураков, — сказал он Бронштейну. — Как только прогремят выстрелы Авроры, ты меня накрой своим телом, мало ли что.

— Да я на тебя сяду, а то и насиловать начну, коль ты в женской одежде. Ты мне уже надоел, если честно. Не то баба, не то мужик. Я бы трахнул тебя в задницу, но ты обосранный, вождь народный.

— Мы в подвале, да? а подвал надежный, запасных входов и выходов нет, никто сюда не может ворваться? — не унимался Ленин, дрожа, как осиновый лист.

* * *

Делегаты ждали его шесть и более часов. Все были злы, ситуация могла выйти из-под контроля, но ее разрядил депутат Дан.

Около 12 ночи он объявил съезд открытым, путано объясняя, почему, по какой причине нет вождя мировой революции и сам не зная того, что этот съезд Ленина больше не интересовал. Ленин был поглощен предстоящим в эту ночь захватом Зимнего дворца, банков, телеграфа, потчт и тех тюрем, которых не удалось освободить во второй половине октября.

Ленин, в это время, когда Дан произносил эти слова и разводил руками, ублажая делегатов съезда Советов, метался в маленькой комнате в подвале Смольного, как лев, запертый в клетку. Ему нужна была информация о Зимнем дворце. Ее должен был предоставить Троцкий, а Троцкий, вдруг, как в воду канул. Ленин интересовался, как там немецкие дивизии, вступили уже в бой или нет. Только Троцкий мог сообщить важную новость, только Троцкий знал, что делать дальше. Он ждал условного сигнала. И сигнал поступил от…Троцкого. И Кацнельсон появился, не запылился. С улыбкой до ушей.

Владимир Ильич ругался матом, кричал, он готов был всех расстрелять. Он шлепал себя ладонями по коленям, открывал карманы в поисках пистолета, атакуя собственную лысину, лысина отдавала звон и больше ничего.

− Почему до сих пор дворец не взят, почему нет стрельбы?! Матросы перепили, орудия на Авроре не работают, взятие Зимнего срывается. Это предательство. Всем вам придется ответить, Бронштейну в первую очередь и тебе, Янкель, тоже. Предатели! Кобу надо расстрелять, он агент международного империализма.

− Владимир Ильич…

− Что, Владимир Ильич! Ты, Янкель, молчи, я тебе слово не давал. Мне нужен Бронштейн. А вот он, появился, не запылился. Почему Зимний все еще не взят, Лейба?!!! Почему немцы не стреляют, почему спят китайцы, за что я им деньги плачу, прохвосты косоглазые.

− Время не подошло, Владимир Ильич, а все дивизии вокруг города ждут команды, но, похоже, что такой команды давать не придется, ибо сопротивления никакого нет, некому сопротивляться, − спокойно докладывал Троцкий только что вбежавший в подвал.

− Наплевать на время. Я сам − время, ты понимаешь это, Лейба…а…а? А ты не врешь, Троцкий. Именем Торы…

− Матросы обещали дать залп в два часа ночи. Они сейчас заняты опустошением последней бутыли водки, не тревожься, Володя.

− Расстрелять матросов всех до одного,− кричал Ленин и у него впервые пошла пена изо рта.

− Успокойся, я тебя умоляю, − спокойно произнес Бронштейн.

И вдруг раздался, прогремел первый залп крейсера «Аврора». Это был холостой выстрел, тем не менее, где−то наверху стекла в оконных рамах, зазвенели. Пьяные матросы, допив последнюю бутылку, пальнули на десять минут позже. Ленин затрясся весь, обнял Лейбу и попытался засунуть лысину под пиджак.

− Я боюсь, Лейба! накрой меня своим телом, Лейба. Во имя мировой революции. Сейчас пальнут по нам.

− Ложись на спину, − приказал Бронштейн.

Ленин тут же прилег.

− Э, штаны мокрые, − произнес Лейба и поморщился. — А, вонь-то какая! Ты, что еще и обгадился, вождь мировой революции? Янкель, ищи ванную. Вождя надо искупать и белье новое, и костюм не мешало бы.

Лейбе надо было уйти, посмотреть, что творится на безлюдных улицах Петрограда. В два часа ночи народ уже спал и видел кошмарные сны. Ленин поджал ноги к подбородку….

− Ложись на меня, Не уходи, Лейба, умоляю. На любые уступки согласен. Москва будет переименована в город Троцкий.

− Да? тогда другое дело. У меня такая просьба. Сейчас выпустят уголовников, разреши мне порезать бесхвостых обезьян, богатых, разумеется. Надо проверить как моя теория насчет русской пустыни, применима ли она на практике? Я разрешу уголовным элементам, их тоже следует отнести к пролетариату, убивать и грабить. Тем более, что нам нужно жилье. Что это наши братья из Германии и других стран Европы ночуют, где попало, в том числе и на скамейках вокзалов? Нам и квартиры надо освобождать. Даже не все члены Политбюро хорошо устроены с жильем. И пролетариат надо заселять, не сидеть же нам в пустом городе. А буржуазия нам не нужна, сам знаешь.

− Режь всех капиталистов вместе с женами, детьми, стариками, родственниками. Пусть никого не оставляют в живых, зачем нам балласт истории. Кошек, собак, всякую декоративную птицу. Город должен быть чист. Пустующие дома надо заселить пролетариатом и всякими там гопниками. Надо начинать новую жизнь. Ты только не уходи, ой, у меня ребра трещат.

− Спасибо, − сказал Бронштейн. — Устроим Варфоломеевскую ночь в Петрограде.

− Спасибо, это буржуазное слово, надо что-то новое, − предложил Ильич и стал тужиться, чтобы еще раз стрельнуть, теперь уже по приговоренным к смерти жителям Петрограда. Когда ванная была готова, Ленина погрузили отмокать, а Троцкий сказал:

− Часа через два вернусь!

Ленин вылупился чистый, пахучий в новом белье и новом костюме, но все никак не мог успокоиться. Прошло уже два с половиной часа, а Бронштейна нет, и Янкель куда−то подевался.

Тут появился Янкель, почесывая бородку, с улыбкой: рот до ушей.

− Ну, совсем другое дело. Вождь революции должен хорошо выглядеть. Гражданка Феофанова, вы свободны…

− Не обгадитесь больше, вождь народов, − сказала она и стала выкладывать содержимое из сумки.

− А женское платье, где женское платье, не забудьте оставить, это архи важно. Янкель, почему такая тишина, ты не знаешь? Мы победили или нас победили?

− Мы. Шестьдесят процентов мы. Тишина свидетельствует, что противник сдался. Подождем Лейбу с пол часика, он нам подтвердит.

— Да зд…гаствует социалистическая…еволюция!

25

«Арбенин

Он мне не нравится… Видал я много рож,

А этакой не выдумать нарочно;

Улыбка злобная, глаза… стеклярус точно,

Взглянуть — не человек — а с чёртом не похож.

Казарин

Эх, братец мой, — что вид наружный?

Пусть будет хоть сам чёрт!.. да человек он нужный,

Лишь адресуйся — одолжит.

Какой он нации, сказать не знаю смело:

На всех языках говорит,

Верней всего, что жид. -

Со всеми он знаком, везде ему есть дело,

Всё помнит, знает всё, в заботе целый век,

Был бит не раз, с безбожником — безбожник,

С святошей — езуит, меж нами злой картёжник,

А с честными людьми — пречестный человек.

Короче, ты его полюбишь, я уверен.

Арбенин

Портрет хорош, — оригинал-то скверен!»…

М. Ю. Лермонтов, поэт

О том, как, какие методы использует голодный волк во время охоты на молодого ягненка, не столь интересно и эту тему можно было опустить. Гораздо интереснее его поведение, когда волк захватил и насытился ягненком, как он ведет себя дальше к поверженному и съеденному. И мы могли бы так поступить. Автору более интесен образ вождя после того, как он поработил Россию, какие блага, какое несчастье он ей оставил. Но так построить роман уже поздно, поезд ушел, как говорится. После боя кулаками не машут.

Итак, после холостого выстрела вдрызг пьяных матросов в сторону Зимнего Дворца, который теперь охранялся девушками- хохотушками и безусыми юнкерами, командир отряда ленинских боевиков в кожаных тужурках Антонов-Овсеенко проникли в Зимний Дворец, через черный ход. Во Дворце ярко горел свет, внутри все сияло и слепило глаза. После тюремных камер, в которых не всегда горела свеча эта яркость еще больше растравила уже разблокированные мозги.

— Суки, я хочу писать и срать! — заявил один бандит, неделю тому выпущенный из тюрьмы за убийство.

— И я хочу срать!

— Да не срать, а какать, вашу мать, — стукнул прикладом по толстпму ковру Антонов- Овсеенко.

— Пущай так. Только ты нам разреши, напирает, перекормил ты нас красной икрой, да прокисшим украинским борщом.

— Снмайте штаны и облегчайтесь, только не размазывайте по коврам. Завтра сюда пожалуют Ленин и Троцкий.

Одиннадцать человек разошлись по одиннадцати залам, чтобы оставить следы на коврах Зимнего Дворца.

Эта процедура длилась недолго, все соблюдали правила гигиены. Они наложили кучи в одном месте, аккуратно и только два из них размазали по ковру, чтобы оставить для себя и для истории более ядреный запах и настоящие следы.

— Командир, сколько здеся добра. Ня мешало ба кое-чаво присобачить на подарок моей суке, с коей я живу по Ленину, без регистрации.

— И мине бы. У мине трое поросят от трех сук. Каждая пришла опосля осеменения и оставила на пороге. Нае-л, воспитывай, сказала, все вы одинаковы.

— Ги-ир-рна! Вашу мать, — заорал командир. — Мы для чаво сюда явились, срать и грабить? Расстреляю на месте.

— Пошел ты…, -, произнес один боец.

Но две пули тут же впились ему в живот.

— Кто еще не облегчился? — спросил командир.

— Я не до конца, — ответил один боец.

— Давай, на него. И размажь по роже.

После того как была восстановлена железная дисцплина, отряд обратил внимание, что по палатам расхаживают девушки — настоящие красавицы.

— Разрешаю пымать и осеменить, — сказал Антонов- Овсеенко.

Раздались вопли, крики, стоны. Как курицы после топтания петуха, девченки встряхивались, вытирали глаза и убегали из Дворца, куда глаза глядят.

Довольные, счастливые народные освободители, распевая революционные песни, и обнимая друг друга, бродили по палатам пока не оказались у Гранатовой палаты, а там, при свечах, заседали полусонные министры Временного правительства.

Дежурившие у входа охранники сразу же потеряли дар речи и вместо того, чтобы спросить: кто куда, откуда, показали на заседавших стариков, сделав шаг в сторону от входной двери. Министры с перепугу стали приглашать на свободные места с тем, чтобы гости присоединились к обсуждаемому вопросу.

— Прошу, господа, присоединяйтесь. У нас один вопрос на повестке дня. Он называется так: как удержать то место, на котором сидит каждый министр. Наш премьер сбежал. Он подлый трус. Присаживайтесь, гости дорогие.

— Благодарю, — произнес Антонов — Офсеенко, — но сначала поднимите руки вверх и стойте, не шевелясь, а вы ребята, обыщите их. Всю валюту отобрать, золотые украшения, перстни тоже. Таково было приказание Керенского, вашего бывшего босса, который нас сюда пригласил и указал ваше место пребывания.

— О Господи боже, спаси нас, — сказали все хором.

— А куда он убежал?

— Его отослал Ленин в Америку в распоряжение американского еврейского лобби. Там он будет находиться сто лет.

— А мы?

— Вы низложены. Среди вас педики есть? А хотя вы все — старые. Вы — навоз истории. Временное правительство низложено.

— Да? ну что делать? А нас посадят?

— Нет, мы отведем вас в курортную зону. Временно. А там разберемся.

— Тогда по бокалу православной за вашего мудрого вождя Ульянова Держиморду, — предложил Родзянко и наполнил бокал сорокаградусной.

— Не Держиморду, а Ленина. Держиморда это псевдоним дорогого Ильича, он действовал до победы, до переворота, а отныне он великий Ленин. А за Ленина я тоже выпью и членам своей банды разрешаю. Наливайте, ребята.

Министры Бернадский, Кишкин, Коновалов, Смирнов, Прокопович, Маслов, Малиантович, Гвоздев, Салазкин выпили по два стакана и устояли на ногах, а остальные запели Помилуй нас Боже.

— Пошли, ребята!

Их выпроводили, и отправили в Петропавловскую крепость на отдых.

Все ждали пули в грудь, а тут такая милость от тех, кто еще вчера находился у них в услужении.

— Знацца, они, эти старики, от коих уже пахнет нафталином и мочой, поступают в твое распоряжение, Мозуркинс, гляди-кось, шоб не разбежались в разные стороны, — сказал Антонов- Овсеенко.

Когда министры Временного правительства были сданы коменданту Петропавловской крепости согласно списочному составу, все вернулись в Зимний Дворец, чтобы немного его пограбить. Но Зимний уже был занят народом. Здесь были и те, кто через три часа будет убит в собственной квартире и выброшен в холодные воды Невы. Девушки из батальона смерти таскали бревна, чтобы возвести ограду вокруг Зимнего.

— Гм, вернулись сладкие сучки, — сказал Антонов- Овсеенко, пытаясь потрепать ону толстопопую за щеку.

— Пошел ты на х, слабак. Ты меня только что порол, но твой прибор годится лишь для курицы, — сказала одна плечистая девица, сбрасывая бревно с плеч. Бревно грохнуло прямо под ноги командиру, но он отскочил, чтоб избежать тавмы.

— Пошли, ребята, а то нам ничего не достанется. Народ голодный и жадный. Эта психология скоро закончится.

— Пошли! — заревели гопники.

Только ступили на скользские мраморные ступеньки и перешли на мелкий шаг, держась друг за друга, как над площадью перед дворцом загремел конский топот в сопровождении грузовиков с пулеметами на борту. В середине совершенно голый, опоясанный штыками, пистолетами, на ослике сидел коротконогий человечек со злыми, немного выпученными глазами и высоким головным убором, прикрывающим лысину.

Ослик не мог подняться по ступенькам, поэтому седоку пришлось спешиться и самому подняться на уровень второго этажа. Дамы замерли от будущих головорезов Красной Армии. Лошади несли на своих спинах ленинскую гвардию для осмотра Зимнего, который грабили счастливые советские люди.

* * *

Поговаривали, что это был сам Ленин. Настоящий, закаленный рыцарь революции поднимал вверх то левую, то правую руку и тихо произносил «ми…овая еволюция». Экспроприация экспроприированного. Это то, о чем я писал не так давно, мои пророчества сбываются. Дорогие граждане, берите, как можно больше, тащите по своим домам. Зимний дворец должен служить народу, а не буржуазии. Лейба, где ты? Распорядись, чтоб доставили канистры с бензином, облили дворец со всех четырех сторон, мы его сделаем общественным местом для пролетариата.

— Мы его уже описали и обосрали, Владимир Ильич, — сказал Антонов- Овсеенко.

— Надо повременить с этим, я прошу, наконец, я требую, — сказал Лейба. — Мы можем продать этот дворец иностранцам.

— Ладно, — сдался Ленин. — А почему никто не совокупляется, почему все одеты, раздень всех, Лейба. Я думал найти здесь другую картину.

— Я сейчас, Владимир Ильич, — сказал Колонтай

— И я сейчас, добавила Землячка, которая к тому времени вырезала всех мужчин в Крыму. — Только дайте подержатся за сучок.

Колонтай тут же разделась и тут же приблизилась, но Залкинд опередила ее. Она ухватилась.

— Еще один орден Красного знамени и он у меня во рту.

— Чудок погоди, — сказал вождь и тут же исчез.

Вернувшись в пустующий дворец, бандиты, теперь уже слуги народа, бросились уничтожать портреты штыками и набивать карманы, и даже мешки золотыми украшениями. Так начался первый грабеж национального достояния. Этот грабеж в будущем будет приписан гениальности Ленина, его мудрости, военной тактике и революционного энтузиазма, который осчастливил Россию.

Если не считать, что пролетарские массы ринулись во Дворец с целью грабежа в массовом порядке, то, собственно, это и был весь штурм Зимнего дворца. Охрана Зимнего не оказала ни малейшего сопротивления. Наоборот, девушки, что охраняли Зимний стали разбегаться, кто куда, дабы избежать изнасилования гопников.

В молодости мы верили тому, что «штурм Зимнего» — это величайшее событие в мировой истории. А оказывается, штурма-то никакого не было. Был захват, выживших из ума стариков, министров правительства Керенского. А сам Керенский заранее, спокойно покинул утопающую в крови Россию на американском джипе отсыпаться в посольстве, а затем уехал на вечное поселение в США, негодный правитель, подлый предатель, землячок Ленина, такой же говорливый балабол, как и его земляк. Трагедия России в том, что после династии Романовых, во главе государства стоял какой-нибудь пришлый кривоногий балабол с пистолетом за пазухой.

Пьяные солдаты и матросы бросились в палаты, где стонали раненые солдаты с забинтованными головами, ногами, заклеенными глазами. С них срывали бинты, чтобы удостовериться, что это раненые солдаты русской армии, воевавшие на Германском фронте.

Потом были открыты двери со стороны Невы и тут-то толпы гопников и прочего пролетариата ринулись грабить Дворец в массовом порядке. Ленин был невероятно рад этому грабежу, ему казалось, что это Россию рвут на части и на его принципы никто никогда не посмеет посягнуть. Вот только Бог остался. Надо отнять у них бога и самому занять его место.

* * *

Так называемая победа Октября состояла в том, что были арестованы несколько министров Временного правительства, а на Втором съезде советов заявлено о низложении Временного правительства и победы Октября под непосредственным руководством вождя мировой революции.

В то время, когда происходили так называемые «исторические события» в Зимнем дворце, Ленин все еще пребывал в неадекватном состоянии и требовал, чтобы Кацнельсон накрыл его своим телом, произнося одни и те же слова −…еволюция…еволюция, да з…дгаствует социалистическая еволюция. Голова кружится, Янкель.

— Переход от положения жалкого эмигранта до царского трона, — слишком трудный и невероятный переход. Голова кружится от успехов, Ильич, — шептал ему на ухо Кацнельсон.

— Где Лейба? — сквозь плач спросил Ильич

— Он ушел проводить Варфоломеевскую ночь в Петрограде. Заодно и Зимний проверит. По моим расчетам он уже должен пасть, этот Зимний. Лейба только что приходил, сопел тут, с мешком на плечах, а потом снова убежал, ты разве забыл? Теперь на посту номер 1 нахожусь я, Кацнельсон.

Он стал на одно колено, помассировал лысину вождя и начал его утешать.

— Пока Янкель занимается полезным делом, ты, Лейба, еще раз повтори, сколько наших соратников подключены к перевороту? Вспомни всех — евреев, китайцев, венгром, чехов, словаков, американцев, немцев и прочий сброд, — сколько их всех? сколько, Лейба?

— Триста пятнадцать тысяч с учетом гопников, выпущенных из тюрем и около пятьсот тысяч настоящего пролетариата.

— А это не мало? это мало, мало…Керенский, он еврей? Если он еврей, он войска поднимать не станет. Но…я боюсь.

— Успокойся, а то произойдет разрыв сердца. Вот уже снова штаны, то бишь женское платье мокрое. Поменьше дуй чаю. А если сердце…тогда прощай, прости. Трон Николая Второго может вернуться. Вспомни Инессу, она сейчас тоже не спит, хочет, чтоб ты ее обнял и хоть несколько раз…. Сексуальная сука, стольких детей родила, но все равно гуляла со всеми подряд, за что ее муж прогнал. А потом ты, эх Володя, она все соки из тебя вытянет.

−…еволюция…еволюция, прррр, − стрельнул Ленин из заднего прохода и тут же направился в нулевое помещение.

26

«Евреи всегда были за спиной христианских преследователей. Они путешествовали по стране, всюду ненавидя и подкапывая устои христианской веры.

МАРИЙ ЮСТИНИАН /100 — 165 гг./ римский философ

Бронштейн прислал уже пятого гонца, который доложил о том, что Зимний взят, Временное правительство арестовано и препровождено в Петропавловскую крепость.

Ленин находился не то в приподнятом, не то в невменяемом состоянии. Он не понимал с первого раза, о чем говорит тот или иной докладчик и обычно повторял: это архи важно, это архи интересно.

— Повторите еще раз сказанное! Еще раз! Именем ми…овой е…волюции! Снимите штаны! Я вас оттрахаю. Вождь ми…овой…еволюции дарит вам совокупление, Гершон! Эти уши, уши гения — это мировой архив. Я все запомню и передам человечеству для истории.

— Так вы только что вернулись из Зимнего. Сам видел, как эта сука Залкинд рвала вашу плоть, чтоб положить в свой портфель.

— Не помню, ничего не помню. Мой мозг переполнен счастьем. Я потому и разделся и явился голышом. От счастья. Давай дальше.- - Еще одна новость, Владимир Ильич, я троих девушек обработал. И очень успешно, — сообщал Лейба Бронштейн.

— Архи интересно, батенька. А все были девственницами?

— Фсе! Все, как одна. Хотите попробовать?

— Подожди батенька. Ты докладал о ми…овой…еволюции. Это был ты? Мне показалось, что это был Гершон. Я хотел его облагородить. Так мы победили?

Ильич, не выслушав, направился в туалет, ощупал свою плоть, но она оказалась мертва. Троцкий и Свердлов ждали его с интересом, но он вышел злой и агрессивный.

— Всех…асст…елять, а если не хватает пуль, повесить и в Неву. Пусть плавают капиталисты и их чада.

— Но…

— Не сметь. Лейба, дай ему в зубы этому демону революции. Я приказываю, это архи важно.

— Ой, описаюсь, не выдержу, — стал жаловаться Кацнельсон и побежал в туалет, но, на самом деле убежал в бункер и там спрятался.

* * *

— Прошу вас повто…ите! — наступал Ильич. — что-что? Зимний? он пал или сго…ел? еще…аз повто…ите, что вы сказали, я т…ебую. Вождь ми…овой…еволюции т…ебует. «Вставай п…оклятьем заклеймённый…»

Янкель явился, дабы поддержать вождя, поскольку Троцкий уже деранул.

Гонец, который в десятый раз принес великую весть, тоже омочил штаны.

— Подать Т…оцкого, самого выающегося ев…ея…, после меня и мы вт…оем спляшем. Тройка самых выдающихся, самых злобных скотов образовала маленький круг и пустилась в танец. Бронштейн…это был не Бронштейн, Ленину показалось, это был посланец Хаем Завизион, все время подбрасывал Ленина к потолку и произносил:

— Уничтожим белых бесхвостых обезьян, а пустыню заселим евреями.

— Пусть в огне сгорит Россия! — добавлял Янкель Кацнельсони все время постреливая.

— Именем ми…овой…еволюции обнажиться обоим, — и первый стал растегивать ремень на брюках, бросил клич Ленин.

— Ильич, дорогой, я — пасс, — выдал Хаем. — Когда я сюда возвращался, мне попалась, три сучки раздетые до трусов и княжна стала умолять о спасении.

— Становись на колени, — дал я команду и расстегнул ширинку. — Бери в рот и соси, в этом твое спасение. Она выполнила команду и хорошо поработала. После второго сеанса, я незаметно достал пистолет и выстрелил ей в голову. Так что, как видишь, я — пуст.

— И я хочу княжну, и я хочу, — стал лепетать Янкель, пуская слюну из-рта. Зачем мне твоя жопа, жидовское отродье.

Но Ленин не обиделся. Небесные блага опутали его дьявольскую голову, и он в знак величия высунул язык.

— Лейба, пойдем, ты мне устроишь…с княжной, а я опосля ее зарежу ножом. Это будет новый метод.

— А ты обрезанный?

— Обрезанный, вот посмотри.

— Тьфу, он у тебя короткий и тонкий, только для курицы годится, — сказал возвратившийся Бронштейн и плюнул в открытую ширинку Янкелю.

Два еврея готовы были затеять драку, но Ленин запел революционный гимн, и ссорящиеся вынуждены были присоединиться.

Во время исполнения гимна Ленин в который раз омочил штаны, но едва заметно.

— Отведи гения в туалет, а то воняет, — приказал Бронштейн Янкелю.

Но Ленин не выдержал и снова описался. После возвращения из нулевого помещения, Ильич произнес:

— Поздравляю евреев, китайцев, енгром и всякую другую сволочь… Это первая наша победа над огромной страной со времен царя Соломона. Мы вырежем всех русских, и заселим эту территорию евреями, но только после победы мировой революции, вы слышите, жиды нетерпеливые? после мировой революции.

Ленин нахмурился и сощурил левый глаз, а когда он щурил левый глаз, Янкель уже знал, что друг мыслит. И точно.

— Ты не понимаешь момента. Я хочу использовать гусских ду. гаков в качестве пушечного мяса для завоевания мировой революции. Победим во всемирном масштабе, тогда возьмемся за гусских…,выкурим их, как мух навозных и похороним в одной общей яме.

* * *

Итак, что произошло???

А произошло следующее. Воспользовавшись демократическим хаосом в результате свержения монархии, власть в России захватила международная террористическая организация, финансируемая Германией и американским еврейским лобби во имя собственного спасения. И то, что это так легко удалось, явилось для мира полной неожиданностью, не меньшей, впрочем, чем и для самих его участников — кучки морально развращенных наемников- авантюристов, собравшихся вокруг русского раввина Бланка — Ленина, присвоившего себе чужое имя.

Они продали свои имена, свою веру, свою национальность за 30 сребреников ради денежного мешка, а потом уже и ради неограниченной власти в результате неограниченного разбоя. Они, за исключением Ленина, не верили в свой успех до того самого момента, как запросто ворвались в Зимний, подобно дикарям и стали его грабить, начиная со столовых приборов, чуть изношенных ложек и вилок. Держа наготове заграничные паспорта, готовые в любую минуту исчезнуть из России так же неожиданно, как они в ней и появились, большевики организовали грабеж национального богатства страны, растаскивая его по углам, чтоб переправить за границу.

Вначале это делалось торопливо из рук вон плохо. Никто не знал, удастся ли завтра продолжить разбой, а потому все, что можно, нужно было взять сегодня. Уголовные элементы, выпущенные из тюрем, не желая делиться награбленным добром вступали в конфликты с ненасытными жидами, но видя, что русские гопники тащат в основном унитазы, вилки, да ложки, переключались на золотые унитазы, на вазы, на другие приборы и даже на картины, на все что можно было сбыть за рубежом, как драгоценность. Ленинский лозунг «Грабь награбленное!» — явился путеводной звездой для гуннов начала двадцатого века.

Почти сто лет нам рассказывали сказки о Зимнем дворце, как последнем оплоте царизма и взятие его народными массами. Только ни слова не было о том, как эти народные массы все крушили, как мочились на содранные со стен драгоценные полотна, как оправлялись прямо на полу, как разбивали окна для притока социалистического воздуха.

27

«Я согласен, что даже и отверженная порода капиталистов должна иметь свою долю влияния на общественные дела: но горе государству, когда она стоит во главе его! Лучше заменить её ленивою, развратною и покрытою лохмотьями сволочью: в ней скорее можно найти патриотизм, чувство национального достоинства и желание общего блага. Недаром все нации в мире, и западные, и восточные, и христианские, и мусульманские сошлись в ненависти и презрении к жидовскому племени: жид — не человек, он торгаш по преимуществу»…

В. Г. Белинский, литературный критик

Какие психологические процессы происходили внутри сверкающей лысиной коробке вождя мировой революции, Янкель не знал, хоть и находился рядом. Он не прочь был, чтобы там, в этом котелке, обрамленном веночком седеющих волос, произошел взрыв и этот человек, издающий непонятные флюиды, от которых наступает дрожь в коленях, разлетелся на части и тогда он, Янкель Кацнельсон, вполне мог бы принять от него волшебную палочку и управлять кровавым оркестром.

Вождь все время поднимал вверх руку и произносил одни и те же лозунг: да зд…авствует ми…овая…еволюция! Грабь награбленное! Стрелять, стрелять и еще раз стрелять! Потом пытался забираться в кресло в ботфортах, исполнить древний танец, но всякий раз оказывался на полу и начинал выть.

— Володя, что с тобой?

— ев…ев…ево…уция! — был его ответ, потом изо рта капала слюна на колени.

— Да, да, Володя, я знаю, сейчас ответственный момент. Но ты держись. Ты — вождь. Держись, как вождь, не постреливай, подними бородку, она у тебя похожа на меч, орудуй этим мечом, да так, чтоб соратники падали ниц, когда начнут сюда входить, как грешники в царство небесное.

— Коммунистическое царство, Янкель, жид паршивый, — заревел вождь и поцеловал Янкеля в переносицу, с которой все время спадали очки.

Вождь взобрался на крышку стола в не совсем чистых ботфортах, и оттуда смотрел на Янкеля, как на букашку.

Ленин спрыгивал со стола, как мальчишка, садился в кресло, доставал чистый лист бумаги и в левом верхнем углу ставил роспись, приговаривая: к расстрелу, повесить, разодрать трактором!

— Попов, расстрелять всех попов, сжигать живьем, распинать на крестах, церкви и монастыри разрушить, а те, что не поддаются разрушению, превратить в конюшни, складские помещения и даже в туристические базы. Весь имущий класс уничтожить, отдав все богатство пролетариату. Немцам отдать. Немцы нас посадили в эти кресла, я немцам пол-России отдам, мне наплевать на Россию.

− Тору, не забудь Тору, − умолял Янкель, складывая руки, как христиане перед изображением Иисуса Христа.

Сам Янкель вдохновился, и это вдохновение помогло ему увидеть в образе Ленина, которого недавно отмывали в ванной, великого человека, некоего миссию, способного перевернуть мир вверх ногами. Старый мир изжил себя, он должен стать другим и стоять на голове!

− Как же я раньше не увидел в нем царя Давида? вот он Давид передо мной… произносит пролетарские лозунги, и все время постреливает, − сокрушался соратник Ленина Кацнельсон, но тот его не слышал.

Он стал на колени и уже не поднимался, а только стучал лбом об пол.

Ленин не обращал на него внимания, продолжая произносить лозунги по разрушению старого мира и установлению нового порядка на земле.

Вскоре едва слышно скрипнула входная дверь, в проеме которой показался Лейба Бронштейн в кожаной тужурке со следами крови на рукавах. За ним кошачьей походкой, опустив головы в покорности, следовали остальные соратники. Кто−то из них кашлянул и тут же получил кулаком в рыло от могущественного Лейбы.

Все встали в два ряда, а когда не хватило места, образовался и третий ряд, склонили головы и как по команде, хором произнесли:

− О великий, о мудрый, гений всех гопников и всего пролетарского человечества! Прости нас! позволь каждому рабу твоему пасть пред тобой на колени и поцеловать твои ботфорты.

− Всем оставаться на коленях! — велел Ленин и стал обходить своих капризных соратников, сверля глазами каждого. Все отводили глаза. Только Джугашвили и Бронштейн выдержали этот взгляд.

− На руки вождя и под потолок! — скомандовал Бронштейн−Троцкий.

− Нельзя, обгадится. Костюм новый, белье. Я умоляю вас, клянусь Торой: говорю правду, — умолял соратников Янкель Кацнельсон, наперед зная, что произойдет.

− Что будем делать? — взревел Ленин и выкатил глаза.

Все молчали, в рот воды набрав.

− Что будем делать, я спрашиваю?!

− О, великий, о мудрый! — начал свое краткое выступление Лейба Бронштейн. — После всего, что произошло, после реализации ваших мудрых предвидений, все члены Политбюро, ВЦИК, Цик и мик, добровольно отказываются от своего мнения и хотят руководствоваться только твоим разумом и твоим мнением. Мы раньше ошибались, разнежились в пуховых подушках с молодыми женами и подругами, когда надо было придерживаться параграфа «это есть наш последний и решительный бой». Отныне мнение гения — закон для неразумения, то бишь для неразумных. Прими нас таких, переродившихся, преданных под свое…ленинское крылышко.

− Да зд…гаствует ми…овая…еволюция! — воскликнул вождь и снова обгадился.

Слушая этот замечательный монолог своего коллеги и соперника Лейбу, Янкель Кацнельсон поднялся с колен, поднял руку вверх, подражая Ленину и произнес:

− Предлагаю всем пройтись по Петрограду, который сдался на милость победителя, нашего дорогого вождя Ленина. Если Ильичу понравится город, предлагаю тут же переименовать Петроград в Ленинград.

Раздались дружные аплодисменты и крики ура. Ленин не шибко верил словам, но хлопал в ладоши дольше всех.

− Как, будем нести на руках Цезаря новой России? — спросил Апфельбаум Гершон.

− Нет, я сам пойду в окружении своих единоверцев. Я хочу танцевать. Давайте станцуем и споем марсельезу, произнес Ильич и поцеловал друга в жирные губы.

Апфельбаум залился краской. Он намеревался утащить своего постельного друга куда-нибудь…, хотя бы за занавеску, но Илич был в ударе от новостей, от которых буквально завтра, должен с рассветом, содрогнуться мир.

− Шалом! — только воскликнул он и присоединился к древнему танцу. Ильич уже начал уставать, а штаны стали буреть.

— Побегу! на капиталистов всех стран помочусть. А остатки прикажи Лейба отдать пролетариату, пусть выжимают и пьют мочу гения всего человечества.

Когда кончился древнееврейский танец, было ровно 12 часов дня. Отец, русской нации, друг всех детей, выйдя за порог дома и глотнув свежего воздуха, трижды чихнул и всего дважды стрельнул. Улицы города были пусты. Петроград выглядел городом мертвых. И только у памятника «Медный Всадник», посвященный Петру Первому, группа гопников- пролетариев держала плакат под названием «Долой стыд», обнажалась и тут же совокуплялась, потом мочилась на подножье памятника, потом девушка снова лезла в штаны и хваталась за что-то ценное.

— Долой стыд, — кричали другие гопники, совершенно обнаженные.

— Ильич, снимай одежду и давай совокупляться!

Было уже холодно, дул северный ветер. Обычно в это время Неву покрывали волны, догоняя одна другую. Но в этот раз в Неве рябили не волны, а трупы имущих, пробитые штыками или выстрелами в голову.

— Холодно, Апфельбаум. Давайте просто прогуляемся, может, кого узнаем из плавающих графов или членов правительства господина Керенского. Говорил же ему, не лезь, нет, полез в премьеры, каналья. А мог бы сейчас находиться рядом, земляк…гнида.

28

«По мудрости Государей российских Великая Россия доселе есть единственное государство европейское, от страшной жидовской язвы избавленное. Но зело тайно иудеи, притворно в христианство пришедшие, в Россию ныне проникают и по телу ее расползаются. Посему за кознями и происками жидовскими зорко следить надобно»…

А. Д. Кантемир, поэт

Под звуки партийного гимна будущие комсомольцы пытались удовлетворить будущих комсомолок, но холодный ветер со стороны Невы, остужал их пыл.

Члены клана остановились, поаплодировали и пошли дальше.

— Это буржуазный ветер, — сказал Ленин, — но лозунг «Долой стыд» будет жить долго, и молодежь дождется лета, возьмет свое. Повальное рождение нового пролетариата даст вспышку роста населения, даже если мы вырежем половину, эта дикая страна может возродиться. Ты, Бронштейн, неправ Россию нельзя уничтожить. А вот превратить в рабов можно. Увидишь, я это сделаю в течение двух лет.

Отцы нации последовали по берегам еще не замерзший Невы, воды которой приобрели красноватый цвет и были наполнены трупами казненных. Убитые и полностью отдавшие Богу душу уже, будучи в холодной воде, лежали вниз головой, распластав руки и волосы, они походили на чучела из пенопласта, одетые в тряпки, и не тонули. Среди казненных было больше детей и женщин. Один мальчишка лет десяти барахтался в воде, высоко держа одну руку, с зажатой пальчиками куклой и робко просил: спасите!

Были и те, очевидно пловцы, получившие не смертельные раны штыком в грудь и живот, которые выползли на берег и просили помощи. Они не знали, куда деваться, потеряли ориентацию в безумии и надеялись на спасение.

В Неве плавали и выдающиеся люди с золотыми звездами на груди. Вода колебала их тела, одетые в изодранные штыками мундиры. То ли вода, то ли ветер медленно уносил их трупы все дальше и дальше.

— Какая великолепная картина! — произнес вождь и остановился. — Кто это все придумал? Надо его пригласить и наградить Орденом Красного знамени.

— Это пролетарии рассчитываются с богатыми за свои былые унижения. Это я придумал, это я подсказал, я, Владимир Ильич, — нагло произнес Яша Свердлов.

— Так это тебя надо награждать Орденом, Янкель? Лучше мы город на Урале назовем твоим именем, — пообещал Ленин.

— Владимир Ильич, прислушайтесь, какой содом в квартирах, куда врываются революционеры с отомкнутыми штыками и всаживают в животы буржуям.

— А как же клубничка с дочерьми и молодыми женами?

— Ну, сначала они их насилуют, а потом закалывают штыками, дочерей на глазах у родителей, жен насилуют на глазах у мужа. Все расписано и проведена агитация, инструктажи, Владимир Ильич, — пел Янкель, будущий Свердлов. — Я в этой области — мастер. Я тоже умею сочинять. Говорить мне с трибуны тяжело, а что касается писанины — любой инструктаж выдам, в том числе и относительно рабских душ. Ведь это же рабы, их работа. А рабство — прерогатива Ильича.

Ленин поцеловал Янкеля за его выдающиеся заслуги перед революцией. И помассировал то место, откуда растут ноги, но там ничего не было. Инесса даже догадаться не могла, что ее милый, ее крикливый Володя способен был испытывать неджные чувства к мужскому полу.

Он ринулся было к домам, откуда слышались вопли, но Бронштейн взял его за руку и подвел к Дзержинскому.

— У этого польского жида будут похлеще концерты, и они будут по соседству, можешь насладиться, Ильич и даже побаловаться клубничкой перед тем, как Феликс пустит жертве пулю в затылок. А сюда…нервы и так напряжены событиями мирового масштаба, можно не выдержать.

В домах люди заколачивали входные двери подъездов, перекрытия на этажах и квартирах. Только кое−где раздавались крики и летели трупы с верхних этажей: вчерашние уголовные элементы, выпущенные из тюрем, на которых Ленин сделал ставку, были безжалостны, беспардонны и бесчеловечны. Но все же первенство принадлежало евреям, за ними следовали латыши и только потом русский злобный пролетариат. Все, как голодные бешеные псы, кидались на белую кость и грызли ее так, что поскольку отскакивали от кровавых зубов.

− Лейба, это твоя работа? Ты устроил буржуям Варфоломеевскую ночь? Мудро, хвалю, — восторгался Ленин, как будто речь шла о порубленном картофельном поле.

− Выполняются заветы Ильича, − ответил Бронштейн. — Но это только начало. Мы с Апфельбаумом договорились полностью очистить город от буржуазии. Это маленькие Варфоломеевские ночи…Бронштейна и Апфельбаума. Вечером они продолжатся.

− Архи важная миссия. Знайте, господа капиталисты, пролетариат идет вам на смену. И тут ничего мы сделать не можем. Только восторг, только восторг, да здравствует мировая революция!

* * *

На повороте у Смольного института трупы казненных соприкасались друг с другом и воды Невы не могли нести их дальше.

− Что с ними делать? — спросил нестриженный Радек, самый бледный революционер из Ленинской еврейской когорты. — Ить они начнут разлагаться. Чем пролетариату дышать? Надо собрать трупы, высушить и поджигать. Пусть горят.

− Скоро наступят холода, начнутся морозы, мы их будем вытаскивать крюками, грузить в самосвалы, увозить за город в общую яму. Пусть нам скажут спасибо, что не оставили их на съедение голодным птицам. Я об этом уже думал, − заверил вождя второй вождь Лейба Бронштейн — Троцкий.

− Архи замечательная картина, − произнес Ленин историческую фразу под грифом архи секретно. — Надо только эти морозы…обязать, пусть тоже работают на революцию. Трупы надо заморозить как можно быстрее, поскольку у нас еще много врагов и среди этих потенциальных врагов иностранные дипломаты. У них в наличие фотоаппараты, заснимут, опубликуют у себя и испугают народ. Даже пролетариат испугается. Как нам тогда делать мировую революцию, Лейба?

− Надо удирать.

− Куда?

− В Москву. Москву надо сделать столицей социалистического государства, Владимир Ильич. Она в центре России. Любой враг пока доберется, кожа на пятках слезет. А тут что, граница рядом. Это дело рук Петра, его надо откопать, судить революционным судом.

− Посылка принята, будем над этим думать. Но Петра надо простить, я хочустоять с ним рядом, поскольку он революционер, как ия. Давайте постоим здесь. Такой картины нам больше не увидеть. Художник Репин жив?

− А кто такой Репин? — спросил Апфельбаум. — Сторож? А конюх.

− Если его не убили, и он не купается сейчас в Неве, разыщи его, Лейба и поручи создать полотно под названием «Мы от них отказались».

Ленин обратил внимание, что на берегу рядом с убитым хозяином скулит собака. Она лижет мертвое лицо, лапкой дергает за плечо, но хозяин не шевелится. Хозяин, как любой капиталист — дрянь. Даже не шевелится.

− Может, подойти? — спросил Гершон Зиновьев.

− Хочешь его прикончить?

− А что делать с собакой? Собаку жалко, − произнес Гершон неуверенно.

− Как думают товарищи? — спросил Ленин.

− Моя думат: собака нада жить.

− Янкель ты?

− Я как Ленин.

− Никаких сантиментов, никакого слюнтяйства. Революция требует жертв. Да здравствует мировая революция.

Мнение вождя тут же было одобрено громом аплодисментов.

* * *

− Пора нам в Петроградский совет народных депутатов, Владимир Ильич, — сказал Янкель.

— Я выступлю с докладом и сообщу, что временное правительство низложено, Октябрьская революция победила. А хочешь − сам сделай такой доклад.

— Това…ищ Свердлов! пусть это сделает Бронштейн, он все же второй человек в социалистическом государстве. И ты второй тоже. Ты больше, чем второй. А в Петроградском совете я спрячусь где-нибудь в углу, и буду наблюдать, как ведут себя делегаты. Женский платок у меня наготове. Если известие об Октябрьском перевороте будет воспринято массой одобрительно, я выползу из конспиративного места, и вы мне предоставите слово. Если нет, немецкие дивизии под Петроградом попросят их изменить свое решение.

— Вам нужен костюм, Владимир Ильич. Нельзя же появиться на трибуне в женском одеянии?

— Этого не будет, товарищ Свердлов. Мировой революции все равно, в каком одеянии предстанет вождь перед пролетарскими массами.

29

«В корчмах, открытых в чертах оседлости жидами, крестьяне развращаются, истощают свою жизнь. Из 1650 питейных заведений 1548 принадлежат жидам. Из 1297 табачных лавок 1 293 были также собственностью жидов. И сама торговля и ростовщичество постоянно подвигают жидов к обману и мошенничеству, а их кагалы, их раввины, их Талмуды дозволяют жидам применять все средства для высасывания жизненных сил из крестьянства. Лишь бы был удовлетворён жидовский интерес. Честь у жидов ничего не стоит. Посему предлагаю… корчмы, в которых сидели жиды и продавали вино, — уничтожить и до вредного промысла впредь не допускать»…

Г. Р. Державин, поэт и государственный деятель

В шестнадцать часов состоялось экстренное заседание Петроградского совета, на котором собирался выступить Троцкий.

Перед входом топталась банда гопников и всякий остальной люд пролетарского сословия, в основном грабители, убийцы, выпущенные из тюрем, бывшие слугами вчерашних господ. Едва мелькнула бородка, как раздался гром аплодисментов, крики ура, началось пение партийного гимна, а потом на две связанные вверху лестницы поднялся первый оратор с размалеванным лицом

— Ангел ты наш, бог ты наш, чудо ты наше. Пока будет всходить солнце, твое солнце, и заходить обратно, ты будешь нашим светилом и поведешь нас к коммунизьму — ура! ура-а-а-а!

Гопники приблизились к Ленину стали взбираться по лестнице, целовать его ноги, ботфорты и тянулись к запачканным кровью рукам палача, чтобы слизать эту кровь.

— Пока будет жить человечество, и ты будешь жить, дорогой Ильич. Хотишь клубнички, вот я вся, сейчас перед тобой разденусь. Я непочатая, мой бородатый хозяин не успел меня обрюхатить, все откладывал на потом. Он был с бородкой, и ты с бородкой. Я берегла свою непорочность для тебя, Ильич-Колесо. Дай пощупать.

— В другой раз, касатка. Опаздываю на съезд, — сказал вождь, обнажая клыки.

— Видите, мудрый Ильич, ваша установка «Долой стыд» работает на полную мощность.

— Я рад, рад. Пролетариат просыпается. Надо его натравить на буржуев. Нева уже запружена, но очищается.

* * *

Второй съезд советов начался с небольшим опозданием и в этом был виноват пролетариат, встречавший Ленина.

— От имени Военно-революционного комитета, объявляю, что значит фсё! Ильич — фсё!

Временное правительство, шалом низложено, — доложил Троцкий и заплакал кровавыми слезами. — Отдельные министры подвергнуты аресту, шалом, женский батальон деморализован, шалом, расстрелян и повешен, шалом. После клубнички с матросами — революционерами их те же революционеры матросы повесили головами вниз.

В нашем зале присутствует вождь мировой революции и всего подземного царства, всех гопников и бывших убийц за справедливость Ленин, шалом, который в силу целого ряда условий не мог до сего времени появиться, шалом, в мужском костюме. В целях конспирации, конфискации, Ленин может все отменить. Можете взять его за сучок, где тут Колонтай, а у входа на четвереньках удовлетворяет матросов, ну и пусть. Проститутки нам тоже нужны

А Ильича мы выслушаем, как женщину, а потом его оденем в золотые одежды на вечные времена.

Да здравствует, возвратившийся к нам Ленин, — заревела толпа.

Аплодисментам не было конца. Все, кто еще был никем, ничем, воры, грабители и прочий нищий люд, пролетариат, желали увидеть того, кто сделал их всем, дал возможность грабить и убивать богатых.

Вождь осмелел и вылупился в женском одеянии, замотанный платком, только глаза светились.

— Снимите это дерьмо с себя, мы хотим видеть настоящего вождя! — ревела толпа, то поднимаясь, то садясь на место.

Обнажилась лысая голова, а потом Троцкий подошел, сдернул с вождя дерюгу, оставив его в майке и трусах.

— Станьте на трибуну, толпа не увидит ваше достоинство, а так останьтесь в майке, как матрос, это ведь матросская тельняшка, — шепнул Троцкий вождю на ухо.

Тут подскочила Инесса Арманд с накрашенными губами. Она принесла вождю отглаженный костюм, рубашку и галстук. Вождь тут же преобразился. Он походил на промотавшегося профессора, исполнявшего роль слуги у богатого барина: его выручала бородка.

Зал притих и готов был взорваться возгласами неодобрения, но Ленин поднял руку кверху и повторил излюбленный лозунг:

— Да здг…вствует социалистическая…еволюция. У….а, това…ищи!

Несколько матросов поднялись на сцену, схватили вождя и начали подбрасывать до потолка.

— Я уже наверху, я уже наверху…блаженства, да зд…авствует социалистическая…еволюция, — выкрикивал Ленин, но его никто не слышал.

Эсеры и меньшевики покинули зал. Эта демонстрация означала одно: мы уступаем вам власть добровольно, вешайте, расстреливайте нас, пейте нашу кровь, потомки воздадут вам должное, а мы…мы демократы, интеллигенты, которых ты, Володя, называешь говном, добровольно уходим со сцены.

30

«Горе этому народу иудейскому, ибо он скверный и вероломный и в сердце у него всякая злая хитрость. Да будет проклят этот дьявольский и вероломный еврейский народ, который живёт только обманами. Сегодня они прославляют меня только для того, чтобы отстроить их синагогу, которая была разрушена христианами. Этого, разумеется, я не буду делать, ибо Господь запрещает мне. Коран, 4-ая гл. отдела Суре Цитата: «Из-за несправедливости их, мы запретили евреям кое-что хорошее, что раньше было им дозволено, потому что они далеко отстранились от религии Божией и занимались ростовщичеством, что им запрещено, и незаконно поглотили имущество других людей. Ты никогда не должен уставать изобличать их /иудеев/ обманы. Они обманщики почти все без исключения».

ГУНТРАМ /525 — 593 гг./, король Бургундии в 561 — 593 гг. Хроники Григория Турского /540 — 594 гг./

— Товарищи! что нам теперь делать? мы победили! Вы понимаете, — мы победили! Э, ни черта вы не понимаете. Буржуазия низложена, теперь ее надо чик-чик. Дорогу пролетариату, гопникам дорогу. Дзержинский, ты возглавишь ВЧК. Какие будут предложения?

Сталин, что сидел в самом дальнем углу и был незаметным, громко произнес:

— Моя думат так: тьепер нычего не надо дэлат, толко праздноват. Три дня. Можно вино, можно дэвочка, патаму шьто в такой состояний можно наломает дров. Пройдет три дня, ми всэ войдет в норма и на трезвый голова можно рэшат государственный дэла.

— Варфоломеевские ночи во имя благополучия пролетариата должны пройти успешно, буржуазия низложена, тепе… ь она должна быть уничтожена физически. Никакой пощады эксплуататорскому классу! Это очень важно, — сказал Бронштейн. — Напор наших боевиков колоссальный, буржуи умирают с достоинством, женщины охотно раздеваются и умирают только после осеменения нашими бойцами, а в отдельных случаях пытаются поцеловать во время случки, но бойцы не поддаются на провокацию и всаживают штык в живот.

— Ее надо п…одолжить, — с радостью произнес Ленин, немного выкатив глаза. А когда он выкатывал глаза, все его соратники немедленно опускали головы в знак согласия. Это был условный знак.

Троцкий брякнул невпопад, это возбудило Ильича и привело в неадекватное состояние.

Он сомневался в своих дальнейших шагах после захвата власти, а теперь эти сомнения подтвердились с новой силой. На Варфоломеевскую ночь всей страны он пока не решался, но теперь, когда Лейба подтвердил его мысль, сомнения улетучились. А новые планы заглядывали в лоно всемирной Варфоломеевской ночи…

После успешной отправки всех буржуев на тот свет… только в этом случае революция возможна во всемирном масштабе, а дальше, все дальнейшие шаги высвечивались как его бородка в зеркале. Имущий класс должен быть полностью истреблен. Буржуи не захотят разоружаться, они могут только притаиться и ждать. Ждать удобного момента и, если этот момент наступит, возьмутся за оружие, чтоб нещадно сражаться за свои былые идеалы, привилегии и командные островки, откуда можно командовать неимущими, а точнее угнетать пролетариат.

Эта великая идея перекочевала от Троцкого и внедрилась в ум великого человека, мучила его, не давала покоя, и он впервые набрался мужества и ни с кем ею не делился. Даже с Троцким. Он присвоил себе идею Троцкого.

Но бдительное око Бронштейна, его идея уничтожить всех русских и заселить пустыню евреями, сделала его сверх бдительным, чуть ли не магом, способным предсказывать будущее.

— Ильич, дорогой, что с тобой происходит? ты нас выставляешь из своего кабинета в тот момент, когда мы все пришли на тебя молиться. Ты — гений…всех угнетенных; но что прячется за твоим самодовольством и прищуром, поделись, будь добрый, — спрашивал Лейба со слезами на глазах.

Ленин уставился на второго человека в государстве и стал сверлить его взглядом. Но Бронштейн, в ответ на эту загадочную милость тоже стал сверлить друга, не моргая глазами. Так продолжалось минут десять.

— Ладно, — сказал Ленин, сдаюсь. — Только учти…

— Все понял, никому ни слова, — ответил друг. — Эй вы, хорьки, освободите кабинет гения, мы с ним останемся вдвоем и подругами тет-а-тет.

Два гения остались вдвоем.

— Варфоломеевскую ночь, которую ты затеял в Петрограде, надо распространить на всю Россию, на весь мир, иначе революция захлебнется в крови…в нашей крови. Но как это сделать, пока до конца не ясно. Что ты на это скажешь?

— Я тоже об этом думал, Володя…Бланк, дорогой. Оказывается, мы одинаково мыслим. А как это сделать, у меня уже составлен план…После успешного проведения Варфоломеевской ночи в нашем городе, которую мы продолжим, я лишился покоя. Что дальше делать в масштабе страны? Какие первые шаги? Возможно, это продразверстка — раз, ликвидация попов, монастырей, церквей, изъятие ценностей, высылка интеллигенции, привлечении комсостава царской армии, при отказе расстреливать не только отказчика, но и всю его семью, и так без конца. Революция не знает жалости. Когда останется один пролетариат, мы им не оставим ни кусочка земли, а дадим винтовку в руки с кажем:

− На запад! пролетариат западных стран ждет тебя.

— Сопротивляющихся надо травить газом и расстреливать из пулеметов и пушек. А пролетариат превратить в рабов. Могущество Римской империи построено на рабском труде. Рабы могут многое, но им нужен вождь. Таким вождем буду я.

— Пролетариату нужен хлеб. Я сегодня черную икру ел без хлеба. Давай срочно…Гражданскую войну и невероятный напор на кулаков, интеллигенцию и прочую буржуазию.

— Да подожди. Еще не известно, удержимся ли мы? Гражданская война потом, потом, Лейба.

Это был очень важный диалог двух титанов мысли, породивший реки крови.

Настала мертвая тишина: Троцкий ждал, что скажет, теперь уже признанный гений.

Но вождь молчал. Это значило, что он сомневается.

− Ильич, подумай. Меня не будет три дня, я буду руководить Варфоломеевскими ночами.

* * *

Ленин пребывал в эйфории еще положенных три дня. Он даже решился на клубничку.

Апфельбаум (Зиновьев) притащил ему графскую молоденькую девочку, которой предстояло плавать в Неве.

− Ну, ради мировой революции последний раз. Это графская дочь, непочатая. Мне ее доставили только вчера. Я ее спросил: хочешь жить? Она дрожащим голосом отвечает: хочу, а кто не хочет.

− Тогда, − говорю ей, − ты должна переспать с вождем мировой революции Лениным. — Так что, Володя, решайся. Это сметана, это…это мед. Это тебе подарок от ЦК.

− Ну, если от ЦК, куда деваться. Я с этим ЦК измучился. Мне нужно вернуть долги…Германии, отказаться от сотрудничества с разведкой, попросить, чтобы сожгли все архивы и чтоб ни одна бумажка, свидетельствующая о нашем сотрудничестве, никому никогда не попала на глаза. Это архи важно, ты понимаешь, Гершон?

Но Гершона и след простыл. Он уже направился в подвал, где содержалась графская дочь, она была бледна как полотно, ручки и губки у нее дрожали и иногда зубки издавали тихий звук.

− Пойдем! если постараешься, значит, будешь жить. Я потом тебя возьму под свою защиту, будешь у меня секретарем, но под видом служанки, а дальше посмотрим. Ты в Бога веришь?

Она кивнула головой.

− Ну вот, твой Бог может тебя спасти.

Они зашли в шикарную приемную, не разрушенную большевиками. Сейчас она была набита народом: каждый рвался на прием к Ленину. Но Зиновьев, известная личность, растолкал всех, втолкнул графскую дочь в кабинет вождя, а сам стал в качестве стража у входной двери.

Баилих Мандельштам, будущий Луначарский рвался на прием, но Гершон сказал ему:

− Не велено пущать. У Ильича на приеме немецкая принцесса Кульмульшкиль. Речь идет о заключении Брестского мира. Поворачивай оглобли и приходи завтра.

* * *

Графская дочь Анастасия стояла у входной двери, не двигаясь с места. Она высоко держала голову и загадочно молчала. Перед ее глазами сверкала лысая голова, широкие азиатские скулы и неопределенного цвета глаза, в которых горел огонь ненависти ко всему живому на земле. Облик того, кто сейчас начнет поганить ее чистое тело вызвал у нее омерзение, но помня фразу «если хочешь жить», она гордо молчала. У Ильича бесконечно трещал телефон. Он снимал трубку, ругался матом, швырял ее, а потом снова поднимал такую же трубку из другого аппарата.

− Хорошо, хорошо, благодарю, но должен вам сказать: я уже устал от этих фальшивых поздравлений. Вы эсеры ненадежные люди. Скажите своим, чтоб меня больше не беспокоили. Да ты слышал, что я сказал, сволочь, буржуазные прихвостни.

Он бросил трубку на рычаг, вскочил и стал расхаживать по кабинету. И тут его дикий взгляд обнаружил невинные детские глаза.

− А ты что здесь делаешь? ты кто такая? Эй, Феликс Дзержинский, где ты!? Не стрелять! Я тебя передам другому дяде, он тебя накормит печеньем, а потом отпустит.

− Меня сюда привели.

− Кто?

− Не могу знать.

− Стань в угол!

Он пошел открывать дверь и столкнулся с Зиновьевым.

− Это твоя работа?

− Мы же договорились.

− Ничего не знаю, забери ее и отведи в подвал, передай Дзержинскому, он ее ждет.

− Но…

− Никаких но, не то отправлю вас вместе к Феликсу.

Но Феликс, легок на помине, уже был в дверях.

− Забери эту террористку и в расход, − приказал вождь.

— Янкель, где ты? Срочно национализировать почту, связь, правительственные здания Петрограда, захватить жандармерию, главные управления медицины, аптек и банки. А ты Феликс национализируй подвал для допросов и…расстрелов. А я с остальными членами ленинского ЦК отправлюсь приветствовать немецкие дивизии, которые сейчас окапываются на Пулковских высотах.

* * *

На Пулковских высотах произошел небольшой инцидент. На приветствие Ленина немцы ответили:

— Да здравствует император Вильгельм!

Ленин немного расстроился, но все же понял: революция вне опасности и он, вождь мирового пролетариата тоже.

31

«Судя по «Тарасу Бульбе», где «рассобачий жид» изображен во всей правде народного его понимания, Гоголь далек был от идеи не только «полноправия», но даже «равноправия» еврейского. Борьба запорожских рыцарей, наша русская «Илиада», представлена Гоголем не с турками, не с крымскими татарами, а с наиболее заклятыми врагами малорусской и общерусской народности — с поляками и евреями. Так понимал Гоголь, коренной русский человек, вынесший душу свою из недр народных. Он нашел в истории, то есть в самой природе, вековой отпор польщине и жидовству и воспел этот отпор, одобрил всем пафосом своей души»…

М. О. Меньшиков, философ и писатель

Как только Зимний дворец был взят, министры арестованы, а предатель Керенский отправился в Америку, Ленин разрешил гопникам, всему пролетариату, выпущенным из тюрем, евреям, созванным со всей Европы, и прочим наемникам, потрошить город. Хотя это уже делал Лейба Бронштейн сразу, в ту же ночь, когда было арестовано Временное правительство. *Начались Варфоломеевские дни и ночи, которые два года спустя, а именно в 1919 году достигли своего апогея.

Бандиты всех мастей, особенно питерские пролетарии, так называемые гопники бросились на имущих, как саранча. Их не надо было агитировать, достаточно было разрешить. Эти голодные вши русской нации хотели кушать, поменять одежду, занять благоустроенные квартиры, а для этого надо было лишить жизни мирно савших иущих. С ножами, вилами, косами и оружием, выданным им властью, голь бросилась в коммунистическое царство — грабеж. Это был кайф для голи и для бандитов. Они вламывались в дома, просто убивали хозяев, грабили и насиловали дочерей и жен на глазах вчерашних спонсоров ленинской террористической партии, а трупы убитых, иногда еще живых сбрасывали в Неву, освобождая квартиры для себя и прочего пролетариата. В ближайшие же дни после переворота, все, кто раньше был никем, получили полное право грабить и убивать вчерашних господ, у кого большая часть гопников находилась на службе, и занимать их благоустроенные квартиры и особняки. Гопники, всевозможные алкаши, выпущенные на свободу уголовники, приглашенные со всей Европы жиды, отдельные части царской армии, кого удалось околпачить ленинским шпикам, в бешеном темпе бросились творить кровавую вакханалию.

Возможно, в душе каждого гопника дремала веками копившаяся зависть и ненависть за былые унижения, а ненависть опиралась на зависть, — вот почему они с такой яростью кидались на вчерашних господ, на своих вчерашних начальников, работодателей, на своих помещиков и капиталистов. На селе, у кого был кусок земли и одна корова тоже становились жертвами ленинских бандитов. Трудно представить вчерашнюю служанку, которая вдруг стала госпожой, а госпожа служанкой и просила у нее пощады, снимала дорогие кольца и отдавала бывшей служанке. Но у служанки вдруг всплывала гордость и презрение, ей проще было отправить госпожу на тот свет и занять ее хорошо убранные комнаты и завладеть остальным имуществом.

Идея всеобщего равенства, эта маленькая еврейская хитрость, обнаруженная еще Мордыхаем Леви (Марксом), эта простая ясность, была той дьявольской иезуитской уловкой, тонкой петлей, в которой так просто очутилась русская нация и тут же задохнулась в этой петле. Все годы большевистского правления, со страниц всех газет, радиопередач, а потом и с экранов телевидения вещали, что октябрьский переворот − это великое благо для всех и каждого. И это благо принес Ленин. Нетрудно было убедить в этом сугубо пролетарские массы, поскольку это были представители уже другой России, России гопников.

* * *

Варфоломеевские ночи в Петрограде продолжались до тех пор, пока город был не сломлен, пока в жилых домах имущих не поселились многочисленные революционеры по несколько человек в каждой комнате, пока вся посуда не была перебита или украдена, пока на входных дверях не стоял ржавый накладной замок и не перебиты стекла. Пьяная пролетарская масса, абсолютно голая, совокуплялась, пела революционные песни, мочилась на ковры и дралась на кухне

Что творилось в городе Петра, сразу же после захвата власти большевиками, покрыто глубокой тайной.

Ленин был неплохим конспиратором и поручил градоначальнику Апфельбауму, с которым сам когда-то совокуплялся, следить, чтоб ни одна бумажка не попала в архив о том, что творилось в городе Петра. И Апфельбаум честно выполнял эту миссию. Все 70 лет советский народ ничего не знал о Варфоломеевских ночах в Петрограде. Но шила в мешке не утаишь. Теперь, сто лет спустя скромно стали раскрываться злодеяния ленинской банды, которые начались с Петрограда.

С древних времен у каждого города, да и у каждого зажиточного человек хранились запасы продовольствия на всякий непредвиденный случай, на случай неурожая, стихийных бедствий и войны. И в столице России Петрограде такие запасы были. Большевики, захватившие власть, были не слишком умные, и их вождь тоже, коль они благословили всеобщий грабеж зажиточных граждан и продовольственные запасы города. И этих запасов хватило на два года.

Собаки, которых никто не кормил, сбивались в стаи возле мертвых тел. Чтобы избавиться от убитых, большевики согнали гопников и приказали сбросить эти трупы в Неву и каналы. Трупов было столько, что они плыли по реке ещё какое-то время.

* * *

Едва окончились кровавые события с 25 по 29 октября, большевики подняли шумиху о бескровной революции в Петрограде. Это вошло во все учебники школ и вузов, в диссертации тупоголовых, марксистских ученых, представивших Ленина эдаким благородным, заботливым отцом всех детей, всех граждан, которые добровольно отказались от нажитых благ и с великой радостью вошли в коммунистическое рабство. Ложь узурпатора, кровавого маньяка просто беспредельна. О том, как вождь ходил по Петрограду пешком, как граждане пели ему гимны, что он сказал и куда посмотрел, − все это описано до мельчайших подробностей, кроме рейда вдоль Невы, когда любовался плавающими трупами.

В 1919 году продовольственные запасы кончились, в город ничего не поступало, транспорт перестал работать, топливо исчезло, население поредело. Если до переворота в Петрограде проживало два с половиной миллиона человек, то в 1919 году осталось лишь 900 тысяч, а к 1920 году 740 тысяч. Истины ради, надо сказать, что часть проживающих, кому это удалось, покидали город навсегда. Уезжали, на тележках вместе со своим скудным добром и детьми под покровом ночи, а кое-кто и за границу, но подавляющее большинство было зверски убито большевиками членами ленинской террористической организации, захвативший власть.

1919 год, когда уже большевики расстреливали невинных по другим городам, вешали священников, а храмах танцевали на лошадях и мочились на иконостас, когда травили крестьян газом, — этот год можно назвать разрухой.

В столице России не хватало самых необходимых товаров — топлива и продовольствия, лекарств, деньги обесценились, вспыхивали эпидемии, процветало воровство, обнаглели преступники — гопники. Ленин хитрил, не пытался наладить нормальную жизнь, уверял членов своей синагоги, что Петроград все равно возьмут немцы, пусть погибают капиталисты, все равно от них толку нет. Хотя уже в апреле 1918 г. председатель Петросовета и соратник Ленина Апфельбаум признал, что голодают даже рабочие, делегации которых приходят и «указывают нам… что так дальше жить нельзя». А когда тяжелое положение стало еще хуже, власть уже не способна была что-то сделать.

По бывшему Невскому проспекту [прим.: тогда проспекту 25 Октября] народ идет пешком посередине улицы, многие с салазками, все с узелками. На углах, пред советскими лавками, где выдают хлеб, стоят хвосты изможденных понуренных людей. Студентка, некая Ирина в дневнике оставила такую запись: «При ярком весеннем освещении [весной 1919] еще больше выступала вся запущенность прекрасного города и нищета его жителей»; «на улице стало много попадаться людей с опухшими от голода лицами, в сильно поношенном платье, так как лучшая одежда ушла в обмен на продукты у крестьян…»

Жизнь стала вдруг совсем непереносимой, резко наступил голод, никакого топлива не было. Казалось, что вот так и погибнут все от цинги, а то и просто от голода. А когда «наступила страшная, холодная, голодная зима 1919−1920 гг., семьи бежали при первой возможности. «Дикая столица», — говорила в 1919 г. А. А. Ахматова.

Практически прекратил работу транспорт, с большими перебоями подавали воду и электричество в дома, стояли без дела заводы. Тысячи горожан, хотели теперь лишь «спастись от уродливой жизни, «умирающего столичного города».

Удалось обнаружить воспоминания дворянки Вендрих: «Город имеет мертвый вид», «народ бледный, хмурый, исхудалый»; «на каждом шагу увидишь упавшего человека или лошадь…». Скудные пайки и баланда в столовых прокормить не могут, а цены на толкучке огромны. В результате — резкое повышение смертности: «О болезнях и эпидемиях никто не беспокоится, и даже не знают, отчего умер человек. Умирает просто, не болея, очень часто на ходу…»

Еще одно яркое описание нищеты петроградцев принадлежит баронессе Марии Дмитриевне Врангель (1858 — 1944): мемуары называются «Моя жизнь в коммунистическом раю».

Белый генерал Юденич замыслил освободить Петроград от красной чумы и двинул свои войска к Петрограду. Но силенок не хватало. Остальные белые генерали не спешили на помощь, а красные двинулись как саранча. Они оказались не только жестокими, но и мобильными, голь не желала упустить власть, да и наемники не дремали, особенно латыши. Оставалась одна надежда на восстание питерцев, но питерцы чего-то ждали. То ли надеялись на чудо, то ли были голодные настолько, что не хватило сил взять вилы в руки, толи на то, что белый генерал Юденич победит, войдет в город с победой, а они едва слышно произнесут ура. Юденичу пришлось отступить в сторону Эстонии, где его ждало предательство.

Стыд питерцев за свое головотяпство вылился позже, как это бывает на Руси в анекдот о том, что их головотяпство чистая случайность, что такие случаи играют роль в исходе крупных военных сражений. Стоило, дескать, Юденичу продвинуться еще на километр вперед или подать сигнал в виде выстрела, восстание горожан непременно началось бы. Но этого не случилось, и это привело к тому, что народ не поддержал армию Юденича.

А ведь это была последняя возможность. Вскоре город будет переименован, его имя нагло украдено у основателя Петра великого и отданно маленькому идиоту, с бегающими глазами и бородкой, приподнятой кверху, деяния которого привели к невероятному разгрому и грабежу бывшей столицы России.

32

«Этот жид был известный Янкель. Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство. Тарас вошел в светлицу. Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего позади Бульбу. Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида»…

Н. В. Гоголь, писатель

Эйфория небольшой кучки ленинских соратников, захвативших власть длилась с утра до позднего вечера 25 октября 1917 года. Выпустив известие под названием «К гражданам России» в котором сообщалось, что власть находится в руках большевиков, все ждали второго открытия «Второго съезда советов». Он открылся поздно вечером того же дня. На этом съезде были представители и других партий, но большевиков — больше всех. Представители других партий обиделись и покинули форум, и руководство этим съездом перешло в руки большевиков. Этот съезд покинул и Мартов — Цедербаум. Позже он говорил, что партии, покинувшие второй съез советов добровольно отдали власть большевикам. У ленина — улыбка до ушей. Он тут же вскочил на трибуну и произнес очередную маловразумительную речь. Коммунисты приняли ряд декретов — о мире, о земле, о власти, закрепив таким образом власть коммунистов на ближайшие сто лет. Партии, добровольно покинувшие съезд добровольно отдали коммунистам власть. Об этом несколько позже высказал сожаление Мартов.

Бездельник и балабол Ленин понял, что надо браться за работу, если хочешь стать лидером великой страны, а потом и мировой революции, которая вот-вот уже стучится в дверь. А работа предстояла колоссальная. Надо было создавать правительство, армию, грабить банки, покончить с церковью, изгнать интеллигенцию, уничтожить имущих, назначить послов, отобрать землю у крестьян и сделать их рабам, усмирить рабочий класс, усмирить ученых, поменять полицию и многое другое.

Вопрос ребром стал с Инессой. Работать и днем и ночью и ублажать молодую красотку, не хватало времени и сил. Кажется, она все ему простила и готова была разделить свою судьбу с ним, великим революционером и палачом, но…обстоятельства складывались так, что Володя стал отдаляться от нее все дальше и дальше. Он не поселил ее в Кремль, рядом с собой, он заставил ее работать подальше от себя и так же подальше от себя выделил ей жилье. Она поняла, что это конец их отношениям и заскучала, загрустила, потеряла аппетит, покой и сон.

Мало, кто знает, как чувствует себя брошенная женщина и что это для нее значит. Крест, который она несла это тяжелый крест, и чем он закончился, все знают.

А у Ленина не все сразу получалось и только замашки палача шли как по маслу. Влияние на него оказывал и варшавский бандит еврейской национальности Дзержинский. Он без труда пускал пулю в затылок любому тайному или явному врагу Ленина. Вначале Ленин радовался тому, что враг устранен, а потом привык и эти хлопки, которые нередко доходили до него из подвала стали радовать его и побуждать к новым экзекуциям.

Вопрос переезда в Москву тоже казался нелегким. Дело в том, что Петроград, столица России, был своего рода музеем Европейской культуры, но так или иначе он был связан с русской православной церковью, русскими царями, а Ленин так хотел стоять на месте памятника Екатерине Великой, но не получалось. Тогда выхдило другое: все уничтожить и дать задание скульпторам изобразить его в каждом переулке. Но это тоже не выходило: европейцы не допустят. Тогда возникло решение уехать в Москву и там обосноваться.

Кого же оставит в Петрограде? Кацнельсона? А кто будет готовить приказы, да постановления? Джугашвили? Наколбасит и никогда Петроград на Ленинград не переименует.

Во время размышлений вождя, в его кабинет, без стука, ворвался Зиновьев (Апфельбаум). Он плюхнулся в кресло и положил кудрявую голову на стол, вроде бы собирался вздремнуть. Ленин щурил то левый, то правый глаза, глядя на друга, но ничего не выходило: тот лежал без движения. И вдруг, как молотком по ушам:

— Секи!

— Что произошло, Гершон? Ты никогда таким не был.

— Понимаешь, я как-то вышел из колеи, я вне поля. У меня работы. Я хочу вешать, расстреливать, четвертовать врагов народа до последнего, а я вместо этого с бабами путаюсь. Они мне уже надоели. Умея сыше тридцати любовниц. И каждая требует денег, подарков и секса. Несколько сучек пытались откусить. Им уже головы отрубили и отдали голодным псам. Но что толку. А если бы замысел получился, ведь я, твой заместитель, мог бы умереть. А потом, что это за мужчина, которому откусили сосику во время страсти? Тебе-то хорошо. У тебя одна. Инесса…небось скромна в постели.

— Гершон, не переживай. У меня тут проблема, я ее еще не решил, но придется. Я вскорости уеду в Москву со всеми своими котятами. И никак не могу решить кго же оставить в Петрограде. Если что, если возникнет необходимость, ты потянул бы этот воз? Порядок ты наведешь. Расстреливай кого хочешь и сколько хочешь, пытай революционными методами, экспортируй, пробуй на беременных, на маленьких детях, на любовницах, трахнул и тут же штыком в то грешное место, а труп в Неву. Нам надо поменять население Петрограда полностью и заселить его пролетариатом, а потом переименовать. Кстати, как бы ты назвал город Петра?

— Ленинградом, как же еще.

— Вот видишь, а ты переживаешь, что не у дел. Только об этом молчок, конспирация.

* * *

Проводив кавалькаду соратников, разместившихся в бронированных вагонах в Москву, Зиновьевна правах богдыхана, сразу же приступил к массовому террору в Петрограде. Численность погибших невинных без суда и следствия, определить невозможно, поскольку большевики тщательно заметали за собой кровавые следы. Несколько позже появились сведения о численности населения до захвата власти и гораздо позже, после поголовного истребления. И то точные данные определить невозможно. Важно то, что сегодняшние питерцы не знают, что творилось в их городе во время и после захвата власти большевиками. Спросите любого и получите ответ: а ничего не происходило. Город был переименован и это естественно. Ленин все же облагородил Петроград.

Зиновьев был дурной человек. Его мучила одна и та же цель: догнать и перегнать. Художественные зверства варшавского бандита Дзержинского в Москве были ему хорошо известны, а положительные отзывы маньяка Ленина о деятельности Дзержинского не давали ему спать. Он часто впадал в паническое настроение. Именно это настроение объясняет те чрезмерно широкие меры репрессий, которые он применил в Петрограде и которые далеко выходили за пределы мер, примененных Дзержинским в Москве. Зиновьев пришел к этим мерам в состоянии отчаяния, ему казалось, что революция гибнет. Все это было проявлением малодушия, которое будет проявляться у него не раз, если мы проследим его судьбу…

Однажды он…попался в Литве на досмотре вывозимого багажа очередной жены Златы Бернштейн-Лилиной. Она увозила драгоценности на несколько десятков миллионов рублей». Ленин простил ему маленькое происшествие, помахав пальчиком, смотри, мол, Герша.

Зиновьев был одной из самых влиятельных фигур советского руководства во время очередной болезни Ленина (1922 — 1923) и выступал с отчетным докладом ЦК на XII-м (1923) и XIII-м (1924) съездах партии, как Ленин. Он считался одним из ведущих теоретиков компартии. Как глава Коммунистического Интернационала, Зиновьев нёс большую часть вины за неудачи нескольких коммунистических попыток захвата власти в Германии в начале 1920-х годов, но сумел сложить ответственность за это на Карла Радека, тогдашнего представителя Коминтерна в Германии.

Зиновьев принял активнейшее участие в проходившем тогда гонении на православное духовенство, которое было нужно, чтобы облегчить массовое изъятие большевиками церковных ценностей. Летом 1922 по инициативе Гершона в Петрограде состоялся знаменитый процесс над священниками. По приговору этого «суда» были расстреляны митрополит Петроградский Вениамин, архимандрит Сергий, Ковшаров и профессор Ю. П. Новицкий. Ещё несколько человек получили различные сроки лишения свободы. Все осужденные были реабилитированы.

* * *

Следует сказать, что в сравнительно небольшой ленинской синагоге, шла непримиримая борьба между волками с пейсами за сферы влияния, и за кресло вождя мировой революции, которое занимал Ленин. Практически все они выходцы из евреев, но настолько подлые и жестокие, что их нельзя причислить к еврейской нации по многим причинам. Они изменили своей нации, продали свою веру за 30 сребреников, отказались от своих имен и якобы взяли другую веру. Русские гопники были точно такие же. Венгр Бела Кун был еще хуже.

Борьба за кресла обострилась после смерти вождя — сифилитика. В этой борьбе поделил кавказец Джугашвили, такой же бандит, как и Ленин, но с некоторыми поправками, он лучше Ленина.

* * *

…В моей душе горит желание доказать, что я больше не враг вам, — писал Зиновьев в слезном письме, адресуя его членам теперь уже Сталинского Политбюро. — Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это… Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Вас и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял всё, что я готов сделать всё, чтобы заслужить прощение, снисхождение…1.12.35 г.

Любой член Политбюро знал, что Гершон ни в чем не виноват, что это просто смертельная схватка двух головорезов — Сталина и Зиновьева, но что рассуждать не велено, ибо можно самому угодить на место Зиновьева.

Сталин молчал, он делал вид, что не читал покаяние раба, вчерашнего могущественного соперника, а из соратников, судей никто не решился спросить, каково ваше решение.

Когда человек знает, что через неделю придет смерть, каждый день для него меньше часа. И для Гершона эти дни пролетели птицей. Когда наступили эти страшные минуты, Гершон стал петь древнееврейские псалмы, потом грохнулся на пол, чтоб целовать грязные ботфорты палачам.

Два палача — крепыша, один из которых должен был всадить пулю в затылок, не смогли втащить его в комнату расстрела и пришлось волочить его в любую другую комнату и там, мятущегося, вращающегося, как мышонка, выпустить несколько пуль, чтоб утихомирить.

«Поговорите с Иосифом Виссарионовичем» требовал он до последнего вздоха.

Второй член бюро Каменев с русской фамилией, как и Зиновьев уговаривал его проявить мужество и принять казнь с достоинством, но Гершон не слышал его. Та, с косой стояла над ним, как слон над червём и собиралась занести лапу, чтоб раздавить, а надежда уверяла, что это может и не случиться.

Что думал усатый, глядя в потайное окошко, как катается мячом на полу вчерашний соратник, никто никогда не узнает.

Гершон мог бы быть достоин жалости, если бы не десятки тысяч петербужцев так же мучительно не расставались с жизнью по его инициативе, в результате его невероятной жестокости и бесчеловечности. Но есть поговорка: собаке — собачья смерть.

Прежний вдохновитель Красного террора Зиновьев не только приял собачью смерть, но никто даже не знает, где он погребен. В земле? Вряд ли. На его могиле крест? Да нет же. Бывший вождь атеистического Коминтерна превратился в золу, пущенную по ветру.

Для полноты и убедительности приведем несколько цитат из корифеев никчемной науки — коммунизм:

«Необходима безжалостная борьба не на жизнь, а на смерть с изменническим, предательским по отношению к революции славянством… истребительная война и безудержный террор»

Ф.Энгельс

«Славянские варвары — природные контрреволюционеры, особенные враги демократии»

К.Маркс

«Кровавой местью отплатит славянским варварам всеобщая война».

Славянские варвары — природные контрреволюционеры»

Энгельс — Марксу

«Необходимо, учитывая опыт года гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Никакие компромиссы, никакая половинчатость тут недопустимы…»

В.И.Ленин. 23 января 1919 года.

Так, в своем выступлении на XII съезде РКП(б) весной 1923 года Николай Бухарин заявил, что русские должны искусственно себя поставить в положение более низкое по сравнению с другими, чтобы тем самым искупить свою вину перед «угнетенными нациями».

«Программное заявление Троцкого», сделанное им летом 1917 г. в

Петрограде:

«Мы должны превратить ее [Россию] в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, и не белая, а красная. В буквальном смысле этого слова красная, ибо МЫ ПРОЛЬЕМ ТАКИЕ ПОТОКИ КРОВИ, ПЕРЕД КОТОРЫМИ СОДРОГНУТСЯ И ПОБЛЕДНЕЮТ ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ПОТЕРИ КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ ВОЙН. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами. Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупения, до полного идиотизма, до животного состояния… А пока наши юноши в кожаных куртках — сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы, — о, как великолепно, КАК ВОСХИТИТЕЛЬНО УМЕЮТ ОНИ НЕНАВИДЕТЬ ВСЕ РУССКОЕ! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию — офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, агрономов, академиков, писателей!».

«Какое имеет значение «партия», то есть банда ослов, слепо верящих в нас, потому, что они считают нас равными себе…» Маркс Энгельсу от 25.02.1859: «Ну а любить ведь нас никогда не будет демократическая, красная или даже коммунистическая чернь».

Маркс (Мордыхай Леви) Энгельсу от 10.08.1869

«…глупый вздор насчёт того, как пролетариат вынужден защищать меня от той бешеной ненависти, которую питают ко мне рабочие (то есть болваны)».

Энгельс Марксу от 13.02.1851

Г.Е. Зиновьев (Овсей-Гершен Ааронович Радомышельский) прямо поставил задачу:

«Мы должны увлечь за собой 90 миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожить…»

(Северная Коммуна. 19.IX.1918).

«Троцкий, принимая делегацию церковно-приходских советов Москвы, в ответ на заявление проф. Кузнецова о том, что город буквально умирает от голода, заявил: «Это не голод. Когда Тит брал Иерусалим, еврейские матери ели своих детей. Вот когда я заставлю ваших матерей есть своих детей, тогда вы можете прийти и сказать: «Мы голодаем»

(«Циничное заявление» — Донские Ведомости (Новочеркасск), № 268/1919)

* * *

Как не мытарь свою и чью-то душу

Ты причитаниями: «Ленин деспот! Плох!»,

В него ты Веру в людях не разрушишь:

Он, как и был, в веках пребудет — БОГ!

Юрий Вербин,16.7 2015

Богоборец и предатель Родины Ленин уходил из жизни в страшных мучениях и страданиях. В полупомешанном состоянии и лишенный речи, он продолжительно и болезненно переживал агонию, пока не наступил конец. Секретарь Сталина Б. Бажанов в своих воспоминаниях дает объективную информацию, которая исходила от врачей. Он писал:

«Врачи были правы: улучшение здоровья Ленина было кратковременным. Нелеченный в свое время сифилис был в последней стадии».

«Пухлый, обрюзглый, с лицом дегенеративного азиата, Ленин никогда не был красавцем, но сейчас изгрызаемый, точнее, догрызаемый последней, судорожной хваткой сифилиса, он был отвратителен. Он, желавший, чтобы вся Россия ходила на четвереньках, сам превратился в животное, в разлагавшуюся падаль. Печать чего-то тихого, идиотского, заклеймила весь его облик. Он улыбался, как идиот, и левый, перекошенный угол рта все время точил слюною, цеплявшуюся вожжою за реденькую, лежащую калмыцкую бороденку. Он уже не мог говорить по-человечески. С губ срывалось какое-то бульканье, и нельзя было разобрать ни одного слова. Ни одной человеческой мысли, и, вообще, ничего человеческого в узеньких, мутных, заплывших глазках».

Русский писатель и журналист Н. Брешко-Брешковский

Уинстон Черчилль писал о Ленине:

«Ни один азиатский завоеватель, ни Тамерлан, ни Чингисхан, не пользовались такой славой, как он. Непримиримый мститель, вырастающий из покоя холодного сострадания, здравомыслия, понимания реальной действительности. Его оружие — логика, его расположение души — оппортунизм. Его симпатии холодны и широки, как Ледовитый океан; его ненависть туга, как петля палача. Его предназначение — спасти мир; его метод — взорвать этот мир. Абсолютная принципиальность, в то же время готовность изменить принципам… Он ниспровергал всё. Он ниспровергал Бога, царя, страну, мораль, суд, долги, ренту, интересы, законы и обычаи столетий, он ниспровергал целую историческую структуру, такую как человеческое общество. В конце концов он ниспроверг себя… Интеллект Ленина был повержен в тот момент, когда исчерпалась его разрушительная сила и начали проявляться независимые, само излечивающие функции его поисков. Он один мог вывести Россию из трясины… Русские люди остались барахтаться в болоте. Их величайшим несчастьем было его рождение, но их следующим несчастьем была его смерть».

(Churchill W.S., The Aftermath; The World Crisis. 1918–1928; New York, 1929).

33

«Евреи здесь сильно эксплуатируют несчастное население, это настоящие пиявки, рассеянные повсюду и высасывающие из населения кровь.

НИКОЛАЙ I /1796 — 1855 гг./ русский Император. Из дневниковых записей, сделанных во время путешествия по Белоруссии.

Первая мысль после захвата власти ударила в мозг раскатом грома: я должен стать другим, в моем облике должен появиться новый облик — облик государственного мужа новой, коммунистической формации. Он стал перед зеркалом в своем кабинете и стал менять выражение лица, поворот головы. Ильич выбрал прежний вид — суровый, принципиальный, оставил выражения «архи важно» и добродушное, поощрительное «батенька», и уселся в мягкое кожаное кресло.

На столе лежала горка бумаги, ждала надписи в левом верхнем углу. Он механически взял ручку и автоматически стал ставить в верхнем левом углу «расстрелять». Когда приказы, Указы уже заканчивались, у него зачесалось в брюках, ниже пупка. Выпустив ручку и расчесав то место, где кусали насекомые, он обратил внимание, что резолюция «расстрелять» поставлена на заявление своего ближайшего соратника Бронштейна и вздрогнул.

«Гм, черт. Лейба ты меня прости. Это нечаянно. Я изорву это заявление и попрошу, чтоб написал новое. А остальные заявления, пусть так и остаются. Мы же должны заниматься чисткой. Ну, подумаешь лишний десяток будет расстреляно. Мы их похороним отдельно и…и трупы сжигать не станем, пусть в земле почивают».

Сказав эту умную фразу, он сделал напыщенное, умное, неприступное лицо снова почесал мотню. Это привело к возбуждению. Вождь мировой революции возбудился, да так, что вскочил и сразу вспомнил Инессу.

«И чего я ее не поселил в Кремле, рядом с собой, а может и поселил, уже точно не помню. Надо извлечь Малькова, уж он — то точно помнит». Осмотрев свои штаны и убедившись, что они не сползают, вождь бросился в почивальни после того, как настрочил кипу всяких записок, заявлений, подлежащих неукоснительному исполнению, сделал правку всевозможных циркуляров с пометками «архи секретно».

«Гм, еще не совсем старик» — сказал он вслух и стал звать Инессу. Но Инесса не отзывалась.

— Спит, как убитая, старая хрычовка, придется поискать самому.

Он поднялся, снова почесал бородку более интенсивно и бросился по комнатам; все комнаты были открыты, и только в одной, на широкой кровати храпела Надя, задрав сорочку выше колен. Он брезгливо отвернулся и поплелся дальше. В некоторых комнатах двери были приоткрыты и, похоже, никто их не закрывал, а на столах, оставались чашки с недопитым кофе и блюдца с недоеденной икрой.

− Неужели сбежала? − задал он себе архи важный вопрос, на который не мог найти ответа. В одной из комнат сквозь открытое окно потягивало свежим воздухом, но внизу, как и положено, расхаживал часовой, словно измерял расстояние от одной колонны до до другой. Вождь присмотрелся, сощурил левый глаз и в окне узрел несколько гопников, которые тащили свежее мертвое тело, чтобы сбросить в Неву. Оно еще изгибалось, было податливым, видать только что лишенное жизни. Это было по ту сторону забора. Уже мрак и темень опустилась на землю, тянуло холодным, сырым сквозняком от Невы. У самого берега, прежде чем сбросить труп в реку, гопники опустили тело на землю и в последний раз обшарили карманы, но так как ничего не нашли, стали снимать изодранный пиджак, чтобы экспроприировать окровавленную рубашку. Выполнив свое черное дело профессионально, и не набрасывая пиджака на голое, безжизненное тело, сбросили труп в реку, а сами ушли.

− Гм, вот капиталисты дурные…, зачем было на свет появляться и мучить бедных? вот до чего дожили. Я думаю, что пролетарии сами это делают, с охотой, на добровольной основе. Большевики только направляют. В будущем человечество будет только благодарить этих энтузиастов. И советская власть начнет их возносить до самых небес. А где Инесса? А вдруг ее также раздевают и голую бросают в Неву? а ведь рано еще. Еще месяц, два, а потом и она может туда же отправляться. У нее был богатый муж, который внушал ей что-нибудь такое анти революционное? Не зря же ни одного ребенка не родила мне. Мы же не один год были вместе. Могла бы родить, паршивая подметка французского капитализма. Я даже делал намеки. Наследника, дескать… коммунистического рая на всей земле, не мешало бы произвести и бросить в массы.

Он хотел вернуться в комнату Нади, может она знает, но вспомнив ее синевшие жилы, переполненные сгустками крови ниже колен и услышав ее храп, решил вернуться к себе, провозгласил: архи скверно.

Он бы еще долго рассуждал, но глянул в форточку, а там, из-за поворота показалась сгорбленная фигура в черном, и с непокрытой головой, так похожей на голову Инессы, что он не сдержался и закричал:

− Инесса, ты?

Но видение не реагировало, оно не поднимало голову, не ускоряло и не замедляло шаги. Вождь подумал, что дама пьяная спешит к себе домой, хотя дома стояли, погруженные во мрак и нигде не мелькало ни огонька, как в подземелье.

Махнув рукой, он стал спускаться вниз по ступенькам, позабыв облачиться в женское платье. На первом этаже он увидел женщину в черном. Это была Инесса.

Подойдя ближе, достал носовой платок, чтоб смахнуть ее слезы, но она отстранила его руку.

− Именем мировой революции заходи, Инесса. Нам надо объясниться.

Она покорилась и пошла за ним следом.

− Прошу садиться. Вот тебе ручка, бумага, пиши объяснительную. Где была, с кем встречалась, какие сведения передавала французской разведке?

Не вытирая слез, она посмотрела на него в упор.

− Что вы натворили, что вы, глашатаи добра и справедливости, натворили, скажи? Город пуст, город словно вымер, Нева наполнена трупами, а твои кровавые соратники пируют который день? Это пир во время чумы. Ты этого добивался, Володя? ты удовлетворен? Когда моя очередь? Я из интеллигентной семьи, а ты интеллигенцию называешь говном. Ты уже приступил к ее ликвидации? Я…хотела бы получить пулю в затылок от тебя, а не от варшавского бандита Дзержинского. Ты меня отведешь в подвал к нему? Я буду кричать, буду сопротивляться.

− Что ты от меня хочешь, скажи?

− Отпусти меня. Я уеду во Францию.

− Подожди какое-то время. Я тут разберусь, позвоню кое- кому, вот Фрунзе, к примеру, и ты свободно сможешь уехать на наш юг, социалистический юг, к маршалу фрунзе, он твой отдых обеспечит, как английской королеве. А насчет чистки… ну что делать? тут так: либо ты, либо тебя. Революция безжалостна, она не знает слез. В конце концов, эти твои любимые буржуи, видя революционную обстановку, могли подумать, чем все закончится, и разоружиться перед партией, перед народом и сказать, бери все, забирайте наше богатство, а мы станем рабочим классом и трудовым крестьянством. Так нет же, притаились, на ночлег расположились, а на следующий день могли бы устроить шествие с флагами в руках. А нужно это пролетариату? нет, не нужно. Мы должны сделать так, чтобы дух всяких там графов вытравить из города. Мы его заселим пролетариатом. Я уже приказал всем: молчать, молчать и еще раз молчать. Родители не должны говорить детям, дети ничего не должны знать и ты должна забыть, и все мы должны забыть. Сейчас Москву тоже подчищают. Вот мне доложили, что последнее отрепье Романовых во главе с какой-то там красоткой Елизаветой Федоровной, будут сброшены в шахту. По моему распоряжению. Все! конец династии Романовых. Теперь будет династия лениных, троцких, апфельбаумов и остальных евреев, кто добросовестно служил революции. А как ты думала, Инессочка, моя дорогая? Да я и тебя в Кремлевской стене похороню, а сам в мавзолее в десяти шагах от тебя упокоюсь.

− Можно, я пойду?

− Иди, иди, только не споткнись, сломаешь ногу.

Инесса всю ночь ворочалась, все думала, как выйти из положения, в которое она попала и не находила выхода. Она все посматривала на длинную, болтающуюся от ветра занавесь. Вот, спасительница. Если ею замотать шею, закрепить узлом и на крюк, но где этот крюк? За раму и ноги вниз за окно. Третий этаж. Но ведь внизу охрана. А, на люстру. Она вскочила, сорвала занавесь, приступила к операции. Но, послышались шаги, словно кто-то куда-то бежал. Был пятый час утра. Это был он, монстр, который видит сквозь стены.

− Ты…, почему не спишь? И занавесь на полу, и ты на полу, у тебя с головой все в порядке? может вызвать врача. У меня есть врачи. Их целый взвод, в том числе и женские.

− Я… я споткнулась, хваталась рукой за занавесь и сорвала, − стала объяснять Инесса, полагая, что Ильич ничего такого не заподозрил. − И посидеть решила под окном, воздуха больше.

− Все, договорились, а теперь вставай и на кровать. Впрочем, мне придется выставить охрану. Ты слишком далеко заходишь. Ты забываешь кто я, а ты… при мне, вожде мировой революции. Еще не хватало каких-то семейных происшествий! А вдруг ты могла свалиться с окна, а это третий этаж. Эй, Бурбулис, где ты. Вот, становись на пост. Это пост номер два. Окна не должны быть открыты, а только полуоткрыты. Всякие птицы, их так много развелось в городе, их больше чем людей, они летают и сюда могут залететь. Это опасно. Это вирусы, это болезнь, это может быть холера, Бурбулис. Ты хочешь, чтоб я заразился, Бурбулис? Инессе не хватает воздуха, ее тянет к окну, но это не так, ей только так кажется, что нет воздуха. Не разрешай ей вставать, если только по маленькой нужде и то сопроводи ее до туалета и стой за дверью. В туалете ей находиться можно три…пять минут, не более того. Есть ли вопросы, Бурбулис? В таком случае спокойной ночи…, Бурбулис.

Инессе показалось, что Ильич говорил с пеной у рта. Он волновался, но фальшивил, он прекрасно знал, что она сидела под окном не просто так, он разгадал, а может, он сквозь стены се видел. Во всяком случае, теперь можно заснуть.

И Инесса спала до шести вечера следующего дня. А Ильич подремал с полчаса, а потом стал собирать команду. Он вызвал Апфельбаума, Бронштейна и Кацнельсона. Когда они все появились… чуть помятые с опухшими лицами, с небрежно повязанными галстуками и пятнами от пищи на белых рубашках, Ильич уже сидел в женском одеянии и составлял план действий четверки на сегодняшний день. Бронштейн все зевал, а потом поднатужился и громко стрельнул.

− Канонада по империалистам, товарищи, − сказал он. − Вы уже меня извините, обожрался этой ночью в бордели с проститутками.

Он еще раз стрельнул и успокоился.

− Вот что, товарищи, − сказал Ленин, поправляя платок на голове. − Все мы сейчас отправляемся в город. Ты, Лейба, немного перестарался. Ты сделал свое черное дело, так нужное революции, за одну ночь. Ты вырезал всех горожан, а трупы не убрал. Надо было разделить эту важную работу пополам. А то вышел казус. Нева не справляется, она заполнена трупами буржуев. Иностранные газетчики могут нагрянуть, все увидеть и тогда нам не поздоровится. Сейчас мы пойдем в город, чтобы самим убедиться, что творится в городе моего имени, как этого требует Бронштейн.

− Да, на хрен городу носить имя русского царя Петра, пусть носит имя Ленина.

− Давайте немного повременим. Ильич − скромный человек. Кроме того, он берет пример с меня, Кацнельсона-Свердлова… он хотел издать указ о переименовании города Екатеринбурга в город Свердловск, но я отказался.

− Да, так и было. Вот переедем в Москву, выезжаем завтра, тогда и начнем решать эти вопросы, − сказал Ленин и затянул концы женского платка, чтоб не сползал с лысины.

Внизу ждал Ская со взводом охраны.

Бандитская четверка стала путешествовать по улицам мертвого города. Но город оказался не совсем мертв. В храмах, не разрушенных большевиками, звонили колокола, внутри храмов происходили богослужения, монахини молились вдоль берега Невы над трупами убиенных. Гопники крючками на длинных шестах старались вытащить те трупы, которые были одеты и в карманах, которых могли быть деньги, а на шее и одежде украшения.

Ленин, у которого было сто пятьдесят псевдонимов, теперь называл себя Раскорякой и вел себя, как подвыпившая старуха. Гопники, свободно расхаживая по безлюдным улицам, крутили пальцем у виска при встрече с вождем мировой революции. И вождю это нравилось.

− Послушай, Апфельбаум, я тебя назначаю губернатором Петрограда. Наведи порядок. Звона колоколов не должно быть, трупы не должны валяться, Неву надо очистить, товарища Бронштейна наградишь орденом Ленина за санитарную чистку Петрограда. Да, всяких там старух в черном монашеском одеянии и попов тоже убери. Вырежи их, как Троцкий буржуев. Все, по кабинетам, товарищи.

34

«Жиды, ездят по деревням и напоив крестьян со всеми их семействами, собирают с них долги свои и похищают последнее нужное их пропитание. Пьяных обсчитывая, обирают с ног до головы, и тем погружают поселян в совершенную бедность и нищету. Всего же более упражняются в деревнях в раздаче в долги всего нужного крестьянам, с приобретением чрезвычайного росту, и потому, попав крестьянин единожды в их обязанность, не может уже выпутаться из долгу»…

Г. Р. Державин, поэт и государственный деятель

Надо полагать, что Варфоломеевские ночи в Петрограде продолжались до полного истребления представителей имущего класса. Возможно, жуткие картины побудили Ленина покинуть город мертвых и оккупировать Москву под надуманным предлогом захвата Петрограда немцами. Почему же немцы не захватили Петроград после переселения всех властных структур в Москву, кто им мешал? Кроме того, в Петрограде были сосредоточены культурные ценности, занесенные в книгу рекордов Гиннеса. По сути, большевики должны были и их уничтожить. Но храмы остались нетронутыми, памятник Екатерине Великой тоже.

Гораздо позже и Питерские святыни были осквернены и разграблены гуннами 20 века. Тонны серебра и золота вывезли в Германию в знак благодарности за бронированный вагон, в котором кучка революционеров еврейской национальности во главе с Лениным были вывезены в Петроград для совершения государственного переворота.

— Этого не могло быть! — скажут вам современные гопники, получившие психику зомби от своих родителей.

Несколько месяцев спустя, после переворота, Петроград, мертвый город, производил жуткое впечатление. Посольства и военные атташе, а также масса журналистов задавались одним и тем же вопросом: что происходит?

К сожалению, на сегодняшний день, у нас нет точных данных о мертвом городе. Большевики, как мастера лжи и тайных заговоров, тщательно заметали за собой следы. И эта работа была настолько квалифицированной, что 4–5 месяцев спустя, мало кто мог бы описать город до переворота. То, что работники посольств не оставили никаких воспоминаний о мертвом городе, вызывает удивление. Возможно, в период погромов, все попрятались, никто не выходил на улицу, никто не видел плавающих в Неве трупов, возможно, все в срочном порядке вернулись в свои страны, а потом, некоторое время спустя Ленин и его камарилья уехали в Москву. И крышка захлопнулась.

Ни один работник посольства, расположенного в России не оставил никаких следов по этому вопросу. На этом основании гопники доказывают: никакой резни имущих после переворота, не было. Богатые сами себя закалывали штыками, отцы насиловали своих дочерей и, будучи в эйфории, тащили мертвые тела в Неву, а боженька, обливаясь слезами, приказал всем бандитам срочно покинуть город и перебраться в Москву и громить ее матушку уже не в таких масштабах. И спорить с ними по этому вопросу трудно: никаких доказательств нет. Так же, как нет доказательств о трагедии тамбовских крестьян. Никто не травил их газом, крестьяне сами травились, сами поджигали дома друг другу, сосед соседу, способствуя большевистскому геноциду.

* * *

Большевистская эйфория во время захвата власти была такой силы, что становилась неуправляемой, ведь захват власти сопровождался захватом имущества богатых: любой гопник в рваных штанах, с криком с гиком врывался в богатый дом, убивал хозяев тоже упавших в безумие и тащил трупы в Неву, а сам становился хозяином богатого дома. Но так как голи было много, а Ленин благословлял не только коллективный секс, но и коллективное проживание, то в одном доме селилось много голи — каждая семья в одной комнате, и жизнь гопников становилась не такой комфортной, как им обещали.

Ленин только посмеивался, наблюдая за тем, как его замысел исполняется русскими дураками с величайшей точностью и без какого-либо возражения.

Сам же Ленин тоже решил обогащаться. Отдельный дом его не интересовал. Он решил захватить богатства страны. Уже 26 октября 1917 года захвачены банки, ювелирные магазины, кассы крупных торговых предприятий, частные кассы взаимопомощи, банковские филиалы на заводах — все было взято под контроль им лично.

Эта несложная операция проходила труднее всех остальных грабежей. Местами отстреливалась вооруженная охрана, кое-где оказывали сопротивление частные лица, где-то невозможно было найти сами хранилища золота и драгоценностей или ключи от сейфов, где-то, не думая о последствиях, отважно сопротивлялись безоружные банковские служащие и чиновники министерства финансов — люди, как правило, пожилые, ибо всю молодежь съела война и революция.

Отстреливать банковский персонал головорезы не решались по той причине, что хранение денег и золотых слитков представляли некую паутину, распутать которую сам дракон Ленин не сумел бы. Поняв, что теперь им ничто и никто не угрожает большевики, стали действовать по научному, по-ленински.

Так, 13 ноября 1917 года Ленин отдает следующий приказ: «Служащие Государственного банка, отказавшиеся признать Правительство рабочих и крестьян — Совет Народных Комиссаров — и сдать дела по банку, должны быть арестованы.

Арестованные банковские служащие это уже материал в когтях большевиков, ленинских когтях — когтях дракона. Ленин требовал открыть лицевой счет на свое имя и перевода на этот счет пять миллионов золотых рублей с последующим пополнением по требованию суммы в неограниченном количестве. Чей-либо отказ выполнить это требование считался контрреволюционным. Ленин становился вором-грабителем, он одним из первых показал пример своим рабам и всем последователям, будущим секретарям обкомов, крайкомов, как обогащаться за счет народных масс.

Мы не можем даже назвать имена мужественных банковских работников, погибших в когтях дракона, ибо ни имени, ни место захоронения в общей яме мы никогда не узнаем. Находясь за решеткой и подвергаясь нечеловеческим пыткам и издевательствам, они до конца боролись за создаваемую десятилетиями русскую финансовую систему, но ни один финансист в мире не может лично противостоять вооруженному разбою, организованному на самом высоком государственном уровне.

Полная безнаказанность и глобальная безответственность позволили расширить размах грабежа.

Национализация Государственного банка России, а также захват всех частных и коммерческих банков ломает финансовую систему страны. Как голодный клоп впивается Ленин в эту систему и дополнительным указом от 23 декабря 1917 года прекращаются платежи дивидендов по акциям и паям частных предприятий, а также все сделки с ценными бумагами. Все российские банки ликвидируются, банковское дело объявляется монополией партии в лице единого так называемого «народного банка».

С ноября 1917 года началась конфискация промышленных предприятий и имущества акционерных обществ, Путиловского завода. Разграбление национального достояния страны шло быстро, с возрастающим упорством и не ограничивалось уровнем крупных банков и акционерных обществ с мировой известностью. В азарте охотника, стремящегося не упустить добычу, пусть даже мелкую, Ленин приказывает Дзержинскому срочно взять на учет всех лиц, у кого потенциально могут находиться какие-либо фамильные ценности и сбережения.

К таким относились:

«1. Лица, принадлежавшие к богатым классам; владельцы городской недвижимости, акций и денежных сумм, а равно служащие в банках, акционерных предприятиях, государственных и общественных учреждениях. Они обязаны были в течение 24 часов (Ленин торопился) представить в домовые комитеты в трех экземплярах заявления за своей подписью и с указанием адреса о своих доходах, службе и занятиях.

2. Домовые комитеты скрепляют эти заявления своей подписью, сохраняя один экземпляр у себя и представляя два остальных экземпляра в Городскую управу и в Народный Комиссариат внутренних дел (НКВД).

3. Лица, виновные в неисполнении настоящего закона (в непредставлении заявлений или в подаче ложных сведений)… наказываются денежным штрафом до 10000 рублей. За каждое уклонение, тюрьмой до одного года или отправкой на фронт, смотря по степени вины.

4. Лица, указанные в п. 1, обязаны постоянно иметь при себе копии с вышеуказанных заявлений, снабженные удостоверением домовых комитетов, а равно начальства или выборных учреждений.

5. Эти лица обязаны в недельный срок со дня издания настоящего закона обзавестись потребительскими рабочими карточками (образец прилагается) для ведения еженедельных записей приходов и расходов и для внесения в книжки удостоверений от комитетов и учреждений…».

Как и все ленинские документы, этот составлен в полном соответствии с поставленной задачей. Доход от 500 рублей в месяц и выше бьет по купечеству, начиная от среднего, и по интеллигенции, особенно по ее творческой части — адвокатуре, журналистам, издателям. А вот недвижимость в 1000 рублей сразу охватывает всю мелкоту — владельцев крошечных лавок, охтинских огородов, домов на Выборгской. Вождь мирового пролетариата не брезговал писать иезуитские бумаги собственноручно, с неизменным ком приветом в конце. От него веет не то тифом, не то холерой, которые сметают все живое.

И вождь заканчивает свое знаменитое послание товарищу Дзержинскому знаменитым пунктом 7, с обычным блеском подтвердив свою легендарную гениальность:

«7. Лица, не подходящие под условия п. 1, представляют в домовые комитеты в одном экземпляре заявления о своем доходе и месте работы, обязуются иметь при себе копию этого заявления, удостоверенную домовым комитетом».

Что там разбираться! Грабить — так всех поголовно. К тем, кто имел глупость зарегистрироваться, а не бежать среди ночи по льду Финского залива или на юг, что было совсем непросто, сразу же вламывались с обысками. Эти обыски иногда продолжались месяцами. Взламывались стены, поднимались полы, разрушалась мебель, хозяев избивали, пытали, насиловали на их глазах дочерей и жен, истязали детей. А если что-нибудь в итоге и находили, хотя бы золотую медаль за отличное окончание гимназии, то главу семьи увозили в тюрьму (часто навсегда), а семью выкидывали на улицу…

В России, как и во всех других странах, сотни тысяч людей привыкли держать свои сбережения в банках, пользуясь индивидуальными сейфами или, как их тогда называли, стальными ящиками. В эти ящики перечислялись гонорары, дивиденды с акций, проценты с капитала и т. п. Поскольку тайна вкладов — основа банковского дела, фамилии владельцев стальных ящиков часто не были известны служащим банков. Номер шифра и номер ключа — вот все, что было известно. При захвате банков, большевики, конечно, могли бы все эти ящики взломать и вычистить, но это было примитивно. Куда интереснее было выловить и всех владельцев индивидуальных сейфов, поскольку естественно было предположить, что там хранятся далеко не все деньги их владельцев. В результате, 14 декабря 1917 года Ленин утвердил решение ВЦИК «О ревизии стальных ящиков», где говорилось:

Все деньги, хранящиеся в банковских стальных ящиках, должны быть внесены на текущий счет клиента в Государственном банке.

Примечание. Золото в монетах и слитках конфискуется и передается в общегосударственный золотой фонд.

Явившихся на ревизию немедленно арестовывали и выбивали из них оставшееся состояние вместе с душой.

* * *

Не покончив с денежной возней, Ленин вспомнил, что в Петрограде находится около 50 тысяч офицеров и это привело его в дрожь. Наверняка у каждого пистолет в кармане, шашка, которую можно привязать к левому боку.

— Фотиева! Где тебя черти носят? Ф-Фотиева! повешу, как врага народа.

Фотиева вбежала с не опущенной юбкой.

— В нулевом помещении была…, по легкому. А вы так кричите…, знаете, у меня тоже нервы.

— Ну, голубушка, я не виноват, это все империалисты, а мне их надо сокрушить. Срочно Дзержинского это польского паршивого жида.

— Пся крев, — произнес Феликс, не успев вытереть руки от крови. — Не успел дело окончить. У меня офицер, как бык здоров. Третью пулю в живот всадил ему, а он все хохочет и начинает петь царский гимн.

— Батенька, вот по этому самому вопросу я и вызвал тебя. Революция в опасности, мы можем погибнуть. Давай переключайся, батенька, ты хорошо стреляешь.

— Что случилось, гений всех народов, ангел всех гопников?

— У нас 50 тысяч офицеров…ничем не заняты. Это буржуазные прихвостни. Их надо уничтожить. Поголовно. Надо связывать веревкой по три, по четыре человека спиной друг к другу и живьем сбрасывать в море с баржи. Может у тебя другой метод есть. Любой годится, лишь бы дело шло, без волокиты, без жалости, без буржуазного гуманизма.

— Я этим заниматься не буду, я отстреливаю по сорок человек в день, у меня пальцы болят на правой руке. Лучше поручить это Бронштейну, он мастер массовых расстрельных дел.

— Нам не хватает патронов.

* * *

После полного развала армии большевиками и указа Ленина о ее роспуске, офицеры жили по домам, мечтая только пересидеть это страшное время и не думая в подавляющем большинстве о какой-либо активной деятельности. Четырех лет мировой войны было для них вполне достаточно. Но не тут-то было. Вышел указ, предлагавший под страхом расстрела на месте всем офицерам пройти регистрацию. Явившиеся на регистрацию были погружены в баржи, которые вывели в залив, и там всех утопили. Метод отправки невинных на тот свет был прост, как ленинская улыбка. Трех или четырех офицеров ставили спиной друг к другу, связывали веревками, затем бросали в воду. Но это были исключительные случаи, когда чекистам хотелось повеселиться.

Обычно просто топили или расстреливали, как классово опасных особ, ни на минуту не отвлекаясь от главной задачи — ободрать Россию до костей.

35

«Нет надобности преувеличивать роль, сыгранную в создании большевизма и подлинного участия в русской революции, интернациональных евреев-атеистов. Более того, главное вдохновение и движущая сила исходят от еврейских вождей. В советских учреждениях преобладание евреев более чем удивительно. И главную часть в проведении системы террора, учреждённого Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, была осуществлена евреями и в некоторых случаях еврейками. Такая же дьявольская известность была достигнута евреями в период террора, когда Венгрией правил Бэла Кун… Всемирный заговор для ниспровержения культуры и переделки общества на началах остановки прогресса, завистливой злобы и немыслимого равенства продолжал непрерывно расти. Он был главной пружиной всех подрывных движений 19-го столетия. Сейчас эта шайка необычных личностей, подонков больших городов Европы и Америки, схватила за волосы у держит в своих руках русский народ, фактически став безраздельным хозяином громадной империи. Нет нужды преувеличивать роль этих интернациональных и большей частью безбожных евреев в создании большевизма и в проведении русской революции. Их роль несомненно очень велика, вероятно она значительно перевешивает роль всех остальных».

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ /1874 — 1965 гг./ премьер — министр Великобритании. Из речи в Палате Представителей 5 ноября 1919 года

Карательные отряды, созданные Лениным при участии польского головореза Дзержинского и обоснованные Кацнельсоном документально в их необходимости для совершения мировой революции и создание коммунистического царства, старательно выполняли революционные функции по отлавливанию и отстреливанию представителей имущего класса всех уровней. Сюда входили старики, дети, беременные женщины, инвалиды и те, кто лежал госпиталях и больницах.

* * *

У большевиков были далеко идущие цели и планы, созданные Лениным и Кацнельсоном, будущим Свердловым — демоном революции. Ленин мыслил глобально, он мечтал покорить мир и установить всемирное коммунистическое правительство. Сначала строим социализм, утверждал он, а потом коммунизм, хотя по утверждению Бердяева, социализм — это идеология зависти. Те, кто беден завидуем имущем, те, кто ленив и не желает трудиться, те, кто промышляет воровством и разбоем, завидует богатым. И что же? Россия станет социалистической страной, а другие страны начнут ей завидовать. Хотя этот процесс можно ускорить…штыком, пулеметом, артиллерией. А для этого нужна армия. Красная армия — победительница.

— Лейба! Где ты, Лейба, красный маршал?

— Я здесь, гений всех народов, — отозвался Троцкий с кружкой пива в руках. — Горло пересохло, решил… баварским пивом побаловаться. Могу угостить. Хотишь, великий стратег? Это все от икры. Признаться, никогда не думал, что буду баловаться икрой и девочками. У нас, на западе была только каша, да похлебка из свеклы. Вот что значит революция, Ах ты мать моя родная!

— Ты мне скажи, ты всех офицеров царской армии искупал в Неве, а они там замешкались и их рыбы съели, или как?

— Да нет, Вольдемар. Порядка четырехсот тысяч в качестве эксперимента. Последние уже просились, давали клятву служить революции, и я подумал, что офицеры нам еще могут пригодиться…

— Правильно ты подумал, голубчик, ты архи важно подумал, потому, что и я, вождь мировой революции, тоже подумал. И тоже в этом ключе, революционном ключе.

— Два еврея одинаково мыслят. Это бывает очень редко, но очень метко, — сказал Лейба несколько нагловато, садясь на край стола поближе к бородке батона.

— Молчи, Лейба, когда говорит вождь. Я подумал о том, что без армии нам не удастся совершить мировую революцию. Мировую. Россия — это…, это…ерунда, мне нужен…

— Нам нужен, Ильич.

— Запад, вот кто мне нужен. Но трудящиеся западных стран не поддадутся на обычную агитацию, надо показать дуло пистолета, а лучше пулемета… это самая лучшая агитация. Следовательно, — Ленин вытянул палец в небо, — социалистическому государству нужна армия — Красная Армия, а любая армия не может существовать без командиров. Где мы возьмем этих командиров? Их негде взять. Придется привлекать офицеров царской армии.

— Так я же вам о том же долдонил, черт возьми, простите, Ленин возьми, но вы, Владимир Ильич, но вы меня плохо слушали…, вы все выражали недовольство поведением Инессы. А Инесса…пять минут и Инессы нет, нет к ней интереса, как к любой сучке.

— Лейба! Ляба! Ты забываешься. Гений всех народов не терпит возражений и…и… контрреволюционных воспоминаний о прошлом. Надо мыслить категориями будущего, маршал, то бишь, полковник.

Бронштейн вздрогнул. Так, в одно мгновение лишиться звания маршала, это…, это черт знает что такое!

— Офицеры начнут отказываться служить красным…, массово, — зло, но твердо высказал свою мысль, бывший маршал.

— Ладно, маршал, прощаю…последний раз. Бывших офицеров…, в случае отказа брать в заложники, но не их самих, а их семьи — мать, отца, сестру, брата, молодую супругу. Срок три дня.

— Я предлагаю не торопиться, ведь немецкие части расположены по всей территории России, они защищают нас от всех непредсказуемых бед, — сказал Троцкий.

— Это так. А как поведут себя немцы, кто знает? в любом случае нам нужна армия…, своя, социалистическая, красная. Но, согласен…, вернемся к этому вопросу позже. Все, бывай, маршал или полковник, — помахал пальцем Ленин.

* * *

Когда Петроград стал мешать Ленину в осуществлении его небывалых целей, он начал задумываться о том, что надо бы вернуться в Москву, ведь Петр Первый удрал из Москвы, и на то была причина, а он, Ильич, вернется в Москву и на это есть очень много причин. И одна из них главная. Если журналисты раструбят по всему миру, что творится в Петрограде, можно испугать пролетариат всего мира и мировую революцию поминай, как звали. Ведь уехать в Москву ему одному, это значит потянуть за собой всех иностранных послов, писателей, журналистов, даже американского журналиста Джона Рида, который врет, что десять дней потрясли мир. А вдруг он прозреет и станет двигаться в обратную сторону, освещать трагедию в Петрограде, это потащить за собой все министерства и начать жить по-новому, по-коммунистически. Москву там чуть-чуть придется подрезать, подправить и всех представителей западных стран поселить в хорошие квартиры, икоркой их кормить и все такое прочее.

Пока что удается сдерживать поток не нужной нам информации. Буржуазных газет пока нет, а в советских, коммунистических газетах можно написать все что угодно, даже если в мертвом городе не останется ни одного человека, можно дать информацию, что город перенаселен. Ленин вызвал Апфельбаума на беседу.

— Послушай, Гершон. Тут такое дело. Нам надо удирать в Москву. Не спрашивай меня, почему, я так решил. Сон такой приснился. Будто белогвардейцы сбрасывают нас в Неву. Для истории пустим пушку о том, что к Петрограду приближаются немцы, надо же как-то объяснить бегство из Питера. Ты остаешься здесь. Будешь заниматься заселением зияющих пустотой домов. Это должен быть пролетариат. Упаси тебя…

— Бог..

— Какой там бог, бога нет, есть я — Ленин, поэтому надо говорить: упаси тебя Ленин…, скромный человек. Так вот, упаси тебя Ленин прописать в городе, хоть одного буржуазного интеллигента, упаси тебя Ленин, понял, жид паршивый?

— Так точно, понял. Только, когда закончится эта прописка, возьми меня в Москву, к себе поближе. У меня возник замысел написать еще один труд. Он будет называться «Жиды покорили Россию». Этот труд выйдет под твоим именем.

— Посмотрим, как справишься с заданием ленинской партии, и насколько твой труд окажется идейным. Только заглавие надо изменить, скажем «Большевики освободители России, что-то в этом роде.

* * *

Апфельбаум — Зиновьев остался в Петрограде главным карателем и поклялся, что узаконит проживание гопников не только еврейской национальности, но и русских не коренных жителей, в опустевших домах и квартирах, которые занимали богатые люди и чьи трупы все еще плавают в Неве.

Была внедрена прописка в городе. Тщательно проверялись документы. Всех, кто до 1916 года проживал в Петрограде, не прописывали, на это было наложено табу.

Это обстоятельство приводило многих в изумление, и каждый хотел получить ответ на простой вопрос: почему, на каком основании? Если человек родился и вырос в этом доме, а в период смуты, спасая свою жизнь, уехал в другую губернию к родственникам, и там переждал бурю, − какие претензии к нему могла предъявить новая власть?

Но ответ можно было услышать один и тот же: буржуям в Петрограде не место. Будут ли еще вопросы? И вопросов не было. Каждый прекрасно понимал, что обстановка изменилась, что «народная» власть — зародыш фашизма, стала антинародной властью, и если ты хочешь остаться в живых или не попасть в кутузку, драпай к своей тетке в деревню и научись держать лопату в руках. А если тетки нет, никого нигде нет, к кому можно было хотя бы на время прилипнуть, спастись в трудную минуту можно было при помощи веревки.

В эту дикую акцию трудно поверить, возможно, она была в несколько облегченном виде и относилась больше к имущественному сословию. Документов, подтверждающих геноцид в Петрограде, автору найти не удалось, а вот очевидцы, точнее дети, внуки, правнуки очевидцев, свидетельствуют, что этот геноцид был. Им управлял Апфельбаум (Зиновьев), оставленный Лениным добивать коренных жителей Петрограда, когда сам Ленин со своей еврейской камарильей готовился к отправке в Москву в марте 1918 года, якобы обуреваемый страхом, что Петроград захватят немцы.

Опустошенные и разграбленные дома города Петра зияли чернотой выбитых окон, двери в подъездах всегда были открыты, из пустых квартир доносился запах разлагающихся трупов тех, кого не успели выбросить в Неву.

В учебниках по истории советского периода это не зафиксировано. Варвары хорошо заметали за собой кровавые следы, но, как правило, любое злодеяние остается в памяти тех, кому случайно удалось остаться в живых. И они рассказывали об этом своим детям, а дети своим детям, и так далее по цепочке.

О том, что Варфоломеевские ночи в Петрограде на самом деле были, свидетельствуют все обстоятельства, это не народный вымысел, о чем могли бы доказать современные историки, если бы они избавились от симпатий к великому инквизитору. А пока будем придерживаться той версии, которая в памяти народа.

Людей в полупустынном городе было очень мало. Здания в ночное время не освещались огнями, а днем зияли черные дыры выбитых стекол. Если кто и остался в живых, то боялся выйти на улицу, и оставаться одному было тоже страшно.

Один из свидетелей, некий Иван Васильевич рассказывает, что его деда вызвали знакомые, которые работали в ЧК, и он попал на Гороховую улицу. На Гороховой во дворе он видел кучу мусора. Ее разгребали чекисты, извлекая документы убитых во время погрома. Обычно, вырезав всю семью, погромщики бросались искать ценности, спрятанные в шкафах. Рядом с ценностями лежали и документы несчастных. Их тоже забирали и проверяли, а потом выбрасывали в окна во двор. Но были и такие, кто эти документы прятал в карманы так, на всякий случай.

Дворники, убирая дворы, сгребали паспорта, дипломы, свидетельства, удостоверения в кучу и засыпали мусором.

Гопники и прочий пролетариат, среди которых были и уголовники, поневоле вступившие в конфликт с новой властью, ринулись обшаривать пустующие дома в поисках любых ценностей. Они находили и подбирали найденные документы.

Когда стало ясно, что эти документы некоторые умельцы начали подделывать или просто присваивать, поступила команда проверить все дворы, все пустующие квартиры и найденные документы изъять, оприходовать, составить акт, а потом сжечь.

Поскольку в документах никаких отметок о смерти не было, то все умершие юридически считались живыми. И этим воспользовались гопники и другие представители пролетариата, промышлявшие грабежами даже в период советской власти, когда власть пыталась навести порядок в городе мертвых. Они забирали документы убитых петроградцев, присваивали себе их фамилии и, набив карманы награбленными деньгами, уезжали из страны в качестве великих ученых и представителей культуры. Так можно было скрыться от преследования новой власти за те или иные преступления.

Европа наполнилась псевдо учеными, приехавшими из России.

Но тут начался скандал. Интеллигенция, изгнанная Лениным из страны, хорошо знала не только имена профессоров и ученых, но и была лично знакома с теми или иными известными людьми. А тут на трибуну выходит быдло в грязной рубахе, нестрижеными волосами на голове, пошатывается на трибуне, так как перебрал малость и пытается донести до слушателей что-то невразумительное. Это вызывало хохот, а потом и протесты, и даже аресты фальшивых горе профессоров. На допросах бандиты-профессора признавались, каким образом в новой России можно стать ученым. Они подтверждали, что воспользовались документами убитых в Варфоломеевскую ночь.

Получился международный скандал, на который нельзя было не реагировать. Этот скандал подняли белоэмигранты в Европе. Они разоблачали большевиков, желающих показать, что научная и прочая элита перешла на их сторону.

Пришлось принять меры по отношению к этим красным новым господам. На Западе доказали, что настоящие были убиты во время Погрома Петрограда, а их документами завладели эти оборотни, которые сейчас выступают от имени невинно убиенных.

И вот тогда начались «чистки». Работникам ВЧК пришлось наводить порядок. Фальшивых профессоров отлавливали, расстреливали без учета былых заслуг. Тут и гопники, и уголовники пригодились, они помогали большевикам наводить порядок.

Это их руками Ленин и его сообщники занимались ликвидацией населения в центре города, чтобы освободить квартиры для новой элиты, чтобы избавиться от тех, кто не мог принять их власть на добровольных началах.

По свидетельствам очевидцев, чудом уцелевших в этой страшной резне, дома в Петрограде тогда стояли пустыми, в них страшно было заглядывать.

Пустых квартир было много: бери себе любую, вселяйся и живи. Многие выбирали большую квартиру и недалеко от работы, чтобы на работу ходить пешком. Некоторые утверждают, что так зарождались коммуналки, но это неверная трактовка. Учение Ленина само собой предполагало проживание коммунами.

Беднота поселялась семьями для безопасности своего быта. Если в одной квартире проживало 3–4 семьи, они в какой-то мере были гарантированы от вторжения ночных грабителей.

Тогда в Петрограде был разгул бандитизма, и налеты были каждую ночь. Одному в квартире от целой банды не отбиться. А вот когда мужчин в квартире много, то тогда отбиваться от нападений бандитов проще. То есть, появление коммуналок было связано не с уплотнением квартир буржуев, как это нам представляли, а с реалиями жизни после революции. Тогда не было необходимости в уплотнении буржуев, потому что буржуи — это горожане, жители Петрограда. А их почти всех убили во время революции, и центр Петрограда стоял с пустующими домами, которые некем было заселять.

Были и куда более сложные случаи из жизни тех, кто до переворота не успели уехать за границу, им и во сне не могло присниться, что их ждет, случайно выживших во время погромов.

Так произошло и с Софьей Абросимовой, единственной дочерью еще довольно молодых родителей. В их семье была служанка Даша, очень добрая, работящая, но несколько неряшливая девушка на год старше Софьи.

События 3–4 июля, когда большевики потерпели сокрушительное поражение, их не коснулись. Это вселило надежду и в октябре, когда большевики снова подняли голову, что на их семье эти события не отразятся. И потом никто не ожидал такой жестокой расправы над простыми людьми, кто занимал нейтральную позицию − ни за левых, ни за правых.

Софья подружилась с Машей и даже помогала ей выполнять работу по дому. Они вместе стирали, мыли полы и посуду.

− Вы только не переживайте, − говорила Даша. − Если что случится недоброе, я вас закрою в комнате на чердаке. Туда никто не заберется.

Так и случилось, как предсказала Даша.

В Варфоломеевскую ночь, когда отовсюду стали раздаваться крики и плач, Даша схватила за руку Софью, увела ее на чердак и закрыла там, а запасной ключ оставила ей на всякий случай, если не сможет вернуться и открыть ей дверь.

Пережив этот ужас, Софья оделась в одежду прислуги, накинула платок на голову и стала спускаться на второй этаж, где уже все были мертвы. Ни Даши, ни родителей, только следы крови на постелях, на полу, вывернутые шкафы с разбитой посудой.

В столовой за большим столом сидели гопники и тянули водку.

− Ты кто будешь? − спросил один гопник.

− Я убирала у хозяев, они меня кормили и давали на дорогу, когда я собиралась к матери.

− Буш у нас убирать? Теперь это обчага. Нас тут пять семей. Каждому угодить надоть.

− А где мои хозяева? − спросила Софья, едва сдерживая рыдания.

− В Неве плавают, ответил один гопник. − Чо, жалко, да? Впрочем, пойдем, мы тебя обнимем…

− Я ишшо не вылечилась, наградил меня один ухажер. Дайте лучше, я поменяю посуду: принесу чистую, а эту вымою.

Софья в страхе не знала, что делать дальше, как быть? Желание жить подсказывало ей: надо приспособиться. И она стала жить какой-то двойной жизнью, убирала, а когда менялись хозяева, привыкала к ним. И все это ради жизни. В свободные минуты уходила на берег Невы, смотрела на воду, крестилась и шептала: да будет вам эта вода пухом. Вы нашли вечный покой, а я не могу, я должна провести жизнь в страдании, я не могу сама на себя наложить руки. Прошли годы… Она прожила долгую жизнь. Уже резни не было, уже можно было жить на пенсию в своем уголке, который выделила ей советская власть, но тут началась война, вторая мировая…

36

«Собрал начальник еврейцев и говорит им: «Скажите, мерзавцы, в чем, по-вашему мнению, настоящий вред состоит?» — И ответили еврейцы единогласно — «Дотоле, по нашему мнению настоящего вреда не получится, доколе наша программа вся во всех частях выполнена не будет. А программа наша вот какова: Чтобы мы, еврейцы говорили, а прочие все молчали. Чтобы наших, еврейцев предложения принимались немедленно, а прочих желания оставались без рассмотрения. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и нежили, а прочих — в кандалах. Чтобы о нас, о мерзавцах, никто слово сказать не смел, а мы, еврейцы, о ком задумаем, что хотим, то и делаем. Вот коли все это неукоснительно выполнится, тогда и вред настоящий получится. — Ладно, — говорит начальник, — принимаю вашу программу, господа мерзавцы. С той поры вредят еврейцы невозбранно и беспрепятственно»…

М. Е. Салтыков-Щедрин, писатель

В скором времени, после захвата власти, и довольно долго длившийся эйфории, Ленин принимал генерала немецкой разведки Гофмана. Гофман, как и раньше, когда Ильич был его послушным сотрудником, тщательно и аккуратно выполнял его указания, вел себя и сейчас высокомерно и редко заглядывал в его мигающие глаза, точно так же держался и теперь, да еще сплевывал на пол, выказывая тем самым крайнее пренебрежение к хозяину кабинета. Ильич в силу своего короткого роста, подпригивал в кресле, дабы казаться выше и значительнее, но Гофман в это время сверлил его глазами, как бы намереваясь произнести: смирно, коротышка.

Короче Гофман вел себя и сейчас точь-в-точь, как в былые времена, когда коротышка Ленин был его подчиненным. Да еще громко сморкался и его глаза не останавливались на убранстве кабинета, в котором сидел Ленин, утопая в мягком кожаном кресле.

Генерал был в новеньком костюме, черном как смоль, жилетке, рубашке и галстуке, белых перчатках, пренебрежительно дергался в кожаном кресле, и…спустя несколько минут, пренебрежительно произнес:

— Приветствую, герр Цуцик, шпион и предатель Россия на Германия. Раньше моя думать: тебья повесят, как только твоя ступит на русский земля, а ты стл глава Россия, как это так, гер Цуцик? Этот кресло, в который ти меня усадил из Зимний дворец? Ти его украл, герр Цуцик? Оно принадлежит русский царь, а не шпион Германия на Россия.

— Национализировал, генерал Гофман, — произнес Ленин раздражительно. — И я вм не Цуцик, я вождь мировой революции…и…и я никогда не находился в вашем подчинении, и шпионом не был.

— Герр Цуцик! коротконогий герр Цуцик! ти есть на болшой удача. Я принес тебье зарплата за март месяц на общий сумма 35 марок, 10 пфенниг за хороший работа на немецкий разведка. Этот зарплата есть до того, как ты сел в бронированный вагон и направился на Россия для рэволушэн на Петроград. № 5 марок есть огромный сумма, герр Сусик.

— Что вы, что вы?! Никакой разведки я не знаю, — дрожащим от злобы голосом произнес Ленин. — Прошу не лепить должность гопника руководителю государства. Вчера мы были союзниками, а сегодня мы ведем войну друг с другом, генерал Гофман!

— Ти нам платить долг, генерал Цуцик, — холодным тоном произнес генерал Гофман, доставая портсигар, блестевший серебром. — Ти спичка есть? Дай спичка, Цуцик.

— Фотиева, принеси коробок генералу.

Ленин, тоже не лыком шит, только наклонил лысину и пальцем ткнул в галстук генерала, давая понять, что можно начинать беседу без предисловий, и по делу.

− Нечем платить, генерал, − тут же, первым заговорил Ленин. − Если только…я могу отдать миллион квадратных километров территории России. Забирайте Украину, русский Донбасс, там донецкий угольный бассейн. Что бы еще? право, не знаю, генерал. А, можно и весь юг вместе с Одессой и Крымом. Это предварительные условия для заключения сепаратного мира. В будущем отрежем еще кусок территории от России. Я ненавижу Россию и готов разорвать ее на кусочки.

− Германия очень нужна этот сепаратный мир. Ми измотать свое войско, свой техника, пожалюста, Цуцик, моя дорога работник на Германия, не тяни с этот сепаратный мир, ни за хвост, ни за уши. Франция, Англия на нас давить. Нас всех окружить: Россия с востока, Антанта с запада. Ми еще можем взять деньги, золотые Николаевские, сырые материалы, хлопок, масло, тонны золота, николаевские золотой рубль, вся Украина и половина Россия. Зачем так много Россия земля? пожалюста, Цуцик. Надо отработать деньга, полюченный от Германия на революция. Вот последний зарплата за твой труд, Цуцик, 35 марок, 10 пфеннинг, и приказ на твой освобождений, согласно контракт с немецкий Генеральный штаб.

− А почему Цуцик, что за Цуцик? — снова возмутился Ленин.

− Это твой кличка в немецкий генеральный штаб. Ти был мой шпион на фамилия Цуцик. Ти этот кличка не знал? И не должна был знать. Цуцик — это — во! как говорят на Россия дикая страна.

− А черт, ну хотя бы добавили — гениальный Цуцик. А теперь давайте забудем об этом, генерал.

− Ти, когда получать немецкий марка, всегда подписывался: Пуцик, − сказал Гофман. — А я в бумага писал Цуцик; этот кличка нравился немецкий генеральный штаб. И мне нравится. Если тебя тут взять за шкирка, драпать к нам, ми тебя снова зачислять и дать тебе новый кличка — Банан. Банан это тот, что там, — произнес генерал указывая на мотню.

− Не стоит, Генерал Гофман! это архи секретно.

— Сук Инесс плачет?

— Что вы себе позволяете, генерал Гофман?.

Нельзя повторять это…проклятое слово. А по поводу заключения договора, сепаратного мира, будем думать. Мои соратники категорически возражают, что с ними делать, право не знаю.

−Ти их − чик-чик.

− Гм, а с кем я буду работать? Вон Петроград − пустой город. Гвардейцы перестарались. Я согласен на мир. Только так быстро я не могу это сделать. Мне нужно месяца три, а то и четыре, господин генерал.

− Моя доложить канцлер Вильгельм.

− Через два дня мы повторно соберем Всероссийский съезд Советов. Он утвердит мою кандидатуру в качестве председателя Совета Народных комиссаров, тогда я буду обладать всей полнотой власти.

− А если твоя не утвердит, что будешь делать?

− У меня есть Дзержинский, Коба, Бронштейн, Апфельбаум, мы этот Совет чик-чик. Главное, что мы победили.

− Да здравствует дружба, Вильгельм Второй и…

− Ленин, вождь мировой революции, − подсказал Ленин.

— Уже не Цуцик.

— Нет.

— Как жаль. Их (я) так любил этот кличка. И тебя любить Германия и Америка тебя любить, еврейский американский лобби. ТИ есть брат весь жид. Давай тебе сделать кьюс (поцелуй).

* * *

В тогдашнем обществе будущий сепаратный мир, ставший достоянием общественности, был встречен в штыки. Так 12 ноября 1917 года газета «Народ», выражая свое возмущение действиями советского правительства, писала: «Ленин и Троцкий предлагают Германии сепаратный мир…. Штыком и насилием узурпируя волю народа, Ленин и Троцкий губят народ, вгоняя страну в тупик, из которого долгие годы она не сможет выбраться. Издеваясь над российской демократией, издеваясь над солдатами, рабочими и крестьянами, именем которых они сами прикрывают это позорное преступление».

Но Ленин теперь наплевал на мнение народа, над которым уже висел его меч.

В начале ноября 1917 года он от своего имени разослал во все полки, дивизии распоряжение о том, что армиям нужно готовиться к заключению сепаратного мира с Германией.

Тогда был запущен метод подсчета голосов Кацнельсоном − подделка или исправление.

Ленин 19 ноября 17 года посылает телеграмму немцам о том, что переговоры о сепаратном мире могут начаться в Брест-Литовске в ближайшие дни − 3 декабря 1917. Он старался как кухарка приготовить вкусный обед за предыдущий пряник.

Советскую делегацию на переговорах возглавлял иудей Иоффе Хаем.

Немцы считали свои потери с точностью до копейки. Они предъявили российскому правительству тяжелые условия мира. В связи с этим Ленин 23 ноября вновь созывает заседание ЦК партии.

Бурное и острое обсуждение вопроса показало, что число противников подписания условий мира с Германией больше в два раза тех, кто соглашался на эти условия. Даже шулерство Кацнельсона не помогло. Как он ни старался исправлять итоги голосования, ничего не выходило. Нельзя было исправить сотню на единицу.

Но авантюрист Ленин только расхохотался и в очередной раз воскликнул: Да здгаствует ми…овая…еволюция. И тут же, в срочном порядке, в тот же день в 3 часа ночи 24 февраля созывается заседание ВЦИК. Ленин два часа убеждал полусонных слушателей в том, что подписание договора с Германией − это спасение революции, уже завоеванной, что, следовательно, это архи важно это спасения России, социализма и коммунизма.

Делегаты, опустив головы и закрыв глаза, посапывали, и часть согласилась пойти на уступки верному другу Вильгельму Второму. И это дало возможность Ленину и его окружению путем грубого нарушения демократических принципов, подтасовок фактов и фальсификаций документов, протащить предложенную им резолюцию о принятии немецких условий мира.

И в полчетвертого ночи, Совет Народных Комиссаров постановил: условия мира, предложенные германским правительством, принять и продолжить работу делегации в Брест-Литовске.

* * *

Надо признать, что переговоры шли трудно с обеих сторон. Большевики, захватив власть в огромной стране, не могли отказаться от ее интересов. Особенно острые споры шли вокруг уступок территории в пользу Германии: немцы слишком много требовали. Ленин в это время боялся только одного, как бы его деятельность на посту шпиона не стала известна всему миру и особенно в России. Он принимает решение сменить главного переговорщика Иоффе на Троцкого.

Авантюрист Троцкий тут же, вместо переговоров, начал агитацию среди немецких солдат о вооруженной борьбе против капиталистов.

Ленин отнесся к этому положительно и даже выделил Троцкому два миллиона рублей на издание газеты «Факел» и содержание сотрудников газеты. Как же, и мирный договор будет заключен и революция в Германии произойдет, полагал авантюрист номер один Ленин. Да не тут-то было. Немцы быстро сориентировались и закрыли коммунистическую агитку.

В состав советской делегации на переговорах в Брест-Литовске находились и несколько представителей пролетариата — гопники. Согласно протоколам и воспоминаниям, участников делегации посадили за накрытый стол. Гопники тут же схватили полотняные салфетки и спрятали в карманы для чистки сапог и бросились на съестные припасы, используя для этого грязные пальцы с длинными, грязными ногтями, а вилками принялись чистить зубы. Всех спросили, кто, какое вино желает: белое или красное?

− Какая разница, лишь бы в горле щекотало, − сказал матрос Олич и громко икнул при этом.

− Мине, чтоб белое вино и тама было 40 градусов не меньше, иначе пошли вы в задницу, − произнес солдат Беляков.

Калужский крестьянин Сташков схватил копченого угря и целиком засунул в рот, с трудом откусил и прожевал, а потом достал вилку и стал ковыряться в зубах.

− Вкусно, едрёна вошь. У кого кусок газеты, завернуть остаток этой селедки не мешало бы, как думаешь, Олич?

− Просто положи в карман, неча заворачивать в буржуазные газеты, — посоветовал Олич, профессиональный дипломат.

Рабочий Обухов стал креститься, а потом запустил пальцы в большой торт, отвалил кусок и запихнул в рот и закусил остатком копченого угря.

− Дык, мы тут все аки капиталисты-эксплуататоры. Мы смело в бой пойдем…за власть советов и как один помрем в борьбе за это…

37

«Большевизм — это стремление жидов всего мира к уничтожению государств».

Джордж Смит Вильсон

Троцкий выступал на переговорах как оратор, молол всякую чепуху не по существу, стучал кулаком по столу и даже произносил: мы вам покажем. В своих пустых речах он намекал, что пролетариату Германии надо организоваться и выступить единым фронтом против буржуазии, а помощь немецкому пролетариату не замедлит явиться с оружием в руках. А немцы очень хотели заключения мира по многим причинам и прощали Бронштейну любую пошлость.

А Ленин требовал немедленно подписать мирный договор на любых условиях, но Троцкий не слушал вождя. И не без причины. Троцкий не был немецким шпионом, и ничем не был обязан Германии. Он придумал хитрую еврейскую формулировку: ни войны, ни мира. Уже накануне подписания соглашения он заявил, что новая власть распускает армию, прекращает войну с Германией, но подписать унизительный договор о мире отказывается.

Практически он сорвал подписание мирного договора с Германией в Брест-Литовске, но вернулся в столицу в качестве победителя, как сам утверждал.

Отказ большевиков от заключения договора давал возможность Германии возобновить военные действия на всех фронтах.

Оккупировав Украину, Прибалтику, Польшу, немцы угрожали Петрограду. Теперь подопечный Ленин как бы превратился в потенциального, но слабого врага. Ленин запаниковал, стал нервничать, и все время посещал нулевое помещение. Его нервная система расстраивалась еще от сифилиса. Сифилис разъедал его организм и действовал на половые органы. Это так же привело к расстройству между ним и Инессой. Его болезнь — это тайна за семью печатями, он ее тяжело скрывал.

Надежда на мощную царскую армию, которая теперь находилась в его руках, в значительной мере была деморализована…самими большевиками. Именно они разложили армию своими недальновидными поступками: братанием с противником, введением должности комиссара, партийными ячейками, возможностью поиздеваться над своими офицерами. Сделать что-либо уже было нельзя.

* * *

Ленин бросился к своим соратникам. Чуть ли не на коленях он умолял каждого из них проголосовать на очередном форуме за мир с Германией, каким бы не был он унизительным. Но ничего не выходило.

Тогда он встал и заявил:

− Если вы меня не хотите понять и поддержать, я ухожу в отставку, я слагаю с себя полномочия Председателя Совета народных комиссаров.

Соратники перепугались, перессорились. омочили штаны и даже расплакались. Как же без вождя? Как без божка, нового царя, царя гопников? Многие согласились проголосовать за заключение унизительного договора с Германией. Кацнельсону все равно пришлось подработать, подтасовать, и Ленин победил.

24 февраля с большим трудом 126 голосами против 85 удалось продвинуть положительное решение через ВЦИК.

Бронштейн сложил с себя полномочия представителя на переговорах, и Ленин назначил Чичерина.

3 марта 18 года Брестский мир был заключен, Россия продана Германии с потрохами.

Возможно, это скучно, но автору придется привести почти все пункты унизительного договора:

От России отторгались Украина, губернии с преобладающим белорусским населением, Эстляндская, Курляндская и Лифляндская губернии, Великое княжество Финляндское.

Эти территории должны были превратиться в германские протектора ты, либо войти в состав Германии.

На Кавказе Россия уступала немцам Карскую и Батумскую области.

Советская Россия лишалась армии и флота полностью. Балтийский флот выводился из Финляндии и Прибалтики, а Черноморский флот передавался Германии.

Россия выплачивала 6 миллиардов марок репараций плюс оплата убытков, понесенных Германией в ходе русской революции — 500 миллионов золотых рублей.

От России была отторгнута территория площадью 780 тыс. кв. км с населением 56 миллионов человек (треть населения Российской империи) и на которой находились до революции: 27 % обрабатываемой сельскохозяйственной земли, 26 % всей железнодорожной сети, 33 % текстильной промышленности, выплавлялось 73 % железа и стали, добывалось 89 % каменного угля и изготовлялось 90 % сахара; располагались 918 текстильных фабрик, 574 пивоваренных завода, 133 табачных фабрик, 1685 винокуренных заводов, 244 химических предприятий, 615 целлюлозных фабрик, 1073 машиностроительных завода и проживало 40 % промышленных рабочих.

В нормальном государстве Ленина могли судить как предателя национальных интересов, поскольку он фактически совершил предательство. Мало того, 27 августа 1918 года вождь народный подписал дополнительный, секретный договор в Берлине. Этот договор, подписанный Лениным, свидетельствовал о его предыдущих связях с германской разведкой, с финансированием Германией Октябрьского переворота в России.

По финансовому соглашению Россия обязалась выплатить Германии в качестве компенсации ущерба и расходов на содержание российских военнопленных, огромную контрибуцию — 6 млрд. марок (2,75 млрд. рублей) — в том числе 1,5 млрд. золотом (245,5 т чистого золота) и кредитными обязательствами, 1 млрд. поставками товаров.

В сентябре 1918 года в Германию было отправлено два «золотых эшелона», в которых находилось 93,5 тонны чистого золота на сумму свыше 120 млн, золотых рублей. До следующей отправки дело не дошло. Почти всё поступившее в Германию российское золото было впоследствии передано во Францию в качестве контрибуции по Версальскому мирному договору.

К концу года германские войска были разгромлены, а Брестский мир странами Антанты дезавуирован. Ленин пожинал плоды славы. Как же! все были против взятия Зимнего, все возражали против заключения Брестского мира, а Ленин, мудрый, предвидевший будущее, настаивал, и все вышло так, как он хотел и все пошло на пользу: Россия была спасена от захвата, власть Советов удержалась. Сознательно или вне, Ленин, как руководитель великой страны, выступил, как прфессиональный шпион и предатель, разоритель России. Пройдет еще несколько сотен лет, а он все равно останется главой государства, который подлежит суду народа за свое величайшее злодеяние — предательство. Дальше пойдут и другие злодеяния — это геноцид собственного народа. Но тут дьявол дьяволу подсобил. Зомбировав население, он обеспечил себе неприкосновенность, которая защищает его от всенародного гнева вот уже сто с лишним лет.

38

«Я советую не уничтожать евреев, а наказывать их в соответствии с их же пороками. Не было бы всего справедливее — отнять у них всё то, что они присвоили себе обманным путём? То, чем они обладают, украдено ими гнусным способом, и так как они до сих пор оставались ненаказанными за свою наглость, то украденное ими имущество должно быть снова от них отобрано. То, что я говорю, всем известно. Ибо не честным хлебопашеством, не законной воинской службой, не путём какой-либо полезной работы наполняют они свои амбары хлебом, свои погреба — вином, свои кошели — деньгами, свои рундуки — золотом и серебром, а гораздо более путём обмана и тайного скупа краденых вещей у воров, причём они ценные вещи приобретают за гроши.

ПЕТР ДОСТОПОЧТЕННЫЙ /I094 — 1156 гг./, учёный и писатель, знаменитый аббат монастыря Клюни

Грабь награбленное. Хитрая лениская уловка. Это выражение Ленин перевел на коммунистический язык. Оно звучит туманно, как все ленинские талмуды — «экспроприация экспроприации». Язык сломаешь, но ничего, пролетарии понимали одно: убивай любого, у кого есть свой дом, свое имущество, свои лошади, кто владеет землей, потому что земля принадлежит всем и никому конкретно. Это философия тех, кто хочет жить за счет чужого труда. Но не сразу можно разобраться простому человеку в этих еврейских хитросплетениях. Благо, тут же поступали разъяснительные циркуляры — убивай имущих, пользуйся нажитыми благами, занимай дом, а бывшего владельца на свалку истории. Это понимал любой пролетарий, любой гопик, любой вор, убийца, любой лодырь. Ленин уже закладывал мину под здание коммунизма, который он и его наставники Мордыхай и Энгельс выдумали в состоянии кутежа и пьянства.

Пролетариат под руководством ленинцев, став рабы, рабом духа и живя в рабстве, уже добровольно целовал кровавый зад главного рабовладельца России, уже осквернявшего Красную площадь и… полюбили это рабство. Так произошла мутация духа, сознания и не на одно поколение.

Только подумайте, вы трудились день и ночь, складывали грошик к грошику, чтобы купить кусочек земли, приобрели корову-кормилицу, а негодяи, воры, жулики пришли и отобрали у вас все и вашу жизнь тоже. Да это же царство безумия, дьявольщина. Ни один цивилизованный народ на такое не решился бы. А Россия решилась. Сказалось монгольское иго. Богомольная Россия подверглась тяжелому испытанию.

Ленин, великий знаток русского языка, ах, да он знал еще 18 иностранных языков, как нас учили в школах и институтах, мыслил более глобально, хитро, по-еврейски. Его установка легализовала грабеж ценностей, измерявшихся в сотни тонн золота, ценностей и исподволь вела к обогащению членов логова, и его самого. Сюда к этой синагоге удалось примкнуть инородцу Джугашвили, тоже склонному к грабежу. Конечно, если бы это был не урод, он мог бы хотя бы часть отдать голодающему народу. А народ умирал от голода. Масштаб мертвецов настолько возрос, что уже никого не хоронили. Сначала мясо, точнее кости отдавали собакам на корм, а потом и сами питались мертвечиной в то время, как члены синдиката с раввином во главе утопали в роскоши, обжираясь икрой.

Мы еще вернемся к этому вопросу. Бесясь от жира и сдурев от награбленных богатствах, жиды решили устроить международную торговлю ценностями. Несмотря на революционный дух, сугубо жидовская жилка торгашей, жила в каждом из членов логово. Западный бизнес сразу клюнул на эту приманку.

Не сразу обратили внимание на «легальность» сделок. Но западные журналисты не дремали и обратили внимание на то обстоятельство, что деньги, вырученные на аукционах, советские эксперты переводят не в Россию, а на счета в банках Европы и Америки. Некоторые советские продавцы брали вырученные суммы наличными, набивая чемоданы купюрами. Дело принимало всемирный размах.

Ниточка потянулась к ленинской номенклатуре, которая сразу же показала свою беспредельную распущенность и жадность. Члены ленинской гвардии жили, как правило, в старинных особняках, занимая по 10–16 комнат, обставленных дорогой мебелью, с позолотой и серебром, а столовые на первом и втором этажах, украшали драгоценными сервизами, золотыми приборами. Старинные ковры, начиная с прихожей, украшали полы. На стенах висели дорогие художественные полотна старых мастеров в массивных золотых рамах.

Шинели и косоворотки были у них чем-то вроде спецодежды. В особняках даже был сохранен старый вымуштрованный штат прислуги, дворецкие и повара.

В подмосковном Юсуповском особняке, где обосновался второй человек ленинской синдиката Бронштейн — Троцкий, трудились адъютанты из бывших корнетов, лихо берущие под козырек, щелкающие каблуками и умевшие почтительно склонять голову с безукоризненным старорежимным пробором.

Ленин, хотя и посмеивался над соратниками и их причудами, но никого не журил, поскольку и сам купался в буржуазной роскоши. Ежедневно визируя разнарядки и требования для столовой ЦК и для различных кремлевских служб, он внимательно следил за ассортиментом продуктов, куда обязательно входили три сорта икры, разные сорта мяса, колбас, сыров, дефицитных рыб, особенно любимые им соленые огурчики, маринованные и соленые (когда не было свежих), грибы и три сорта кофе.

Ленин был гурман, и в разгар небывалого голода, уносящего в день десятки тысяч человек, выговаривал Горбунову, что «икра вчера имела странный запашок», «грибы были в безобразном маринаде» и что «неплохо бы повара посадить на крюк фонарного столба за плохое исполнение служебного долга. И эта команда тут же исполнялась, ибо никто не мог ослушаться ангела тьмы.

Имение великого князя Сергея Александровича в подмосковной деревне Горки он тут же присвоил себе, как только «осчастливил» Москву своим нашествием.

Все население было изгнано из Горок демократическим путем, а тех, кто прихрамывал, отправляли на тот свет. В опустевшие деревенские домики, с промокавшими крышами, тут же поселились охранники-интернационалисты, по имени «латышские стрелки», хотя латышей там было всего около 20 человек.

Подобно французским королям Средних веков, Ленин считал себя хозяином не только жизни, но и имущества своих рабов гопников. Но, в отличие от «королей», он действовал исключительно по личному усмотрению, поскольку никаких законов в стране не существовало, да Ленин всегда был вне закона, точнее над законом.

39

«Нет надобности преувеличивать роль, сыгранную в создании большевизма и подлинного участия в русской революции, интернациональных евреев-атеистов. Более того, главное вдохновение и движущая сила исходят от еврейских вождей. В советских учреждениях преобладание евреев более чем удивительно. И главная часть в проведении системы террора, учреждённого ЧК, была осуществлена евреями и в некоторых случаях еврейками. Такая же дьявольская известность была достигнута евреями в период террора, когда Венгрией правил еврей Бэла Кун».

Уинстон Черчилль

Эту главу можно было бы назвать «Золотые запасы клана». Кто первый предложил эту аферу, сказать трудно. Она интересна с позиции неуверенности членов синагоги, что удавшийся переворот благо для каждого проходимца, с двумя классами образования. Значит, надо сделать запас, на всякий случай. Скажем, на случай бегства в ту же Швейцарию. Тащить чемодан с валютой опасное занятие даже в мирное время. Таможенники могут проверить мошну. А вот иметь в банке свою ячейку, свою нишу, наполненную золотом — просто прелесть. Любой умный человек поступил бы точно так же.

А Ленин был не просто политическим авантюристом, приказавшим именовать его гением, но и умел хранить кошелек и заглядывать в него, и считать, сколько там чего. Роскошная, сытая жизнь, которой у него никогда не было раньше, очень нравилась, и менять ее не хотелось, а тут, как по мановению волшебной палочки, появилась возможность обезопасить себя, свою семью и родственников до седьмого колена на тысячи лет вперед.

Да и члены синагоги, достигшие роскоши и благополучия нечестным путем, теперь уже смотрели ему в рот и ждали, когда он произнесет желанные слова об экспроприации ценностей принадлежащих русскому государству.

Ленин долго мучился, не спал ночами, а если засыпал, ему тут же снился голодный пролетариат с поднятыми руками и открытыми ртами, откуда исходило одно страшное слово: хлеба!

Но…жизнь одна, она коротка и то проходит в сплошной борьбе за существование. Пройдет еще каких-то сто лет, и я уйду, никуда не денешься, размышлял Ленин, расхаживая по ворсистому ковру просторного кабинета. Пролетариат простит, должен просить гения за его слабость к роскоши, за его стремление обезопасить себя в случае провала, проигрыша в стремлении завершить мировую революцию, которая осчастливила бы все человечество. Да, это архи важная мысль, ленинская мысль. Лейба, где ты? Явись немедля по архи важному вопросу. Земной бог тебя требует.

Лейба в это время осеменял очередную лапочку, причем она оказалась им довольна, верещала и требовала: еще, еще, мой пупсик. У двери второго вождя стояла охрана и никто, даже кошка не могла проникнуть, чтобы стать свидетелем сладкого греха великого человека.

Это стало причиной того, что Лейба опоздал на целый час. Ленин уже стал нервничать и посматривать в окно, не плавает ли сам Лейба в Неве.

Но Лейба явился, снял шапку-кубанку и вытер потный лоб.

— Леба! Лейба — друг, брат, второй человек в государстве, социалистическом государстве — бед-да, — произнес Ленин трагически и стал тереть пустые яблоки глаз, откуда не пролилась ни одна слеза вот уже три месяца. — В мою голову, а моя голова принадлежит всему человечеству, пришла мудрая, но тяжелая по значимости мысль, трагическая мысль, но реальная мысль. — Ленин всегда излагал свою мысль туманно, его помощники- единоверцы к этому уже привыкли. Чем туманнее, тем значительнее. Давай, давай, подумал Лейба и насторожился. — Непредсказуемо ведут себя немцы — наши друзья после заключения спасительного для России Брестского мира. Они могут в любое время, повернуть орудийные дула против пролетарской России, против нас, Лейба. При одной этой мысли меня бросает в дрожь, пролетарскую дрожь и даже трусость запускает щупальца. А наше спасение…, где наше спасение, в чем оно, Лейба? У меня голова разрывается на части, видать гениальная мысль распирает мозги и они не вмещаются в черепной коробке, но результат, в моей голове, голове гения, мысль приносит положительные плоды, то бишь, результаты; и это архи важно. Итак, Лейба, в чем, где наше спасение? — Лейба пожал плечами, покрутил головой, сплюнул на пол и растер плевок сапогом. — Не знаешь, да? Это пахнет ревизионизмом, отдушиной капитализма, но не марксизмом-ленинизмом, Лейба. И никто из членов Политбюро не знает, в чем выход, где выход. — Вождь вытаращил глаза и приблизил свою бородку к уху Троцкого. — В бегстве, в бегстве и продолжение подготовки к мировой революции. Вернемся в Швейцарию, она нас ждет, но ведь…с пустыми карманами никуда не уедешь, без материальной поддержки, без копейки в кармане, не убежишь. Нам нужно издавать газеты, журналы и самим на что-то жить. Так, Лейба?

— Истинно так, батона, — начал дрожать Троцкий.

— А у завоеванной нами России несметные богатства, тысячи тонн золота и столько же в могилах святых на кладбищах. Надо заняться вскрытием могил, извлечь ценности и пустить их на благо пролетариата. И главное, — оратор поднял палец вверх, — пролетариат — наш и мы его руководители, а посему, по сему, Лейба, мы должны открыть счета в зарубежных банках на свои имена и перевести награбленные ценности династией романовых на свои пролетарские имена, открыть свои пролетарские счета, то есть осуществить мое выражение, мой неологизм ЭСПРОПРЕИРОВАТЬ ЭКСПРОПРЕИРОВАННОЕ.

И Ленин сам себе захлопал в ладоши и про себя произнес: ай, да Володя, гений всех народов

Лейба вместо словесного поноса, простите восторга, вскочил, потом сел и снова вскочил вывалил глаза и бросился к Ленину.

— Ах ты, волк двуликий, сколько мы тебя уговаривали открыть счета в швейцарском банке на свои имена, а ты не соглашался. И вот… да ты — гений. Только гении не соглашаются, потом сдаются. Ты — наш, а мы — твои.

— Да потому что я размышлял, я первый стал об этом думать, но вам не говорил. Так что, батенька, забудьте о том, что вы меня умасливали национализировать церковные кости, то бишь, ценности и откапывать гробы так называемых святых.

Бронштейн тут же определил, что Ленин хитрит, что ему нравится присваивать чужие мысли, даже у Мордыхая Леви украл мысль, что у бедных нет родины, но все равно, важен результат и поэтому бросился к Ленину и стал его целовать с головы до ног.

— Хватит, друг, второй человек в государстве, моем государстве. Чуть яйца не откусил. А Инесса уже страдает и я не знаю, что с ней делать, куда ее девать. Хочешь, возьми, попользуйся. У меня эта штука — крючком. Ты, надеюсь, понял мою мыслю. Во всех печатных изданиях экспроприация экспроприированного принадлежит вождю пролетариата. Еще не хватало, чтоб мои ученики воровали мысли у своего учителя.

* * *

Троцкий не воспользовался машиной, он бежал пешком, чтобы собрать членов клана и сообщить им о мудром решении вождя мировой революции.

— Его тут же надо убрать на дно архивов всего мира, — завопили члены клана. Зная о Ленинском первоначальном плане перевода всех ценностей за границу во имя «мировой революции», можно утверждать: бегство планировалось заранее всеми членами синагоги, но не с пустыми кошельками, а с награбленными ценностями. Номенклатура постоянно давила на божка, что к бегству надо готовиться…практически. И Ленин сдался.

ВЧК приступило к вывозу ценностей Гохрана в свои секретные хранилища. Тот, кто хотел остаться, брал свою долю у того, кто намеревался бежать. Но власть Ленина была еще очень сильна, да и в самих ЧК и ЦК не было единства.

Мы пропустим эти дрязги, пусть эта грязь останется как материал для исследования марксистских историков, среди которых лжецы пока что составляют большинство. Пусть покопаются. Скажем лишь, что и Ленин и Кацнельсон — Свердлов не остались в стороне от золотых запасов завоеванной страны.

Только в течение одного года личные именные счета в банках Швейцарии и Америки составляли:

У Ленина — 75 миллионов швейц. франков.

У Троцкого — 11 миллионов долларов в одном только банке США и 90 миллионов швейцарских франков в Швейцарском банке.

У Зиновьева-Апфельбаума 80 миллионов швейцарских франков в Швейцарском банке.

У Урицкого — 85 миллионов швейцарских франков в Швейцарском банке.

У палача Дзержинского — 80 миллионов швейцарских франков.

У Ганецкого — 60 миллионов швейцарских франков и 10 миллионов долларов США.

Кажется, что «мировую революцию» правильнее было бы назвать «мировой финансовой революцией», вся идея которой заключается в том, чтобы собрать на лицевых счетах двух десятков человек все деньги России. Из всего этого мы, однако, делаем скверный вывод о том, что Швейцарский банк все-таки выглядел гораздо более надежным, нежели американские банки.

Золото и власть уплывали из рук Ильича. Партия и ее боевой отряд ВЧК, обтекая Ленина, зримо раскололись на два лагеря, группируясь вокруг двух мощных фигур — Троцкого и набирающего силу Сталина, олицетворявших две противоположные тенденции: сбежать с добычей и остаться, чтобы строить социалистическое государство, из которого выжаты далеко еще не все возможности.

Ленин все это прекрасно видел и делал постоянные попытки если не примирить, то, по крайней мере, снова объединить враждующие кланы вокруг себя. Но богатства России продолжали уплывать на запад и в Америку, а вожди революции продолжают увеличивать вклады на своих счетах в банках США. Так, счет Троцкого всего в двух американских банках за последнее время возрос еще на 80 миллионов долларов.

Что касается самого Ленина, то он упорно продолжает хранить свои «сбережения» в Швейцарском банке.

«У нас нет денег!», — не уставал повторять Ленин и с трибун, и в частных беседах с Алексеем Максимовичем Горьким и американскими бизнесменами. Денег нет, а голодные бунты беспощадно подавляются массовыми расстрелами. В июне 1921 года объявили забастовку голодные железнодорожники Екатеринослава. Толпу рабочих-пролетариев расстреляли из пулеметов. На месте было схвачено 240 человек. Из Них 53 были немедленно расстреляны на берегу Днепра и сброшены в воду.

Части особого назначения врываются в голодающие деревни, расстреливая всех поголовно и оформляя потом документы, что в деревне имел место «эсер о-меньшевистский заговор». По стране толпами бродят миллионы бездомных и голодных детей, потерявшие родителей во время большевистской мясорубки.

Голод распространяется, охватывая все новые территории с 35 миллионами потенциальных жертв.

А у элеваторов Петрограда, Одессы и Николаева грузятся пароходы иностранных компаний, увозящие хлеб за границу в обмен на ничего не значащие бумажные банкноты.

Ленин зондирует почву на иностранных биржах о возможности продажи русского леса на миллиард золотых рублей. Американские «концессионеры» выясняют с вождем подробности купли русских недр. Выясняются даже мелкие детали: сколько нужно платить русским рабочим на шахтах, рудниках и приисках? Американцы предлагают платить по полтора доллара в день. Ленин приходит в ужас. Ни в коем случае! Ни цента! Мы сами заплатим! По десять центов хватит. Вы, господа, не беспокойтесь.

Американцы чувствуют какой-то подвох. Там, где денег никаких не берут, явно пахнет мошенничеством, — гадким, коварным, неприемлемым.

А страна продолжает вымирать от голода. Гениальное пред виденье Ленина о «хлебной монополии» дает самые блестящие результаты. Создается возможность полностью выморить голодом основу мелкобуржуазной идеологии — крестьянство. Это даже эффективнее расстрелов. Обезумевшие от голода толпы штурмуют хлебные склады. С вышек без предупреждения косят пулеметы, расстреливая всех и каждого, кто в последний раз глотает воздух.

* * *

Список тех, кто увеличивал свои вклады в иностранных банках, постоянно увеличивался и только фамилия Свердлова нигде не высвечивается, а у него были колоссальные возможности. Что он не брал, не грабил? Он чист? Да нет, Кацнельсон не отставал от других грабителей казны, он оказался держателем алмазного фонда, хранил золотые слитки у себя дома, в специальном сейфе, обнаруженном спустя 16 лет после его смерти Сталиным.

40

«Евреи стремятся создать всемирную республику, тогда они будут властелинами мира. Мы более всего на свете боимся евреев и не пускаем их к себе. Мы видим, как они завладели Америкой и Европой. Можно сказать, что в их руках скопились все богатства мира. Война в значительной степени зависит от евреев, благодаря скоплению капиталов в их руках. Они играют мировыми рынками, как мячиками. Мы это увидели во время войны. Россия была сильна и крепка духом, пока её не расшатали евреи. Евреи разрушают Россию, они расшатали её устои патриотизма. Они разрушили Францию и другие европейские государства».

Мобучум Окума Сигэнобу

Захватив власть при помощи гопников, наемников, разношерстного криминала, выпущенного из тюрем, евреев, созванных со всей Европы и помощи немцев, да американцев, большевики не знали, что делать дальше. Как всякие бандиты, революционеры начали с грабежей и убийств столичной Петроградской элиты и всех, кого можно было причислить к классу имущих.

В любой бандиткой группировке есть вождь. Таким вождем в так называемой революционной интернациональной группировке, был Ленин.

То, что Ленин был несравнимо жестоким человеком, можно объяснить состоянием его воспаленного мозга. А как объяснить, почему остальные члены ленинской партии проявляли жестокость к поверженным? К тем, кто добровольно сдавался на милость победителей? Евреи всего мира молчат. Они молчаливо открещиваются от своих прыщей на собственном теле. И правильно делают. О русском пролетариате говорят очень редко, а если говорят, то только в положительном ракурсе. Они, дескать, были бедные, униженные, ничего у них е было, а у богатых было все. Почему бы не поделиться? Ленинская партия сказала: мы возьмем, отберем все силой оружия. И отбирали по звериному, по первобытному, и все равно не разбогатели. Для того, что бы страна была богатой и каждый ее ражданин ни в чем не нуждался, нужно рудиться. Коммунисты же трудились языком, причем этот язык был кривой.

Возможно, евреи, объединив русских, принесли бы извинения русскому народу за кровавую вакханалию, устроенную сородичами в начале 20 века, да русские рабы, в чьих генах укоренилась эта рабская психология, сами никак не разберутся, то ли это благо, то ли следует еще раз вернуться в ленинское царство. А вдруг удастся построить коммунистический рай на фоне загнивающего капитализма?

В замороченных мозгах не может проснуться тот факт, что бог наказал евреев за их злодеяния. Спустя энное количество лет появился Гитлер, который резал евреев как капусту, просто так, за то, что они евреи. Это Божья кара за их злодеяния на русской земле, за массовое уничтожение детей, больных, лежащих в больницах и госпиталях, за сжигание живых, травлю газом, за массовые расстрелы безвинных, за разрушение церковных храмов. Один полу еврей, полу калмык Ленин остался вне возмездия. Наоборот духовные рабы уложили карателя в Мавзолей и молятся на него, лижут ему кровавый зад и считают его за своего благодетеля.

* * *

До захвата власти, Ленину жилось достаточно комфортно, сытно и весело. Еще бы! две жены, одна из которых в качестве служанки, престиж лидера партии, который пописывает по одной статейке в неделю в одну страницу, а то и книги… которых никто не может понять, а это признак гениальности, или вкус клубнички на стороне.

А тут, в этой огромной стране, где беспрерывно льется кровь, где кажется, что царское кресло все время шатается, где все ждут распоряжений, указаний и именно от него, — это просто какой-то содом.

Вдобавок ко всему, у вождя ничего не было за плечами, кроме политической трескотни, да всяких интриг.

Он, практически, нигде не работал, абсолютно не разбирался в экономике и сельском хозяйстве. Ученый люд для него представлял непримиримого врага, а интеллигенция, по его меткому блатному выражению — говно.

Русские цари были лидерами своего отечества, пусть не у каждого все получалось, но, как правило, они приумножали богатства России, присовокупляли земли, вели освободительные войны, а Ленин все уничтожал, разбазаривал, умудрился уничтожить генофонд России, дал власть голи и думал, что будущие поколения будут бить ему поклоны в течение тысячелетий. В какой-то степени он не ошибся.

Он был обычным болтуном, неудачным писакой, оставившим после себя труды, в которых трудно было разобраться, о чем же там идет речь. Его команда, состоящая из одних евреев, была ничуть не лучше во всех отношениях, − все они вместе взятые годились для карательных операций, но никак не для того, чтобы возглавлять страну и вести ее к процветанию и прогрессу наряду со странами западной Европы и Северной Америки.

* * *

− Янкель, ты у меня умный человек, поройся в царских бумагах, изучи структуру правительства, все подразделения министерств и ведомств, переименуй где в этом есть необходимость, так на народный лад, под рабоче−крестьянскую психологию и сформируй правительственный орган во главе со мной, ну, скажем «совет народных комиссаров» сокращенно СНК. Сколько времени ты на это потратишь? Тебя я тоже туда заберу, Янкель, − сказал Ленин, пожимая руку Кацнельсону.

Так, 9 ноября 1917 года был создан СНК.

В тот же день в Смольном было проведено первое заседание еврейского правительства. Ленин сидел за столом президиума в одиночестве и давал не то накачку, не то проводил инструктаж, трудно было понять, но все слушали, в рот воды набрав.

− Это наш большой совет министров, состоящих из одних евреев, русских дураков здесь нет, хотя нам придется ввести хоть одного для затравки, он у нас будет дрова таскать, печь топить, карандаши точить и подносить бумаги. Евреи хоть и умный народ, но все, здесь сидящие и гладящие на меня, как баран на новые ворота, ничего не понимаете в той части, которая требует неустанной работы. Нам надо руководить фабриками, заводами, сельским хозяйством, вот ты, Протиан, жил в деревне? жил. Быть тебе комиссаром земледелия. Еврей Линдер, ты, кажется, работал счетоводом. Два плюс три, сколько будет?

— Шесть, — произнес Сеня с гордостью.

— Правильно. Быть тебе Комиссаром Государственного контроля. Пойдем дальше. Троцкий. Троцкого все знают. Он назначается комиссаром Армии и флота. Баилих Лунацарский, назначаешься комиссаром народного просвещения. Протана — в первый класс. Внушить ему, что 2+3 равно 5, но никак не шесть. Арифметику от одного до десяти весь пролетариат должен знать как свои шесть пальцев.

— Пять, Ильиц, пять пальцев, — поправил Луначарский в затмении.

Комиссар Шпицберг. Еврей, кем ты хочешь быть?

— Дзержинским номер два.

— А ты, Мойша, кем ты был до революции, скажи?

− Я торговал, потом заведовал торговой лавкой.

− Ну, вот быть тебе наркомом по торговле. Фотиева запиши.

− Я буду отстреливать непокорных… из−за угла.

− Но ты же уже гусский, − сказал Фроем, будущий министр путей сообщения, − а гусские стреляют в упор.

− Владимир Ильич, я со всеми проведу инструктаж. Предлагаю утвердить Мойшу наркомом торговли.

− Утверждается. Фроем, ты хоть раз в жизни на поезде катался?

− Катался, но билет в кассе никогда не брал. Я катался зайцем.

− Фроем Бурлакоманштейн утверждается наркомом путей сообщения народной федеративной республики Украины, то бишь России. Дальше, друзья. Лейба, берись за иностранные дела.

− Иносранные, иностранные! новое пролетарское слово.

К вечеру СНК был сформирован. Он состоял из 98 % евреев.

Ленин произнес напутственную речь и ответил на вопросы, в том числе и чисто бытового характера. У некоторых членов было по пять жен и по трое детей от каждой. Члены кнессета жаловались на жен. Они все время конфликтуют, и каждая требует особых прав. Не хватает комнат, в богатых домах случаются перебои с продовольствием и… когда все жены требуют любви в одну и ту же ночь, нет сил на их удовлетворение.

− Гм, батенька, я готовлю указ о свободной любви, свободном деторождении от разных отцов. Ребенок не должен знать конкретно своего отца, у него должен быть один отец, это я, Ленин. Поэтому, отсюда следует, что ваша третья или четвертая жена может и должна пригласить к себе в кровать любого мужчину из пролетарской среды и пусть на здоровье, собственное здоровье и здоровье нации, скрещиваются, соединяются, плодятся, аки зайцы в гнезде. И это архи важно, товарищи. Вот мне тут докладывают, что по безлюдному Петрограду молодые люди гуляют в обнаженном виде. Это свобода. Надо заняться этим вопросом более детально, но, к сожалению, не хватает времени. Эту проблему мы вынуждены отложить на 18 год, а возможно и на 19. Все свободны. Члены Политбюро немного задержитесь. Да здравствует мировая революция!

41

«У жидов нет своей родины. Они нечто общеевропейское, космополитическое. Они номады. Придавите одного жида, и со всех сторон раздастся крик».

Бисмарк Отто фон Шенхаузен

Политбюро управляло всем и всеми. Ленин утверждал свои идеи на Политбюро, потом дублировал их на СНК.

− Товарищ Троцкий, надо браться за создание Красной Армии. Я вначале думал, что обойдемся вооружением народа, но вы меня переубедили.

− И я с Троцким, − сказал Каменев.

− И я тоже с ним, − подтвердил Крестинский, махровый польский еврей.

− Моя будет думат. Я с Лэнын, − выдал Джугашвили и хитро улыбнулся.

− И я за армию, − сказал Гершон Апфельбаум отныне Зиновьев.

Бухарчик и старичок Калинин уже посапывали и даже слюну не слизывали языком. Они видели сны, хотя их товарищи развели бурную дискуссию, стоит ли брать целый квартал в заложники, если в этом квартале пропал красноармеец.

Ленин быстро привел политбюро в порядок, и все голосовали, так, как он хотел.

* * *

Он был сварливым, склочным человеком, не терпящим чужого мнения. По всей вероятности, соратники не столько уважали, сколько побаивались его.

И, тем не менее, все выходило как-то так, что он для них стал сварливой наседкой, а они все вокруг него всего лишь цыплята. Никто не мог оспорить его выдающиеся поступки, его энергию, его стремление добиться того, чего он задумал. Именно он вошел в доверие к немцам, правда через Парвуса, и они поверили ему, именно он выхлопотал бронированный вагон и посадил их всех, чтоб перевезти в Россию через территорию воюющий страны с Россией. Именно он, вопреки мнению большинства, проявил хитрость и изворотливость, и даже подлог, чтоб начать штурм Зимнего. Благодаря именно ему, Германия выделила свыше 50 миллионов марок на переворот в Петрограде.

И переворот удался, и неограниченная зарплата была у каждого революционера, в том числе и любого западного убийцы, выпущенного или сбежавшего из тюрьмы. И пейсы не надо было прятать.

Наседка была кусачей, крикливой, непредсказуемой, но без наседки − ни воды, ни пива.

Так получилось и с заключением сепаратного мира с Германией. Захваченная, а точнее подобранная власть большевиками, была спасена. А с инакомыслящими можно было проводить любые эксперименты. Если так продолжится, то наседка под именем Ленин, превратится в божество, пока что для пролетарских масс. Остальные массы подлежат ликвидации как класс. И это уже произошло, слава Богу, то бишь Ленину.

А пока Ленин с пеной у рта доказывал своим соратникам о том, что надо немедленно ввести жесткую дисциплину и рассчитываться с власть имущими при помощи пистолета или веревки. Здесь поддержка была всеобщей.

Это радовало Ленина и вдохновляло его на новые подвиги. Пока Россия отбирала у крестьян продукты для отправки в Германию по сепаратному миру, головорез Дзержинский уже пускал пули в затылок невинным.

Ленин обычно спускался в подвал, когда отстреливали молодых графских дочерей. Обычно после получения пули жертвы вздыхали, наклоняли голову набок, Феликс снимал дорогие украшения с окровавленной шеи, смывал с них свежую кровь и отдавал вождю мирового пролетариата в качестве сувениров. Ленин тихо произносил: да здравствует мировая революция, клал в карман золотые украшения и возвращался в свой рабочий кабинет.

Мало кто поверит в эту слабость вождя, ценности теперь его мало интересовали, ему больше импонировала музыка выстрела, переход жертвы в вечность и то, что он так легко мог завладеть, то есть экспроприировать, ограбить награбленное как он любил выражаться.

Удовлетворенная выполнением обязательств российской стороной, Германия назначила Мирбаха своим послом в России. Мирбах тут же подружился с Лениным и вскоре передал ему три миллиона марок в виде подарка от кайзера. Ленин решил завербовать в Красную армию хорошо обученных и дисциплинированных австро-венгерских и немецких военнопленных. В будущем из венгров вылупится головорез Бела Кун.

Ленин захватил власть, точнее, дорвался до вожделенной власти, о чем так мечтал с юношеского возраста. И это ему удалось легко и просто как поцеловать Инессу. Ни один из участников его команды не пострадал, так что он, пожалуй, зря переодевался в женское платье, да пребывал какое-то время в подвале в обнимку с Бронштейном, лежа на полу с замотанной головой в день штурма Зимнего дворца. Ничем не оправданная предосторожность оказалась напрасной, но необходимой. Для успокоения больных нервов, подавления страха, как постоянного спутника вождя мировой революции. Мало кто знает, что Ленин был очень осторожным, если не сказать трусливым, он ни разу не появился на поле сражения, хотя бы в окопе. Он моментально переодевался в женское платье, менял парики, брал в руки костыль и ходил, полу согнувшись, лишь бы его никто не узнал… Трусость — основной признак людей, воображающих себя гениями. Они очень боятся, что человечество без них осиротеет, свалится в яму и что некому будет выщать его из этой ямы. Ленин доказал это как никто другой из политиков. Достаточно обратить внимание на завещание Ленина, когда он понял, что надо уходить и уже видел ту, с косой у себя на пороге. Он перелопатил всех наследников, но никого не рекомендовал на свое место. А мог бы. Чем плохая жидовка Землячка, которая в первый же день расстреляла без суда и следствия около 3 тысяч русских соколов. Или, скажем головорез Дзержинский, мастер стрельбы в затылок, или самый скверный жид Бронштейн. Но никто не подошел.

* * *

Ленин первый выступил в роли кабинетного командующего. Это был хороший пример для будущего генералиссимуса Сталина, кабинетного генералиссимуса: коммунистические вожди слишком высоко ценили свою жизнь, чтобы подвергаться малейшему риску.

Он, правда, несколько изменился. Все больше проскальзывал его волчий взгляд на своих соратников, которых он вдруг возненавидел. И подчиненные, члены бюро изменились: все больше гнули головы перед новым мессией, все не увереннее ступали по мягким коврам, направляясь к коротышке по тому или иному вопросу.

К примеру, Апфельбаум (Зиновьев) возомнил себя пророком, эдаким апостолом новой коммунистической формации.

Когда на Политбюро была одобрена установка вождя о том, что мало взять власть, ее еще надо удержать, а удержать можно только при помощи штыка, да виселицы, и это должно применяться повсеместно, Апфельбаум заметил, что вождь улыбается и, следовательно, с ним можно поговорить по душам, − попросил Ильича остаться для важно разговора.

− Пусть эта свора уматывает, а ты Апфельбаум, докладывай, зачем просишь остаться? Кстати, и это архи важно. Мое Политбюро состоит из одних евреев с неблагозвучными фамилиями, а это ни в какие ворота не лезет. Вы все должны стать гускими. Потом я разрешу каждому из вас назвать один город своим именем. Вот Кацнельсон стал Свердловым. Один из городов на Урале будет носить это имя.

− Руководить государством оказывается куда труднее, чем прогуливаться по курортам Европы, да пописывать мало кому интересные, хоть и мудрые статейки, навеянные заоблачными мыслями в произведениях Мордыхая-Маркса, Энгельса, да баловаться клубничкой с проститутками. Здесь уже не до проституток, Гоша. Даже Инесса для меня на десятом месте.

— Рассказывай, давай, Гоша.

42

«Эта проклятая раса, не имеющая более своей родины, своего правителя, живущая паразитом среди наций, притво-ряющаяся, что признаёт их законы, но послушная в действи-тельности лишь своему богу Грабежа, Крови и Ненависти, выполняющая повсюду хищную миссию завоевания, которую возложил на неё этот бог, устраивающаяся в каждом народе, как паук посредине своих сетей, чтобы подстерегать свои жертвы, высасывать кровь из всех, жиреть за счёт чужих жизней».

Эмиль Золя

− Знаешь, Володя, я тут вспомнил. У Иисуса Христа было 12 апостолов и только четыре оставили о нем воспоминания. Одним из апостолов хочу быть я, Зиновьев, но не Апфельбаум; вторым пущай будет Бронштейн, третьим — Цедербаум. Еще одного надо подыскать. Надо же тебя увековечить. Пройдет тысяча лет, а тебя будут узнавать по нашим описаниям. Будь ты у нас Христом Богом. А чего? Мои древние земляки Христа распяли, а тебя никто не будет распинать. И город, в котором мы сейчас находимся, должен носить твое имя.

− Идея хорошая, весьма хорошая и это архи важно, но давай немного повременим.

Я начну вести подготовку, надо же этих русских дураков призвать к порядку, потом… мне надо отослать…Инессу, но так, чтобы она больше не вернулась. Насколько я знаю, Христос, вообще, не был женат, а у меня две клуши и обеих я ненавижу, ты понимаешь, Апфельбаум или Зиновьев? Только ты молчи. Это архи важно. Вождь, захвативший власть, сразу же столкнулся с многочисленными трудностями. Он никогда не работал на производстве, не держал молоток в руках, не занимался крестьянским трудом, нигде не служил, никем не руководил и поэтому какой-либо жизненный опыт у него начисто отсутствовал. Руководство страной было таким же туманным, как и произведения его кумира немецкого еврея Мордыхая. Ему досталась скрипка, которую он никогда раньше не держал в руках. Честно говоря, Ленин был совершенно негодный руководитель. Впрочем, его команда тоже.

Но у Ленина было одно не о темное качество — качество палача и головореза, в основе которого лежит жестокость. Если заставить отца с матерью, чтоб лезли на крышу, когда дом горит и, встретив неповиновение, тут же расстрелять их, дорогих и незаменимых, обезумевшие от страха дети, начнут выполнять любой приказ.

Так и Ленин поступил с народом: повесил, изгнал, перестрелял около пятнадцати миллионов человек с учетом политической лжи за свое короткое бесчеловечное кровавое правление. И странно, позже на крови ему стали воздвигать памятники, считая его гением.

— Товарищ Дзержинский, переворот мы сделали, власть в наших руках, а что делать дальше? — спросил Ленин руководителя ВЧК.

Дзержинский пожал плечами. Еще сопротивления не было как такового, голод только начинался, остатки армии занимались мародерством, костер только тлел, но еще не полыхал. Поэтому второй головорез пожал плечами.

— Ну, кто же знает, что делать, черт бы вас всех побрал! — вскипел вождь. − Надо послать несколько революционеров к Плеханову и крепко его напугать. Пусть сделают у него обыск и если найдут пистолет или другое оружие, скажем, бомбу или даже кухонный нож, гораздо большего размера, чем требуется для кухни, пусть пригрозят арестом, нет, расстрелом, нет, повешением. Или пускай повесят его в собственной квартире. Повисит старичок и отдаст Богу, нет, не Богу − черту душу. А если этого не сделать и это архи важно, то я хочу, чтоб этот старик горе-теоретик марксизма убрался из России к чертовой матери. Ко всем чертям собачьим, куда-нибудь подальше… в Польшу, нет, не в Польшу, Польша слишком близко от нас, вернуться может. Тогда пусть в Африку. Мы Африку не скоро освободим. Пусть там сидит. Ишь, дед паршивый, интеллигент вонючий. Вся русская интеллигенция − говно, но это дерьмо надо убрать, а то от него дурной запах. Пролетариат не выносит подобного запаха. Пошли несколько вооруженных людей, а потом доложи, как он себя вел. Если будет кочевряжиться, − расстреляем как собаку…позже. Тоже мне отец марксизма, прибежал в апреле в надежде авось сладкий пирог и ему достанется. Дулю ему в рыло.

— Будет сделано, Владимир Ильич. Только… вы же раньше боготворили его, увлекались его работами.

− Это было давно, да было такое дело. Но…я перерос его. Ученик перерос учителя. Это позволено гениальному ученику, что архи важно. С моей стороны было несколько попыток направить учителя на путь истинный. Но попытка оказалась напрасной. Он, видите ли, за мирный исход революции. А это буржуазная революция, а мы опираемся на нищих, уголовников…это же наши люди, которые вытравят всех богатых из страны, ибо они веками копили ненависть к зажиточным людям. Если бы наша партия, моя партия на них не опиралась, переворот был бы невозможным. Все, что я тебе сказал, архи важно. Ты посмотри, Петроград почти пустой. Кто вырезал буржуазию Петрограда? Бомжи, гопники…при помощи наших гвардейцев, да зарубежные наши единокровные, кто приехал сюда по моей команде. У тебя что-то есть?

— Есть, Владимир Ильич!

— Докладывай!

— В связи с победой нашей революции в Петрограде скопилось много бойцов-красноармейцев, которым негде ночевать. Гостиницы все заполнены. Бойцы ночуют на вокзалах и прячутся по подъездам. Бывают случаи исчезновения. Наши враги сдались, но притаились. Возможно, это они похищают красноармейцев и убивают их. Что делать?

— Почему раньше не сообщил? — вскипел Ленин, выкатив глаза, налитые кровью. — Записывай или запоминай. Если в каком-то квартале исчез красноармеец, квартал окружить, выдворить всех, включая женщин и детей, равно и стариков, сопроводить в пыточные подвалы, у тебя есть пыточные подвалы? Пусть в этих подвалах арестованные ждут три дня. Если в течение трех дней красноармеец не обнаружится, всех расстрелять. Всех до единого, включая стариков и детей. Далее. И это архи важно. Буржуев, что занимают роскошные квартиры, тащить в подвал, обвинить в государственной измене и расстреливать без суда и следствия. Пускать пулю в затылок. Вот и освободится площадь для заселения бездомных красноармейцев. Ты что, Феликс? разве ты не читал мои работы? Всякая революция, всякая власть, победившая в этой революции, выше закона, она стоит над законом. Поэтому сейчас у нас не может быть ни суда, ни следствия, ни прокурорского надзора. Есть одно: стрелять, стрелять и еще раз стрелять…в затылок.

− Я понял, Владимир Ильич. Завтра же пошлю своих ребят, вооруженных до зубов. В ВЧК есть не только уголовники, но и порядочные люди, которых царское правительство засадило за решетку и после того, как мы их освободили, они готовы на все, не пожалеют жизни ради нашей победы. И у меня имеется еще одно очень важное предложение. Нам надо назначить правительство в лице Совета народных комиссаров, а там решить все вопросы коллегиально, — выдавил из себя Дзержинский.

— А я предлагаю распустить царскую армию, а нашу рабоче-крестьянскую, а то и Красную армию заменить вооруженным народом. Это первое. Второе. Всех, кто работает на земле, помещиков и капиталистов арестовать, отправить на поселение в Сибирь, а оставшийся хлеб национализировать и передать трудящимся массам. У каждого станка на заводе поставить контроль. Если станок не выдает продукцию — арестовать и отправить в Сибирь все руководство завода.

43

«Это реальный враг, жиды, вторгнувшийся с Востока».

Бернард Шоу

Дзержинский, который в отличие от Ленина хорошо соображал, как орудовать пистолетом в области затылка, закусил губу, но кивнул в знак согласия.

— Пошли назначать Совет народных комиссаров, — предложил Ленин, побдно расхаживая по кабинету в кепке, которую он периодически забывал снимать, заходя в свой кабинет. Обычно Фотиевая заходила и напоминала ему об этом, ссылаясь на то, что в приемной много гостей и все ждут приема. Кроме того визит генерала Гофмана все еще продолжал действовать на него своей аккуратностью и безукоризненностью.

Но мастер расстрельных дел сам был в фуражке и не обращал внимания на кепку.

— Одного пистолета хватит?

— даже сто пистолетов мало. Надо чтоб было несколько пулеметов в запасе. Позаботься об этом.

— Я отлучусь на минуту и дам такое распоряжение, — сказал палач Дзержинский, закрывая за собой дверь.

Но оказалось, что ни пистолета, ни пулемета не понадобилось. Члены СНК были смертельно рады должностям, да и вообще возможности попасть на самый верх правительственной пирамиды первого в мире еврейского государства именуемого интернациональным, в котором 97 процентов составляли евреи.

Ленин, под бурные аплодисменты, взошел на трибуну, стал размахивать руками и произнес сумбурную речь, е заглядывая в бумажку. Он не заботился о последовательности, ясности, в его уме жили одни и те же выражения — революция, капитализм, социализм, коммунизм и экспроприация экспроприированного.

После его речи произносили речи будущие министры их помощники и помощники помощников, хотя это не всегда соблюдалось. Это были шумные и бестолковые выступления с полемикой тех, кто не был согласен с оратором. Особенно не было порядка на расширенных заседаниях. Ленин слушал, сверлил глазами нарушителя, сощурив один глаз, и кричал:

— Товарищ Авилов, за нарушение дисциплины на собрании Совета народных комиссаров — штраф пятнадцать рублей. Где Фотиева? А… болтает. Сейчас вас удалю, ей-ей удалю, чертова болтунья. Товарищи, не будьте пособниками империализма. Это архи важно, товарищи. Комиссар Луначарский, выйдите вон!

Зал ненадолго затихал, потом опять начиналось то же самое. Люди с винтовками демонстративно стали расхаживать по залу, выкрикивать: да здравствует Ленин, а кто-то даже произнес: надо сменить Ленина на посту председателя Совета народных комиссаров.

Ленин взбешен. Он требует революционного суда над отступником.

Заседание продолжалось весь день с кратким перерывом на обед. Ленин к вечеру так устал, задремал, подперев подбородок ладонями рук. Когда прошел шепот, что надо бы сменить его на посту председателя Совнаркома, он вдруг взбодрился, вскочил, поднял руку вверх и произнес:

— Революция может быть в опасности. Товарищ Дзержинский, куда вы смотрите? Очистите зал от меньшевиков, эсеров и всяких там социал-демократов. Революция не потерпит никакого бунта! Наша партия сильна как никогда. Если в феврале нас было 23 тысячи, то сегодня нас уже 350 тысяч.

— Уря-а-а! — заревел зал.

Эсеры и меньшевики были удалены из зала, выведены из правительства, а некоторые, наиболее непослушные, арестованы и преданы суду военного трибунала.

— Кто там играет в карты? Товарищ Дзержинский, за игру в карты — расстрел на месте! Вывести и расстрелять!

С этого времени в зале всегда царила тишина. Если Ленин говорил очень долго и нудно, в зале могло раздаваться только сопение. За то, что человек дремал или даже посапывал на собрании, Ленин не расстреливал. Гуманный был человек.

* * *

На следующий день вождь не явился на заседание СНК. Депутаты ждали до вечера, а когда стало темнеть, в зале начали собирать слезы в специальные мешки объемом в 200 грамм. А Ленин проводил срочное, стратегическое совещание, созвав своих ближайших и самых верных бандитов — Дзержинскгого, Бронштейна, Джугашвили, Кацнельсона, Луначарского, Рыкова, Дыбенко и Антонова.

— Будем вооружать массы вместо армии? — был первый его вопрос к соратникам.

— Пока мы находимся в состоянии мира с Германией по заключению Брест-Литовского договора этого нельзя делать, Владимир Ильич, — сказал Антонов-Овсеенко.

— Немцы — наши друзья, они нам помогают во всем. Благодаря им, мы не только совершили переворот, но удерживаем советскую власть, — привел Ленин убедительный довод.

— А если начнется гражданская война? Уже первые признаки дают о себе знать, — сказал комиссар по военным делам Овсеенко.

— Тогда отменить вооружение масс. Создать и вооружить армию. Немедленно, именем революции создать армию!

— Офицеры царской армии не пойдут служить в части Красной армии, если мы ее создадим.

— Пойдут. У меня созрел такой план. Товарищ Дзержинской! вы со своими отрядами приходите в офицерскую семью, подвергаете аресту всех — жену, детей, отца, мать офицера и держите за решеткой до тех пор, пока офицер не дает согласие служить в нашей армии. Если он сопротивляется — расстрелять всех, всю семью. Офицера можно повесить на площади, чтоб все видели и боялись.

— Как мудро Владимир Ильич, я думал приблизительно так же, но после вас, конечно. Моя мысль не могла появиться раньше вашей. Это никак невозможно. Признаться, я думал несколько иначе. Мы приходим в семью царского офицера, не примкнувшего к революции, отсекаем правую руку его супруге и спрашиваем: будешь служить мировой революции? Если он кивает головой в знак согласия, отправляем жену на перевязку, а офицера обращаем в красноармейца.

Ленин смотрел на Дзержинского смеющимися глазами, потрепал его по плечу и произнес:

— Ай да молодец Феликс, железный Феликс, — га…га…га! Но, товарищи, у нас есть еще одно препятствие на пути к достижению нашей цели, — Ленин оглядел всех и каждого и задерживал взгляд до тех пор, пока соратник не опускал глаза. — И кто бы это мог быть, как вы думаете, товарищи.

— Мировой буржуазии, товариш Лэнын, — произнес Сталин на ломаном русском.

— Вот и нет, товарищ Коба. Препятствием на пути к достижению, точнее к пожару мировой революции и окончательному утверждению советской власти в России, этой проклятой стране, является Учредительное собрание. Как мы могли допустить, чтобы всякие русские интеллигенты типа Чернова, а не мы верховодили Учредилкой. Мы интеллигенцию свергли вместе с буржуазией. Должен сказать, что интеллигенция — это говно. Пройдет немного времени, и мы их выселим из страны, чтоб не воняли. Итак, что вы думаете об Учредительном собрании, товарищи?

Все опустили головы. Вдруг Зиновьев поднял руку.

— Това…ищ Зиновьев, валяйте.

— Владимир Ильич! Учредительное собрание — это одна из форм правительства народного доверия. Весь мир смотрит на нас. А чтоб никто не мог обвинить нас в узурпации власти, мы не должны разгонять эту Учредилку. Кроме того, там есть и наши люди, коммунисты. У меня все, позвольте сесть, Владимир Ильич.

— Постойте, товарищ Зиновьев! Никакой параллели советской власти нет и не должно быть. Вся власть досталась нам коммунистам, и мы не намерены делиться этой властью с кем-то еще. Это противоречит нашей революции, учению Маркса-Энгельса-Ленина. Понятно вам, товарищ Зиновьев? Железный Феликс, моя правая рука, где ты?

— Вышел на малый нужда, — ответил Сталин.

— Иди, позови его, Коба! А, вот он идет. Послушай, Феликс, от имени ЦК приказываю: в ближайшие дни организовать разгон Учредительного собрания, а я обосную это теоретически. Я назову брошюру «О роспуске Учредительного собрания». Пусть пролетарские массы, которые уже видят, что представляет собой Учредительное собрание, еще раз убедятся в том, что только пролетариат, который завоевал власть народа, имеет моральное право вести массы к светлому будущему. А это — мы, не так ли, товарищи члены Политбюро?

При слове «Политбюро» все стали шушукаться. Это мудрое слово так понравилось шайке бандитов, что они, недолго думая, вскочили, долго аплодировали, а затем подошли к раскланивающемуся вождю, схватили на руки и стали подбрасывать его к потолку.

А что касается Учредительного собрания, то оно уже через неделю было разогнано. Народ встретил это известие как узурпацию власти кучкой ленинских головорезов, и стал оказывать сопротивление бандитам.

Ленин тут же выступил с выдающейся речью, в которой доказывал, что социалистическая революция немыслима без гражданской войны.

44

«Иудаизм является дьявольской совестью цивилизации. Евреи — это гибкий демон упадка человечества».

Рихард Вильгельм Вагнер

Злой рок возвел Ленина на царский трон, словно великая Россия была просто наказана Богом как ни одна другая страна мира, несмотря на ее богомольность и послушание.

То, что нам прожужжали уши коммунисты о назревающей ситуации, о том, что низы не могли терпеть, а верхи неспособны были переломить(выражаюсь нарочно не точно) ситуацию — сущая бредня, как сообщение бабы Параски, что петух сегодня пел дольше обычного.

Просто Германия, да и другие страны хотели падения процветающей России. Просто нашлась еврейская террористическая организация, набившая руку на от стрелах, на терроре, просто нашелся русский якобинец Ленин, получивший карт-бланш от Германии, собрал жидов со всей Европы и в одну ночь захватил слабое правительство, подобрал власть, что валялась на дороге.

Однако, если конкретизировать это утверждение, то выходит, что сам народ и прежде всего интеллигенция и даже русские меценаты, создавали благоприятную почву для всеобщий собственной гибели. Сюда можно присоединить и последнего русского царя Николая второго, генералитет русской армии и даже то, что Россия всегда была бельмом в глазу у западного мира, так как претендовала на свое место под солнцем. И…вполне возможно, вмешательство космических сил, которое повлияло на сознание не отдельных личностей, а всего общества в целом. Все вдруг захотели равенства, братства, равных возможностей, построения рая на земле. И получили этот рай.

Но прежде, чем этот рай пытались построить, их всех тех, кто этого хотел, отправили на тот свет не обычным способом. Это было жестокое вознаграждение за искушение построить рай небесный на грешной земле.

Если считать, что Ленин злодей, то небезынтересно посмотреть, как везло этому злодею, практически со дня его рождения. А захват власти, взлет до небес — это просто уникальное явление в истории народа.

Вот почему нам интересен каждый шаг этого человека, вот почему мы не можем забыть его кровавое шествие по России и замысел устроить такое же шествие по всему миру. Но это шествие не удалось: за все, за всех расплатилась Россия, и на удивление, она выжила. В конце концов, гопники и прочий пролетариат это тоже часть России, возможно, ее половина, если не все 80 процентов. Замысел Бронштейна Троцкого полностью уничтожить русских бесхвостых обезьян и заселить российские просторы евреями, приостановил Сталин, а из среды пролетарских масс выросла новая интеллигенция, появилась Новая Россия, судьба которой в руках будущих поколений.

* * *

А теперь погрузимся в кровавое болото большевистского переворота, в котором все еще царил хаос. Ленин метался как живая рыба на горячей сковородке между ворохом неожиданно возникающих проблем. Надо было удержать захваченную власть внутри страны, а это отвлекало от пролетарских масс западной Европы; чтобы подготовить почву для восстания, необходимо было организовать, точнее, создать Красную армию, кормить пролетарские массы, которые ничего не умели делать и не хотели делать, кроме как нажимать на курок.

Причем Ленин ошибочно полагал, что роль армии заменят вооруженные массы, дай им только оружие в руки, и они все сделают, как надо, но вскоре пришлось признать собственную ошибку, а это было чрезвычайно трудно, и приступить к созданию собственный Красной армии по настойчивому предложению Троцкого.

И тут Ленин как бы реабилитировался. Он призвал вытаскивать царских офицеров и ставить их командирами гопников, а если кто откажется, немедленно брать в заложники всю семью, включая и маленьких детей и немощных стариков, которые, в случае чего, тоже подлежат расстрелу.

Тут Ленину не позавидуешь: он горел на глазах своих соратников и всего пролетариата и сам сгорал под покровом ночи, когда пытался отдохнуть, часок поспать, дабы восстановить свои силы. Но отдыха не получалось, нервы стали сдавать, ласки Инессы уже не действовали, мало того, Инесса стала раздражать вождя.

Никогда он так не волновался, не переживал, как в эти дни, хорошо сознавая, что на карту поставлено не только его будущее, но будущее его дела, которому он посвятил всю свою нелегкую жизнь эмигранта. Это были ночи, когда он вздрагивал, как осиновый лист при дуновении ветерка.

Иногда был сплошной триумф, превращение в земное божество, радость от пролитой крови, удовольствие от того, как рабы гибнут за его идею блага всего человечества и никого конкретно. И это уже не радовало его после победы так, как до победы. Похоже, все были счастливы, но не было никого счастливого, особенно его, признанного теперь вождя.

* * *

Деморализованная коммунистами русская армия все еще представляла угрозу существованию захваченной Лениным власти. Немцы двигались на восток, не встречая никакого сопротивления. В связи со всеобщем отказом офицеров служить предателям родины, Ленин снова предложил ликвидировать армию, как таковую и на ее месте создать эфемерную защиту социалистического отечества путем вооружения народных масс. Троцкий уступил. Однако вскоре, стало ясно, что это была стратегическая химера военного «стратега», привыкшего стрелять в затылок жертве со связанными за спиной руками.

В беседе с видным марксистом Бухариным Ленин дрожащим голосом поведал о своем опасении относительно угрозы завоеваниям Октября.

— Немцы могут занять столицу Петроград. На фронтах некому оказывать сопротивление нашим друзьям.

— Каким друзьям, Владимир Ильич? — спросил Бухарин, вытаращив глаза.

— Как каким, товарищ Бухарин? немцам. Да, да, немцам. Кто поддержал Октябрьскую революцию материально? немцы. Кто позволил нам издавать сорок газет на двадцати языках? немцы. Кто нас отправил в бронированном вагоне через воюющую страну в кипящий Петроград? опять же немцы. Мы должны не только благодарить их, но и щедро расплатиться с ними. Россия велика, половину можно отдать немцам в качестве благодарности и в качестве компенсации, ведь они потратили сто миллионов марок на нас и нашу революцию. Однако, вся беда в том, товарищ Бухарин, что вчерашние друзья могут сегодня превратиться в наших врагов. Что если они завтра захватят Петроград, а потом и Москву? Нам надо перенести столицу за Урал. А Петроград и Москва пусть достаются немцам. Да, да, пусть достаются немцам. А что делать? Надо сохранить революцию и наш Центральный комитет, который я скоро переименую в Политбюро. — Ленин почесал затылок, потом стукнул себя по лысине. — Ба, возникла идея. Надо пойти на сепаратный мир с немцами и одновременно бежать отсюда в Москву, временно, разумеется. В интересах мировой революции. Где Троцкий? Подать сюда Троцкого, пусть приступает к переговорам. Все, товарищ Бухарин. Вы свободны.

— Так мы же еще не перестреляли всех питерцев, это не годится, — сказал чекист номер два Дзержинский.

— Перестреляем, товарищ Дзержинский. Москву тоже надо подчистить. Вам, товарищ Дзержинский работы всегда хватит, не переживайте. Бухарин, вы же свободны, я вам уже все сказал. Чешите отсюда. Феликс, помоги ему выбраться.

— Но вы не выслушали мое мнение по этому вопросу, Владимир Ильич, — сказал Бухарин, доставая карандаш и блокнот. − Так вот, я считаю, что надо бросить все материальные средства на поддержку пролетариата Германии. Пролетариат должен подняться, сломить хребет Вильгельму и хребет капитализма, и раскрыть нам свои объятия. Вот вам и выход, Владимир Ильич. А потом на Италию, а дальше Япония, кто там еще? А Китай! И китайцев надо освободить!

− Да не все сразу. Мне с Инессой надо разобраться. Мне бы ее…, словом, ищите ей путевку на…Кавказ. А тут еще и буржуазия поднимает голову. Послушайте, что скажет товарищ Дзержинский. Феликс, дорогой, просвети нас темных, мы не очень соображаем в военном деле. Я, Бухарин, Коба, Бонч−Бруевич, Кацнельсон, Бронштейн и прочая — еврейская сволочь. Мы все террористы- революционеры. Путем террора, насильственного захвата власти, оказались на вершине. А дальше что? Буржуи нас кастрируют. Революция в опасности.

− Моя сказат, у мина ест предложений.

− Ты пока молчи, Коба. Это тебе не банк в Тифлисе, который ты удачно ограбил. Это Россия, она у наших ног. И мы должны заставить ее подчиняться нам.

− Топтат сапог, сапог…кованый сапог…давить, пока нэ задавить, − не унимался вчерашний террорист, а ныне государственный деятель Коба, будущий гений всех времен и околпаченных советских народов. — Надо создават армия, свой армия. А царский офицер дэлат командир красный отряд.

— Правильно товарищ Коба, ваша идея мне нравится. Но я спрашиваю, как освободить пролетариат Германии? И…и как заставить царского офицера служит красной армии?

— Пролетариат Германия освободится сам, а привлечение царский офицер очень просто. Брат семья на заложник. Стрелять семья, если офицер откажется от служба на болшэвик.

— О, это подходит! Ты слышишь Лейба Бронштейн? Мотай на ус, Лейба и создавай красную армию для защиты социалистического отечества.

Все втянули головы в плечи. Один Коба хитро улыбался.

— Я думаю так, товарищи, и это архи важно. Надо освободить пролетариат Германии от помещиков-эксплуататоров. Мы к ним махнем через Польшу. Коба, подбери хорошего генерала, который бы возглавил рабоче-крестьянскую непобедимую армию.

45

«Настанет момент, когда все христианские нации, среди которых живут евреи, поставят вопрос, терпеть ли их дальше или депортировать. И этот вопрос по своему значению так же важен, как вопрос о том, хотим ли мы жизнь или смерть, здоровье или болезнь, социальный покой или постоянное волнение».

Ференц Лист

В самом конце небольшого зала, примостившись к колонне на поскрипывающем стуле, сидел латыш Андрианис, тот самый латыш, которого Ленин посылал в Россию вместе с Таратутой жениться на молоденьких девушках, наследницах огромного состояния, русского мецената Шмидта. Это было еще в эмиграции.

Андрианис подкачал, как любой злодей, и довольно здорово; женился на одной из наследниц, получил огромный капитал, но в отличие от Таратуты, показал большевикам дулю и стал богатым, независимым, но весь сгорал от ненависти к России. И на почве ненависти остался преданным делу Ленина. Похоже, Ленин простил ему предательство и сейчас Андрианис сидел как буржуй, улыбался в усы и почесывал бородку в ожидании, когда члены Политбюро закончат никчемный спор, как сохранить власть большевиков, подобранную на улицах Петрограда.

Андрианису теперь не нужна была ни власть, ни деньги, разве что возможность поиздеваться над русскими Иванами, своими заклятыми врагами и врагами его маленькой родины Латвии.

Из так называемого Политбюро один Бухарин казался русским. Его-то Андрианис больше всего ненавидел. И было за что. Сотни лет его родина находилась в составе России и хоть Россия практически содержала эту маленькую капризную Латвию, но как всякая маленькая страна, силилась содержать армию численностью до ста человек, а латышам казалось, что их «великую» страну просто проглотила Россия и держит ее на голодном пайке, вот уже сотни лет. И тут он вспомнил о латышских стрелках. Они-то могут помочь Ленину удержать власть, которая как будто бы стала пошатываться. Не пожалеют жизни, а Ленин, который так ненавидит русского дурака, да и Россию вообще, отпустит его родину на волю. Латвия станет независимой. Эта мысль током ударила в голову, рука автоматически поднялась высоко вверх, пальцы сжались, образовали твердый кулак; он даже вскочил при этом. Стул загремел, Ленин икнул и вздрогнул, Коба повернул голову и сплюнул в его сторону.

− Товарищ Андрианис, что с вами? революция в опасности, а вы тут гремите стулом, да подозрительно улыбаетесь, будто здесь, у нас, обычные, ничего не значащие посиделки, — в чем дело? Объяснитесь, только искренне, не моргать. Феликс, где Феликс, посмотри на него, советского буржуя, уже доказавшего…, но мне он предан и пока я ему верю, могу его послушать.

− Я знаю, кто может спасти революцию и нас всех! − воскликнул Андрианис, будто находился на трибуне.

− Кто? говорите яснее, четче и не тяните резину. Это архи важно, товарищ Андрианис. Кто спасет революцию и нас всех, выдающихся революционеров? Тот, кто это сделает, войдет в историю всех времен и народов. Ибо спасти революцию, значит спасти себя самого, свою семью, детей, даже от разных отцов, поскольку наш великий народ одобрил позицию партии относительно свободной любви, согласно которой у любого ребенка, будущего воина, может быть только одна мать, а отцов хоть двадцать. Или вы не видели обнаженных и даже совокупляющихся на улицах Петрограда не только в ночное, но и в дневное время?

− Латышские стрелки, Владимир Ильич, спасут революцию от нашествия оставшихся эксплуататоров и вооруженных до зубов немцев. Немцы не оккупировали мою родину Латвию и там, после февральской революции, воинская дисциплина сошла на нет. И когда согласно приказу о введении в армии института политических комиссаров, то латышские стрелки нацепили на свои гимнастерки красные банты и перестали подчиняться офицерам. Как на дрожжах стали расти коммунистические ячейки. Если в марте среди стрелков было всего 80 коммунистов, то к июню их стало 1800. Вы, Владимир Ильич, провозгласили лозунг: мир — народам, земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. И ликвидация буржуазии как класса, и это им по душе. Часть из них принимали участие в штурме Зимнего Дворца. Приоделись ребята в царские одежды, и сверху набросили штыки, революционные штыки.

− Землю в цветочных горшках, товарищ, и только в цветочных горшках, − добавил Ленин, но Андрианис так воодушевился, что не расслышал вождя.

— На втором съезде делегатов латышских полков в Риге 17 мая была принята резолюция следующего содержания: «нашим лозунгом является призыв революционной демократии: всю власть советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Что это значит, товарищи?! Ну, что, кто знает, вашу мать? Э, никто не знает ничего, одни латышские стрелки знают все. Так вот, это значит, что пятьдесят тысяч дисциплинированных, хорошо вооруженных стрелков на нашей стороне, простите, на вашей стороне, Владимир Ильич.

Последовал гром аплодисментов. Ленин, стоя на одной ноге, правой ноге, потому как левая затекла от сидения в кресле в течение двадцати часов, наяривал в ладоши так, что штукатурка валилась, то есть аплодировал.

− Това…ищи! − воскликнул вождь, когда наступила коммунистическая вечно мертвая тишина. − Это архи важное сообщение нашего друга, нашего соратника, женившегося, по нашему заданию, на богатой невесте и пополнившего партийную кассу. Товарищ Андрианис, сейчас же, сию минуту, нет, сию секунду, отправляйтесь в Ригу. Можно пешком, можно на революционном броневике. Вы уже там, Андрианис. Там! вы понимаете, это? и от моего имени, имени Ильича, предложите стрелкам явиться в Петроград на защиту Октябрьского переворота, подарившего народу свободную любовь, и, конечно, нашего боевого штаба.

− Я кассу не пополнял, врать не буду. Покаюсь потом. Чаю бы попить перед дорогой, Владимир Ильич, − сказал Андрианис. — Три дня во рту не было капли влаги, кроме коньяка, канадского виски, да русской бормотухи. Горит все внутри. Там революция происходит.

− Чай потом, потом, товарищ. У нас тоже все горит, вон кресло какое горячее, идите, понюхайте, товарищ. Оно пахнет, я иногда постреливаю в сторону врагов советской власти. Дуйте в Ригу, товарищ Андрианис. А что касается кассы, партийной кассы, то вы ее пополняли, понятно? Раз вождь сказал, значит, так оно и было. Короче, дуйте и без стрелков не возвращайтесь! Если вернетесь без стрелков — расстрел.

− Тэбэ коленка под жопа, − сказал Коба, сжав кулаки.

− Товарищ Бронштейн! сопроводите Андрианиса, пока он не передумал. Андрианис, хоть и наш человек, но он ненадежный. Женился по заданию партии, и прилип к юбке: ни одного золотого рубля в партийную кассу не сдал и тем самым превратился в нашего врага — капиталиста. Ну, идите же, идите! Революция в опасности. Искупите свою вину перед партией и народом!

* * *

Ленин хотел сделать замечание Кобе, уж больно хорошо он выразился, как полагается революционеру: «коленка под жопа», а практически ничего не сделал, даже коленкой не пошевелил, но, вспомнив, сколько тысяч золотых рублей он еще недавно доставил ему в Швейцарию, воздержался. К тому же, два революционера, Бронштейн и Апфельбаум, уже выводили Андрианиса под руки из зала. Тот, правда, не сопротивлялся, все намекал на перекус, но Апфельбаум совал ему дулю в рот и говорил:

— На, выкуси.

Два дня спустя, Троцкий стал названивать Ленину из Риги. Стрелки хотели знать, что они получат за то, что спасут большевистский режим. На предложение раздеться донага и ходить голыми по Риге, демонстрируя свободную любовь, категорически отказываются.

— Почему? — удивился Ленин. — У них, что, детородных приборов совсем…нечего показывать?

— По-моему, боятся, что рижанки оторвут и себе за пазуху, а это значит: пиши — пропало

− Ладно, мы им эту пролетарскую культуру привьем, а может то, что они увидят своими глазами в Петрограде, — понравится. А пока передай: как только советская власть установится повсеместно, что архи важно, Латвия получит независимость. Это архи важно, и интересно, товарищ Бронштейн, − сказал Ленин, стоя у аппарата. − Что еще им обещать, что? что, что? А вот что. Каждый боец будет получать пятнадцать золотых рублей в день. Если будут кочевряжиться, скажите им, что я отдам им Невский проспект на разграбление. Пусть забирают себе ценности, золото, серебро, украшения. Помнишь, Троцкий, как варвары разрушали Рим? Не помнишь, эх ты, мурло безграмотное. Ты им скажи так: Петроград — это Рим, а вы варвары. Ленин разрешает вам разрушить Петроград, га…га…агаа! Это архи важно.

— Так они уже разграбили Невский проспект, сразу же, как только Аврора пальнула, ты, Ильич, в этот момент как раз обвалялся, разве не помнишь?

— Не шути так зло, Брошка, а то превращу в бесхвостую обезьяну.

— Слава Цуцику! Жди! скоро шестой полк…

46

«Где бы ни было, в стране, где поселяются евреи, независимо от их количества, они понижают её мораль, коммерческую честность, изолируют себя и не поддаются ассимиляции. Если мы, путём Конституции, не исключим их из США, то менее чем через двести лет они ринутся в большом количестве, возьмут верх, проглотят страну и изменят форму нашего правления. Если вы не исключите их, то менее чем через двести лет наши потомки будут работать на полях, содержа их, в то время как они будут потирать руки в своих конторах. Я предупреждаю вас, джентльмены, если вы не исключите евреев навсегда, то Ваши дети будут проклинать вас в ваших могилах»

Бенджамин Франклин

Шестой полк второй латышкой дивизии был в Петрограде на следующий день ночью. Латышские головорезы, духовные дети Ленина, сразу рассредоточились по центру города, выследили наиболее приличные еще не разграбленные дома и устремили свое всевидящее око на пустующий царский дворец. Грабить здесь уже было нечего.

Командир латышских стрелков Иоаким Вацетис тут же явился к Ленину с просьбой получить разрешение грабить Невский проспект. А можно и какой другой, желательно еще не подвергавшийся коммунистической милости.

Ленин облобызал Вацетиса, обещал ему более высокую должность.

− Невский проспект ваш. Говорят, вы его уже обрабатывали, но если считаете, что экспроприация возможна по второму кругу, то…По обеим его сторонам живет одна буржуазия. Будьте беспощадны ко всем − старикам, детям, а девицы пусть угостят ваших бойцов клубничкой. Говорят, буржуазная клубничка архи вкусная. Сам еще не пробовал, а тебе, Вацетис, советую. Но у меня есть архиважная просьба. Отбери для меня пятьсот солдат, самых лучших, самых преданных делу революции для моей личной охраны. Я буду их кормить, платить каждому по двадцать золотых рублей в день. У охраны Ленина, то есть моей охраны, должен быть командир, он будет отвечать головой перед мировой революцией за мою жизнь.

Латышские головорезы численностью несколько тысяч человек стали обрабатывать Невский, но оказалось, что на Невском уже проживают гопники и прочий пролетариат. Апфельбаум взвыл и бросился к Ленину, просить у него защиты. Лени расхохотался и сказал:

— Передай им, что вскоре переедем в Москву, и советское правительство подарит им город для санитарной обработки, пусть потерпят.

Латышские стрелки действовали с особой жестокостью, − мстили русским за оккупацию своей маленькой родины, но об этом никто не говорил, это делалось по указанию Ленина под лозунгом борьбы с мировой буржуазией. Головорезам осталось обработать лишь ту часть города, который был частично разграблен. Этажи, квартиры зияли пустотой, входные двери оставались настежь открытыми, на полу лежали оскверненные тела, зверски убитых невинных представителей русской интеллигенции, которая совсем недавно спонсировала большевистский захват власти, искала повод для свержения царя и восстановления всеобщей справедливости.

Это была большевистская благодарность кровожадного вампира и обозленной голодной голи.

Петроград замер в ужасе. Отныне люди покорно с поднятыми руками шли в подвалы в качестве заложников, где их расстреливали, как вредных крыс.

Командир дивизии Вацетис обошел квартиры, остался доволен и тут же отправился на доклад к вождю мирового пролетариата. К этому времени он уже подобрал пятьсот головорезов для охраны главного палача Ильича.

Ленин выслушал подробный рассказ о первом успешном опыте ликвидации насиженных буржуазных гнезд, раскатисто хохотал, жал руку Вацетису, называя его другом и братом, а в конце объявил высочайшее повеление:

− Това…ищ Вацетис, вы назначаетесь главнокомандующим войсками советской России. Я, правда, хотел отказаться от армии, но теперь вижу, что без армии не обойтись. Вы, товарищ Вацетис, назначьте ответственного за мою личную безопасность, помня о том, что враги советской власти станут охотиться за мной как за вождем мировой революции.

− Он уже назначен, − ответил Вацетис, − это Эдуард Петрович Ская. У него бородка почти как у вас, Владимир Ильич, только лысины нет. Я могу посоветовать ему: сбрить волосы на затылке.

Ленин поднёс руку к подбородку, сощурил левый глаз и сверлил собеседника до тех пор, пока тот не опустил глаза.

− А вы, товарищ Вацетис, хорошо говорите по-русски и это архи важно. Главнокомандующий должен владеть русским языком. Вам придется выступать на митингах с агитационными речами. А вот Коба не знает русского и это мешает мне назначить его…

− Выступать перед латышскими стрелками?

− Да хотя бы перед ними.

− Да что вы? Латышским стрелкам речи не нужны. Им нужно оружие, обмундирование, хорошее питание, червонцы и свобода Родины Латвии и иногда клубничка.

− Все им будет предоставлено.

47

«Евреям не должно быть позволено иметь то, что они приобрели путём ростовщичества от других. Было бы лучше, если бы они работали, дабы честно зарабатывать на жизнь, ибо от ничегонеделания они становятся более корыстолюбивы.

СВ. ФОМА АКВИНСКИЙ /1225 — 1274 гг./ средневековый католический философ

Поручик Дмитрий Королев в спешном порядке собрал свои вещи и направился на вокзал, не попрощавшись с товарищами. Ему что-то пришло в голову повидать родителей и невесту Людмилу, с которой он переписывался уже полгода, обещая навестить ее, как только представится такая возможность. В полку, где он служил, происходили волнения. Солдаты не хотели покидать окопы, чтобы идти с оружием в руках на немецких солдат в открытом бою. Была запущена идея братания с немецкими солдатами, поскольку они тоже страдают от капиталистов и помещиков, как любой солдат в России.

Подъезжая к вокзалу на двуколке, он все размышлял, правильно ли поступал, потворствуя нравственной злобе своих солдат к старому режиму?

Его отец Иван Иванович Королев, фабрикант, богатый человек тоже в душе симпатизировал революционерам и, начиная с 1905 года, поддерживал их материально. Около ста тысяч он выслал только Ленину в Цюрих.

— Один билет до Петрограда, — сказал он кассиру. подавая свою офицерскую книжечку, подтверждающую его статус.

— Продажа билетов на Питер ограничена, — ответила кассир и попыталась закрыть окошко.

— Не спешите, мадам. Я еду в отпуск, у меня там родители и невеста. Должен же я их повидать, как вы думаете.

— Позолотите ручку, — не постеснялась кассир.

— О, нет проблем, — сказал поручик, доставая золотой рубль.

Так после двадцати часов тряски Дмитрий Иванович очутился в Петрограде, теперь уже красном городе. Это было 15 октября 1917 года. Город встретил его мертвой тишиной, пустыми улицами и одиночными выстрелами в разных частях города.

Мозг подсказал ему: срочно срывай погоны. Он быстро зашел в один из домов уже разграбленный с открытой входной дверью и следами крови на ступеньках. Одна дверь держалась на одной петле, а вторая была в хорошем состоянии. Забежав за эту дверь, снял шинель, сорвал погоны, кокарду с головного убора и одев фуражку задом наперед спустился на набережную. Там еще плавали трупы.

— Что с отцом, где мать, что с Людмилой?

Он бросился бежать от центра города в сторону окраины, где жили родители и где находился дом невесты.

Поле километровой пробежки пришлось остановиться перевести дух, а потом двинуться в путь быстрым шагом. Он не заметил, как очутился рядом с домом Люды Луниной и как его схватили за рукав и потребовали остановиться.

— Дима, ты ли? О Господи боже, — произнесла Люда, падая ему на грудь ходившая ходуном от напряжения. — На кого ты похож? Но это правильно, так надо, видишь и я в платье служанки. На нас теперь гонения. Зато что мы имущий класс, нас истребляют.

— Не может этого быть. Мой отец оказывал материальную помощь революционерам, лично Ленину посылал тысячи золотых рублей. Ты не знаешь, где мои родители? Их, должно быть, никто не трогал.

— Они дома. Только вчера вечером была у них. Иван Иванович, твой отец разводит руками, он тоже не верит, что такое может быть. Если узнают, что ты военный, всю вашу семью возьмут в заложники на три дня, а потом расстреляют. Таков приказ Ленина.

* * *

Особняк отца не подвергся разорению, до него еще не дошли гопники.

Когда Дима вернулся в дом, вся семья пришла в мучительный восторг: мать рыдала, отец вытирал слезы платком и все говорил: как хорошо, что ты явился, сынок, ибо такое время: сегодня видимся, а завтра нет. Я просто возмущен. Мне надо пойти к этому жиду Ленину и спросить, что это такое? Сколько денег я ухлопал на его переворот! И что? Жиды нас стали истреблять.

Мать стала готовить ужин, но всяких деликатесов уже не было. Сын понимал, что в столице ему будет несладко. Но уйти на службу к головорезам ему мешало вдруг изменившееся сознание.

Люда смотрела на него как на спасителя и высказала мысль, что если Дима не будет возражать, они могли бы пожениться пожить вместе земной жизнью несколько недель, а может и месяцев. Дима воспринял эту новость с радостью. Но церковь уже была разрушена, батюшку трудно было отыскать в городе. Отец покрутил головой, и согласился. Устроили коллективный ужин, так похожий на свадьбу, но Цветков просил подождать его возвращения, ему нужно на час отлучиться. Никто не знал, что он замыслил, но минут сорок спустя Цветков вернулся с батюшкой. Где он его отыскал в такое смутное время, никто не знал.

Батюшка Онуфрий совершил обряд бракосочетания без кадила и дьяка. А вот крест на груди он сохранил, молодожены целовали крест, клялись быть верными друг другу. Батюшка пропел несколько псалмов и произнес наставления.

Это было так романтично, непривычно. Тем не менее, все члены семьи были довольны. Медовый месяц продолжался всего неделю.

Вдруг в доме в три часа ночи появились незваные гости в кожаных тужурках, с пистолетами на боку и черных кожаных кепках под цвет тужурки.

Вацетис Иоаким уселся за стол, открыл кожаную сумку — патронташ, извлек тетрадь и карандаш.

— Вот что, фабриканты и прочая богатая сволочь. Всем вам конец, но гуманная советская власть предлагает королевский подарок. Ваш сын, Дмитрий 1893 года рождения, поручик, вступал в ряды Красной Армии в обмен на жизнь всех своих родных. Будут ли вопросы?

— Наш сын всего неделю тому прибыл с фронта и тут же женился. Согласно уставу любой армии, он имеет право на отпуск, я думаю, не меньше месяца. По истечении месяца, будем решать. Прошу еще учесть, что я спонсировал ваш переворот и собираюсь к Ленину на прием по этому вопросу, — сказал Иван Иванович, глядя недобрыми глазами на Вацетиса. — А пока что я категорически против.

— Против? Он против, — рассмеялся Вацетис. — А ведь твой сын мог бы командовать взводом. Но ты против. Как хотишь, так и понимай, — холодно произнес Вацетис и вытащил браунинг из кобуры.

— Вы что собираетесь стрелять? — спросил сын.

— Можно, — сказал Вацетис и нажал на курок. Прогремел выстрел, зазвенели стеклышки на люстре и посыпались на пол. Младший брат Димы Володя взвизгнул и побежал к матери, сунул ей голову в подол.

— Почему не собираешься? Где твой вещмешок?

— А я никуда не обираюсь. Отслужил.

— Так это же советская власть приглашает, неужели непонятно? Ская, убери деда.

Ская поднялся с места, подошел к отцу Димы Ивану Ивановичу, приставил дуло к виску и нажал на курок. Кровь хлынула фонтаном, и Иван Иванович заснул, успев дрыгнуть одной ногой.

— Женат? — спросил Вацетис.

— Неделю тому назад.

— Любишь жену?

— Конечно.

— А если мы пустим ее в расход? Ская, возьми ее. Можешь трахнуть, а потом пристрели.

Люда обхватила руками мужа ниже пояса.

— Только вместе.

— Вместе не получится, — сказал Вацетис. — Он получит пулю последним. Сначала перестреляем всех, а потом его.

— Дима, соглашайся. Ты нас спасешь всех — моих и своих родителей, — сказала супруга.

— Подождите, — сказал Дима. — Мой отец годами спонсировал революцию, и вы его убили. Это похоже на поступок бандитов, но никак не революционеров.

— Произошла ошибка. Надо было говорить раньше. Ская, прикончи этого старого, как его, а Лунева, чтоб не обидно было.

Отец Люды тоже получил пулю в затылок и тут же угас.

— Пять минут на сборы, Королев.

Дима быстро собрался, расцеловал супругу, тещу и стал у стола перед Вацетисом.

— Я готов.

Вацетис моргнул Ская, а сам с Андрианисом, будущим командиром Красной армии ушли на сборный пункт.

Ская схватил Люду за волосы, приставил дуло к виску и сказал:

— Будешь брыкаться, отправишься за своим отцом.

Он сорвал с нее одежду и развязал ремень на брюках. Все происходило на глазах матери. Когда дело было кончено, Люда стала надевать кофту на плечи, отвернувшись от насильника. Ская перезарядил пистолет, представил к затылку и нажал на курок. Люда легла лицом вниз, слегка вывернув голову. Струйка крови вытекла изо-рта на пол, образовав небольшое красное пятно на ковре.

— Разрешаю всем помолиться, — сказал Ская, прикуривая сигарету.

— Помилуй нас, Боже! — запели приговоренные слажено и красиво, словно все служили в церковном хоре.

Ская послушал, расхохотался и стал палить. Все погибли моментально, не испытывая мучений и только Василек получил пулю ниже пояса, в бедро.

Конюх Петя взял его к себе в лачугу, выходил и сделал его гопником. Василек вырос, вступил в комсомол, а потом в партию и стал красным комиссаром. Это было уже тогда, когда боженька отдал дьяволу душу, пролежав в Мавзолее почти десять лет. Встретил ли он зятя Королева, красного командира, женатого на сестре, он так и не узнал. Сам Дмитрий Иванович надев шинель красноармейца, попал в армию Бронштейна.

Однажды, когда Бронштейн рассвирепел, всех красноармейцев выстроили в одну длинную шеренгу. Получилась шеренга с полкилометра. Красный командарм достал пистолет, а ящик с патронами подносил ему красноармеец Босякус.

— Товарищи красноармейцы! Для наведения порядки и дисциплины, а так же для поднятия революционного духа, сейчас каждый десятый красноармеец будет мною расстрелян. Остальные получат поощрения и денежную моральную компенсацию. Ура!

Солдаты это «ура» не поддержали. Никто не знал, кто будет десятым. Все начиналось с левого фланга. Была попытка подсчета, но солдаты, находясь в ужасе, путались в подсчете, каждый, молча, ожидал пулю в грудь.

Первые три человека пытались что-то произнести, типа: да здравствует великий Ленин, но последнее слово тонуло в звуке выстрела.

Дима не стоял в строю, но картину расстрела невинных запомнил на всю жизнь.

Той же ночью он исчез. Десять дней понадобилось, чтобы очутиться в Крыму, где русская интеллигенция и не только она, пыталась сесть на баржи, на корабли и уехать в другие страны, в основном во Францию.

В это время в Крыму бесчинствовала красная фурия, именуемая Демоном в юбке. В качестве великой дочери русского народа, во все школьные учебники, с наименованием улиц ее поганым именем вошла, как Землячка. Настоящая жидовская ее фамилия Залкинд. Жид Ленин отыскал ее, а найдя несказанно обрадовался, проинструктировал в духе Торы и отправил в Крым вдогонку интеллигенции.

Садистка Залкинд не просто расстреливала людей по ночам, даже в лазаретах, но сначала подвешивала на фонарные столбы вниз головой, стаскивала брюки с висячей жертвы и серпом вырезала половые органы. Это один из методов умерщвления. Таких методов было много. Могли живой жертве привязать камень к шее и опустить в море вниз головой. Ленин, когда узнал о ее методах, несказанно обрадовался и наградил ее Орденом Красного знамени. И похоронена эта жидовка на Красной площади в Москве, в кремлевской стене. Мы к ней еще вернемся.

А Диме Королеву повезло. Он сел на корабль и очутился во Франции. Вот только, что случилось с его супругой Людмилой Луниной, с матерью, братиком и сестрами, не удалось узнать.

Так русская интеллигенция расплачивалась за то, что хотела добра людям, а может власти. Мы не можем спросить Добролюбова и Чернышевского, чего им не хватало, почему они звали Русь к топору? Власть захватил человек, который справедливо сказал:

— Гусская интеллигенция — говно.

И уничтожил ее.

48

«Евреи являются не чем иным, как презираемым и вар-варским народом, который на протяжении длительного вре-мени сочетал отвратительное корыстолюбие с ужасным предрассудком и неугасаемой ненавистью к народам, кото-рые их терпят и на которых они обогащаются».

Жан Франсуа Вольтер

К концу 1917 года Ленин заметил, что общее количество латышских стрелков достигло 39 тысяч, и это уже отдельная Латышская стрелковая дивизия. Абсолютное большинство ее бойцов в прошлом были рабочими или батраками, не имели за душой ни гроша, но мечтали о «светлом будущем». А он, Ленин, на этом светлом будущем просто помешался. Упускать такую возможность, возможность привлечения революционно настроенных дивизий было никак нельзя. Успех будет полный.

«Что касается латышских стрелков, то именно они развратили российскую армию и теперь ведут ее за собой», — докладывал осенью 1917 года начальник штаба Северного фронта генерал Лукирский генералу — Духонину.

В дни Октябрьского переворота латышские полки не допустили отправки верных правительству войск с Северного фронта в Петроград. Латышские полки первыми и почти поголовно перешли на сторону большевиков. Ненависть к России соединила и тут же сцементировала большевиков и латышей. Русской армия, идеологически разрушенная большевиками, не могла противостоять этой силе. Даже большевики это поняли, когда стали формировать Красную армию, пополняя ее солдатами и офицерами царской армии.

Несколько дней спустя после переворота, один из латышских полков, бойцы которого отличались «образцовой жестокостью и дисциплиной, да пролетарской сознательностью», был вызван в Петроград для усиления революционного гарнизона. Несколько позже их использовали для разгона Учредительного собрания в начале января 1918 года, положившего начало большевистской диктатуре в стране.

Еще 250 человек «самых-самых верных, с собачьей преданностью» были выделены в особый сводный отряд под командой бывшего подпоручика Яна Петерсона, которому поручалась охрана «колыбели революции» — Смольного. Именно эти стрелки охраняли литерный поезд, перевозивший Ленина и членов правительства советской России в новую столицу — в Москву. А там отряд Петерсона, который позднее преобразовали в отдельный полк, взял под охрану Кремль, где жили и работали руководители страны.

Латышские стрелки под руководством Яна Петерса как бы соревновались в своей жестокости с любимыми Ленным евреями. Отдельные евреи под патронажем Ленина и под опекой известного своей жестокостью Бронштейна, творили самые жестокие изуверства на территории России. Они издевались над русскими как над подопытными кроликами. Тема изуверств тут же превращалась во благо для подопытных бесхвостых обезьян и эти обезьяны долгие десятилетия боготворили своих мучителей, ставили им памятники за их дикие зверства. Бронштейн, как стало известно, планировал полностью уничтожить русских и заселить пустующую землю евреями, а латыши мстили русским за былые унижения.

Ян Петерс — заместитель председателя ЧК провозглашал:

— Я заявляю, что всякая попытка русской буржуазии(?) еще раз поднять голову встретит такой отпор и такую расправу, перед которой побледнеет все, что понимается под красным террором…«…Произведена против заразная прививка — то есть Красный террор… Прививка эта сделана всей России…»

Это сказано о массовых расстрелах уже в Москве, после убийства Урицкого.

ЧК, возглавляемая Петерсом, стала подражать головорезу Дзержинскому. Очень часто сам Петерс присутствовал при казнях, давал указание, как отрубать голову или всаживать пулю в затылок. С ним всегда был его сын, мальчик 8–9 лет, и постоянно приставал к нему: «Папа, дай я! У меня не хуже получится, я и в пасть могу запустить снаряд»…

— Да не снаряд, а пулю. Ну, всади в рот этой бабе, что умывается слезами. Она буржуйка. Только ни капли жалости. Русские нас не жалели.

Не отставал от своего коллеги-земляка и другой видный чекист — руководитель Всеукраинской ЧК (к слову сказать, «органы» в Киеве чуть ли не наполовину состояли из латышей) — Лацис. Данный товарищ в своем «классовом подходе» переплюнул едва ли не всех других «рыцарей революции»: «Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов или доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить: какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого…

Свой кровавый след латышские стрелки оставили и на Тамбовщине.

А в Шацком уезде красные каратели расстреляли толпу верующих. Местные жители устроили было крестный ход, пытаясь защититься от разгулявшейся эпидемии испанки с помощью чтимой иконы Богоматери, однако чекисты, усмотрев в этой акции «контру», арестовали и священника, и икону. Когда же крестьяне — женщины, дети, старики — двинулись спасать свою святыню, их хладнокровно косили из пулеметов.

Ленин без конца восторгался латышскими стрелками и награждал их орденами, премиями, дополнительными отпусками и уверял их, в том, что их Лифляндия вечно будет свободной от русской буржуазии и всяких там капиталистов-империалистов гусского происхождения.

Ленин укреплял свои позиции не только на периферии, но и заботился о личной безопасности, понимая, что женское платье, в которое он все время облачался не спасет его от возмездия, если такое возмездие наступит.

— Лейба, где этот Петерсон, подать сюда Петерсона!

Петерсон вскочил, сделал несколько шагов на месте, услышав свою фамилию в приоткрытую дверь, и тут же влетел как настоящий чекист: руки по швам — язык прикушен. Это шокировало вождя, он собирался, было поднять обе руки вверх, но Петерсон уже сидел на стуле и собирался выпрыгнуть из кресла.

− Я весь во внимании, Владимир Ильич, великий вождь моей маленькой страны.

− Где начальник охраны? где, где? Это архи важно, товарищ Петерс. Или вы хотите оставить меня наедине с врагами? Вас подкупили, вас заслали? Дзержинский, где твоя бдительность?

− Начальник ох, ох, охраны, Эдуард Петрович за дверью, ждет вашего вызова, великий Владимир Ильич, − ответил Петерсон дрожащим от испуга голосом.

− Пусть входит, каналья, а вы свободны. Вы слышите меня, товарищ Петерс? вы свободны. А это значит, дуйте отсюда, пока не позову. Это вам не колючая проволока, хотя она скоро тоже появится.

В кабинет к Ильичу вошел мужчина высокого роста с большими серыми глазами, крупной головой и довольно плотной фигурой и рыжей бородкой. В его глазах горела ненависть к мировым буржуям и к русским, вообще. Ленин сидел в кресле как букашка перед этим великаном и показывал черные гнилые зубы.

− Латышский стрелок, преданный делу мировой революции и лично Ленину, прибыл для несения службы на благо… в интересах… короче я большевик, я стрелок… безжалостный к буржуям и врагам…, к русским, клянусь служить верой и правдой. Перестреляю всех врагов, а то Россия агрессор… вся состоит из одних врагов.

− Садитесь, товарищ Ская…, расскажите свою биографию, − когда вступили в партию моего имени? Это великая, перспективная партия, призванная освободить народы Европы, а на Россию мне пока наплевать, товарищ Ская…, хотя вы мыслите правильно. Это архи важно. Гусские — это, как сказать? они бесхвостые и мы должны их пощипать, мы их станем морить голодом.

Ская рассказал все в подробностях и даже то, что он совсем недавно, когда воспитывали буржуев на Невском проспекте при помощи штыка и пистолета, опробовал трех молоденьких девочек от четырнадцати до шестнадцати лет. Каждая целовала голенище его грязных сапог, умоляя оставить ей жизнь и давая клятву не вредить новой власти.

− И как же вы поступили, това…ищ Ская?

− Наступил сапогом на губы и трижды всадил штык в живот, а потом на крюк, а крюк вешал на люстру, − ответил Эдуард Петрович.

− Товарищ Ская, вы настоящий боец мировой революции, так держать, това…ищ Ская, браво, това…ищ Ская. Я назначаю вас комендантом Смольного и командиром взвода охраны ЦК и моей личной охраны. Как что — штык в живот, а лучше в сердце. Количество солдат во взводе охраны должно быть доведено до пятисот бойцов. Это архи важно, товарищ. Кроме того, на вас возлагается обязанность выдавать пропуска в мой кабинет. В течение дня пропуска должны меняться не менее трех раз. Надо чтоб они были разного цвета с вашей подписью в разных местах. Утром подпись в нижней части, в обед — в правом верхнем углу, вечером − в левом верхнем углу. На следующий день подпись с тыльной стороны и так…дойти до задницы. На заднице написать: пропуск в кремль, к Ленину. Тот, кто будет получать пропуск, должен быть вами визуально обследован, ощупан, а если надо раздет. Пусть смотрит на ваш штык, га…га…га! А может у него маска, а может, он замаскировался под Троцкого или под Кобу, а на деле…, сами понимаете, това…ищ Ская. Дальше он, тот, кто порывается в мой кабинет, должен предстать перед вами в… трусах, поскольку в пиджаке или в карманах брюк может находиться бомба. Вы поняли, товарищ Ская? Вы будете соблюдать то, что вам говорит вождь мировой революции? И помните, что ваша голова тоже может слететь. Это архи важно, Ская.

− Так точно ЛИНИН. Я им буду в рот заглядывать, ягодицы раздвигать и ждать, пока пар не выпустит тот, кто должен прийти на прием, ибо в прямой кишке может быть спрятана бомба. Если что − вырву зубы или язык.

− Язык не трогать, кто будет без языка давать показания? А в прямую кишку сунуть штык можно.

− В уши, товарищ Лянин.

− И в задний проход. Там тоже может быть бомба. Правильно ты сказал, Ская. Это архи важно, това…ищ Ская.

− Виноват, товарищ Люнин.

− Ленин, Ленин, повтори, Ская.

− Леньин.

− Приблизительно точно. Что тебе подарить за твою усердную службу? И главное, за бдительность? Штык…, нож…, это просто здорово. Что подарить, не тяни резину, вождь мировой революции слишком занят.

− Свободу моей Родине Латвии. Освободите Латвию от русского медведя. А остальное я сам возьму. Мне нужны три девочки не старше шестнадцати лет в день или на ночь как получится, Владимир Ильич. Вы не будете возражать? Это будут дочери буржуев, Владимир Ильич.

− Хо…хо…хо, архи интересно. Если бы не Инесса…, - Ленин перешел на шепот. — если бы не эта лупоглазая…, - А насчет земляков, скажи своим землякам, что Латвия уже свободна. И в качестве особой благодарности к Латвии отойдет Витебская область, что сейчас принадлежит Белоруссии. А потом и Минск я вам подарю. Знайте: Ленин — щедрый человек. Доволен, Ская? А девочки…сколько осилишь. И потом штыком в живот, здорово, товарищ Ская.

Вместо ответа начальник личной охраны Ленина поцеловал его в лысое темя и трижды лизнул языком подбородок.

— Что ты, что ты? — испугался Ленин. — Фотиева, где мое женское платье? Товарищ Ская, ставь четырех красноармейцев у моего кабинета, по два с каждой стороны двери. Пятого, чтоб открывал дверь и произносил первое слово партийного гимна.

− Они уже стоят, Владимир Ильич.

49

«Горе этому народу иудейскому, ибо он скверный и вероломный и в сердце у него всякая злая хитрость. Да будет проклят этот дьявольский и вероломный народ, который живёт только обманами».

Гунтрам

Тот же комендант и начальник личной охраны Ленина Ская три дня спустя доложил, что в Латвии все еще не занятой немцами, провозглашена новая республика Советская Латгалия. Ленин протянул руку, поздравил своего преданного слугу, затем сказал:

− Пусть руководство этой твоей Латгалии напишет просьбу о предоставлении независимости. Срочно, сегодня же должно письмо быть в штабе. Завтра заседание Политбюро. Оповести всех моих идиотов.

Члены Политбюро собрались в зале заседаний в 16 часов, а Ленин появился только в шесть вечера с опозданием на два часа. Его задержала Инесса.

В последнее время Ленин как-то по-иному переносил близость: все время вздрагивал и в момент наивысшего наслаждения произносил дикие лозунги и старался плевать в потолок, но брвзги слюны садились на лицо Инессы. Она терпела, как могла, а потом осторожно намекнула, что это ей не доставяет удовольствие.

— Тогда уходи. Ты мелкая дура. А это слюна гения, вождя пролетариата, которого ты заразила неизлечимой болезнью. Уходи, видеть тебя не хочу. Извини, конечно, это я так, пощекотать тебе нервы.

Власть была в его руках, но эти руки дрожали, и в любое время могло произойти что-то непредвиденное.

Но теперь, когда появились латышские стрелки, когда появилась у него надежная личная охрана, он ожил, пришел в себя. Инесса тут же узнала об этом. Она была хорошо осведомлена, что нужно мужчине, который находится в подобном состоянии. Ни один врач-психиатр не может так благотворно воздействовать на психику больного как женщина. И чтоб оказать услугу человечеству, Инесса решилась на смешанный секс − традиционный и нетрадиционный. Володе больше понравился нетрадиционный секс, и он тут же сказал, что это для него архи важно.

— Я опаздываю на заседание Политбюро.

— Ты не опаздываешь, ты задерживаешься, — произнесла Инесса и чмокнула его в лысину. Но это были только слова. На самом деле, когда он стал напяливать на себя одежду, какая-то полоса слабости и раздражения полоснула все его внутренности и слова Инессы «ты не опаздываешь, ты задерживаешься» какой-то обидой вернулись в состоянии его раздражительности.

— Какого черта, какое твое дело. Твое дело — постель, постель кончилась, и ты, как любовница, должна умолкнуть.

Эта раздражительность не давала ему покоя и на заседании Политбюро. Он с трудом отогнал от себя Инессу, дав обещание убрать ее, отправить куда-нибудь на полгода.

* * *

Джугашвили-Коба пришел на заседание Политбюро раньше всех. Интуиция ему подсказывала, что надо быть ближе к Ленину. Он отыскал такой угол, куда, если сядешь, − всех видишь, как на ладони, а тебя никто не видит.

О том, что Ленина не мешало бы убрать, Коба стал подумывать сразу же, как только произошел переворот, но это была крамольная мысль, и будущий наследник эту мысль тут же отогнал…в долгий ящик, который можно было открыть в любое время.

А вот завоевать безграничное доверие — беспроигрышный способ. И пока, прищуривая оба глаза, осматривал каждого, соображая, кто же мог бы стать его соперником после ухода Ленина в мир иной. Вот Троцкий (Бронштейн) уселся за тот стол, где должен сидеть вождь и демонстративно ковыряется в носу, а потом барабанит по крышке стола грязными пальцами с не остриженными ногтями.

− Теперь революция вне опасности, − нагло произносит он.

«Вот он мой первый и самый заклятый враг, − подумал Коба и почесал затылок. − Как только картавый уйдет, он, Троцкий (Бронштейн), может занять его место. Я не могу, я не должен допустить этого. Мне следует хорошо продумать, как его убрать. − Он перевел взгляд на Зиновьева, хотя, ближайший из окружения вождя, сидел поодаль от стола-президиума, склонившись, и рисовал в своем блокноте крестики-нолики. − Вот еще один гад. Как же его настоящая фамилия, ведь чистокровный еврей, лижет пятки полу-еврею и полу-калмыку Ленину. Твоя вторая очередь. Еще Рыков, еще Кацнельсон, да много их. Все вы − пятая колонна и нужно время, чтобы расквитаться с вами. В моем Политбюро будет не больше одного еврея».

Наконец под бурные аплодисменты вошел Ленин в сопровождении Дзержинского. А Ская невидимкой поодаль. Ленин сразу начал речь, расхаживая перед членами Политбюро.

− Товарищи, заверяю вас: революция вне опасности. К нам присоединились латышские стрелки. Вы, наверное, уже слышали, что часть стрелков наводила революционный порядок в центре Петрограда на Невском проспекте. Часть буржуев была ликвидирована, а их тела свезены на мусорное кладбище далеко за город. Латышские товарищи необоснованно израсходовали большое количество патронов. А почему? да потому что никого не повесили. Но мы должны не только стрелять, стрелять, стрелять, но и вешать. Я предлагаю установить: сто тысяч рублей за одного повешенного. Далее. Надо поручить Совнаркому — удовлетворить просьбу Латгалии об отделении от России и придать ей самостоятельность в качестве благодарности за посылку десяти полков латышских стрелков для защиты нашей революции. Будут ли возражения у членов Политбюро? Нет возражений. Очень хорошо. А вы, товарищ Дзержинский, возьмите Яна Березина, он же Петерис Кьюзис, он же Гришин, он же Старик, в свой отдел ВЧК. Это будущий генерал. Товарищ Кьюзис входите, покажитесь членам ленинского Политбюро.

− Я возражат, − раздался голос Кобы из тени.

− Га…га…га, спрятался товарищ Коба. И чего тут возражать. Ты секретарь ЦК, а товарищ Кьюзис всего лишь заместитель Дзержинского, он тебе не соперник.

− Зато ти есть… − Коба умолк. Он понял, что мог произнести судьбоносное слово. Но Ленин не слышал своего наследника, самого кровавого бандита, будущего гения всех трудящихся СССР.

− Товарищ Дзержинский! доложи членам Политбюро, как проходил разгон Учредительного собрания, и кто особенно отличился при этом.

− Нам пришлось применить пулеметы против толпы. Как только началось заседание этой паршивой буржуазной Учредилки, народ с цветами и лозунгами повалил к зданию, где проводилось это последнее заседание. Товарищ Кьюзис стоял рядом. Я стал спрашивать его, что делать. Я знаю, что делать, ответил Кьюзис. И тогда в ход пошли пулеметы. Конечно, был писк-визг, кровь, трупы, но испуганная толпа быстро растворилась среди Петроградской буржуазии. Вообще, я предлагаю переименовать Петроград в вотчину Ленина.

− Я возражаю, − воскликнул Ленин, но Дзержинский хорошо знал, что Ленин просто рисуется. − Что было дальше, товарищ Дзержинский?

− А дальше мы посетили Учредительное собрание и вежливо попросили прекратить этот балаган, обвинив их в гибели нескольких рабочих, которые, несомненно, были среди этой восторженной толпы с цветами в руках.

− Только сделайте так, чтоб они больше не собирались. Мы ни с кем не намерены делиться властью, товарищи. Это архи важно. Товарищ Ская! где товарищ Ская и…и Вацетис? Кьюзис, позовите их. А вот они, голубчики. Экие бравые солдаты. Глядите на них и подражайте им. Что за выправка, у каждого боевой дух! Вацетиса прошу утвердить командующим Северным фронтом, а Ская отныне начальник моей охраны и комендант Смольного. Товарищ Троцкий, Вацетис отныне ваш. В ваших руках судьба революции. И, вообще, следует подумать о том, чтобы сменить столицу пролетарского государства. В Петрограде слишком много врагов. Кроме того, сюда могут прийти немцы. Но это пока что лишь мысль, лишь намек, хотя все это архи важно.

50

«Впредь ни одному еврею, как бы он ни назывался, не должно давать права жительства здесь без моего письменного разрешения. Я не знаю более вредной для государства чумы, чем этот народ, вследствие его умения путём обмана, ростовщичества и денежных махинаций доводить людей до нищенства и заниматься всеми теми делами, которые вызывают отвращение всякого честного человека».

Мария Терезия

Едва власть в Петрограде захватили большевики, и в городе прошла первая Варфоломеевская ночь, какое-то время господствовала жуткая тишина; город замер, словно вымер. Но ненадолго. На опустевшие улицы, вышел обалдевший от счастья пролетариат и недолго думая, принялся за дело; пролетариат был вооружен, кто чем. Кто стамеской, кто серпом, кто ножом, кто обрезом, кто охотничьем ружьем, кто даже косой без ручки, У головорезов более крупного пошиба были браунинги, пистолеты, гранаты и автоматическое оружие. Город уже спал, исключая кафе, рестораны, ночные бордели. Никто и подумать не мог, что эта ночь будет последней, что теплое, уютное жилище в подсознательном состоянии, придется сменить на холодные воды Невы и там отдавать последние вздохи. Всякая голь, злобная нищета, среди которых были убийцы, выпущенные из тюрем, ждали этой ночи, как манны небесной.

Центр Петрограда подвергся первым. Стук молотками, топорами раздавался во входные двери. Дежурившие гопники с удовольствием открывали входные двери и даже сами присоединялись к единоверцам, проводили в комнаты и зажигали свечи. Первыми подвергались дочери хозяина, потом их жены, их грубо насиловали тут же в кроватях на глазах у хозяина, а потом закалывали штыками, а потом тащили, чтоб сбросить в Неву, кого одетым в тонкие нижние одежды, кого нагишом, истекающего кровью.

Где-то проходил грабеж магазинов, торговых лавок, всевозможных складов с запасами продовольствия.

Ленин уже понял: это слишком и к добру не приведет, но остановить бушующую толпу уже было невозможно. Да и стоило ли? пролетариат так долго боролся за власть, он получил эту власть, заслужил возможность покуражиться, и пусть выпустит пар.

Но за куражом, распутством и пьянством последовало требование: хлеба, хлеба!

Все бушующие пролетарии, в том числе, и гопники, быстро перемололи награбленное добро и обалдевшие от неожиданно нагрянувшего добра, обратили свои пролетарские взоры к новым властям. В этих взорах светился страшный вопрос и требование: почему нет хлеба? почему? кормите революционеров. Тут советской власти впервые пришлось начать трудную проблему — проблему руководства пролетарскими массами.

И эту миссию мог возглавить только Ленин — надежда всех униженных и оскорбленных. И Ленин не растерялся. Он тут же обвинил имущих, уже мертвых, в том, что они саботировали − убрали хлеб подальше, так чтоб он не достался пролетариату, но пролетариат все равно выживет, а пока каждому гопнику по грамму ржаного черствого, иногда покрытого плесенью, хлеба, щепотку соли и по две мерзлые картофелины. И больше ничего. Появились трудности, точнее перебои даже с водой. Но гопники (обитатели городского общежития пролетариата) этим не довольствовались, они искали, где бы кого ограбить.

Жителей Петрограда оставалось крайне мало, в основном по окраинам, центр был вырезан полностью, отовариться особенно было нечем, даже мерзлой картошкой, поэтому все страдали, кроме слуг народа, объедавшихся деликатесами в Смольном. Но пролетариат, привычный к трудностям, мужественно переносил лишения, в том числе и голод в надежде, что вождь решит и эту проблему.

Освободившееся жилье советская власть распределяла между революционерами, в первую очередь между руководящим составом, а остатки между гопниками.

Наиболее благоустроенные квартиры занимали слуги народа. Бывшая каста высокопоставленных чиновников столицы вынуждена была отправиться на небеса досрочно, а та, что чудом осталась в живых, эти жалкие остатки, вынуждена была потесниться, переселиться всей семьей в одну комнату, где раньше ютилась прислуга, а прислуга наоборот занимала лучшие комнаты с первоклассной мебелью, посудой и столовым серебром. И то было великое благо советской власти, оно было частичным, выборочным, так сказать экспериментальным, для показухи. Буржуев — эксплуататоров, кому посчастливилось остаться в живых, обычно арестовывали красные комиссары и расстреливали в подвалах без суда и следствия. Как это они посмели остаться в живых? Ленин поручил Дзержинскому разобраться с этим вопросом, а демократ Феликс Эдмундович, польский еврей, волею рока превратившийся в палача русского народа, изобрел много способов умерщвления непокорных, но лучшим из них оказался выстрел в затылок. Как мясник всаживает нож в сердце покорного животного, так и Дзержинский приставлял ствол к затылку жертвы и нажимал на курок. Жертва один раз дернулась и погружалась в вечный сон. Ни криков тебе, ни мата, ни мольбы о пощаде, а звук выстрела превращался в музыкальный аккорд. Особенно для Ленина, который с азиатской жестокостью, как истинный сын Тамерлана, требовал расправы над невинными лишь потому, что они принадлежали к высшей касте и составляли цвет, костяк, мозг России. Он ненавидел интеллигенцию и, не стесняясь, называл ее «говном». А Дзержинский преуспел в подвальных операциях, как никто другой. Он старался изо всех сил.

Куда там царским жандармам до коммунистических бойцов в кожаных тужурках, выпученных глазах и только что сбривших пейсы, отрекшихся от своей веры и ставших гусскими!? Долгие годы советская пропаганда вбивала в мозги своим гражданам, что Ленин — отец детей, самый гуманный человек на земле, а Дзержинский, эдакий паинька, был непримирим к врагам революции, народа и государства. А вот царские жандармы — это просто нелюди. За эту бесстыдную, и надо признать, успешную ложь, мы обязаны благодарить вождя и его соратников.

У зажиточных людей, кого миновали Варфоломеевские ночи, проводили конфискацию добротной одежды, золотых украшений, запасов хлеба, денег, переводили в самую маленькую комнату без матрасов и одеял, и чтобы не умерли с голоду, оставляли им картофельные очистки. Люди, лишенные всяких прав, одежды и пищи, не могли не роптать, а то и пытались мстить палачам. Были случаи, когда красные комиссары во время таких рейдов неожиданно исчезали…

Дзержинский доложил Ленину об имеющих место исчезновениях красных комиссаров.

— Это буржуазные террористы! — сказал Ленин, стуча кулаком по столу. — Напоминаю, это недопустимо, берите заложников, закрывайте в специально оборудованных подвалах; выставляйте охрану и если через три дня не укажут местонахождение захваченного комиссара, то расстрелять всех до единого − детей, стариков, больных, отцов и матерей. Если наш комиссар важный человек, расстреливать не только семью, но и родственников: и братьев, и сестер.

— Если мы возьмем в заложники несколько человек и расстреляем их, это мало что даст, — выразил свою мысль Дзержинский.

— А вы берите в заложники как можно больше, человек двадцать, тридцать, сто, целый квартал. И всех расстреливайте, но так, чтоб другие слышали и видели. Не жалейте патронов, не проявляйте буржуазной жалости к врагам революции. Пусть им это будет наукой. Действуйте, товарищ Дзержинский! Действуйте, действуйте и еще раз действуйте.

Красные глаза у него были навыкате, он размахивал руками, а слюну, что брызгала во все стороны, почитал за пули, поражающие врагов революции.

— Да знаю я, что надо делать, Владимир Ильич, но ведь это маленький эксперимент, очередной, так сказать…с изоляцией хозяев и…картофельными очистками. Ну, вот он, этот эксперимент принес плоды. Это еще раз доказывает, насколько буржуи ненавидят нас с вами и революцию в целом.

Дзержинский стал замечать, что Ленин ведет себя несколько неадекватно, теряя над собой контроль.

Едва вышел головорез Дзержинский, как появился Бронштейн с массивной папкой в руках. Ленин обрадовался, как будто давно его не видел.

51

«В корчмах, открытых в чертах оседлости жидами, крестьяне развращаются, истощают свою жизнь. Из 1650 питейных заведений 1548 принадлежит жидам. Из 1297 табачных лавок 1293 также были собственностью жидов».

Г.Р. Державин

— Товарищ Т…оцкий, прошу садиться. Прошу, прошу, да поудобнее, товарищ Троцкий. Что у тебя в этой папке? Сводки о расстрелянных и повешенных? Доложи срочно. Чем больше, тем лучше. Стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Революция буржуазного гуманизма не терпит. Вот моего брата расстреляли, нет, повесили, или расстреляли? Ну да черт с ними − расстреляли или повесили, какая разница. Давай докладывай. Как там работают комиссары со своими карательными отрядами? Ты за ними посматривай, одним глазком и докладывай, докладывай.

Троцкий замялся. Он не знал, что делать. В папке у него таких сведений не содержалось. Но под сверлящим взглядом вождя он дрогнул и признался.

− Расстреляли много, но сведений не вели. Это же навоз истории, Владимир Ильич, вы сами об этом недавно говорили. И у меня такая статья родилась. Вырезать всех, а на освободившуюся землю поселить евреев…

− С этим подожди. Хотя…, сколько миллионов погибнет русских дураков нас не должно интересовать, пусть буржуазные историки подсчитывают, пока им не пришел конец. Это архи важно. И вот что. От меня только что вышел товарищ Дзержинский, и…после его ухода у меня возникла гениальная мысль. А что если нам превратить войну империалистическую в войну гражданскую? По сообщению товарища Дзержинского в Петрограде нарастает сопротивление эксплуататорских классов. Значит, они могут взяться за оружие, а это угроза завоеваниям советской власти. Надо усилить меры. Питер мы, конечно, задавим, уже задавили, а точнее раздавили, а если надо будет, потопим в крови. В Питере, Кронштадте пусть проявит себя Тухачевский. Это будет кровь эксплуататоров и империалистов, но не кровь народных масс. Так вот, товарищ Троцкий, сопротивление эксплуататорских классов, возможно, будет проходить по всей стране. Я это чувствую, мне это не дает спать. Я уже четвертую ночь не сплю. Что делать? Ну, скажи, что делать, ты у меня единственный самый умный еврей из всех, которых я пригласил со всей Европы. И они откликнулись, но у каждого из них свои интересы, а мне нужно, чтоб интересы революции были на первом плане.

— Вам, Владимир Ильич, следует отказаться от установки ликвидировать армию как таковую. Вооружение народных масс ни к чему не приведет. Да и оружия у нас столько нет. Измените свою установку и дайте другое указание, Владимир Ильич.

— Почему, товарищ Троцкий? почему? я от своих научных установок не могу отказаться. Докажите, что я неправ, докажите! ну же, я вас слушаю.

— Нам нужно создать Красную Армию с привлечением офицеров бывшей царской армии.

— Привлечь офицеров на сторону революции, как Тухачевского? А почему бы нет? Я согласен. Кроме того, у нас много наемников, венгров, немцев, поляков и всякой остальной сволочи, даже китайцы. Немцы нам три миллиона марок выделили на содержание такой армии. Готовьте декрет, я его подпишу, тут же, не задумываясь. Вы будете Главнокомандующим Красной армии, поскольку я в этом ничегошеньки не понимаю. Только вот что. С товарищем Дзержинским мы решили брать и расстреливать заложников, если пропадает комиссар. Вы учтите его опыт. Если бывший царский офицер отказывается служить в Красной армии, расстреливайте его семью, а его самого вешайте. Но это надо делать так, чтоб все знали и боялись. Мировая революция не может обойтись без страха и насилия.

— Проект Декрета о создании Красной армии, у меня готов, Владимир Ильич, требуется только ваша подпись. Вот в этой папке и томится проект в ожидании вашей подписи, Владимир Ильич.

− Ну и Троцкий, ну и Троцкий! Вот это да! Революционная самоуверенность — это мне по душе. А в вашем проекте о создании Красной армии карательные отряды предусмотрены? Да? Тогда подписываю прямо сейчас.

Ленин взял синий карандаш и занес над декретом.

— Ручкой, Владимир Ильич, это для истории. Только как быть с комиссарами НКВД, они всегда будут под опекой Дзержинского?

— Эти войска уже созданы, товарищ Троцкий и это будут внутренние войска под командованием Дзержинского выдающегося революционера. А вы должны быть выдающимся полководцем. Вы, кажись, окончили военную академию?

— Заходил однажды в военную академию по какому-то делу, Владимир Ильич, — признался Троцкий. — Меня звали на второй курс, но я отказался, поскольку это была буржуазная академия.

— Значит, имеете отношение к военной академии. Я тоже так учился: зашел, посмотрел, отвернулся, а потом все сдал экстерном, слегка подмазав. А вы кончали, кончали и еще раз кончали. Расстреливать умеете, вешать умеете… врагов революции. Умеете, конечно, значит вы выдающийся полководец. Я же выдающийся вождь и руководитель государства, хотя никогда не заведовал даже баней. Но я принципиальный и всегда обращаюсь к Марксу. Да я и сам выдающийся ученый. Мое учение базируется на контроле, на непримиримости, на отсутствие буржуазной демократии и морали. И мой лозунг: стрелять, стрелять и еще раз стрелять. Запомните это, товарищ Троцкий, если хотите стать выдающимся полководцем.

— При помощи кнута и пряника мы сможем привлечь на свою сторону часть офицерства русской армии, которые приобрели большой опыт ведения военных действий в Первой мировой войне.

— Кнута, только кнута и пистолета, товарищ Троцкий. А это значит расстрел за малейшую провинность, даже за попытку провиниться. А теперь давайте действуйте.

Бронштейн, родственная душа Ленина по духу и крови, был столь же жесток и мстителен как его учитель. Первый опыт показал, что нужен не только кнут, но и пряник для того, чтобы привлечь офицера на свою сторону и заставить его служить в Красной армии.

Поручик Володя Павлов, самостоятельно покинул свою часть и вернулся в бурлящий Петроград. Когда на соседней улице вели одного из министров в подвал для того, чтобы там расстрелять как саботажника, его дочь, получая удары прикладами, все же сопровождала отца до порога подвала, а потом упала в обморок. Володя подскочил, взял ее на руки и вернулся с ней в подъезд, откуда она вышла. Так состоялось знакомство, а за знакомством возникли чувства. Павлов решил жениться на Зое. Во время венчания в одном из храмов, где присутствовала родня, как со стороны невесты, так и со стороны жениха, в храм ворвались комиссары и, наставив пистолеты, увели всех в подвал, в том числе и попа.

В темноте и холоде узники просидели трое суток и только потом к ним пришли посланцы Главнокомандующего Красной армии Троцкого.

— Кто здесь Павлов? — спросил комиссар.

— Молчи, — умоляла супруга, еще не познавшая его как супруга, — тебя поведут на расстрел.

— Повторяю, кто здесь Павлов? признайся — хуже будет.

— Я, — гордо выпятив грудь, сказал Володя.

— Так вот Павлов, если хочешь спасти свою супругу, своих родителей и родных, дай клятву, что будешь служить в Красной армии и воевать за торжество коммунизма. По мудрому указанию Ленина империалистическая война отныне превращается в гражданскую.

— Воевать против своих? Ни за что в жизни, — произнес офицер.

— Хорошо. Сейчас всех вас расстреляют.

Со слезами на глазах, а мать Володи упала на колени, все начали упрашивать его дать согласие служить в Красной армии. И Володя такое согласие дал. Всех отпустили, в том числе и Володю, дав ему три дня отпуска побыть с молодой женой, а потом он обязан явиться в военную комендатуру для дальнейшей службы в рядах Красной армии.

Эти опыты привлечения офицеров царской армии срабатывали. Уже год спустя в рядах Красной армии насчитывалось около трех миллионов человек.

Гражданская, братоубийственная война была в самом разгаре. Ленин был политическим организатором и вдохновителем этого позорного в истории России братоубийства. Психология палача и невиданной дотоле демагогии стали давать положительные результаты.

52

«Евреи здесь сильно эксплуатируют несчастное население, это настоящие пиявки, рассеянные повсюду и высасывающие из, населения кровь. Главной причиной разорения крестьян являются евреи».

Николай Первый

В своем кабинете он работал над «выдающемся» произведением «Как организовать соревнование». В его рабочий кабинет кроме членов ЦК, могли входить только два человека — супруга, превратившаяся в прислугу, и партийный товарищ Инесса Арманд, любовница вождя. Обычно она появлялась в длинном шелковом халате, расстегнутом на первые две пуговицы, кошачьей походкой обходила кресло и как бы внезапно опускала ладошку на сверкающую лысину вождя.

— Над чем ты так самозабвенно работаешь, милый мой коротышка, что даже меня не замечаешь? — спросила она, обнимая его короткую шею.

— Товарищ Инесса, послушай несколько строк из моего выдающегося произведения под названием «Как организовать соревнование». Оно будет разослано во все партийные ячейки, во все коммуны по городам, уездам и деревням великой России. Разумеется, секретно. Никто не должен знать, что практически советует Ленин. «Коммуны и ячейки в городе и деревне должны посвятить себя общей единой цели: очистке земли русской от всяких вредных насекомых, — экое гуманное выражение вождя трудящихся, — от всех тех, кто не согласен с советской властью. В одном месте пусть посадят десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы. Во втором — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их по отбытии карцера, желтыми билетами, запрещающими устройство на работу, получение продовольственных карточек, чтобы весь народ надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом случае — пусть расстреливают на месте без суда и следствия».

— Я не могу это слышать, — расплакалась Инесса.

— Нет, ты послушай:

А вот это касается и тебя, Инесса — га-га-га.

«Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных поданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря…»

— Так ты всех предлагаешь расстрелять, упрятать в концлагеря, — кто же смотреть будет за неисправимыми? — с удивлением спросила Инесса.

— Не всех. В России пятнадцать миллионов кулаков, их надо расстрелять, выселить в Сибирь, пусть там трудятся пока не подохнут, как…мухи.

— А кто же кормить будет Россию? Ты что, Володя? Мы сами с тобой подохнем, если не будет хлеба.

— Пролетариат других стран… не оставит нас в беде. А ты думаешь, кулаки нас кормят? Как бы ни так. Да они прячут хлеб в подвалах и даже есть такие случаи, сжигают в амбарах, лишь бы советской власти не достался, товарищ Инесса. Беспощадная война против этих кулаков. Смерть им! Смерть, смерть! И их детям, и их внукам − смерть!

Ленин так распалился, что слюна стала брызгать изо рта. Инесса раскрыла ладони и когда они оказались мокрыми от слюны, нежно размазала по лысине вождя. Он встал и стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.

Через какое-то время Инесса, опустив голову, повернулась и также бесшумно удалилась. Вождь даже не заметил этого. Воображение работало вовсю: кулаки, корчась от боли, когда им отсекают пальцы на руках, потом руки до плеч, но они не сдаются, так как они заклятые, врожденные враги народной власти. Они такими уже родились, поэтому не может быть и речи о перевоспитании. То же самое происходит и с промышленниками, капиталистами, эксплуататорами, попами, их много — пол России, а может и больше. Если всех расстрелять, то останутся только пролетарские массы и с этими массами можно осуществить мировую революцию. В кабинете стояла Надя за шторой, она слышала разговор с Инессой, тихонько плакала, а когда та ушла, и Володя пришел в себя, почти шепотом стала произносить его имя.

− Володя, у меня сегодня день рождения…

− Инесса, выстави за дверь это насекомое, − дал команду вождь, оглядывая пустой кабинет. − А, ты ушла Инесса, э, черт. Надя, Надюха-муха, уйди. Мировая революция не признает никаких дней рождения. Это архи важно. Ну да ладно, так уж и быть, подойди, в лоб поцелую по случаю дня твоей смерти.

− Как в свое время в Шушенском, − произнесла Надя, смахивая слезу, не расслышав конец фразы.

Вошла Фотиева, личный секретарь и вручила Ильичу шифрограмму, точнее копию, отправленную Троцким Межлауку, командующему войсками Урала, в которой сообщается, что части Красной армии повально сдаются врагу и в этом виноваты командиры из числа мобилизованных советской властью царских офицеров. Ленина это взбесило. Он тут же вызвал Дзержинского. Железный Феликс не заставил себя ждать.

— Товарищ Дзержинский, полюбуйтесь. Мобилизованные нами офицеры, так называемые военные специалисты, саботируют. Срочно узнайте у Бронштейна фамилии офицеров, а потом расстреляйте их семьи — отца, мать, сыновей и дочерей независимо от возраста; братьев, в том числе двоюродных и троюродных, дедушек и бабушек, всех, всех до седьмого колена. Вывесить списки, пусть все знают, что мировая революция беспощадна к предателям и пособникам империализма. Объявите офицерам под личную расписку, что они сами несут ответственность за судьбу своих семей. Это архи важно.

— От вашего имени, Владимир Ильич? — спросил Дзержинский.

— От имени революционных масс, товарищ Дзержинский. Моя информация, мои указания совершенно секретны. Моя фамилия нигде не должна звучать. Я себе не принадлежу, я часть революционных масс и от имени этих масс я даю всякие распоряжения и указания, товарищ Дзержинский. И вы так же действуйте. А мои записки должны храниться в партийных архивах вечно. Вскрыть их можно только после победы мировой революции, когда ни одного империалиста не останется на земле. Вы поняли? Можете идти. И не поддавайтесь слабости, слюнтяйству, какой-то там буржуазной морали. Никакой морали. Все, что делается именем революции морально.

* * *

Реввоенсовет, созданный Троцким рассылал всех комиссаров, это были, как правило, головорезы и шпики еврейской национальности − в полки, армейские штабы с той целью, что комиссары будут следить, как командиры выполняют свои обязанности. Гораздо позже военных комиссаров заменили секретари партийных организаций не только в армейских частях, но и на гражданке, начиная от детского сада, школы до крупного завода, министерства и т. д.

Как правило, Ленин давал секретные указания комиссарам. Вот некоторые из них. «Казань. Реввоенсовет. Раскольникову. При сомнительных командирах поставьте твердых комиссаров с револьверами в руках. Поставьте начальников перед выбором: победа или смерть. Не спускать глаз с ненадежных командиров. За дезертирство лица командного состава комиссар отвечает головой». Как видим, комиссары тоже находились под бдительным ленинским оком и его детищем НКВД.

Вскоре Троцкий сообщает, что не хватает револьверов, а без револьверов, приставленных к голове командира, невозможно добиться победы. «Без револьверов воевать нельзя».

Ленин вскоре создал специальные органы для борьбы с дезертирами, и тут же было задержано и расстреляно 79036 дезертиров. А 98 тысяч добровольно сдались молодчикам НКВД, которые использовались в качестве пушечного мяса.

Ленину доложили, что пропадают красноармейцы.

— Товарищ Дзержинский! Где он, в подвале, работает? Когда выпустит последнюю пулю в затылок врагу мировой революции, пусть срочно чешет ко мне вождю мировой революции Ленину.

— Я уже здесь, — сказал Дзержинский. — Устал. Кроме того, у меня произошел сбой, Владимир Ильич. Одна дама разжалобила меня. Она все время держалась за живот и умоляла не стрелять в живот, потому что там живой ребенок. Просила оставить жизнь ребенку. У меня дрогнула рука.

— Ты что, слюнтяй?! Срочно догнать, расстрелять, как собаку. Нам дети от буржуев не нужны.

— Нет уж, Владимир Ильич, сделайте это вы, вот мой пистолет вам, он заряжен, спуститесь в подвал, она там сидит, плачет, у нее как это? А, у нее шок.

— Ладно, Феликс, садись. Мне доложили, что пропадают красноармейцы. Разве такое возможно? Мы должны пропавших защитить. Найти и защитить.

— Боюсь, что это невозможно.

— Как это невозможно?

— Красноармейцы пропадают по ночам. Их хватают, уводят, чаще в дом, умерщвляют, дробят и спускают в канализацию. И все чисто. Понимаете? Наши враги тоже не дремлют.

— Тогда сделаем так. Тот квартал, в котором пропал красноармеец, берем в заложники…вместе с детьми и стариками. Если в течение трех дней красноармейца нам не возвращают — всех расстрелять. До единого! Идите, выполняйте задание партии, товарищ Дзержинский. И докладывайте, докладывайте!

Ленин, когда некого было отчитывать, брался за перо и рассылал циркуляры.

Троцкому:

… «выздоровление идет превосходно. Уверен, что подавление казанских чехов и белогвардейцев, а равно поддерживающих их кулаков-кровопийц, будет образцово беспощадное.

Горячий привет Ленин».

«Пенза. Губисполком. 29 августа 1918 года. Крайне возмущен, что нет ровно ничего определенного от вас о том, какие же, наконец, серьезные меры беспощадного подавления и конфискации хлеба у кулаков пяти волостей проведено вами? Бездеятельность ваша преступна. Провести массовый беспощадный террор против кулаков, попов и белогвардейцев, сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

В том же году палач намыливает шею Троцкому:

«Удивлен и встревожен замедлением операций против Казани…. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дальше, ибо необходимо беспощадное истребление».

Таких директив палача в отношении собственного народа нескончаемое количество. Ленин является автором заградительных отрядов, которые использовались и во время Второй мировой войны его учеником Джугашвили.

Экзекуции проводились и среди красноармейцев.

Бесконечная, беспардонная демагогия и пустые обещания, помноженные на доисторическую звериную жестокость, помогли Ленину сломить сопротивление белых армий в гражданской войне. Белые офицеры, а в основном они составляли костяк армии, воспитывались в других условиях. Это были русские интеллигенты, аристократы, исповедующие иные ценности. Русский интеллигент неспособен был вспарывать животы сдавшимся в бою солдатам, своим кровным братьям.

Немаловажную роль сыграла и разобщенность командующих, чьи дивизии воевали против красных Комисаров. Они также не были поддержаны армиями Антанты. России суждено было погрузиться во тьму на долгие десятилетия коммунистического болота и мракобесия.

53

«Я предпочитаю видеть в моей стране магометан и язычников, нежели евреев. Последние являются обманщиками и мошенниками. Они не получат разрешение поселяться и устраивать свои дела. Несмотря на мои распоряжения, они стараются осуществлять это подкупом моих чиновников с целью стать равноправными»

Пётр Первый

Изрядно потрепав соратников несогласных с методами насильственного рая, отказавшись от лозунга «земля − крестьянам», Ильич вспомнил, что где-то за Уралом, кажется в Тобольске, в доме Ипатьева, в роскоши и разврате томится царская семья. Как это, почему, уже скоро год, как пролетарские массы отвергли ненавистного царя и его семью. Это безобразие. Где Янкель Кацнельсон — Муцельсон, жид паршивый? Члены семьи садятся все вместе за общий революционный стол, едят социалистическую кашу на воде, серебряными ложками, потом эти ложки снова убирают за пазуху и…и мечтают захватить его новый коммунистический престол. Стол, стол, какая наглость! как это может быть, разве это допустимо? Гений никому не должен уступать. Повесить, сжечь живьем…на глазах у пролетариата всего мира! Залить кислотой трупы, пепел развеять над Францией, Англией, пепел содержать в контейнерах и давать нюхать тем, кто сопротивляется советской власти…

Эта мысль током ударила в воспаленный злобой и сифилисом мозг вождя несостоявшийся мировой революции.

Юные дочери, больной несовершеннолетний царевич Алексей, врач, повар, домработница находились под неусыпным контролем чекистов, ленинской гвардии.

Лживый вымысел ленинской, террористической коммунистической партии о том, что, дескать, Ленин не знал об убийстве царской семьи, это решение местных коммунистов, рассчитано на дурачков, какими сделал их сделал их на долгие годы палач, их освободитель, их солнышко ясноя Ленин.

Но теперь уже не революционная бдительность руководила вождем, не страх, что царь может вернуться, — страна уже практически была сломлена, − теперь месть не давала ему покоя. Она кусала его как блоха, она грызла как голодная крыса. «Мой брат Александр! кем он повешен? Царем, неважно, каким, но царем. Сжечь всех царей! Саша, ты до сих пор болтаешься у меня перед глазами. Открой глаза и посмотри, как горит тело царевен непочатых. Для кого берегли свою девственность? Для моих врагов и врагов всего мира. А я докажу, что их чистота революции не нужна. Пролетарии, где вы, латыши, почему без оружия?

— Ильич, что с вами? — в ужасе воскликнул Янкель, поднимая сползшие очки, с запачканного слюной ковра гения.

— Почему враг народов и мой личный враг все еще жив? Ты мне обещал достать кислоту и омочить всю царскую семью в этой кислоте. Янкель, я тебя отправлю к ним, и вы вместе сгорите, Янкель. Ты этого хочешь? Разве тебе пдлохо живется в моем коммунистическом королевстве? Сколько у тебя любовниц, Янкель? Сколько жен, какая у тебя зарплата. А царь Николаша все еще жив, и ни копейки не платит за социалистические обеды, за борщ, зп суп, за баланду и табак? Унас разговор был на эту тему тему не так давно. Или ты забыл? Забыл? так я тебе напомню. Феликс, где ты?

Янкель заплакал, как древний иудей. Кто видел, как иудеи плачут? Даже солдаты Гитлера не видели, потому что евреи гордый народ.

— Убери свои слезы к черту, они мне не нужны. Отвечай на вопросы, это будет твое алиби.

— Солнце всех народов, стрельни!!!

— С какой стати, ты что, сдурел?

— Это революционный звук из заднего отверстия гения древних и современных евреев. Он мне подскажет, что делать с Николаем Вторым и его семьей. Тужься, тужься, вот так. Слабо, правда, мало икры поел. Но все равно, картина ясна. Мне на дорогу два дня отсюда до Урала, час на подготовку, пятнадцать минут на отстрел, сорок минут на раздевание, пятьдесят минут на изъятие ценностей и две минуты на отрезание головы царя и царицы, и пять на упаковку. А дальше их трупы будут плавать в кислоте. В этом случае мясо отделяется от костей самостоятельно, останутся одни кости, одни черепа. Черепа будут доставлены в Кремль, ценности тоже, Ильич, вождь народный. Только не губи, мне еще тридцати нет. И любовниц у меня нет: е стоит прибор, пробовал. Можешь меня попробовать, я хочу стать голубым, как и ты, Волод.

— Одобряю, — всплеснул руками Ильич-палач. — Только по дороге придумай еще что-то новенькое, революционное, чтоб можно было доложить пролетариату, не краснея от слюнтяйства.

Янкель немного увлажнил штаны от радости, воспарил духом и спросил.

— Чем он тебе так насолил, Илыч? Он тебя хорошо кормил, подарил лошадь, ты сыграл свадьбу и охотился с ружьем на плече? Николашка делал для тебя все, что мог, словно предчувствовал, что придет такое время, когда вы поменяетесь местами. Воздай ему долг.

Ленин выкатил глаза и подарил другу страшный взгляд, а потом закричал, сколько было сил:

— Вон! жид паршивый, предатель рода революционного. Ни слова! Запрещаю! Гений запрещает. Дзержинский, где ты?

В это время в подвале загремели выстрелы.

— А, он отстреливает врагов! какая музыка! Это же Бетховен, Бетховен! А Бетховен еврей? Короче, билет на поезд уже готов, он в моей приемной у секретаря. Шагом марш в Свердловск.

— Товарищ Фотиева! Явилась по первому вызову, молодец, ценю, ценю за преданность и бдительность, получишь лишний килограмм черного хлеба в качестве премии. А пока вызови мне Дзержинского, срочно, он мне нужен как революционер, член ЦК, по архи важному делу. Ну, идите, идите, чего вы стоите, хлопаете глазами? Премия не предусматривает медлительности, медлительность свойственна только буржуазии, а мы ее уже скрутили в бараний рог и этот рог опустили на дно параши, — га-га!

— Свердлова что ли? — стушевалась Фотиева. — Так вы его отправили за Урал… грибы собирать.

— Да, именно он. Это его партийная кличка, вы это должны знать, между прочим. Он так и останется Свердловым, гусским, а то уже контрреволюцией пущены слухи, что в Ленинском Политбюро одни евреи. И даже имеются еврейские погромы. А Свердлов — теперь гусский, он великий революционер, после меня, конечно. Как и я, он гусский. Стал гусским. Он трижды, четырежды гусский, как и польский еврей Дзержинский. За его спиной Урал, а Урал — это гусская территория, товарищ Фотиева. И я Ленин подарил ему эту национальность. Вот Бронштейн — настоящий еврей, умный, талантливый, не чета гусским дуракам, но я его крестил в гусского и назвал Т…оцким.

— Как же вы крестили, если Бога не признаете? — спросила Фотиева, которая могла задать такой вопрос, который не позволено было задавать любому ходоку.

— А я кто, по-твоему? Я и есть бог…пролетарских масс.

— А, поняла.

Фотиева бросилась искать Дзержинского, а Ленин все не мог остановиться. Он быстрыми шагами расхаживал по кабинету и произносил великие идеи о суде над Николаем Вторым.

— Это будет суд народа. Никто не сможет назвать нас и меня в том числе, убийцей царя. Это суд пролетарских масс. Хоть царь и подарил мне коня в Шушенском, и платил неплохие деньги на содержание, и даже дал возможность сыграть свадьбу, но пролетарские массы требуют его казни. И я ничего не могу поделать. А что касается царских дочерей, не познавших клубнички, то…пусть отправляются на тот свет непорочными. Там они найдут и женихов, и любовников, га…га…га. Ко всему прочему, не могу забыть казнь моего брата. Хоть и предлагали ему покаяться во имя спасения жизни, но он не согласился, и я не могу согласиться с тем, чтобы царь и его дети так просто топтали мою землю, которая принадлежит теперь революционным массам. И это архи важно. И всю царскую родню туда же, их очень много и… некая монахиня Елизавета Федоровна, красивая, черт возьми, ее бы того… обнять, но это буржуазная красота не по мне, не по мне, это архи важно. Бывшая жена московского генерал-губернатора под давлением народных масс, вынуждена была уйти в монастырь. Но это ее решение. Тем более она должна принять мученическую смерть как ее наставник Христос, которого не было, га…га…га. Христос, как и все попы, будет свержен. Я заменю его собой. И Бога тоже.

Дзержинский, вытирая кровавые пальцы грязной тряпкой, с бородкой «под Ленина» бодро вошел в кабинет, захлопал в ладоши, выразив, таким образом, восторг от решительных шагов своего учителя. От его подкованных сапог оставались грязные следы на ворсистом ковре. Как вихрь ворвался и упал в кресло, рассматривая вождя, сгорбившегося и похудевшего…

— Вы, как юноша, Владимир Ильич, − сказал он, одарив вождю железную улыбку. − Я в восторге от ваших шагов. Это революционные шаги. И от вашего гомерического хохота, присущего только гениям, я в восторге. Я об этом издам книгу. По ночам, когда я просыпаюсь и больше не могу заснуть, в моей голове самостоятельно рождаются планы этой великой книги, героем которой…И знаете, — он перешел на шепот, — меня как мужчину интересует интимный вопрос. Это диктуется тем, что я как мужчина, стал сдавать. Даже молоденькая, революционно настроенная девушка из семейства гопников, порой не может меня возбудить для того, чтоб я удовлетворил ее в интересах революции. А вы как? как у вас с Инессой, ведь она уже старая, во всяком случае, кажется таковой, виски стали покрываться пеплом, ходит, немного сгорбившись, хотя значительно моложе вас и Надежды Константиновны. Жаркая она в постели? Должно быть жаркая, если вы ее до сих пор возле себя держите. Расскажите, клянусь революционной бдительностью, никто не узнает об этом. Может и мне найти более опытную и молодую женщину- гопничку?

— Феликс, помни, с возрастом любовь к женщине отходит на второй план, зато появляется любовь к Родине. Если считать родиной Россию, то тут проблемы, я не люблю Россию. Тебе, Фе, Фу, подошли бы дочери царя Николая, если бы не угрожали мировой революции своим существованием, я бы тебе порекомендовал одну из них. А Инессу я собираюсь отправить на юг к Фрунзе, но так, чтоб она больше не смогла вернуться обратно, так чтоб ей там понравилось, и чтоб она там осталась эдак лет на тридцать. Ты как революционер, смог бы справиться с любой. Тело-то у царевен нежное, царское…, хоть и поганое, враждебное, интеллигентное, а интеллигенция − говно, товарищ Фе, или Варшвский бандит. А ты…найди себе молодую революционерку из народа, возьми из тюряги, ведь ты там уже сидел, знаешь, какие там пылкие гопнички, что вынуждены были экспроприировать на свободе, за что их сажал царский режим. Она возродит твою способность. Так-то, товарищ Фе.

А теперь к делу. Дело — вот в чем. Дело в том, что царь и его семья не перестают меня беспокоить. Даже во сне их вижу, обнажив когти, ко мне являются. Как они смеют? Кто им позволил беспокоить вождя мировой революции?

Ты, товарищ Фе, только послушай, что пишет Нечаев! Он пишет, что надо уничтожить всю царскую семью. Браво Нечаев! Но ему не удалось это сделать, не успел. «Так вот то, что не удалось осуществить этому великому революционеру, сделаем мы».

Пролетарские массы одобрят расстрел царской семьи. Всех до единого; и прислугу, и врача, и сторожа, и уборщицу, и мойщицу посуды — всех, кто окружает царя Николая Кровавого, поскольку они пропитаны царским духом. Не революционным, а царским. Царь Николай этого заслуживает. Кто убил моего старшего бата Александра? царизм убил. Не убил, в смысле расстрела, а повесил. Вот и мы должны всех повесить на Красной площади, на всеобщее обозрение пролетарских масс. Четвертовать, а потом повесить, потом снять, снова четвертовать и снова повесить, а единственному сыну − наследнику пустить кровь и повесить, чтоб болтался на ветру. А пролетарские массы будут в восторге от этой гуманной акции. Что это я говорю «гуманной». Пролетарская революция не признает гуманизма. Гуманизм — это буржуазное, враждебное нам понятие. Еще Бакунин говорил…, а что он говорил, ты не помнишь, Фе? Вспомнишь — приходи. Прав я, товарищ или неправ? А впрочем, вождь всегда прав.

Ленин никак не мог остановиться. Он дошел до того, что стал требовать перемолоть царские кости, все сжечь и развеять над пустыней Сахара.

Дзержинский, не получивший удовлетворявший его ответ на интересующий вопрос интимного характера, повторять его не стал, хорошо зная, что если повторит свой вопрос, Ленин выкатит глаза, налитые кровью и долго будет тараторить с нотками дьявольского подозрения в измене мировой революции и ее врагах. Поэтому он переключился на проблему, так волнующую своего вождя.

— Владимир Ильич! позвольте высказать свое личное мнение. Оно может быть иным, если вы прикажете или ЦК не будет согласен с ним. Я даже не знаю, высказать его или воздержаться. Но в интересах мировой революции, решусь на дерзкий поступок.

— Валяй, Дзер…, - разрешил вождь.

— Благодарю и да здравствует Ленин! — воскликнул Фе, вставая. — Так вот. Судить царскую семью принародно в открытом суде, мне представляется нецелесообразным. Почему? Да потому что, скажем, судить детей царя, тем более больного малолетнего царевича Алексея, не за что. Они никаких преступлений перед революцией не совершали и не могли совершить. Они — дети. Подростки. Я уверен, что мы одолеем белогвардейцев и всякую контрреволюционную сволочь, и вы утвердитесь как глава великого государства, тогда ваш авторитет распространится и на другие страны. Нас начнут признавать, устанавливать дипломатические отношения. С мировой революцией, похоже, небольшая передышка, она как бы отошла в тень, по крайней мере, до тех пор, пока у нас не кончится Гражданская война. А казнь детей даст возможность руководителям капиталистических государств задать нашим дипломатам один и тот же вопрос: за что? Не думаю, что это в наших интересах.

— Хорошо, обговорим этот вопрос на пленуме ЦК РКП(б). Ты там выступишь с этим предложением. Но учти, казнь царской семьи, в том числе и детей, осуществишь ты, не ты лично, а под твоим руководством. Евреи — это наши люди. Ты же польский еврей, Фен, вот и сделай эту гуманную акцию руками евреев. Можешь идти. А, подожди! О нашем разговоре никому ни слова, понял? Понял или нет? Если понял, повтори. Ни одна душа не должна знать, что великий Ленин казнил царских детей, понял или нет? Я здесь ни при чем. И на пленуме этот вопрос обговаривать не надо. А если обговаривать, то я на этот пленум не пойду. Я здесь ни при чем, ни при чем вот так, Фе.

− Именем революцией клянусь! ни одна душа знать не будет, что великий Ильич требовал казни детей.

— Но Фе, зачем я тебя вызвал?

— Не знаю, батона.

— Янкель уехал по моему заданию на Урал. Тебе следует вдогонку. Он один не справится. Семья большая, прислуга там, врач, повара. На подмогу, дуй Фе, одна нога здесь, другая — там. Все! Вождь требует.

— Не могу, да и смысла не. У меня сто человек в подвале томиться, матери вместе с детьми. Все просят лишить их жизни. Жрать у меня нечего дать голодным, в туалет не сходишь, надежда на жизнь потеряна, они же слышат выстрелы в затылок, они требуют выстрелов, Ильич. Становись на мое место, тогда я еду.

— Э, нет, я не убивец, — сощурил глаз Ленин и расхохотался. Оставайся Фе, меня умиротворяют звуки твоих выстрелов. Дзержинский поднялся, приложил пальцы к козырьку и незаметно покрутил пальцем у виска на выходе, направляясь в подвал.

54

«Этот народ, жиды, — чума. Обычаи этого преступного народа настолько укрепились, что широко распространя-ются во всех странах».

Сенека Луций Аней

Инессе в этот раз удалось умаслить своего угасающего любовника, он готов был выполнить основную миссию мужчины, но его организм, основательно подточенный, сработал досрочно, и вместо благоприятного воздействия на психику от контакта с женщиной, вышло одно расстройство. Он в злобе брякнул в ее адрес оскорбительную фразу:

— Уходи, видеть тебя не могу.

Инесса только достала платок, вытерла глаза и бесшумно удалилась через черный ход, а вождь красный, как рак, слегка подергивался, произносил какие-то непонятные слова. Он сам открыл дверь приемной и сказал:

— Феликс, заходи. У меня тут возникла небольшая проблема. Попил слишком горячий чай с малиновым вареньем и меня, вдруг, бросило в жар. Это Фотиева виновата, я ее непременно накажу. А то и заменить могу и выслать за Урал. Нельзя долго держать рядом с собой, под боком бабу, она имеет возможность накапливать всякую секретную информацию и…и может передать французской разведке.

Дзержинский, не поднимая глаз, спросил:

— Что прикажете, великий стратег?!

— У меня тут проблема, политическая проблема, у меня нет других проблем, меня хорошо кормят, поят чаем с малиной, поэтому у меня только политические проблемы, черт бы их побрал. Мне уже надоели эти буржуи. И когда только они подохнут. Взяли бы, да подохли добровольно, сами и сняли бы все проблемы, но совести у них нет. Я, правда, отвергаю это понятие, совесть это буржуазная категория, а мы должны вырастить общество, которое не будет знать, что такое совесть.

— Конкретно, вождь народов, — произнес Дзержинский холодным тоном, так похожим на тон головореза, отчего Ленин хотел вздрогнуть, но не получилось.

— Ах, да, забыл и это архи плохо. Так вот, брат Николая Второго, Михаил Романов обратился ко мне с просьбой сменить свою фамилию на фамилию жены и стать гражданином Барсовым. Он, видите ли, отказался от царской короны, когда его брат отрекся в его пользу, даже носил красную повязку на рукаве во время переворота. Он, видите ли, хотел бы жить среди пролетариата, ввиду того, что очень любит свою жену. Как ты думаешь, искренен он, или притворяется?

− Притворяется.

− Тогда арестуй его, Феликс, и тут же покончи с ним, и жену его расстреляй. Знаешь, муж и жена — одна сатана. И Елизавету Федоровну, которая на награбленные деньги больницу построила для бедных…тоже арестуй, сбрось в шахту живую, пусть там молится.

— Я Михаила Романова арестую и отправлю в Пермь, там он будет расстрелян, а потом займусь остальными.

— Хорошо…. Только нам надо как-то так… Конспирация в этом деле, вот что нам надо. Феликс, посоветуй и посодействуй.

— Насколько я знаю, царь и его семья находятся в Екатеринбурге. Надо вызвать военного комиссара Уральской области Голощекина, коменданта Юровского и дать задание…это наши люди, оба евреи.

— Правильно, товарищ Феликс. Но только так… как-то так, не называя имен. Ты…посоветуй им расстрелять − всех, всех, родителей, детей и слуг. Но все должно быть строго законспирировано. Конспирация − это фундамент мировой революции, товарищ Дзержинский. Твоим именем тоже будут названы города и поселки. И памятник тебе в Москве поставят. Только, прежде необходимо снести все памятники царям и прочей сволочи. Они все были против революции, а если не были как Петр первый, то могли быть.

Дзержинский вскочил, как солдат революции и уже стал смотреть на входную дверь.

— Подожди, Феликс. Ты немного устал, я по глазам вижу. Угостить царскую семью пролетарскими пулями, поручено Кацнельсону — Свердлову, я только что вспомнил. Есть возможность снять с тебя это тяжелое бремя. Работай пока в подвале и чаще мой руки, а то за ногтями высвечивается застывшая, присохшая кровь буржуев, наших заклятых врагов. А Елизавету…дай команду и все дела…

Дзержинский отправился выполнять задание своего учителя…пока в подвале. Он вэту ночь расстрелял 55 безвинных и гордился этим. А что касается Михаила Романова, его судьбы, он поручил другим головорезам. В ночь с 11 на 12 июня 1918 года брат Николая Второго, Михаил Романов вместе с семьей был арестован, перевезен в Пермь и вместе со своим секретарем англичанином Джонсоном расстрелян без суда и следствия. Уничтожение царской семьи началось. Ужасное злодеяние шло успешно в ленинском духе. Затем была арестована Елизавета Федоровна.

55

«Ясно, что отталкивание от еврейского ростовщичества развивается сверху и снизу. Я одобряю законные методы ограждения людей от эксплуатации еврейского ростовщичества и обмана. Возможно ли, чтобы иностранные пришельцы правили нами не благодаря своей силе мужества или возвышенным добродетелям, но только посредством своих жалких денег? Смеет ли этот народ безнаказанно жиреть за счёт пота крестьян и мастеровых?

Аббат ТРИТГАЙМ ВЮРЦБУРГСКИЙ /1462 — 1516 гг./

Вскоре к Ленину пожаловали уральские головорезы Голощекин Шая Ицкович — организатор убийства царской семьи и Юровский. Они приехали рассказать вождю трудящихся, как проходила вакханалия злодейского убийства царской семи посреди ночи, хорошо зная, что их поганая, малограмотная повесть музыкой будет звучать в ушах родственника по крови, упорно сбривавшего пейсы, чтобы походить на гусского.

Они привезти награбленное золото, бриллианты (они уже знали, что драгоценности спрятаны в корсетах царевен).

Ленин пожал каждому руку, но сказал:

— Я… знаете, я здесь не при чем. Вы зайдите к Свердлову, у него получите подробную инструкцию. Инструкция должна быть приведена в исполнение немедленно. Как только, как только все исполнится − доложить лично мне, хотя не мне, а Свердлову. Меня этот вопрос не интересует, я здесь не при чем. Меня это не интересует, но вы мне доложите лично. Лично меня это не интересует, и запомните: я здесь ни при чем. Да и не хочу, чтоб потом, лет эдак через пятьсот, когда революция победит во всем мире, кто-то мог сказать: Ленин расстрелял царских непорочных дочерей и больного царевича Алексея. Я их расстреливать не буду. Не хочу и все тут. Ленин имеет право не хотеть. Ленин подвинул Бога и сам занял его место, этого скрыть нельзя, это очевидный факт, а факты — упрямая вещь. Это говорю я — вождь мировой революции. Но с царской семьей должно быть покончено в кратчайшие сроки. Царская семья угрожает революции. — Ленин не мог успокоиться. Голос у него дрожал, слюна брызгала изо рта как у бешеной собаки. Он походил, шлепнул себя по лысине и не мог успокоился. − Кстати, как там Польша — пала? Это архи важно. Нет еще? А где Бронштейн, жид проклятый? Он что — трус? Когда с царской семьей и этой монахиней будет покончено, доложите мне и только мне, хоть ночью, а потом Дзержинскому и этому, как его? а Кацнельсону− Муцельсону, а он уж доложит ЦК. Вы слышите? Муцельсону, будущему Свердлову.

− Так уже все исполнено…по вашему требованию, вы же мне лично давали указание…

— Вы говорите не то, Юровский, я вас лишаю слова. Идите к Свердлову, хотя….сидеть на месте, черт возьми. Поручи дуракам богу молиться, то есть мне молиться, вот и выйдет пшик, пшек. Запомните, Юровский, я здесь ни при чем. Меня этот вопрос не интересует. Но, пока дуйте дальше. Итак, все исполненой. Где доказательства, что Уральские коммунисты принял такое решение?

— Илич, не трепись. Решение принимал ты, а мы исполнители всего лишь. Голощекин, Шая Ицкович, подтверди, а если будешь медлить, я головы царя и царицы в мешок за спину и за Урал. Мы же все тут жиды вонючие, чего выкаблучиваешься?

— Ладно, — сдался Ленин, — тащи эти головы, я посмотрю в глаза Николаю второму и спрошу: за что казнил брата? Всего лишь. Но дальше я — ни при чем.

— Да погоди ты, хорек картавый. Надо же все по-порядку. Давай жида Кацнельсона или Свердлова. Он жид более последовательный, чем ты.

Юровский почесал промежность, потом затылок, потом висок и устремил рыбьи глаза на лицо вождя мировой революции. Он уже определил, что вождь говорит одно, а думает совсем другое, что он нагло врет и что все команды по убиению царской семьи исходят от него, жида паршивого, и уже открыл рот, но его сотоварищ крепко наступил ему на ногу, да так, что тот взревел. — Вы конечно ни при чем, Вольдемар. Но дело уже сделано. Голова царя и царицы уже здесь в соседней комнате у товарища Войкова, одного из великих сынов русского народа. Правда, он немного под мухой и обосранный. Говорит: запах от царских голов нехороший исходит и требуется подкрепление в виде жидкости не меньше, сорока градусов. Но я, надеюсь, вы, а можно ты? я надеюсь, ты простишь его. И…и распорядишься доставить еще хотя бы ящик этой жидкости, поскольку мы тоже хотим замочить горло опосля. Это он отсекал головы царю и царице. Карманным ножом. Другого не было.

— Фотиева, десять ящиков коньяка и тонну черной икры великим сынам гусского на…ода, — распорядился Ленин и начал исполнять древнееврейский танец. — Так быстро покончить с царем — узурпатором? Никогда не думал. Эх, каналья… А я? я думал. Шая Ицкович, дай я тебя облобызаю и Юровского тоже, ах вы мои милые, соратники незаменимые. Вот что значит евреи — сыны гусского народа… А кто принимал решение о казни? Уральский совет. Да, да, они, родные. Я здесь ни при чем.

— Какой там совет. Все решалось и решается здесь…тобой. Нечего прикидываться. Дескать, это Уральский совет решил, а Ленин и не знал об этом, экий форс! Не дураки мы уж совсем и стрелять умеем. Я как задвину, так самая старшая дочь только икнула и спустила дух. Я хотел ее оприходовать, да Шая не дал, жид проклятый. Я его дочку где-нибудь в углу зажму.

Голощекин поднатужился и стрельнул. Убийцы не стеснялись в выражениях и в поведении.

— Учтите, я здесь ни при чём, — снова напомнил Ленин. — Это решение Уральского совета, народного совета, это воля народа, а вы лишь исполнители, но какие!

* * *

Мешок с головами царя и его супруги и ценностями царевен в Москву доставил Юровский, Шая Голощекин, Войков (Вайнер Пинсух) Петр Лазаревич, Никулин и Ермаков.

— Товарищ Юровский, от имени революционных масс благодарю вас за своевременную и нужную работу. Вы свой долг выполнили перед пролетариатом и достойны всяческих наград. Но я думаю, товарищ Юровский, что вы и ваши товарищи теперь и не только теперь, но и в будущем сможете выступать перед массами и рассказывать, как все это было. Нашу молодежь необходимо приучать к жесткой революционной бдительности и подобным решениям. Надо, чтобы расстрелы узурпаторов стали нормой и даже достижением революционной молодежи. А то всякие демократы под прикрытием демократии талдычат о гуманизме. Гуманно только то, что революционно. А за ценности спасибо. Думал ли царь, когда вешал моего старшего брата, что я, то есть, мы расстреляем его наследника и всю его семью? Ан получилось, не так ли, комиссар Юровский?

— Владимир Ильич, мой заместитель Никулин все время скандалит с Ермаковым, кто больше выпустил пуль в царя и его дочерей, я даже не знаю, что с ними делать. Они и к вам рвутся, чтоб вы разрешили этот спор.

— Передайте им мою благодарность, они оба сделали великое историческое дело и их заслуга перед социалистической революцией неоценима.

Но два палача не успокоились. После многочисленных выступлений перед коллективами заводов и фабрик, перед учителями, молодежью о своем героическом подвиге (подлом убийстве) — ликвидации царской семьи, они уже, будучи дряхлыми стариками, с налитыми кровью глазами, затеяли судебную тяжбу — кто из них больше выпустил пуль.

— Това…ищ Кацнельсон! Почему так поздно? Ваши посланцы ни к черту не годятся, разберитесь немедленно и если это саботаж расстрелять…без суда и следствия. Чем больше мы расстреляем, тем лучше. Всякая революция делается на крови. Давайте ящик! Он тяжелый? Тогда ставьте на табуретку. Топор с вами? Нет топора? Почему, товарищ Кацнельсон? Это ревизионизм.

— Да Владимир Ильич, не стоит. Ящик открывается. Этот замок сделан уральскими рабочими специально для вас по заказу выдающихся партийных деятелей Голощекина и Юровского. Сейчас он на замке, а ключ у Яши Юровского, он там, у парадной лестницы, хочет удостоиться чести лицезреть вас и рассказать, как он убивал царскую семью.

— А еще кто там?

— Лейба Бронштейн, Никулин и…

— Тогда зови. Они расскажут, как содержалась царская семья.

— Я могу рассказать, — поднялся Юровский, сплевывая. Это мои штучки, которые рождали в мозгу по ночам, когда я не мог заснуть, думая о Москве и мировой революции.

— Я тоже могу рассказать, — сказал Голощекин Шая. — Помните, Владимир Ильич, как вы вызывали меня и лично инструктировали?

— Шая, тебе приснилось. Я никаких инструкций не давал. Я здесь ни при чем. Давайте рассказывайте по очереди, только не мне, а членам Политбюро. А я тоже послушаю, хотя я здесь ни при чём.

— Давайте я начну, — предложил жид Юровский, поднимая руку.

— Нет, я.

— Да подожди ты, — не унимался Юровский.

— Товарищи, не ссорьтесь, — потребовал Ленин. — Давай ты, Юровский. Членам Политбюро, а не мне, поскольку я здесь ни причем.

— Значит так, 24 часа в сутки двери всех пяти комнат, где проживала царская семья, не запирались на замок: входи, кому вздумается. Вся жизнь царя и его семьи проходила на наших глазах. Любой член мог появиться в царских спальнях днем и ночью, что и происходило. Обычно царевны просыпались и, увидев нашего вооруженного бойца — красноармейца, накрывали голову подушкой и нарочно начинали храпеть. Бойцы нашего караула любили заходить в столовую, когда семья садилась завтракать, обедать или ужинать. Они сидели за грубым не накрытым скатертью столом, сработанным из не строганых досок. Во время этих обедов, я подходил ближе к столу наклонялся и плевал в тарелки с супом или в гречневую кашу, сначала царю, потом царице, а затем царевнам, так как вы советовали нам с Голощекиным, Владимир Ильич.

— Ну что, Николай кровавый. Вкусно, да? — допрашивал я царя, а Голощекин стегал его локтем по морде. — Хватит жрать, отдай батюшка блюдо.

— Бери, — отвечал Николашка, значит, царь, бывший. Голощекин брал миску с супом и выкидывал в форточку.

— У меня дополнение, — не вытерпел Шая Голощекин. — Мы иногда писали на них во время завтрака или обеда.

— Товарищи! — перебил Ленин. — Все итак понятно. Только помните: мы здесь ни при чем, а я вообще ни при чем, ни притом и это архи важно. Давайте вскроем ящик с головами царя и царицы. Это я возьму и вскрою.

56

«Евреи считают осквернителъным и презирают всё то, что нам свято и делают то, что вызывает в нас отвращение».

Тацит

Ильич не заметил, как вошли три крепких мужика в кожаных тужурках и расселись в кожаные кресла, устремив свои пытливые взоры на хозяина кабинета, который ждал их с нетерпением, особенно Никулина, который принес больше новостей, чем знали Кацельсон Яша и Лейба Бронштейн.

— А вы? Ящик на стол. Товарищ Никулин, это вы заколачивали ящик. Там действительно головы Николая и его супруги? А чем же вы будете открывать, стамеска у вас есть.

— Зубами, они у меня крепкие, Владимир Кулич.

— Ильич, дурак, — сказал Лейба.

— Давай, я хочу посмотреть ему в глаза.

Янкель сидел, раздвинув колени, но уловив недобрый взгляд Илььича, скомандовал:

— Встать, смирно. Ильич стонет. Когда он стонет, мы должны стоять у него за спиной и исполнять какую-нибудь еврейскую мелодию, так в полголоса.

Ильич тихо стонал и временами что-то бормотал себе под нос. Головорезы стояли и улыбались, никто не решился произнести хоть один звук. Только Яша Кацнельсон (Свердлов), чьим именем будет назван Екатеринбург за заслуги в злодейском убийстве царя и его несовершеннолетних детей, вдруг тихо запел древний псалом, но его никто не поддержал. Ленин запищал от восторга, оторвал руки от ящика и поднял их вверх. Аплодисменты усилились.

− Так вот, товарищи, все мы присутствуем…, короче, мы присутствуем при полной и окончательной победе над царизмом. Это исторический момент. Когда произойдет революция во всем мире, художники и писатели, такие как Максим Горький, будут писать о вас романы и рисовать портреты. Товарищ Юровский, ключ от ящика!

Юровский сунул маленький ключик, пять раз повернул его, и ящик автоматически открылся. Показались головы царя и царицы. Их шеи были обмотаны грязными тряпками, пропитанными засохшей кровью.

Володя на радостях первый пустился в пляс. За ним последовал Юровский, Кацнельсон, Бронштейн и Никулин. Юровский взял ящик и бросил на пол. Теперь танец продолжался вокруг ящика. Ленин на какое-то мгновение остановился, шлепнул себя ладонью по лысине, а затем, хлопая в ладоши, пошел вприсядку. Его примеру последовали и другие. Инесса стояла за ширмой и наблюдала за дикой пляской революционеров, называющих себя гениями.

«Ты ли это, Володя? Похоже, что у тебя что-то с мозгами. Но, увы, твоя болезнь заразительна: твои последователи, как и ты, начинают терять рассудок. Что мне делать, куда деваться? Надо удирать во Францию. Но там посадят. Вон, у него уже пена изо рта, что делать?»

— Володя, опомнись! Ты погляди в зеркало, на кого ты похож. О Боже!

— Иннуся, давай с нами. Ты мой соратник, мой партийный товарищ, докажи, что это так перед лицом истории! — произнес Ильич и протянул ей руку. Инесса покорилась. Она впервые услышала голос не человека, а дьявола, и не могла ему противостоять. Она, так же как и остальные, пустилась в пляс. Но лицо царицы испугало ее.

— Мне дурно и я вынуждена покинуть вашу пляску… смерти. Пляшите, рассвет уже недалеко.

— Это ревизионизм, товарищ Арманд. Идите и разоружитесь, произнес Володя и погрозил ей пальцем.

— Простим ее, она женщина, слабое существо, сказал Троцкий.

— А дочерей Николая Второго расстреляли? Они тоже слабые. А вообще, как все это происходило? Нам же надо утвердить этот гуманный, в духе пролетарской морали акт на заседании ЦК. Товарищ Юровский, вам слово.

Яша Юровский встал по стойке смирно, вытер влажный, немного заплеванный подбородок грязным рукавом чекистской кожаной куртки, пригладил короткие пейсы и начал свой исторический рассказ, который долгие десятилетия будет храниться на самом дне архивов КГБ.

— Значит, понимаешь, так… когда я, мудак, но революционер, преданный партии и лично вам, Ильиц, получил распоряжение от товарища Свердлова, а товарищ Свердлов говорил, шо такова воля ваша, Владимир Ильиц…

— Товарищ Юровский! какое образование вы получили в царской России? Какое и почему вы разглашаете военную тайну? Кто вам сказал, что Свердлов сказал, что он получил такое распоряжения от вождя мировой революции Ленина? я такого распоряжения не давал, я здесь не причем. Продолжайте…, товарищ.

— Во второй класс ходил немно-сь, потом выгнали за хулиганство, суки, бля… прохвосты, такую их в душу и Бога мать.

— Бога не вспоминайте. Я − бог, а того бога, что вы вспоминаете, уже нет, понятно? продолжайте, това…ищ.

— И за революционную деятельность, е…их мать, и непочтение к одной старой учительнице…, тертого стекла в булочку подсыпал перед чаепитием, — промямлил Юровский.

— Ну, вот-вот, сразу видно. Революционер. Но ничего. Зато вы не гусский интеллигент. А гусская интеллигенция — это говно. Значит, вы — говно. Продолжайте, товарищ Юровский…польский еврей. А интеллигенцию мы уничтожим и только некоторых отправим за границу. Так вот, дорогой мой родственник по духу, я — вождь мировой революции, к убийству царской семьи не имею ни малейшего отношения. Где это вы слышали, товарищ Юровский, чтобы гений был замешан в убийстве царских дочерей и юного больного царевича Алексея? Это все Уральский Совет рабочих и крестьянских депутатов постановил, — верно, товарищ Кацнельсон? Я и не знал об этом. Так что, товарищ Юровский, нигде никогда не упоминайте мое имя в связи с законной ликвидацией царской семьи по требованию рабочих и крестьян России, и всего мира, хоть это был вполне гуманный акт. Кроме того, с них никто кожу не сдирал, на кострах не поджаривал в живом виде, раскаленные иглы под ногти не всаживал и колодками коленные суставы не сдавливал. А следовало бы. По требованию рабочих и крестьян. Товарищ Кацнельсон! Были ли такие требования трудящихся? Были, конечно, они не могли не быть. Почему не фиксировали, товарищ Кацнельсон? О, у тебя уже штаны буреют. Описался, значит, ну не дрожи, как осиновый лист. Мы назовем Екатеринбург твоим именем в честь победы над царем-узурпатором. Ты мог не только кислотой облить их трупы, ты мог сжечь трупы и пепел над Уралом развеять. Над пролетарским Уралом. Ну, да ладно: пролетарская культура, большевистская гуманность и интеллигентность не позволили это сделать. А следовало бы. Прав я, товарищ Троцкий? Прав, конечно, прав. Итак, товарищ Юровский, излагайте, как это было. Только правду и только правду. И на этот раз без мата.

— Я же с тобой, Ильич, по специальной связи общался и запомнил твои слова: убить и царевича тоже, это архи важно. У нас на Урале никто не говорит «архи важно». Так что не х… выкаблучиваться.

− Имейте совесть, товарищ Юровский, − вскрикнул Кацнельсон и стукнул кулаком по столу. — С вождем трудящихся так разговаривать не полагается.

− А мне все по х…, мы теперь повязаны жгутом истории. Кроме того, он жид и я жид, − сказал Юровский и пустил слюну.

— Товарищ Юровский! излагайте, излагайте суть вопроса, мы вас внимательно слушаем! — требовал вождь мирового пролетариата.

— Ну, значит, в два часа дня 16 июля 1918 года ко мне приехал Филипп и передал постановление Исполкома о том…короче, о том, что я могу выполнить свой революционный долг прикончить Николая Второго и его семью, его повара, врача, экономку Демидову, короче, всю эту шваль. Как можно жестче, как можно быстрее.

Ночью ко мне постучит некий «трубочист», он заберет трупы и скромно их обольет соляной кислотой, и подожжет. Я вызвал людей, раздал им оружие. Среди наших выдающихся революционеров, готовых совершить великий подвиг, находились революционеры еврейской национальности, мои кровные братья. Они подключились к гуманному процессу по части сжигания трупов врагов революции и всего мира. И латышские стрелки. Они хором заявили, что не будут стрелять в царских дочерей и больного мальчика-царевича Алексея. Я задрожал, мине в туалет захотелось, но я трижды стрельнул и все прошло. Хотите, я повторю сейчас эту стрельбу?

— Повешу, — сказал Бронштейн.

— Не хотите? ну и не надо. Пусть будет стыдно вам и вашим детям перед всем человечеством за отказ выполнить свой революционный долг. Я освобождаю вас от этой благородной и почетной миссии. У нас есть, кому стрелять. Сам Ленин − стрелок, дай Боже!

— Я прикончу двоих, — заявил товарищ Никулин, мой заместитель, который ворвался без разрешения.

— Так оно было! — воскликнул Никулин. — Только Ермаков неприлично присваивает себе заслуги в расстреле царской семьи. Это нескромно, Владимир Ильич. Поправьте его. Нечего украшать его грудь орденами и медалями за великий подвиг. А то я на него в суд подам.

− А что делали бойцы еврейской национальности? − спросил Янкель Кацнельсон.

− У них руки дрожали, они все угол искали, чтоб оттуда из-за угла пострелять.

— Това…ищи, — произнес Ленин, поднимая руку вверх. — Все получите по заслугам. Екатеринбург переименуем в Кацнельсон.

— В Свердловск, я же с вашего разрешения Свердлов, а Кацнельсон я по происхождению, по рождению, по крови гусский.

— Да, да, да, согласен. Так вот Екатеринбург станет Свердловском…на вечные времена, а что касается вас, товарищ Юровский, то один из городов так и будет называться: «Юрьевск». Это будет процветающий город с вашим портретом на каждом перекрестке. Один из поселков по выбору самого Никулина будет называться «Никулино». Давайте дальше, товарищ Юровский. Това…ищ Кацнель…, вернее, това…ищ Свердлов, вы одобряете или не одобряете? Да, да, одобряете, я знаю. Дальше, Юровский, герой революции. С самого начала.

— В два часа ночи постучал «трубочист». Я открыл. Каждый из нас поприветствовал друг друга словами: да здравствует вождь мировой революции Ленин! Я спустился в подвал, куда последовал и конвой. Я каждому раздал по револьверу и кучу патронов к ним, а затем поднялся наверх к царской семье. Все крепко спали. Никто не храпел, только малыш иногда стонал во сне. Царица обняла своего больного сына, но он все равно стонал. Пришлось стучать кулаком, ногой, а часовому, стоявшему у двери, прикладом по полу, а потом и по спинкам кроватей. Первым проснулся отец, Николай.

— Встать, вашу мать! в городе неспокойно, нас всех могут убить. Для вашей же безопасности и сохранения вашей жизни всем надо спрятаться в укрытие. Вождь мировой революции заботится о вас грешных.

— Подождите, пожалуйста! — просит Николай, протирая глаза. — Женская половина должна одеться. Потом надо бы помолиться перед тем, как спуститься в подвал.

— Десять минут на сборы! — даю я команду и прячусь за часового.

Но прошло только восемь минут, я стремительно вхожу и становлюсь рядом с Медведевым. Романовы совершенно спокойны. Ни тени подозрения на их лицах нет. Анастасия улыбается, а царевич Алексей становится рядом с отцом. Дисциплинированные, черти. Я делаю полшага вперед и говорю:

— Всем вниз, в подвал! Все за мной! У царевича стали подкашиваться ноги. Отец вынужден был взять его на руки. Остальные, кто с подушкой, кто с другими вещами покорно стали спускаться в подвал следом за мной. Царица Александра Федоровна тут же уселась на стул, ее сын Алексей тоже. Мне это не понравилось, и я скомандовал: встать! Все встали, заняв продольную и боковую стену.

— Внимание, говорю, обращаясь к царской семье, Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала постановил: покончить с Домом Романовых!

Раздались женские вопли: «Боже мой! Ах, ох, спаси нас, Господи! За что нам такая участь?» Николай Второй тоже бормочет: Господи, Боже ты мой! Что же это такое? Он порывается к сыну, чтобы закрыть его своим телом. Будь мужественным, сынок, − говорит он.

— А вот, что это такое! — произношу я и вынимаю пистолет. — Это вам за брата нашего дорогого и любимого Володи Ленина, за Александра! И тут я нажимаю на курок. Мне последовали и другие выдающиеся сыны социалистического отечества.

— Так нас никуда не повезут? — слышится приглушенный голос врача Боткина.

— Повезут, повезут — всех и тебя, голубчик, — говорю я и всаживаю ему пулю в живот. — Я вижу, как падает Боткин под женский визг и стоны. У стены оседает и в судорогах корчится врач. Одна из царских дочерей, кажись Ольга, двинулась от двери в правый угол комнаты. В пороховом дыму от кричащей женской группы метнулась женская фигура, сраженная выстрелом Ермакова.

— Стой, прекратить огонь! — командую я. Стало тихо, аж в ушах звенит. Вдруг из правого угла комнаты выходит девушка, прикрытая подушкой, и говорит:

— Меня Бог спас. Слава тебе, Господи.

Это служанка Демидова. Шатаясь, поднимается одна из царских дочерей, закрываясь подушкой: в пуху увязли пули. Проклятье. Что делать?

− Отомкнуть штыки и прикончить всех — раздается мой голос, звучащий громче пуль.

Тут застонал царевич Алексей. Я двинулся к нему и десять раз проткнул его штыком. Мои соратники приблизились к царевнам и вонзили им в грудь острые революционные штыки. Последних мы добивали Татьяну и Анастасию.

— Довольно! — радостно произнес Ленин. — Картина ясна. Хотя, нет, нет и еще раз нет! Я хочу знать, как выполнено мое распоряжение расправиться с Елизаветой Федоровной, супругой московского генерал-губернатора. Кто доложит? Голощекин, ты?

Шая Ицкович стал дрожать от страха, а потом, глядя на Кацнельсона, чьим именем будет назван город на Урале, невыразительно произнес:

− Яша Михайлович Куцыйкальсон лучше знает. Я расправлялся с семьей Николая Второго, а Кальсон руководил ликвидацией остальных членов царской фамилии. Он раньше нас с Никулиным сделал эту работу, Владимир Ильич.

− Товарищ Свердлов, почему молчишь? − вытаращил глаза главный убийца всех невинных. − Вождь мировой революции все должен знать в мельчайших подробностях. Это архи важно, товарищи. Может ты эту Елизавету, сестру супруги Николая Второго обнимал и целовал. Мне говорили, что она была невинная. Как это так: быть замужем и остаться девственницей. Ложь и еще раз ложь. Ее мужа московского генерал-губернатора еще раньше прикончили великие люди России в 1905 году и не без моего участия. В общем, Кацнельсон-Муцнельсон, докладывай, насколько ты был тверд.

Кацнельсон высморкался в грязный платок, достал засаленную записную книжечку с красными пятнами на обложке, в которой были записаны параграфы Торы, но решился произнести вслух ни одного слова.

− С Елизаветой все в порядке, она, должно быть, уже не жива. Конюхи, что ездят мимо шахты, передают, что из шахты слышно пение псалмов, это она поет эти псалмы. Неудачно ее сбросили, хоть и бросали вниз головой, но, видать, неудачно. Живучая баба оказалась.

− А почему ее не задушили перед тем, как сбросить в яму, товарищ Свердлов? А вдруг она выберется, что тогда? что, Янкель?

− Никогда не выберется, Владимир Ильич. Шахта глубиной 20 метров: ни лестницы, ни веревки там нет.

− Не теряйте революционную бдительность, товарищ Свердлов. Сторожа поставьте…с кувалдой. Если что — по голове. Ей место там, с ее богом.

− Не волнуйтесь так, Владимир Ильич.

57

«Страстное желание кричащих сердец евреев уповает на тот день, когда они смогут поступить с нами, язычниками, так же, как они поступили с язычниками в Персии во времена Есфири. И как евреи любят эту книгу Есфирь, которая оправдывает их кровожадность, мстительность и аппетиты разбойничьих надежд! Никогда солнце нe светило народу, более кровожадному и мстительному, который лелеет идею уничтожения и удушения иноверцев».

Мартин Лютер

Покончив с царем, его братьями, сестрами, внуками и правнуками, а так же бесстрашной и в то же время самой красивой женщиной Европы Елизаветой Федоровной, инквизитор всех времен и народов Ленин, решил, что пора запустить свои обагренные кровью когти в сердце Европы. Для этого, соблюдая конспирацию, о целях которой не знал никто из ближайшего окружения, он заманил в Москву представителей уже созданных коммунистических партий на специальное совещание. Оборванные, обглоданные марксисты, в рваных штанах и туфлях, что просили каши, не стриженые, не причесанные дамы, с радостью приняли предложение вождя русской революции и засобирались в путь. Они в своих странах уже получали пособие из Москвы, но еще скудное, недостаточное, чтобы содержать семьи. Москва потом им увеличила пособия в шесть раз, когда сама упрочила власть в стране и ободрала пролетариев до нитки.

Проезд в обе стороны был бесплатным. Коммунисты Австрии, Венгрии, Польши, Финляндии и некоторых балканских стран с красными бантами и текстом «Вставай проклятьем, заклейменный» в жалком количестве, до десяти человек ожидали поезда в Цюрихе. Пока не густо. Но Ленин, размахивая кулаками, внушил им, что коммунизм победит во всем мире. Делегаты, воспрянув духом, обратились к 39 партиям и группам других стран Европы, Азии и Америки с предложением принять участие в работе Учредительного конгресса нового Интернационала.

Теперь это уже звучало более внушительно и солидно — Первый конгресс интернационала. Дальше — больше. Пока что дохлые, но злые, в изодранных рубашках и рваных пиджаках, озаглавили свое обращение Манифестом коммунистического интернационала. Терпеливо ожидая приезда братьев из других стран, первые, откликнувшиеся, гуляли по Москве, видели этот город сказочно богатым, питались в лучших ресторанах столицы, обжирались икрой и красовались перед зеркалами в новой одежде, выданной каждому делегату бесплатно, с иголочки. Никто из них не думал, что после революции в России наступит такая жизнь.

На приезд новых глашатаев свободы в рваных пиджаках, небритых, с поцарапанными лицами и синяками под мутными глазами, потребовалась неделя. Для них так же была заготовлена одежда и специальные пакетики с деньгами и только потом началась идеологическая обработка. Было определено несколько докладчиков, в том числе и Бухарина, который подражал Ленину на трибуне, говорил так же бестолково, невразумительно, как и Ленин. Ленин тут же вытолкнул его с трибуны и запречетал о диктатуре пролетариата. Эти основополагающие установки определяли цели новой организации, установление диктатуры в форме власти Советов трудящихся. Основным методом достижения задачи была названа классовая борьба, в том числе и путём вооружённого восстания.

Международный съезд «левых социал-демократических партий объявил себя Первым конгрессом Коминтерна.

Раздираемые завистью, авантюристы ринулись в Москву в надежде урвать для себя хоть какую-то долю от небывалого в человеческой истории разбоя и получить методику для подобного же уничтожения собственных граждан в своих странах.

Бог знает, что бы произошло с этими странами, если бы там проживали русские, пережившие татарское иго.

Ленин никогда не скрывал своих агрессивных планов мирового господства, и был в ударе. Он выступал настолько эмоционально: стучал кулаком по трибуне, пучил глаза, показывал зубы хищника. Гости его не понимали, но слушали, затаив дыхание и аплодировали, глотая слюну, потому что все хотели сесть за столы, поесть русской икры ополоснуть горло и желудок из хрустальных бокалов — чужую кровь и радоваться. Речь вождя в переводе вскоре была на руках каждого делегата — вчерашнего бездельника, а сегодня уже слуги народа в своей деревне так похожей на городок.

— Мы никогда не скрывали, — вещал крикливый оратор, — что наша революция — только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь мир зажжем таким огнем революции… Осуществив советскую власть, мы нащупали международную всемирную форму диктатуры пролетариата… Наше дело — есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания всемирной Советской республики… Борьба международного пролетариата против буржуазии носит, и должна носить характер бешеной, отчаянно-жестокой классовой борьбы… Не понять даже теперь (в 1919 году), что в России идет (и во всем мире начинается и зреет) гражданская война пролетариата с буржуазией, мог лишь круглый идиот, ибо в гражданской войне угнетаемый класс направляет усилия к тому, чтобы уничтожить угнетающий класс до конца, уничтожить экономические условия существования этого класса!».

* * *

Ну как было не слететься международной голи в Москву на подобные призывы к мировому разбою? Делегаты, еще вчера похожие на бомжей, а сегодня в новеньких костюмах, ну как могли эти люди не радоваться такому повороту судьбы? Они тут же планировали перевороты в своих странах и с нетерпением ждали возврата домой. Каждый делегат обыскивал домашние тайники, вспоминал, где нож с длинным лезьвием и короткой ручкой, а у кого был пистолет, широко улыбался и подпрыгивал от счастья.

— Цу гаузе, цу гаузе, — кричали немцы, сидевшие в первом ряду.

Подобные крики раздавались и на других языках.

В тот же день в Большом Кремлевском Дворце состоялся прием в честь делегатов конгресса. Яркий электрический свет заливал старинную лепку дворцовых стен — творение архитектора Тона. Столы ломились от яств. Резные блюда с икрой, красной и черной, целиком сваренные осетры, огромная белуга, занимавшая половину стола, молочные поросята, ананасы, виноград, старинные вина, еще сохранившие на этикетках штампы частных коллекций (включая и царскую). Ленин лично подписал разнарядку, указав Горбунову доставить к столу из запасов Совета Народных Комиссаров «икру — 110 пудов, поросят молочных — 800, рыбы красной — 200 пудов». Элегантные костюмы делегатам и платья для обнаженных плеч женщинам, чтоб смогли одеться по последней европейской моде, резко контрастировали со строгими френчами «народных» комиссаров. Работники НКВД злобно и сексуально пожирали покатые плечи тех гостей, которым еще не было 35 — ти.

— Все равно и сорокалетнюю обработал бы, — грозился всемогущий Ежов. — Но товарищ Сталин…

Все это создавало дополнительную экзотику, давая понять всем присутствующим, что мировая революция — не такое уж плохое дело, и за нее стоит пойти на известный риск, коль уже это проверено на России.

А в это время в обескровленной и разграбленной России свирепствовал ужасный голод, начиналось людоедство, шли массовые убийства без суда и следствия. В Бутырскую тюрьму свозились дети «богатых классов» для поголовного истребления. Поголовное детское истребление наиболее тяжкое злодеяние большевиков в истории России и человечества в целом. Головорезы пытались замести кровавые следы убиения детей и это им удалось. Ни один гопник в России не молвил словечка в защиту детей, никто не признает, как свирепствовала эпидемия сыпного и брюшного тифа. Никто не знает, как заживо гнили заложники, черными громадами торчали из заснеженных улиц мертвые дома без отопления и электричества. Экое великое Ленинское благо для огромной страны!

* * *

И чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, что борьба за счастье рабочего класса, а равно и всех прочих угнетенных классов, приносит свои плоды, гостей сводили в Гохран. Эта организация, созданная Лениным еще 1917 году, была тем центральным складом, куда свозились и откуда направлялись куда-то в опломбированных ящиках награбленные ценности, создавая неиссякаемый золотой и бриллиантовый поток. Никакая фантазия из «Тысячи и одной ночи» не могла представить себе ничего более впечатляющего, чем это хранилище, где были собраны все ценности, накопленные страной и ее жителями за несколько веков.

Жалким выглядит царь Иван Грозный, который хвастался своими несметными сокровищами перед английским послом, присланным в Москву королевой Елизаветой. Увидел бы он, чем владел Ленин!

Делегатам становилось плохо, как от переедания. С одним из гостей произошла истерика, которой выдал всю свою мелкобуржуазную сущность; последовал арест. Но выслан он был только в 1922 году.

Как раз в это время — в марте 1919 года — обманутые дешевой демагогией рабочие, влача голодное и беспросветное существование, превращенные фактически в рабов, делали робкие попытки обратить внимание «рабочего» правительства на свое положение, прибегая к мирным забастовкам. Это происходило во многих городах, и везде был один и тот же результат — забастовку топили в крови рабочих. В Астрахани собрался десятитысячный митинг, на котором рабочие местных заводов и рыбных промыслов обсуждали свое тяжелейшее материальное положение. Не успели выступить первые ораторы, как площадь была оцеплена войсками ЧК. Почти без предупреждения по рабочим был открыт огонь из пулеметов и винтовок, площадь забросана ручными гранатами. Рабочие бросились бежать, оставив на площади 2000 человек убитыми и ранеными, которых тут же добили выстрелами из наганов. Почти все участники митинга были арестованы и размещены по шести комендатурам ЧК в подвалах, на баржах и в трюме стоящего на приколе парохода «Гоголь». В Москву сообщили о восстании. Из Москвы немедленно пришел лаконичный ответ: «Расправиться беспощадно». Работа закипела. Рабочих расстреливали в подвалах НКВД, связанных, бросали с баржи в Волгу. Трупы едва успевали свозить на кладбище, где они грудами сваливались прямо на землю: полураздетые, залитые кровью.

Сначала расстреливали только рабочих, но потом власти спохватились и, видимо, чтобы свалить вину на «буржуев-подстрекателей», начали повальные аресты интеллигенции, бывших домовладельцев, купцов, рыбопромышленников и лавочников, которые чудом уцелели от предыдущих расправ. Списки расстрелянных «буржуев» публиковались сотнями. Рабочих расстреливали без всякой публикации, но их расстрелы продолжались до середины апреля. Было такое впечатление, что на астраханских рабочих большевики решили выместить свою злобу за все забастовки, которые волной прокатились по стране в марте 1919 года. Не менее крупные расстрелы забастовщиков имели место в Петрограде, Туле и Брянске. Опубликованные в Англии данные говорят о том, что за первые три месяца 1919 года было расстреляно 138 тысяч человек. «Однако эта цифра, — отмечает самый беспристрастный исследователь большевистских зверств С. Мельгунов, — в действительности дает лишь бледное представление о том, что происходило в России».

А делегаты первого Интернационала разъехались по домам, радостные и возбужденные. Хозяева в Москве не были скупы: каждый из членов конгресса увез с собой достаточно средств, выраженных в золотых слитках, алмазах, николаевских золотых рублей, чтобы создать в своих странах «большевистские организации» и подготовить мировую революцию.

Не все, конечно, проходило гладко. Финские пограничники поймали знаменитого Отто Куусинена, пытавшегося провезти в Финляндию контрабандой полученные в Москве бриллианты, которые были занесены в международные каталоги, и их владельцы были хорошо известны.

Разразившийся скандал, хотя и не был услышан в Москве, но имел достаточный резонанс в мире. Вскоре (в феврале 1920 года) оскандалившемуся вождю финского рабочего движения пришлось бежать от полиции по льду Финского залива и навсегда поселиться в Москве, где благодарный Ленин сделал его секретарем исполкома Коминтерна.

58

«Концлагеря по всему миру! В качестве мести за угнетение рабочих и крестьян! Начальником этих лагерей должен быть Дзержинский. Самая подходящая кандидатура. А во главе всемирной Красной армии будет стоять Троцкий. Когда концлагеря переполнятся, я дам указание товарищу Троцкому в плен никого не брать, — рассуждал земной бог пролетариев, вчерашних уголовников и террористов России сам с собою, когда, как правило, оставался один. — Всех уничтожать на месте. Всех, всех! тех, кто думает иначе. Я — гений. Я сверг не только царя, но и Господа Бога. Я сам стану Богом. Я уже Бог, но пока в узком кругу. Сначала надо уничтожить царя…, а его уже уничтожили, мне только убедиться надо воочию. Хотя, я уже убедился. Сейчас я возьмусь за Бога. Храмы уже разрушают, но их слишком много, они слишком прочны. Пока нет такой техники при помощи которой можно было бы их разрушить. Надо заставить пролетариев, пусть скребут ногтями. А попов надо сослать в концлагеря, пусть там общаются со своим Богом. Товарищи! да здравствует ми…овая…еволюция!»

Ленин подпрыгивал у себя в кабинете, плевал в потолок и ждал, когда слюна попадет ему на макушку. Но слюна не возвращалась.

В это время кто-то постучал в дверь. Ильич замер, затем приблизился к стене и бочком направился к замочной скважине, приложил левый глаз. Там, за дверью стояла Надежда Константиновна, с красными навыкате глазами, мяла большой холщовый платок, похожий на портянку. Она часто прикладывала эту тряпку к носу, давно нестираную, негромко сморкалась и таинственно шевелила губами. Ильичу показалось, что она на него молится, поскольку она первая уверовала в его мудрость, а после Октябрьского переворота и в гениальность. Она была настолько счастлива с ним, что терпимо относилась к своему заклятому непобедимому врагу, своей сопернице Инессе Арманд. И подумать только, у Инессы громада детей от других мужчин, потому что она любвеобильная женщина, а она, Наденька, так катастрофически подурнела, постарела после раннего климакса, что для нее Ильич стал все равно, что шкаф для хранения платья и, тем не менее, какое он имел право поступить с ней так по-свински? Конечно, это его право, он все-таки вождь…Сука эта Инесса. Она во всем виновата.

— Что за молитва получилась? это лишний раз доказывает, что бога нет, что бог — это я, — проворчал Ленин и стал открывать дверь.

— Наденька, ты ли это? что тебе нужно от вождя мировой революции? — спросил он ласково, елейным голосом и сощурил левый глаз — от сердца

— Володенька, милый мой…твой портрет у меня всегда за пазухой, даже тогда, когда ты Инессу тискаешь. Нехорошая эта Инесса, вмешалась, глаза мои от нее распухли. Я, тут читала Короленко «Историю моего современника» и вспомнила твою ссылку неблагодарного царя. Тады я к тебе приехала, а ты с ружьем охотился, царь выплачивал тебе пособие на содержание, и я подумала: не слишком ли гуманно тогда относились к революционерам? И Короленко был в ссылке, как на курорте: сам губернатор Вологды приезжал к нему, сосланному, чтоб пожать руку. Разреши мою проблему, которая никак не разрешается.

— Правильно ты думаешь, Наденька. Но в пролетарских тюрьмах такого не будет, и быть не может. Пролетарские тюрьмы должны быть рассчитаны на то, что если враг не сдается — его уничтожают. Впрочем, кто это сказал? кажется, наш пролетарский писатель Максим Горький. Это я поручил ему выдать что−то такое, необычное про врагов революции, и он тут же исполнил. Три дня, правда, не спал, но выдал. Талантливый писатель, хоть архи нудный. Голодает сейчас. Я бы ему помог, но…пусть помучается или уезжает в Италию на курорт лет эдак на сто, а то письмами меня забросал, помилования врагам революции все клянчит. Испортился малость. У нас будет так: если враг революции и всего пролетариата попал туда однажды, у него не должно быть шансов на возвращение на свободу. Только в гробу, хотя, эти гробы будут, сама понимаешь…

− А где ты возьмёшь столько материала, скажем досок, чтоб смастерить гробы?

− А зачем? Трупы можно просто сбрасывать в общую яму и присыпать немного землей во избежание…ну, чтоб там не портился пролетарский воздух, чтоб молодое поколение дышало чистым пролетарским воздухом. Ты? ты кто?

− Служанка!

− Не перебивай! В пролетарских тюрьмах на первом месте должны стоять психологические и физические методы давления до тех пор, пока преступник не разоружится полностью, а полное разоружение наступает только в момент кончины. Вот и царь, похоже, разоружился…, вместе с дочерями и наследником.

— Так наследник же болен!

— Без буржуазных сантиментов, Наденька. Говори четко, броско как жена вождя мировой революции. Если ты хочешь покопаться в моей душе, то это преждевременно, я занят… делами, имеющими отношение к всемирной истории. Не поддавайся уклону… правому… левому и еще черт знает, какому. Отправляйся спать, помня, что гений в лице твоего мужа на страже твоего сна. А чтоб скорее уснуть, раскрой том Маркса, это способствует сну. Только мои произведения не дают спать.

— Володенька…я не позволю тебе так неуважительно относиться к своему здоровью. И так у тебя нервы расшатаны до придела.

— Вождь мировой революции не имеет права на отдых. Прощай, Наденька.

Тут раздался телефонный звонок. Ильич бросился к аппарату, но задел ногой за край ковра и гениально упал на пол.

— Это падение не для истории! — воскликнул он и живо поднялся. — Слушает Социализм. Социализм у телефона. Это Штейнброн? Какие новости Штейнброн? конспирация соблюдена? очень хорошо, похвально, похвально. Если у моей двери никого нет, нажмите дважды на кнопку звонка. Ах, вы уже рядом с моим кабинетом! тогда милости просим, как говорится.

Он довольно потер руки, потом застыл в мертвой позе и задумался.

«Неужели существует судьба? Еще несколько лет назад меня бы и на порог не пустили к тебе Николашка Второй, а теперь ты сам ко мне явился, вернее твоя голова, отделенная от туловища. Это работа чекистов. Молодцы чекисты, так держать! Вы настоящие ленинцы! Хороший пример для этих русских дураков. Но пока никто не должен знать об этом. Имущие классы России пока они существуют, могут воспылать гневом и начнут трубить на весь мир о злодейском убийстве царя, этого чрезвычайно редкого феномена в истории. Раньше казнили королей, но на глазах у толпы, на основании решения суда. Тогда люди не знали конспирации. А теперь конспирация. Это понятие тоже выдумано мной, поскольку я — гений».

Тут в дверь слабо постучали. Ильич бросился открывать, будучи уверен, что это Троцкий с посылкой. Но на пороге стояла Инесса с улыбкой на лице, покрытом мелкой сеткой морщин.

— И…И. несса, ты?! Тогда входи, милости просим, как говорится. Ты того, соскучилась? Вождь народов разрешает тебе остаться и быть свидетелем великого исторического события, которое может быть помещено во всех газетах мира не раньше, чем через пятьдесят лет. А теперь молчание и еще раз молчание. Во имя сохранения спокойствия в стране и оголтелой пропаганды со стороны империалистов других государств, конец которых также близок, как и русского царя, чья голова может предстать перед твоими глазами. Ты, Инуся, дуй за ширму, укройся там для конспирации. Этого требует мировая революция. Давай живо, сюда могут войти. Впрочем, не торопись: вождь народов может и не сразу открыть дверь, он имеет на это право, полное право, поскольку он выражает интересы трудящихся всего мира.

— Володенька, дорогой! ты для меня…личность…в мужском обличье, а я слабая женщина и питаю к тебе слабость уже давно как к мужчине, хоть ты…, но не будем об этом говорить. Я не знаю…, рок какой-то. Видимо, гений и слабая женщина, которая может быть полезна только в постели, а дальше она ему совершенно неинтересна, ибо, как объяснить, что ты сегодня даже не заглянул ко мне. Даже Надя, твоя законная супруга и то пришла ко мне со слезами на глазах и говорит: сходи, курва, проведай Володю. Вот я и пришла. Ты… все ли у тебя в порядке? Головных болей нет? Среди казненных тобой невинных особ много женщин?

— Ха…ха…ха, хо…хо…хо! — раздался гомерический смех злого гения. — Ты, Инесса, не туда гнешь. Я очень люблю тебя, и свои чувства к тебе изложу в письменном виде. Это для истории. Хотя…партийная скромность, куда деваться. Вождь мировой революции не имеет право на личную жизнь. Это эгоизм, товарищ Инесса. Я уже о любви выступал публично. Помнишь, я говорил про стакан? Из него не все могут пить. Но, Инесса, моя дорогая партийная подруга, уже идут, слышишь шаги за дверью? Этот Бронштейн страшный человек. Он Троцкий. Дурацкий псевдоним. Сумасброд он, вот он кто. После моей смерти он не сможет меня заменить. Вообще, второго, такого как я, нет и быть не может: гении рождаются раз в тысячелетие. Кто будет управлять этой дурацкой страной после меня? Прячься, прячься, Инеска. За ширму марш: ать-два, ать-два.

Ильич прилип к полотну двери, приложив правое ухо. Топот ног в солдатских ботфортах, сделанных в Германии, приближался. Владимир Ильич не стал дожидаться дверного звонка и повернул ключ, за полотном двери была пустота.

59

«Это непостижимо мне, что до сих пор никто не изгнал этих скотов, дыхание которых подобно смерти. Не уничтожит ли каждый диких зверей, пожирающих людей, даже если они сами имеют человеческий облик? Являются ли евреи кем-либо другим, кроме пожирателей людей?».

Мухаммед

Если Ленину нечем было особенно гордиться, кроме расстрелов, да ценных указаний по тому же вопросу, то второй человек в партии, второе лицо в государстве Бронштен Троцкий мог гордиться созданием Красной Армии, в которой была налажена жесточайшая воинская дисциплина. И эта дисциплина давала положительные результаты. Подумать только, не проще ли было погибнуть в открытом бою, чем от пули командарма Троцкого и стать посмертно предателем? А Троцкий широко применял метод отстрела каждого десятого бойца, выстроив дивизию в одну-две шеренги и даря по портсигару каждому бойцу и пожимая ему руку, а когда доходил до десятого, тут вместо портсигара боец получал пулю в затылок от командира просто потому, что он оказался десятым, всего лишь. Эта несправедливая гибель от руки командующего лишь по той причине, что несчастный оказался десятым, стала привычной и каждый выстрел, каждый упавший боец, как сноп, сопровождался криками ура и бурными аплодисментами. Командующий был безжалостным человеком- головорезом и каждый упавший солдат для была просто бесхвостая обезьяна.

Ввести что-то подобное в рядах худой, разрозненной Белой Армии было просто немыслимо. Коммунисты как бы переориентировали сознание каждого бойца еще в немецких и российских окопах, когда русские воевали с немцами.

А организовать всякую голь, наемников в рваных штанах было очень легко и просто: им обещали рай на земле. Стоит только победить Белую Армию, как тут же революционные бойцы двинутся на запад в сытую Европу, а потом и в Америку.

И здесь братья по крови пригодились как нельзя лучше: в любой дивизии, в любом полку они возглавляли ВЧК, а ВЧК было что-то выше командующего в Красной армии. Евреи в непосредственных боях не участвовали, они следили за теми, кто стрелял, за командиром, как и какие команды он отдавал и если надо было, они могли поставить командира к стенке и расстрелять лично, либо в подвале пустить пулю в затылок. Пролетарский люд проявил необычную жестокость к пленным и непосредственно на полях боев.

Ленин с новой силой принялся за общее руководство в принятии тех или иных решений на фронтах Гражданской войны.

Услышав о том, что Белая армия, рас сосредоточена повсюду, как на юге, так и в Сибири, и эта армия, что-то там замышляет, высказывается против и даже, что-то такое там организуют, он, как и положено вождю, пришел в бешенство. Он вызвал того же Бронштейна и Янкеля Кацнельсона, будущего Свердлова, чьим именем уже назван город на Урале.

Всегда, когда Ленин приходил в бешенство и у него, как у бешеной собаки, начинала течь слюна, к нему заходили, словно чуяли что-то недоброе, самых близких, самых преданных два головореза, без предупреждения — Бронштейн — Троцкий и Янкель — Кацнельсон − Свердлов. Они обычно садились в кресла, не ожидая приглашения, в ожидании каких-то необычных решений или чтения морали, перемешанной с нецензурной бранью.

В этот раз вождь тоже сидел в кресле, опустив лысый лоб на стол. Он тяжело дышал, похоже, задыхался и Лейба уже стал шевелить отвисшими губами, чтобы узнать, в чем дело, как вождь сам поднял голову, сверкая налитыми кровью глазами.

— Лейба! Скоро мы погибнем! Нас раздавят как мух. Меня раздавят, а вас с Янкелем повесят на фонарный столб. Почему вы так слепы? Что, ничего не видите? Плохо вы бережете вождя мировой революции. Я не хочу быть раздавлен как муха. Я, если там, чего, погибну на полях сражений с винтовкой в руках.

Бронштейн расхохотался.

— Володя, ты винтовку никогда не держал в руках, а собираешься на поле брани, если только из-за угла, как любой еврей.

— Тоцно, тоцно, — повеселел Янкель и перестал дрожать. — Но ты скази, кто мог бы сделать такую пакость? Я тут зе ему отрезу пальцы.

— Да, Вольдемар, говори все как есть, — добавил Бронштейн.

— Вдали от Москвы, нет, вблизи Москвы, ближе к Уралу образовалась такая банда, такие мощные силы…во главе с…с белым генералом, царским генералом Калединым и прочей сволочью. Они нас в живых не оставят. Янкель ты слышишь, или ты глухой? Никакой реакции, Янкель. Не будет никакого города, что носит твое имя. Откуда появился Колчак и Врангель? уничтожить того и другого, всех! И Махно тоже! А, еще Духонин остался, он, что вне поля зрения? Повесить! а потом расстрелять, повешенного, а потом еще раз повесить! Мошну отрезать, вернее, надрезать и пусть болтается в надрезанном виде, но главное, чтоб люди видели… всякие там гопники и прочий пролетариат, который пока не взял оружие в руки. И пролетариев можно и даже следует казнить. И тебя, Янкель, твою мать. Ты вовсе не еврей, ты русский, а коль русский, значит дерьмо.

Перепуганный Янкель хотел свалить вину на Троцкого, но не мог выговорить его имя, хотя за поражения на фронтах отвечал Троцкий.

— Ильиц, Ильиц, я узе… того, у меня брюки мокрые и дрожу я весь, и наполняюсь ненавистью к мировой буржуазии и всему Уралу! И к Подмосковью так зе. Ты дай мне только полномоция, и я всех вырежу на чертова мать, ты слысис, Ильиц? А то Троцкиус командует, а я отвечаю. Сделай меня командуюсщим Красной армии!

Он тут же размазал слезы по бороде и уже готов был пасть на колени, но вождь ухватил его за ухо, прижал к крышке стола и приказал оставаться на месте.

− Лейба, где ты? Почему умолк? Повешу на крюк перед твоим окном, пусть твоя любовница любуется на тебя.

— Да, я в курсе, − спокойно сказал Лейба Бронштейн, и перестал ковыряться в зубах. − И у меня уже есть план. Пусть Янкель остается у меня на побегушках, то есть политруком, а ты, Володя, выдели двадцать дивизий с артиллерийскими пушками, сотни три пулеметов и…неограниченные полномочия. Несколько месяцев и бесхвостые обезьяны Сибири, Урала и юга исчезнут с лица земли.

— А дети, их тоже? Только полномоция, я и детей, — не унимался «демократ» Янкель.

— Янкель, ты оппортунист, — сказал Ленин, щуря левый глаз и сверля бедного, дрожащего еврея, скрючившегося в кресле. — Дети….ты жалеешь детей? Это же завтрашние головорезы, как Дзержинский, как Лейба Бронштейн. Они вырастут и начнут нам мстить, как можно оставлять детей живыми, если их родителей убивают. Что касается стариков, то тут на ваше усмотрение, хотя они достойны наказания. Кто вырастил и воспитал врагов революции — они, так ведь? так. И пусть получают по полной. Пусть умрут достойно за дело мировой революции. А ты их жалеешь, слюнтяй.

− Я не жалею, дай мне полномоция, я им буду отрезать руки, а потом отрубать головы. Фитографии тебе стану присылать. Только полномоция, Ильиц.

Янкель мог поговорить не хуже Троцкого и гордился этим. Беда была только в том, что когда он волновался, злился, равно и трусил, он искажал слова, как любой паршивый жид.

— Да, да по полной, всем, всех бесхвостых обезьян надо по полной. Всем устроить Карфаген. Но полномочия на фронтах пусть определяет Троцкий.

* * *

Троцкий отправился в ставку своей армии и приказал выстроить дивизию в одну шеренгу для проверки. За ним шли два красноармейца с ящиком патронов. Лейба все время заряжал свой пистолет и отстреливал каждого десятого красноармейца просто так для наведения дисциплины и порядка, а остальным, оставшимся в живых, выдал по пачке махорки, по сто рублей и по стакану водки. Красноармейцы не знали что делать, то ли плакать по своим товарищам, то ли ликовать. Но после стакана водки, все стали кричать «ура!»

Троцкий был великим стратегом среди гопников и прочего пролетариата. Вся его мудрость, весь его талант прятались под толстой кожей жестокости, как у Владимира Ильича. Его стратегия находилась в дуле пистолета, винтовки, пулемета и авторитет его был высоким, он, этот авторитет возрастал пропорционально количеству убитых красноармейцев, когда командующий упражнялся, потехи ради.

Троцкий требовал отчетов о количестве убитых белогвардейцев от командующих фронтами, армиями, дивизиями и даже полками.

Командующий 8 армии Якир писал в приказе:

«Ни от одного из комиссаров дивизии не было получено сведений о количестве расстрелянных белогвардейцев, полное уничтожение которых является единственной гарантией наших завоеваний».

Первая волна геноцида прокатилась со вступлением на юг красных войск. Реквизировали лошадей, продовольствие, кое-кого, походя, пускали «в расход». Убивали офицеров. Иногда просто хулиганили. Красноармейцы участвовали в раскулачивание или полном истреблении крестьян, независимо от социального положения. Многие волости переименовывались в хутора, в села. Населенные пункты облагались денежной контрибуцией, распределяемой по дворам. За неуплату — расстрел. В трехдневный срок объявлялась сдача охотничьих ружей, в том числе дедовских шашек и кинжалов. За не сдачу — расстрел.

А кроме всего этого, начались систематические массовые расправы. Чтобы читатель не воспринял красный террор как исключительное свойство ЧК, отметим:

расстреливали офицеров, попов, атаманов, жандармов, простых крестьян, всех, кто якобы выступал против советской власти. Мужское население секли шашками по ночам. Расстреливали жен и детей, если узнавали, что муж служит в Белой Армии. Раз ушел, значит, «активный», значит враг мировой революции. По хуторам разъезжали трибуналы, производя «выездные заседания» с немедленными расстрелами. Рыскали карательные отряды, отбирая скот и продовольствие. Казнили при помощи пулеметов — разве управишься винтовками при таком размахе? Кое-где начали освобождать землю для крестьян-переселенцев из центральных губерний.

Репрессии на занятых территориях приняли такой размах и жестокость, что сами некоторые большевики содрогались. Конечно же это были гопники — звери в человеческом облике. К ним примыкали уголовники, выпущенные Лениным из тюрем за убийства и изнасилование малолетних. Сюда можно отнести и всех евреев из западных стран, в задачу которых было поголовное уничтожение русских. Ленин практически ежедневно получал сведения о казнях невинных, и радости не было конца. В ответ он звонил Бронштейну и от души благодарил его за любое введение нового метода казни. Люди даже не могли предположить, что творящийся кошмар благословлен и выпестован самим центральным правительством и его вождем Лениным.

Красная армия воевала не столько с Белой армией, сколько с собственным населением, не симпатизирующим советской власти.

Дети на местах боев выковыривали из стен и земли пули с картечью. Стаканы снарядов для картечи изготавливались из дуба. Для имитации пулеметной стрельбы делали специальные трещотки.

Рано или поздно восстания были обречены на гибель.

60

«Весьма прискорбно, что ни одно государство, более старое, чем это, не смирило их как чуму общества и величайших врагов его, присутствием которых осчастливлена Америка».

Джордж Вашингтон

Последующие две главы можно было бы назвать «Трагическая судьба казачества»

Татарское иго на Руси существовало 300 лет, оно наложило отпечаток на психологию русского человека, но не настолько как ленинская философия рабства, насажденная путем насилия и вдалбливания неизвестных истин.

Обреченные на смерть всегда ищут способ оказать сопротивление. Ленин довел своих рабов до одобрения и даже восхваления действия палачей по собственному умерщвлению. Но при Ленине рабы умирали молча, а при Сталине они, стоя у бруствера, пели ему осанну: Да здравствует товарищ Сталин! и только потом получали подарок от палача в виде пули в грудь или в голову для того, чтобы отправиться в коммунистический рай. Но эту новейшую философию расставания с жизнью ыыел Ленин.

Во время опустошительной Гражданской войны, когда русский пролетариат взял оружие в руки и став, покорно склонив голову под знаемена евреев, созванных со всей Европы, латышей и наемников из Китая и Внгрии, сопротивление кровавом режиму никто не оказывал. И только Тамбовские крестьяне выражали протест, но принимали смерть молча, когда их сжигали в собственных заколоченных домах, когда их травили газом по приказанию «самого человечного человека» и палача Ленина.

И вдруг казаки — цвет русской армии. Ленин узнав об этом, побледнел и позеленел одновременно. Он приказал всем удалиться, а сам ушел в туалет обосранный отмываться. «Что делать, что делать?» — задавал он себе вопрос, на который у него пока не было ответа. Почувствовав силу в сплоченном казачестве, он задолго до конфликта разработал схему обмана казаков, чтобы забросить им петлю на шею и уничтожить.

До большевистского истребления казачества, по весьма неточным данным, в России насчитывалось около 7 миллионов казаков.

Казаки жили обособленно, подчинялись местным атаманам, несли нелегкую военную службу долгие годы, и только к 32 годам отпускали их на волю заводить семьи, трудиться на собственной земле и приумножать вековые традиции своих предков.

Однако, в случае войны, все мужское население призывалось на воинскую службу и отправлялось на передовую. Казаки мужественно дрались и погибали на полях сражений наравне с солдатами профессиональной русской армии. Следовательно, это были наши, русские люди.

С советской властью, в которой правил бал пролетариат, руководимый чекистами — ленинскими головорезами, у казачества ничего общего не было и не могло быть. Русское пролетарское крестьянство в отличие от казаков было совершенно не организованно, оно сдружилось, срослось с рабской психологией, так быстро и неожиданно внедренной большевиками. И только Тамбовщина прославилась признаками сопротивления угнетателям, фальшиво названным властью рабочих и крестьян, подразумевая под крестьянами большевистских головорезов.

Ленин предвидел, что сплоченные в боях казаки окажут сопротивление, с которым нелегко будет справиться. Лучше задобрить казаков, переориентировать их на свою сторону. Сугубо иезуитский, сугубо еврейский, замешанный на дьявольской хитрости, замысел сработал на кое-то время.

Обсудив со своими сратниками казачий вопрос, он предложил казакам три привлекательных лозунга.

Это: 1 отмена обязательной военной службы, 2- отмена обязанности родителей покупать обмундирование и оружие на свои гроши и 3- обещание, что эти обязанности возьмет на себя советская казна.

Всем казакам разрешалась свобода передвижения по стране, военные сборы отменялись.

И казаки клюнули, совершенно не подозревая, что все эти обещания руководства — подлая еврейская ловушка. И автор этой ловушки глава государства Ленин и его соратник, нацик Бронштейн.

Едва казаки успокоились, едва начали пир в своих семьях, у друзей по поводу мира и взаимопонимания между ними и большевиками, как их тут же, потихоньку, поглаживая, стали призывать в Красную армию, уводили воевать вдали от родных мест, раскачивали, а их семьи начали переселять в Центральную Россию или в Сибирь. А кто отказывался — уводили в подвалы и в отсутствии свидетелей расстреливали без суда и следствия, как обычно, в коммунистическом духе.

Для того, чтобы получить из казны оружие и снаряжение, казаки должны были сначала сдать свое, имеющееся у себя фамильное оружие, а за сокрытие оружия — опять же расстрел. Ходить, и ездить можно было куда угодно, но только днём, даже в своей собственной станице, где вводился комендантский час, а за его нарушение — опять же расстрел.

Свободолюбивые казаки возмутились, расшумелись и сказали обычное, но веское слово «нет» кровавому правителю, раввину Ленину, еще не зная, что это для них будет значить. Они не только отказались выполнять невыполнимые требования, но и стали организовываться, оказывать сопротивление безнравственным и жестоким карателям.

А Ленин с Троцким, похоже, только этого и ждали.

Уже набив руку на притворном бешенстве, он для виду и для устрашения членов команды, собрал всех воедино, с размазанной по жирным подбородкам икрой, снова пришел в бешенство и для пущей важности пустил струю в штаны. Штаны побурели, их тут же заменили, а он начал драть глотку:

— Лейба, Янкель, в душу бога мать! вы оба бездельники! Где дисциплина, почему армия не собрана в железный кулак? Мы можем погибнуть. Казачество — это сила, это — во, это архи но хи-хи! Казаки восстали! Смерть казаках, их семьям, их детям, их стариками, их родственникам не только, не только… сами знаете, где они расположены. Лейба знает, где казаки обитают.

Оказалось, не только на Дону, но в Сибири и на Дальнем востоке.

Вослед за бешеным Лениным пришел в бешенство и Кацнельсон. Об этом убедились члены синагоги, по запаху. Янкель, когда беззвучно выпускал пар из штанов, раздавалась щекотка в носу необыкновенной силы. Это была вонь, от которой можно было упасть в обморок.

— Ильич, прости, пришлось выпустить пар из штанов для убедительности. А дальше буду воздерживаться.

Спокойный с виду Свердлов приходил в бешенство, его речевой аппарат начинал барахлить, он шепелявил, как истинный еврей, попавший впервые в Россию.

— Ильиц, дорогой, эти мухи оцень назойливы, их надо травить беспосцадно. Я завтра зе, как председатель ВЦИК издам директиву, как ты думаес, Лейба Бронстейн? ты за директиву, или ты против директивы? Ильиц, дорогой, ты тозе за или не за? Ты знаес, я умный целовек, я хоросий целовек, и я все делаю для революции. Ка−за кики−кака, им нет места в коммунистицеском мире, у них нет ни хвоста, ни пейсов.

Бронштейн жался, чтоб не стрельнуть, поскольку у него получалась очень громкая стрельба, особенно когда обжирался черной икрой.

− Стрельни разок, я разрешаю, − произнес Ленин и кисло улыбнулся. — Только форточку надо открыть. Эй, Фотиева, открой форточку, а то Лейба встать не может.

— Икрой обожрался, признаюсь, − произнес Лейба и выпустил автоматную очередь. — Черной икрой. Моя клуша крепко заснула после ночных ласк, что разбудить ее не удалось. Пришлось черную икру на черный хлеб намазывать. Без масла. Что касается казаков, то, по моему глубокому убеждению, казаки — единственная часть русской нации, способная к самоорганизации. Русские дураки − нет. По этой причине казаки должны быть уничтожены — поголовно… Это своего рода зоологическая среда, и не более того… Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех навести страх и почти религиозный ужас… Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море… Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции… ты, Янкель, сочини инструкцию, жесткую инструкцию, насколько можешь.

— Глаза выкалывать, ногти выдергивать, яйца отрезать и в рот запихивать, так, вождь народный?

— Наши чекисты на местах знают что делать, к тому же они не ограничены в методах пыток наших врагов, — сказал Ленин, сопроводив свои мудрые слова отрыжкой.

— Полностью согласен, белые обезьяны не имеют права на снисхождение!

— Еще раз стрельни по этому случаю, Лейба! ты — великий человек, после меня, конечно, — сказал Ленин, намереваясь угостить друзей крепким чаем.

* * *

24 января 1919 года вышла директива ВЦИК «Об уничтожении казачества». Она так и называлась — «Об уничтожении казачества». Нигде в мире, в том числе и Гитлеровской Германии ничего подобного не принималось. Три русофоба, три жида, один из которых был немецким шпионом, решили уничтожить семь миллионов казаков, их семьи, их детей.

От Янкеля Кацнельсона не отставал и Лейба Бронштейн. Тут же, 3 февраля 1919 г., появился секретный приказ председателя РВС Республики Троцкого, 5 февраля — приказ 171 РВС Южного фронта «О расказачивании». За прежними директивами, сочиненными в Москве, последовали директивы местных бюро ВКП(б). Она по существу переписывалась с директивы Троцкого или Кацнельсона:

а) физическое истребление по крайней мере 100 тысяч казаков, способных носить оружие, т. е. от 18 до 50 лет;

б) физическое уничтожение так называемых «верхов» станицы (атаманов, судей, учителей, священников), хотя бы и не принимающих участия в контрреволюционных действиях;

в) выселение значительной части казачьих семей за пределы Донской области;

г) переселение крестьян из малоземельных северных губерний на место ликвидированных станиц…

* * *

За директивами следовали «гуманные» инструкции самого гуманного правителя на земле, по сравнению с которым Адольф Гитлер просто наивный мальчик.

«Предлагаю, − строчил Ленин,− к неуклонному исполнению следующее: напрячь все усилия к быстрейшей ликвидации возникших беспорядков путём сосредоточения максимума сил для подавления восстания и путём применения самых суровых мер по отношению к зачинщикам-хуторам:

а) сожжение восставших хуторов;

б) беспощадные расстрелы всех без исключения лиц, принимавших прямое или косвенное участие в восстании;

в) расстрелы через 5 или 10 человек взрослого мужского населения, восставших хуторов;

г) массовое взятие заложников из соседних к восставшим хуторов;

д) широкое оповещение населения хуторов станиц и т. д. о том, что все станицы и хутора, замеченные в оказании помощи восставшим, будут подвергаться беспощадному истреблению всего взрослого мужского населения и предаваться сожжению при первом случае обнаружения помощи; примерное проведение карательных мер с широким о том оповещением населения».

* * *

«Уральский областной Революционный комитет в феврале 1919 года издал инструкцию, согласно которой следовало: «объявить вне закона казаков, и они подлежат истреблению». (Из доклада члена ВЦИК: «расстрелянных казаков сбрасывали в реку Урал». Чапаевская дивизия при продвижении от Лбищенска до станицы Скворкиной выжигала все станицы протяжением 80 верст в длину и 30–40 в ширину. По одному только приказу? 01726 и. о. командующего Кавказской Трудовой Армии А. Медведева на Тереке было истреблено население станицы Кохановской, сожжена станица Калиновская. Разграблены станицы: Ермоловская, Романовская, Самашкинская, Михайловская).

Следующая директива предписывала: мужского население станиц из числа казаков в возрасте от 18 лет до 50 лет «погрузить в эшелоны и под конвоем отправить на Север… для тяжелых принудительных работ» — всего только из этих станиц было выселено 2917 семей (около 11 000 человек)…».

61

«Евреев надо рассматривать как нацию, но не как религиозную группу. Они являются нацией в середине нашей нации. Собственность целых деревень грабится евреями, они восстановили рабство, они являются настоящими стаями воронов. Нищета, вызываемая евреями, не исходит от одного индивидуального еврея, но является сущностью всего этого народа. Они как гусеницы или саранча, которые поедают Францию. Евреи являются нацией, способной к самым ужасным преступлениям».

Наполеон Бонапарт

«В целях скорейшей ликвидации казачьей контрреволюции и предупреждения возможных восстаний Донбюро предлагает провести через соответствующие советские учреждения следующее:

1) Во всех станицах, хуторах немедленно арестовать всех видных представителей данной станицы или хутора, пользующихся каким-либо авторитетом, хотя и не замешанных в контрреволюционных действиях, и отправить как заложников в районный революционный трибунал. (Уличенные, согласно директиве ЦК, должны быть расстреляны.)

2) При опубликовании приказа о сдаче оружия объявить, что, в случае обнаружения по истечении указанного срока у кого-либо оружия, будет расстрелян не только владелец оружия, но и несколько заложников.

3) В состав ревкома ни в коем случае не могут входить лица казачьего звания, не коммунисты. Ответственность за нарушение указанного возлагается на рай ревкомы и организатора местного ревкома.

4) Составить по станицам под ответственность ревкомов списки всех бежавших казаков (то же относится и к кулакам) и без всякого исключения арестовывать и направлять в районные трибуналы, где должна быть применена высшая мера наказания»

* * *

Сибирское, Забайкальское и Амурское казачество было наиболее малочисленным и каратели, предвкушая блестящую победу, изощрялись над несчастными в пытках, прежде, чем умертвить ту или иную жертву.

Казаки покидали семьи и прятались в лесах. Каратели отлавливали, жгли на кострах живьем и привозили в те деревни напоказ, откуда убегал казак, прячась от незаслуженного возмездия.

В село Круглое привезли убитых для устрашения-священника, его сына и четверо детей. Они были убиты, а дети сожжены на масле. Священника можно было узнать, лицо сохранилось. У жены сохранилась одна грудь и часть лица, а детей — никого, трупы все обгорели, их жарили как свинину в масле.

В другом поселке каратели убивали мужчин и женщин, а детей живыми бросали в реку. В другом месте женщин и детей загоняли в протоку и там расстреливали. Бывало, что жители отстреливались при помощи охотничьих ружей, тогда их окружали и косили из пулеметов.

Одного из священников привязали за длинные волосы к лошади. Всадник садился и скакал по поселку, пока священник не отдал богу душу.

Иногда сами каратели признавались, что их послали с наказом всех убить, а дома сжечь.

Возможно, эти ужасы так бы и ушли в небытие с мертвыми, если не местная поэтесса Марина Колосова. Она не только оставили записи этих событий, но написала стихи о подвигах головорезов. Вот отрывок из этого стихотворения:

«Казачат расстреляли»:

Видно ты уснула, жалость человечья?!

Почему молчишь ты, не пойму никак.

Знаю, не была ты в эти дни в Трёхречье.

Там была жестокость — твой извечный враг.

Ах, беды не чаял беззащитный хутор…

Люди, не молчите — камни закричат!

Там из пулемёта расстреляли утром

Милых, круглолицых, бойких казачат…

— Не люблю казаков и Россию. Лейба, сделай так, чтоб не было казаков, а потом возьмемся за Россию, — сделал установку Ленин. — Лейба! Мы можем погибнуть! — добавил Ильич, поднимая голову и стуча кулаком по столу. — На Дону образовалась такая банда, такие мощные силы…во главе с…с Корякиным, то бишь с Корниловым, царским генералом и Калединым, что земля дрожит под ногами их дивизий. Янкель ты слышишь, или ты глухой? Никакой реакции, Янкель. Не будет никакого города, что носит твое имя.

— Ильиц, Ильиц, я весь дрожу и наполняюсь ненавистью к мировой буржуазии и всему Дону. Дон надо сжечь и закопать вместе с обитателями, а пепел пустить по ветру. Дай мне только полномочия, и я всех, гусских свиней вырежу; на чертова мать, ты слысис, Ильиц? Буду жарить их на костре и пробовать шашлык. Ты понял, Ильиц?

Он тут же прослезился и готов был пасть на колени, но Ленин ухватил его за ухо и приказал оставаться на месте.

— Да, я в курсе. Пусть Янкель остается у меня политруком, а ты, Лейба, выдели десять дивизий с артиллерийскими пушками, сотни три пулеметов и…неограниченные полномочия. Несколько месяцев и бесхвостые обезьяны Дона исчезнут с лица земли, — запричитал второй мясник Лейба Бронштейн.

— А дети, а старики? может их оставить, пусть мучаются от холода и голода, — не унимался «демократ» Янкель.

— Янкель, ты страдаешь отсутствием политической закалки, — сказал Ленин, щуря левый глаз и сверля бедного, дрожащего еврея, скрючившегося в кресле. — Дети станут взрослыми и отомстят нам, как можно оставлять детей живыми, если их родителей убивают? Что касается стариков, то тут на ваше усмотрение, хотя они достойны наказания. Кто вырастил и воспитал врагов революции — они, так ведь? так. И пусть получают по полной. Пусть умрут достойно за дело мировой революции. А ты их жалеешь, слюнтяй. Я уже это говорил прошлый раз, теперь снова повторяю сказанное

− Я не жалею, дай мне полномочия, я их буду четвертовать, а потом отрубать головы. Фотографии тебе стану присылать. Только полномочия, Ильич.

Янкель был грамотным евреем, говорил хорошо по-русски, но, когда волновался или злился, искажал слова, как любой паршивый жид.

— Да, да по полной, всем, всех бесхвостых обезьян надо по полной. Всем устроить Карфаген.

Красный комиссар Южного фронта Колегаев − Брунжучис требует от подчиненных частей массового истребления казачества.

— Янкель! циркуляры на полное уничтожение казачества… завтра должны быть готовы! А сейчас оставьте меня, оба! Я не хочу вас больше видеть.

* * *

Первая волна казачьего геноцида покатилась со вступлением на Дон красных войск. Реквизировали лошадей, продовольствие, кое-кого, походя, пускали «в расход». Убивали офицеров. Иногда просто хулиганили — так, в великолепном Вешенском соборе устроили публичное венчание 80-летнего священника с кобылой. Потом сняли с него одежду, затянули веревкой мошонку и привязали к хвосту кобылы.

Но это было лишь начало, цветочки, лишь преддверие настоящего ужаса. Далее следовало полное раскулачивание или полное истребление крестьян независимо от социального положения.

Многие волости переименовывались в хутора, в села. Часть донских земель вычленялась в состав Воронежской и Саратовской губерний, подлежала заселению крестьянским пролетариатом. Во главе станиц ставили комиссаров, часто из немецких или еврейских «интернационалистов». Населенные пункты облагались денежной контрибуцией, распределяемой по дворам. За неуплату — расстрел. В трехдневный срок объявлялась сдача оружия, в том числе дедовских шашек и кинжалов. За не сдачу — расстрел.

Казаков начали грести под мобилизацию. Разошедшихся по домам из желания помириться, их, уже не спрашивая никаких желаний, гнали за Урал.

А кроме всего этого, начались систематические массовые расправы. Чтобы читатель не воспринял красный террор как исключительное свойство ЧК, отметим — на Дону свирепствовали в основном трибуналы, доказав, что в кровожадности они нисколько не уступают конкурентам.

На Дону, кроме трибуналов, убийц хватало. Соревновались с ними в зверствах все местные эшелоны советской и партийной власти, особые отделы, наполненные чекистами в основном еврейской национальности. Расстреливали офицеров, попов, атаманов, жандармов, простых казаков, всех, кто якобы выступал против советской власти. Мужское население от 19 до 52 лет секли шашками по ночам. Расстреливали семьи ушедших с белыми. Раз ушел, значит, «активный», значит враг мировой революции. По хуторам разъезжали трибуналы, производя «выездные заседания» с немедленными расстрелами. Рыскали карательные отряды, отбирая скот и продовольствие. Казнили при помощи пулеметов — разве управишься винтовками при таком размахе? Кое-где начали освобождать землю для крестьян-переселенцев из центральных губерний. Казаки подлежали выселению в зимнюю степь. Или, на выбор, под пулеметы.

В станице Урюпинской число казненных доходило до 60–80 в день. Измывались. В Вешенской старику, уличившему комиссара во лжи и жульничестве, вырезали язык, прибили к подбородку и водили по станице, пока он не умер. В Боковской комиссар расстреливал ради развлечения тех, кто обратил на себя его внимание. Клал за станицей и запрещал хоронить…

Хладнокровный палач и коммунистический фанат, Смилга, несколько позже, а точнее, в 1937 году, когда ему самому предстояло буквально на следующий день стать у стенки и выкрикнуть последнее: да здравствует товарищ Сталин, раскаивался, выпив стакан сивухи, но потом начинал те же бесчинства на Дону.

Ленин практически ежедневно получал сведения о казнях невинных, и радости не было конца. Однажды, получив телеграмму от Бронштейнао пленение одного миллиона казаков, палач обрадовался и тут же в верхнем левом углу начертил два слова: расстрелять всех. В ответ он звонил Бронштейну и от души благодарил его за любое введение нового метода казни.

Сначала Дон оцепенел от ужаса. Пытался найти правду у советской власти на местах и в Москве, у Ленина. Люди даже не могли предположить, что творящийся кошмар благословлен и выпестован самим центральным правительством и его вождем Лениным.

Выдержали казаки при втором нашествии большевиков всего лишь месяц. Пока не поняли, что их попросту систематически истребляют… В десятых числах марта почти одновременно в нескольких местах вспыхнуло восстание. В Еланской, когда 20 местных коммунистов поехали арестовывать казаков, поднялся Красноярский хутор. Казак Атланов собрал 15 человек с двумя винтовками — пошли шашками и плетками отбивать арестованных. Атаковали в конном строю, один был убит, остальные отступили. Привезли погибшего на хутор, сбежался народ, заголосили бабы… И этот один убитый — после тысяч жертв — стал каплей, переполнившей чашу терпения. Прорвалось все накопившееся…В Казанской, когда на очередной хутор приехали 25 посланцев Ленина и Дзержинского с пулеметом производить там «Карфаген», тоже восстали. Пошла цепная реакция. Сотник Егоров поднял по казачьему сполоху 2 тыс. человек. Казаки трех хуторов прогнали большевиков из Вешенской. Вначале восстали 5 станиц — Казанская, Еланская, Вешенская, Мигулинская и Шумилинская. Хутора самостоятельно формировали сотни, выбирали на сходах командиров из самых боевых. Наступательных операций не предпринимали — связывались с соседями, прощупывали разъездами окрестности, истребляли карателей и чекистов. В качестве агитационных материалов повстанцы распространяли найденные у большевиков инструкцию Оргбюро ЦК РКП(б) от 24.01.19 о казачьем геноциде и телеграмму Колегаева о беспощадном уничтожении казаков. Постановили мобилизовать всех, способных носить оружие, от 16 до 70 лет.

Большевики сначала не придали восстанию особенного значения. Оружие выгрести они уже успели. А мало ли было крестьянских бунтов, подавляемых быстро и малой кровью (со стороны карателей)? Таким же привычным восстанием представлялось и казачье. Но оно отличалось казачьей спайкой, привычкой дисциплины, способностью быстро организовываться. И разливалось все шире: поднялись Мешковская, Усть-Хоперская, практически весь Верхне-Донской округ. Началось брожение в соседних, Усть-Медведицком и Хоперском округах. «Столицей» стала окружная станица Вешенская. Лозунг был выдвинут поначалу «За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей», т. е. близкой к программе Махно. Председателем исполкома избрали военного чиновника Данилова, командующим стал хорунжий Павел Кудинов, георгиевский кавалер всех 4-х степеней.

20 марта, разбив посланный на них карательный отряд, Вешенский полк взял 7 орудий, 13 пулеметов и занял Каргинскую. На другой день, изрубив одними шашками еще один отряд, — Боковскую. Область восстания протянулась на 190 км. Только тогда красные начали снимать с фронта регулярные полки, обкладывая эту область со всех сторон. Сражались повстанцы отчаянно. Не хватало даже винтовок — их добывали в боях. Дрались холодным оружием, дедовскими шашками и пиками. Не было боеприпасов. Отливали картечь из оловянной посуды. На складах в Вешенской были найдены 5 млн. учебных холостых патронов. Их переделывали вручную, переплавляя на пули свинцовые решета веялок. Такие пули без сердечника и оболочки размягчались от выстрела, с сильным жужжанием летели недалеко и неточно, но при попаданиях наносили страшные рваные раны.

Дети на местах боев выковыривали из стен и земли пули с картечью. Стаканы снарядов для картечи изготовлялись из дуба. Для имитации пулеметной стрельбы делали специальные трещотки.

62

«Враждебность, питаемая жидами с незапамятных времён ко всем остальным народам, носит интернациональный характер, а потому и решение жидовского вопроса лежит на обязанности всех государств. Жиды угрожают не тому или иному народу в отдельности, а всему человечеству».

Евгений Дюринг

Рано или поздно восстание было обречено на гибель. Трагическая судьба казачества, как и всей России была предрешена…даже трудно сказать кем — Богом, дьяволом, а точнее судьбой, не подвластной ни небесам, ни дьяволу. Никто не знает, что его ждет, какова его судьба, как и дату собственной смерти — человека, группы людей, целого народа.

Судьба казаков, этой части свободолюбивого богомольного народа, просто ужасна. Казачество было дважды предано и обречено на гибель…., без каких-либо на то причин. Во второй раз англичанами, союзниками в кавычках. Сталин, этот кровавый горец, не пожалел их.

Казаки обратились к белым, но белые были плохие воины, с плохими командующими, и когда казаки это поняли, они стали собираться в группы и вынужденно сдались в плен красным, надеясь на милость победителей.

Красные только этого и ждали. Взяв в плен миллион казаков, Бронштейн тут же помчался в Москву на доклад Ленину

На заседании Политбюро Лейба выступил с кратким сообщением о пленении миллиона казаков — последнего опора казачьего сопротивления.

— Как быть, что с ними делать?

— Расстрелять всех, до единого, — закричал гуманный человек всех православных христиан, так, что все члены синагоги пустили головы на непокрытую ничем длинную доску квадратного стола и только засопели.

— Может, есть другие мнения? — спросил Бронштейн Троцкий в качестве насмешки над судьбой миллиона казаков.

— Какие могут быть еще другие мнения, если вождь мировой революции приказывает? — выкатил глаза вождь народов. — Фотиева, готовь указ о расстреле миллиона казаков.

— Что у вас так дрожат губы, Владимир Ильич? Успокойтесь…, ради мировой революции, прошу вас. А указ сейчас будет.

— Владимир Ильиц, дорогой ты нас, любимый ты нас. У меня есть пистоль, и я пойду, только ты разреси, отстреливать обзъян, — произнес Кацнельсон — Свердлов и снова стрельнул.

— Фотиева, — снова истерически закричал Ленин. — В указе должно быть внесено следующее и это архи важно. Расстрелу подлежат члены семьи, родственников до пятого колена, соседей, знакомых и прочей сволочи. Фотиева принесла заготовленный указ о немедленном расстреле миллиона пленных казаков, их жен, детей, внуков и правнуков, отцов и дедов на красном блюдечке. Ленин тут же схватил перо, сделал несколько кругов вытянутой рукой, сжимая пальцами указ, потом поцеловал то место, где должна была стоять подпись и тут же подписал. Судьба миллиона молодых жизней была решена в мгновение ока.

— Лейба, исполняй!!!

* * *

Казаки ожесточенно сопротивлялись. Многие и не знали о судьбе своих однокашников, которых уже расстреливали у общей яме.

Единственное, чем пока могли им помочь Донская и Добровольческая армии, — это мешать красным перебрасывать с фронта войска. Пали Одесса и Крым, огромные силы большевиков навалились на фланги, глубоко прорываясь от Царицына и Донбасса, большевистская любовь к народу, угрожая самому существованию белогвардейского Юга.

Краткий итог казачьей трагедии таков:

Сожжено заживо, расстреляно, отравлено боевыми химическими веществами, выслано в Сибирь на вымирание было в основном мирное, гражданское население станиц: старики, женщины и дети.

По оценкам одних специалистов от 800 тысяч до 1 миллиона 250 тысяч жизней унёс казачий геноцид, плюс миллион казаков, расстреляных по указу Ленина.

По другим данным, красный геноцид унёс больше трёх миллионов жизней.

Как ни старались ленинские головорезы исполнить наказ своего кумира, самого кровавого идиота в истории, всех казаков России не удалось расстрелять и сгноить в лагерях все казачество. Прекратили свое существование, пожалуй, только сибиряки и амурцы, донские казаки невероятно поредели, но возродились. Ненависть к большевизму привела их новой трагедии, в которой их можно только пожалеть, но не оправдать.

Вслед за армией генерала Власова, казаки перешли на сторону гитлеровской армии и сражались с советскими войсками на фронтах Второй мировой войны. Решительное поражение немецких войск на всех фронтах не прибавило надежды казакам на полное освобождение от коммунистического режима, который мог проявить себя в любую минуту.

* * *

К великому сожалению, судьба русского казачества оказалась трагической, несправедливой, окрашенной бесчисленными вопросительными знаками, перед взором того, кто так жестоко наказывал Россию за грехи неизвестные ее народу. Часть казачества, довольно значительная, перешла на сторону немцев во время Второй мировой войны, она не могла простить большевистского геноцида и ее грешно осуждать за это. Как известно, Гитлеровские войска были разгромлены, а русское казачество находилось в стане этих разгромленных войск. Казаки стали искать крышу у представителей Западной коалиции. Но их отвергли. Что для англичан значили эти русские изгои, попавшие в клещи капризной и непредсказуемой судьбы? А, ничего. Тем более кавказский горец зорко следил за судьбой казаков из Кремля, ведь он тоже принимал активное участие в уничтожение этих гордых воинов, умножавших славу русского оружия. Кроме того, у Усатого была договоренность с английским премьером Черчиллем

Казачий генерал Краснов, находясь в Италии, решил покинуть страну со своей армией и переехать в Австрию, чтобы добиться почетной капитуляции перед союзниками антигитлеровской коалиции.

10 мая 1945 года в Восточном Тироле сосредоточились около 55 тысяч казаков; они тревожно ожидали дальнейших событий.

18 мая в Лиенц прибыли представители английских войск. Казаки капитулировали в надежде, что их не выдадут работникам НКВД. Но англичане решили иначе. То, что казаки будут полностью уничтожены в застенках НКВД, они знали заранее и возможно радовались этому. Как же, чем меньше русских, тем лучше. С точки зрения человечности, они совершили свинский поступок, а с точки зрения аккуратности, законности, подтвердили свой имидж.

Черчилль дал такое слово Сталину на Ялтинской конференции и выполнил его.

Из доклада начальника НКВД войск третьего украинского фронта Павлова высвечиваются следующие данные: к 7 июня советской стороне было передано 38 496 мужчин и 4417 женщин и детей. Их тут же отправили в Москву на вечное пребывание в коммунистическом раю.

16 генералов казачьих войск были повешены и часть расстреляна, 1410 офицеров отправлены в ГУЛАГ (Сталинский рай). Священники все до единого были расстреляны или повешены.

* * *

Многие казаки скрывались в лесах, их отлавливали и передавали работникам НКВД. Часть погибла в лесах от болезней и в результате перестрелки с англичанами.

Весь рядовой состав, оказавшийся в руках НКВД, был отправлен в ГУЛАГ, где их ждала смерть. Так закончило существование казачество — открытый враг Ленинско-Сталинской системы под одиозным названием советский народ, советское общество, которое сегодня в наши дни можно диагностировать: общество с раковой опухолью.

В наши дни казачество возрождается, оно ведет себя настолько тихо и так незаметно, что кажется: его вовсе нет. Что касается прошлого, кажется, оно предпочитает не вспоминать. Возможно, не пришло время.

63

«Они /жиды/ обгрызают английский народ до костей.

ДЖОН СПИД /1552 — 1629 гг./ английский историк и картограф

Он прохаживался по кабинету, заложив руки в карманы жилетки, и продолжил монолог с самим собой, который ему так нравился:

— Ай, да Володя! Как мудро, как гениально ты поступил. Казаки смяты, они все в яме, корчатся от боли, не каждый сразу кончился. Каются, наверно в своих преступлениях перед народом и перед вождем этого народа, то есть передо мной. Ая не прощаю. Жаль, не времени, а я бы взял пистолет и пострелял каждого, кто еще не отдал мне свою душу, чтоб не мучился. И родители и дети его проклинают. Нам нечего оставлять детей. Вырастут и спросят, где папа? но я здесь ни при чем. Революция не знает жалости. О чем думали русские Иваны, когда соглашались с нашими установками, что надо идти вперед на буржуев? разе они не знали, что буржуи начнут сопротивляться? Знали. Беднота знала, а уголовники хотели получить свободу и занять должности. Вот вам, голубчики и результат. Практика показала, что и вас, пролетариев и всякую другую сволочь надо брать за яйца и подвешивать на крюк. Все, о чем я сообщаю сегодня, завтра это должно быть опубликовано во всех газетах. А наши центральные газеты свободно продаются во всех странах мира. Пусть пролетариат читает, пусть знает, что в Москве нахожусь я, Ульянов, и думаю о судьбах простых людей всего мира. И… и они должны догадываться, что я к ним приду, что революция не оставит их страдать под игом капитализма. Им надо внушить. Маркса уже нет в живых и Энгельса нет, есть только один Ленин, ай да Володя!

Зазвенел телефон. Володя вздрогнул: он был классически осторожным человеком, а осторожность беспрепятственно перешла к завышенной самооценке, а потом перекочевала в трусость.

Разжав руки, с величественным видом поднял трубку правой рукой, а пальцы левой сунул в маленький карманчик жилета.

— Слушаю, Ульянов! Что-что, эсеры? Опять они? Расстрелять! Немедленно! Суд революционного трибунала: тройка, расстрел на месте. Патронов не жалеть. А кончатся патроны, эсеров собрать и в концлагеря на перевоспитание. Товарищ Кацнельсон! когда покончите с попами? Расстрелять всех, расстрелять! Некому убирать трупы? Трупы сжигать. Обливать керосином и сжигать. Церковные храмы превратить в конюшни, колокола сбросить и переплавить на орудия, золото собрать и сдать в казну. Нам нужно это золото на мировую революцию. Ее мы начнем с Польши. За Польшей Германия, за Германией Франция. Я немцев хорошо знаю. Что, что, как быть с подростками? расстрелять! Никого в живых не оставлять. В данном случае, товарищ Кацнельсон, нам не нужны свидетели нашей принципиальности. Основная черта коммуниста скромность. Скромность, скромность и еще раз скромность. Скромно, но прицельно нажимайте на курок, товарищ Кацнельсон.

Ульянов почесал бородку, будто в ней завелись пролетарские вши, не прекращая мыслить — работать, работать и еще раз работать на благо пролетариата всего мира:

— Пусть половина человечества погибнет, нет, не половина, а две третьих, но пролетариат должен взять власть в свои руки, а если пролетариат обуржуазится, ему такому пролетариату туда же дорога. Это тоже должно быть напечатано во всех газетах, но… в несколько иных выражениях. Должна просматриваться забота о трудящихся… не только России, Россия — это дерьмо, страна дураков. Должна просматриваться забота о трудящихся всего мира. Товарищ Бонч…Брунч! вы здесь? Запишите, что я сказал. Это для истории, для мирового пролетариата. Янкель, ты что так навонял в кабинете вождя мировой революции? Я уже по запаху определяю, кто выпустил пар из штанов.

— Ильиц, прости, — сказал Янкель, опустив глаза и почесывая бородку под Ильича. — Всегда, когда роздаются великие мысли, зелудок на это реагирует нетипицно.

Он достал большую потрепанную тетрадь с пожелтевшими листами, исписанными мелким каллиграфическим почерком и положил перед бородкой Ильича.

— Прочти, получишь удовольствие. Это труд многих лет. Мозет так слуцится, сто меня приконцат враги целовецества, а уборщица, убирая мой кабинет, сгребет это все и в печку. Все сгорит. А не должно сгореть, Ильиц. Процти, просу тебя. Это расширит твой кругозор.

— О чем тут идет речь? Расскажи лучше, и давай обсудим.

— Не могу. В кабинете никого не должно быть, кроме…

— А, это запросто. Бонч-Брунч, ты свободен. Иди, составляй план, как лучше покончить с внутренними врагами, — сказал Ленин, возвращая потрепанную тетрадь Свердлову.

Свердлов выпустил пар из штанов еще раз, но Ленин только чихнул и велел Фотиевой открыть оконную раму.

— Ильич, я волнуюсь, а когда я волнуюсь, начинаю шепелявить. Разреши мне еще раз стрельнуть и пообещай, что не будешь меня казнить, тогда я со спокойной душой начну излагать параграфы это великой книги, в которой тайна — основное оружие пролетариата. В ней описаны новые виды пыток, а так же и то, что применяли царские следователи.

— О, это интересно, валяй! — сказал Ленин и закрыл носовые отверстия платком.

Кацнельсон выстрелил, дважды чихнул, трижды икнул и стал говорить нормально.

— Видишь ли, царь — батюшка, как известно был слюнтяем. Вместо того, чтобы тебя сразу же повесить, он наоборот, создал тебе, немецкому агенту все условия на каторге для нормальной и комфортной жизни и даже выдавал пособие в три рубля, на которые тогда можно было купить лошадь. За тобой ухаживала жена и даже теща, а ты ходил на охоту и посещал бордели, где и подцепил сифилис. В наших, большевистских, концентрационных лагерях такого послабления быть не может.

— Да, да, это слюнтяйство, согласен, дуй дальше, жид паршивый.

— Так вот, я изобрел ряд пыток коммунистического содержания, слушай, Ильич. Самой простой пыткой должно быть избиение, причем избивать людей можно сутками без перерыва, посменно — следователи меняют друг друга, работают, не покладая рук. Еще один довольно распространенный способ получения показаний — испытание бессонницей: заключенного надо в течение 10–20 дней на время лишать сна. Далее, самый свежий метод. Жертву во время допроса сажать на ножку табуретки таким образом, чтобы при любом движении подследственного она входила в прямую кишку. Еще, Ильич, не закрывай глаза. Лучшая пытка под названием «ласточка» — заключенным за спиной связывать длинным полотенцем голову и ноги. Вытерпеть такое невозможно, но людей в подобном положении держать надо часами. А вот новейший метод, Ильич: под ногти булавки, отбивать дверьми пальцы, сажать в так называемые «сало топки» — карцеры, где поддерживать высокую температуру, наполнять бочки холодной водой и держать там заключенных. Принуждать пить чужую мочу. Можно выхлопную трубу выводить внутрь кузова, чтоб заключенные умирали при перевозке — их тела сразу везти в крематорий.

— Все? Ха-ха-ха! Мне эти методы давно известны, но мы их не применяем, Янкель. Они будут в ходу в будущем, они для пролетариата, а сейчас мы воюем с буржуазией, а кто будет тратить время на допросы? Основная задача в данный момент — расстрел без допроса. Буржуй, кулак, поп, белый вояка, тот, у кого буржуазные взгляды, один приговор — расстрел, а ты, Янкель предлагаешь волокиту со своими пытками. Да не нужны нам пытки, нам нужно как можно больше расстрелять и это архи важно, Янкель. С расстрелянным субъектом никаких проблем, а допросы…любой допрос можно растянуть на несколько месяцев. Сдай эту свою тетрадь в архив, может она пригодится, а, может, нет. И потом про гуманность царя…, к чему это? У царя по отношению ко мне были далеко идущие планы. Он планировал переориентировать вождя мировой революции на свою сторону, но я не поддался. Это твое утверждение пахнет оппортунизмом, ревизионизмом, но не материализмом. Как ты мог до такого дойти, Янкель? Да еще навонял у меня. Три дня буду чувствовать.

Янкель расплакался. Такого поражения у него еще не было. Он так старался, ждал похвалы.

— Эй, кто там? Заходи! Вождь мировой революции свободен.

Янкель поднялся и подобно хромой утке, вздрагивая плечами, вышел из кабинета великого человека.

Покинув приемную, он широко улыбнулся и сказал самому себе:

— Нюхай, Ильич, я тебе крепко ароматизировал воздух. Ты собака кусачая, я это знаю, но я много моложе тебя и не исключено, что именно я, Яков Свердлов, могу занять твое кресло.

В кабинет Ильича вошел Троцкий один из самых ярких и добросовестных, и аккуратных, то бишь, старательных головорезов, командующий пролетарскими войсками. Это он подавил Кронштадтский мятеж.

— Пролетарский головорез по вашему приказанию прибыл! — отчеканил Троцкий (Бронштейн). — Докладываю: Варшавский бандит, а ныне выдающийся сын русского народа и рабочего класса всего мира Феликс Дзержинский слишком либерален по отношению к врагам революции. Он берет в заложники лишь небольшие группы людей за пропажу одного комиссара. А я считаю, что надо брать по кварталам и не заводить в подвалы для исполнения решений военно-революционного суда, а расстреливать прямо на площадях из пулемета на виду у огромной толпы пролетарских зевак. И могут быть представители мировой буржуазии. Для них это полезно: страх должен врасти в их гены, товарищ Ленин.

— Закрой поддувало, Бронштейн! Товарищ Дзержинский знает, что делает. Не трожь товарища Дзержинского! Когда нам было трудно, когда мы были никто, ничто, когда мы считали копейки, и над нами простирала крылья голодная смерть, товарищ Дзержинский, как и товарищ Джугашвили, грабили банки, а это был грабеж награбленного, и приносили нам. Это спасло партию, меня как вождя этой партии, мою семью в составе трех человек от позорной политической смерти.

— Владимир Ильич! что делать, если среди заложников дети или старики? Может их в порядке исключения отпускать, пусть дышат воздухом свободы и благодарят революцию и ее вождя за дарованную жизнь.

— Это правый уклон, товарищ Бронштейн! Я от вас этого не ожидал. От плохого семени не бывает хорошего племени, товарищ Бронштейн, и урожая тем более. Всех расстреливать беспощадно, всю эту сволочь. И детей, и стариков, всех… во имя мировой революции.

Вошел третий головорез Дзержинский.

— Владимир Ильич, мои работники, сотрудники ВЧК, а это массы, их в Петрограде свыше одного миллиона, они все до одного требуют ваших портретов как символа мировой революции. Это могут быть портреты, написанные маслом и съемки на кинопленку.

— Нет, нет, еще раз нет. Вождь мировой революции Ленин скромный человек. Никаких портретов. Пусть читают мои статьи.

— Но массы требуют, Владимир Ильич, — сказал Дзержинский. — Вопрос только в том, что…

— В чем загвоздка, товарищ Дзержинский?

— В деньгах, Владимир Ильич. Партийная казна испытывает финансовые трудности, а такой прорыв в мировой культуре, как распространение портретов гения всего человечества, требует много затрат. В Петрограде голод, люди умирают от голода. Только сегодня среди заложников, были такие, которые просили расстрелять их в первую очередь. Их на носилках спускали в подвал и там приканчивали.

— Пополнить партийную казну путем национализации, экспроприации, утилизации, механизации и автоматизации, горячо говорил Ильич. — Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики и заводы — рабочим. Товарищ Фотиева, запишите это высказывание для истории.

— Я это уже записывала, Владимир Ильич, — робко произнесла Фотиева.

— Ах, да, помню, — Ильич сощурил глаз, взял Фотиеву за подбородок и начал сверлить ее глазами-буравчиками. У Фотиевой начали дрожать и гнуться ноги в коленях. — Стоять! Товарищ Фотиева, вы, конечно, записывали мое изречение, в этом я нисколько не сомневаюсь, но вы не там поставили запятые, и вышла путаница. Все поняли в буквальном смысле слова. Я же имел в виду, что мир наступит после всемирной пролетарской революции, когда все народы объединятся вокруг меня и моей партии, уверуют в дело коммунизма, тогда зачем им воевать, проливать кровь во имя их интересов. А сейчас беспощадная война. Война, прежде всего гражданская, война управления ВЧК с врагами революции, война с теми, кто думает иначе, чем мы коммунисты, выразители интересов народа России и всего мира. Что касается земли крестьянам, то каждый крестьянин получит ее… в объеме…размерах…двух квадратных метров только после того, как перестанет дышать и думать: тогда же наступит коммунистический рай. Так что, товарищ Фотиева, конспектируйте, конспектируйте, чтоб слово в слово. А вы, товарищ Дзержинский пополните партийную кассу. Возьмите в заложники священнослужителей, монахов. В церквах и монастырях кучи золота. Продайте капиталистам, и тогда с портретами вождя мировой революции не будет возникать проблем. Статуэтки можно будет лепить не только из гипса, но и из золота. А я в свободное время соглашусь позировать художнику портретисту, — чего не сделаешь, если требуют массы. А ты свободен, Бронштейн.

— Слушаюсь, Владимир Ильич.

— Ну, батенька, какие новости? — обратился он к Дзержинскому, когда Троцкий закрыл дверь с той стороны. — Нет ли в среде чекистов слюнтяев, у которых рука дрожит в ответственный момент? Надо им внушать, что враги мировой революции — это дерьмо, дерьмо, дерьмо и они недостойны жалости. Товарищ Дзержинский! патронов не жалеть, а если патроны кончаются, добивать штыками. Как мне доложил Кацнельсон, царскую семью не только расстреливали из наганов, но и добивали штыками. Оказывается, царские дочери, были на удивление живучи. Пули их не брали, пришлось применять штыки. Эх, молодцы! — Ленин прохаживался по кабинету и потирал руки, испачканные в крови не только царских дочерей, но и остальных соотечественников, которых он и любил, и ненавидел одновременно. — Что вы клюете носом, товарищ Дзержинский, когда мы решаем мировые проблемы? Найдите деньги на мои портреты! Надо удовлетворить просьбу трудящихся. Сколько миллионов портретов должно быть? Сто? Двести? Нет, сто. Я человек скромный, ибо каждый великий человек обладает этим качеством. Кайзеру Германии пошлите телеграмму, пусть раскошеливается, сволочь. Мы и до него доберемся.

— Будет сделано, Владимир Ильич.

— Не будет сделано, а уже делается, вот как надо говорить. У вас, батенька, уклон налицо. Уклон и еще раз уклон.

64

«Они, жиды, имеют веру, благословляющую их на обкрадывание чужаков».

Иоганн Вольфган Гете

− Дело было так, товарищи. В апреле 1918 года в один из религиозных праздников монахиня Елизавета Федоровна была арестована по моей команде и увезена в Пермь. Этот вопрос был согласован с вами, Владимир Ильич. Именно вы требовали ее немедленного ареста и национализации золотых украшений монастыря. За ней добровольно последовали две послушницы Яковлева и Янышева. Были так же арестованы великие князья — Иона, Игорь и Константин. Эта братия вела себя спокойно: шутили, смеялись, и только монахиня казалась сосредоточенной и почему-то часто крестилась. В Перми всех увезли на пустырь, в сторону заброшенных шахт и там стали раздевать. Прежде чем раздеть до трусов, производился обыск. У Елизаветы Федоровны были только фотографии построенных ею монастырей и приходов для бедных. Среди фоток мы обнаружили одну важную фотографию. На ней светился облик удивительной красоты. Когда мы поинтересовались, чья это фотка, игуменья ответила, что это она в молодости.

— Гм, жаль. Такая красивая, а такая глупая. Надо было вступить в ленинскую партию, а не богомолье устраивать, — сказал я, толкая в шахту царского отпрыска Константина. Константин сопротивлялся. Тогда я дал ему в солнечное сплетение, он зашатался. В это время я ему саданул в челюсть, и он свалился, издав страшный звук.

Опосля, и остальных туда же, в ту же глубокую шахту. Лизавета, перед тем как улететь в преисподнюю, трижды успела перекреститься. Ну, в общем, все.

− Почему не расстреляли? А потом не сожгли трупы? Феликс Дзержинский докладывает, что их трупы выкрали белые, увезли в Китай, а оттуда в землю обетованную. Но слава Ленину, то есть мне, они мертвы. Коба, спляши танец смерти в честь этого события. А Землю Обетованную мы освободим от ига капитализма, извлечем их трупы и сожжем. Ура, товарищи! Коба, давай пляши. Всем евреям плясать. Асса, асса!

Все убийцы во главе с Лениным пустились в пляс, но уже через несколько минут стали задыхаться и расселись по своим местам.

− Благодарю вас, вы свой долг перед социалистической Родиной выполнили, как полагается, товарищ Свердлов! Надо всем памятник поставить на Родине там, где они родились.

— Правильно, Владимир Ильич. Но нам надо принять Постановление об увековечивании памяти выдающихся революционеров. Тогда все начнется с нас, а потом дойдет и до таких, преданных революции и социалистическому отечеству стрельцов как Юровский, Никулин, Медведев, Голощекин, Войков и других работяг СиКа.

— Готовьте Постановление, товарищ Кацнельсон, то есть товарищ Свердлов, прошу прощения. Я это Постановление подпишу без задержки. Оно будет опубликовано во всех газетах и журналах. Кстати, газеты и журналы прошлого режима закрыты, товарищ Троцкий?

— Все давно закрыты, Владимир Ильич.

— Этим занимается Джугашвили-Сталин?

— Джугашвили…, он сложный человек.

— Какой же он сложный? А кто грабил награбленное, вернее, экспроприировал Тифлисские банки и приносил нам огромное количество золотых рублей, когда нам было трудно? Или вы не помните? Товарищ Джугашвили перспективный человек. Он, правда, плохо говорит по-русски, но это неважно. Я сам не очень симпатизирую, будем так говорить, симпатизирую русскому языку и русским тоже. Русский язык надо сделать интернациональным, перемешать надо все языки. Немцы должны понимать русский язык, а русские дураки немецкий. Когда мы победим во всех уголках мира, я перенесу столицу в Швейцарию или в Германию. А Россия… — это страна дураков.

— Я полностью согласен с вами, Владимир Ильич, — произнес Юровский, хлопая в ладоши и снова пускаясь в пляс. Ему последовали Кацнельсон, Бронштейн, потом ввалился Дзержинский, Бонч- Бруевич. Ульянов-Ленин был в середине, в кругу своих соратников и единомышленников. Все плясали вокруг дорого Ильича, но потом и он начал плясать.

Вскоре они подхватил его на руки, благо он был невысокого роста, щуплый, с большой лысой головой и сощуренными глазами.

— Да зд…аствует ми…овая…еволюция! — кричал он.

— Да здравствует мировая революция! — повторяли соратники.

— Где Джугашвили? — спросил Ленин.

— Мой здэс! — ответил Джугашвили, открывая дверь.

— Ты нам станцуешь лезгинку, — сказал Ленин.

— Моя будэт танцевать на фронт, на гражданский война. Когда гражданский война начнотса? Кто будэт командовать войсками на гражданский война?

— Троцкий, кто же еще?

— Троцкий враг револуций, — сказал Джугашвили.

— Товарищ Юровский! Джугашвили есть царский сатрап. Прикончи его, получишь звание: лучший стрелок, — произнес Троцкий, тараща глаза.

— Това…ищи, не будем ссо…иться, я п…иказываю, — истерически завопил Ленин. — Если вам до…ога…еволюция, не смейте конфликтовать. Я не люблю этого. Давайте лучше спляшем по очереди…интернациональные танцы. Кто древнееврейский танец спляшет Бронштейн, Кацнельсон или Янкель Юровский? А ты, товарищ Коба-Джугашвили, спляши нам грузинский танец, да так, чтоб пол ходуном ходил. Кто самый смелый вперед!

— Асса! — заревел Джугашвили, будущий второй гений страха. Он плясал так, выпучив глаза, что даже Троцкий позеленел. Троцкий еще не знал, что он будет изгнан Кобой и через много лет по его же приказу, зверски убит топором в затылок. Даже Ленин не мог знать, что его верный ученик переплюнет его по количеству убиенных и станет называть его в тесном кругу негодяем.

— Стоять! — скомандовал Ильич. — Всем сесть! Слушайте меня. Гражданская война уже началась, поскольку империалистическая окончилась. Мы подписали Брестский мир. А гражданскую войну мы не окончим до последнего вшивого интеллигента, до последнего солдата-белогвардейца, до последнего кулака в деревне, до последнего промышленника в городе, пока всех не перережем, не изгоним из страны. Война не на жизнь, а на смерть. И не только внутри страны. Надо двигаться дальше. Мы должны освободить Польшу, двинуться на Германию, Францию, а потом освободить Восток. Кого из вас пошлем в Польшу? Троцкий, поедешь?

— Владимир Ильич, я рекомендую Тухачевского. Пусть докажет свою преданность марксизму-ленинизму и мировой революции, — сказал Троцкий убедительно.

— Товарищ Сталин, ваше мнение…, кстати, вам товарищ Сталин ехать в Царицын. Захватите его — пусть он, потом, носит ваше имя — Сталинград.

— Тогда Петербург будет носит имя Лэнинград на вечный покой, ваша мудрость.

— Не хорони меня, товарищ Джугашвили заранее.

— Пачэму хоронит? При ваша жизнь пуст будэт Лэнинград, согласны, товарищи?

— Согласны! Согласны! — завопили все соратники-головорезы.

— Тогда моя будэт танцевать.

— Уже рассветает, товарищи, — сказал Юровский. — Нам часик на отдых, а потом надо браться за великие дела. Я хочу подарить мешок с бриллиантами, мы с Никулиным их привезли сюда.

— А где вы их взяли? — спросил Ленин.

— Мы собрали с тел царских дочерей.

— Молодцы, вы грабили награбленное. Это должно стать законом социалистической морали, — изрек Ленин очередную крылатую фразу.

Тут открылась дверь. Вошла Надежда Константиновна. Ее вид испугал всех. Воцарилась тишина. Только Ленин имел право ее нарушить.

— Где Инесса? — спросил он.

— В гостиной лежит и плачет.

— О, тогда пляски окончены. Това…ищи, прошу п…ощения. Меня ждут. Това…ищ Инесса наш д…уг и наша обязанность позаботиться о ее здо…овье и самочувствии.

65

«Евреи являются величайшими виртуозами лжи».

Артур Шопенгауэр

Телеграмма от московского губернатора, польского еврея Смидовича Петра Гермогеновича, пришла со значительным опозданием и разозлила Ильича. Он ругался матом, грозил снять его с должности, швырял телеграмму и снова поднимал ее, и снова читал, а когда вошел второй вождь с двумя пистолетами на боку и тремя ножами за пазухой Лейба Бронштейн, ткнул ему телеграмму в нос и сказал:

− Полюбуйся!

Лейба уже почти равный Ленину, как второй вождь, хотел посоветовать другу, успокоиться, но тот слишком был возбужден, что исключало возможность нормального диалога и вместо совета, только протер очки, пробежал подслеповатыми глазами несколько строчек и расхохотался.

− Я тоже ждал этого сообщения. А кто прислал? Смидович? Гм, паршивый еврей! хотя, постой…, а почему? почему эту телеграмму не прислал Кацнельсон, ведь это его обязанность. Это он отвечает за ликвидацию клана Романовых. Всыпь ему по последнее число! Вот и все. Стоит ли нервничать по пустякам? Не забывай, дорогой, что ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь народу, всему человечеству, ты — гений и я рядом с тобой…претендую на эту гениальность. Мы оба еврея − гениальны, как Мордыхай Леви, то бишь, Карл Маркс и Энгельс.

− Да он − придурок, все ходит с платком, глаза вытирает от слез. Слюнтяй! А я не люблю слюнтяев. С ними мировую революцию не сделаешь, − потеплел Ленин от слов своего друга о гениальности в мировом масштабе

− А что случилось, почему, опять в кого-то влюбился?

− Похоже. Но это архи важно, в кого бы ты думал? В Елизавету Федоровну, жену бывшего генерал-губернатора Москвы. Роясь в ее обители, он нашел ее фотографию в молодости и ослеп от ее красоты, болван. Но уже было поздно. С ней уже было покончено. В последнее время я перестал ему доверять и держал связь с Кацнельсоном, который отправил ее в Пермь. А Смидовича я просил проследить ее путь до самого конца. Он следил, но плохо. Я ждал почти два месяца.

− Ну, конец-то хороший. Главное, что все Романовы, которые правили Россией 300 лет уже на том свете. Радоваться надо. Теперь ленины, да Бронштейны — Троцкие пойдут, целая династия, она будет править три тысячи лет.

— Триста тысяч, — поправил Ленин по своей скромности.

* * *

Кто такая Елизавета Федоровна, мало кто знает на постсоветском пространстве. Мы могли бы восполнить этот пробел, но дьяволятам это не интересно, они могут сказать: такой женшины не сучествовало, эта история придумана. Вот Ленин был, а ккой-то там Елизаветы не было.

Когда началась русско-японская война, жена губернатора, Елизавета Федоровна немедленно занялась организацией помощи фронту. Одним из ее замечательных начинаний было устройство мастерских для помощи солдатам — под них были заняты все залы Кремлевского дворца, за исключением Тронного. Тысячи женщин трудились над швейными машинами. Огромные пожертвования поступали со всей Москвы и из провинции. Отсюда шли на фронт тюки с продовольствием, обмундированием, медикаментами и подарками для солдат. Великая княгиня отправляла на фронт походные церкви с иконами и всем необходимым для совершения богослужения. Лично от себя посылала Евангелия, иконки и молитвенники. На свои средства Великая княгиня сформировала несколько санитарных поездов.

В Москве она устроила госпиталь для раненых, создала специальные комитеты по обеспечению вдов и сирот погибших на фронте. Но русские войска терпели одно поражение за другим. Война показала техническую и военную неподготовленность России, недостатки государственного управления. Началось сведение счетов за былые обиды произвола или несправедливости, небывалый размах террористических актов, митинги, забастовки. Государственный и общественный порядок разваливался, надвигалась революция.

Тем временем боевая организация эсеров приговорила великого князя Сергея Александровича к смерти. Ее агенты следили за ним, выжидая удобного случая, чтобы совершить казнь. Елизавета Федоровна знала, что супругу угрожает смертельная опасность. В анонимных письмах ее предупреждали, чтобы она не сопровождала своего мужа, если не хочет разделить его участь. Великая княгиня тем более старалась не оставлять его одного и, по возможности, повсюду сопровождала супруга.

5 февраля 1905 года Сергей Александрович был убит бомбой, брошенной террористом Иваном Каляевым. Когда Елизавета Федоровна прибыла к месту взрыва, там уже собралась толпа. Кто-то попытался помешать ей подойти к останкам супруга, но она своими руками собрала на носилки, разбросанные взрывом куски тела мужа.

На третий день после смерти мужа Елизавета Федоровна поехала в тюрьму, где содержался убийца. Каляев сказал: «Я не хотел убивать вас, я видел его несколько раз и то время, когда имел бомбу наготове, но вы были с ним, и я не решился его тронуть».

− И вы не сообразили того, что вы убили меня вместе с ним? − ответила она. − Я принесла прощение от Сергея Александровича, покайтесь!

− Никогда, − ответил террорист. − Если бы меня десять раз казнили, и то я бы не отказался.

Все же Елизавета Федоровна оставила в камере Евангелие и маленькую иконку, надеясь на чудо. Выходя из тюрьмы, она сказала:

− Моя попытка оказалась безрезультатной, хотя, кто знает, возможно, что в последнюю минуту он осознает свой грех и раскается в нем.

Великая княгиня просила императора Николая II о помиловании Каляева, но это прошение было отклонено.

С момента кончины супруга Елизавета Федоровна не снимала траур, стала держать строгий пост, много молилась. Ее спальня в Николаевском дворце стала напоминать монашескую келью. Вся роскошная мебель была вынесена, стены перекрашены в белый цвет, на них находились только иконы и картины духовного содержания. На светских приемах она не появлялась. Бывала только в храме на бракосочетаниях или крестинах родственников и друзей и сразу уходила домой или по делам. Теперь ее ничто не связывало со светской жизнью.

Она собрала все свои драгоценности, часть отдала казне, часть — родственникам, а остальное решила употребить на постройку обители милосердия. На Большой Ордынке в Москве Елизавета Федоровна приобрела усадьбу с четырьмя домами и садом. В самом большом двухэтажном доме расположились столовая для сестер, кухня и другие хозяйственные помещения, во втором — церковь и больница, рядом — аптека и амбулатория для приходящих больных. В четвертом доме находилась квартира для священника-духовника обители, классы школы для девочек приюта и библиотека.

10 февраля 1909 года Великая княгиня собрала 17 сестер основанной ею обители, сняла траурное платье, облачилась в монашеское одеяние и сказала: «Я оставлю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир — в мир бедных и страдающих».

День в Марфо-Мариинской обители начинался в 6 часов утра. После общего утреннего молитвенного правила. В больничном храме Великая княгиня давала послушания сестрам на предстоящий день. Свободные от послушания оставались в храме, где начиналась Божественная Литургия. Дневная трапеза проходила с чтением «Жития Святых». В 5 часов вечера в церкви служили вечерню с утреней, где присутствовали все свободные от послушания сестры. Под праздники и воскресение совершалось всенощное бдение. В 9 часов вечера в больничном храме читалось вечернее правило, после него все сестры, получив благословение настоятельницы, расходились по кельям. Четыре раза в неделю за вечерней читались акафисты: в воскресенье — Спасителю, в понедельник — архангелу Михаилу и всем Бесплотным Небесным Силам, в среду — святым женам-мироносицам Марфе и Марии и в пятницу — Божьей Матери или Страстям Христовым. В часовне, сооруженной в конце сада, читался Псалтирь по покойникам. Часто ночами молилась там сама настоятельница. Внутренней жизнью сестер руководил замечательный священник и пастырь — духовник обители, протоиерей Митрофан Серебрянский. Дважды в неделю он проводил беседы с сестрами. Кроме того, сестры могли ежедневно в определенные часы приходить за советом и наставлением к духовнику или к настоятельнице. Великая княгиня вместе с отцом Митрофаном учила сестер не только медицинским знаниям, но и духовному наставлению опустившихся, заблудших и отчаявшихся людей. Каждое воскресенье после вечерней службы в соборе Покрова Божьей Матери устраивались беседы для народа с общим пением молитв.

Богослужение в обители всегда было великолепным благодаря пастырским достоинствам духовников, приглашаемых настоятельницей. Сюда приходили для совершения богослужений и проповедования лучшие пастыри и проповедники не только Москвы, но и многих отдаленных уголков России. Как пчела собирает нектар со всех цветов, чтобы люди ощутили особый аромат духовности, так и настоятельница собирала лучших пастырей. Обитель, ее храмы и богослужение, вызывали восхищение современников. Этому способствовали не только храмы обители, но и прекрасный парк с оранжереями — в лучших традициях садового искусства XVIII–XIX веков. Это был единый ансамбль, соединявший гармонично внешнюю и внутреннюю красоту.

Великая княгиня совсем не имела высокого мнения о своих качествах… У нее никогда не было слов «не могу», и никогда ничего не было унылого в жизни Марфо-Мариинской обители. Все было там совершенно как внутри, так и снаружи. И кто бывал там, уносил прекрасное чувство».

В Марфо-Мариинской обители Великая княгиня вела жизнь подвижницы. Спала на деревянной кровати без матраца. Строго соблюдала посты, вкушая только растительную пищу. Утром вставала на молитву, после чего распределяла послушания сестрам, работала в клинике, принимала посетителей, разбирала прошения и письма.

Вечером, — обход больных, заканчивающийся за полночь. Ночью она молилась в молельне или в церкви, ее сон редко продолжался более трех часов. Когда больной метался и нуждался в помощи, она просиживала у его постели до рассвета. В больнице Елизавета Федоровна брала на себя самую ответственную работу: ассистировала при операциях, делала перевязки, находила слова утешения, стремилась облегчить страдания больных. Они говорили, что от Великой княгини исходила целебная сила, которая помогала им переносить боль и соглашаться на тяжелые операции.

В качестве главного средства от недугов настоятельница всегда предлагала исповедь и причастие. Она говорила: «Безнравственно утешать умирающих ложной надеждой на выздоровление, лучше помочь им по-христиански перейти в вечность».

Сестры обители проходили курс обучения медицинским знаниям. Главной их задачей было посещение больных, бедных, брошенных детей, оказание им медицинской, материальной и моральной помощи.

В больнице обители работали лучшие специалисты Москвы, все операции проводились бесплатно. Здесь исцелялись те, от кого отказывались врачи.

Исцеленные пациенты плакали, уходя из Марфо-Мариинской больницы, расставаясь с «Великой матушкой» как они называли настоятельницу. При обители работала воскресная школа для работниц фабрики. Любой желающий мог пользоваться фондами прекрасной библиотеки. Действовала бесплатная столовая для бедных.

Настоятельница Марфо-Мариинской обители считала, что главное все же не больница, а помощь бедным и нуждающимся. Обитель получала до 12000 прошений в год. О чем только ни просили: устроить на лечение, найти работу, присмотреть за детьми, ухаживать за лежачими больными, отправить на учебу за границу.

Она находила возможности для помощи духовенству — давала средства на нужды бедных сельских приходов, которые не могли отремонтировать храм или построить новый. Она ободряла, укрепляла, помогала материально священникам-миссионерам, трудившимся среди язычников крайнего севера или инородцев окраин России.

Одним из главных мест бедности, которому Великая княгиня уделяла особое внимание, был Хитров рынок. Елизавета Федоровна в сопровождении своей келейницы Варвары Яковлевой или сестры обители княжны Марии Оболенской, неутомимо переходя от одного притона к другому, собирала сирот и уговаривала родителей отдать ей на воспитание детей. Все население Хитрова уважало ее, называя «сестрой Елизаветой» или «матушкой». Полиция постоянно предупреждала ее, что не в состоянии гарантировать ей безопасность.

В ответ на это Великая княгиня всегда благодарила полицию за заботу и говорила, что ее жизнь не в их руках, а в руках Божьих. Она старалась спасать детей Хитровки. Ее не пугали нечистоты, брань, потерявший человеческий облик лица обитателей. Она говорила: «Подобие Божье может быть иногда затемнено, но оно никогда не может быть уничтожено».

Мальчиков, вырванных из Хитровки, она устраивала в общежития. Из одной группы таких недавних оборванцев образовалась артель исполнительных посыльных Москвы. Девочек устраивала в закрытые учебные заведения или приюты, где также следили за их здоровьем, духовным и физическим.

Елизавета Федоровна организовала «Дома призрения» для сирот, инвалидов, тяжелобольных, находила время для посещения их, постоянно поддерживала материально, привозила подарки. Рассказывают такой случай: однажды Великая княгиня должна была приехать в приют для маленьких сирот. Все готовились достойно встретить свою благодетельницу. Девочкам сказали, что приедет Великая княгиня: нужно будет поздороваться с ней и поцеловать ручки. Когда Елизавета Федоровна приехала — ее встретили малютки в белых платьицах. Они дружно поздоровались и все протянули свои ручки Великой княгине со словами: «целуйте ручки». Воспитательницы ужаснулись: что же будет. Но Великая княгиня подошла к каждой из девочек и всем поцеловала ручки. Плакали при этом все — такое умиление и благоговение было на лицах и в сердцах.

«Великая матушка» надеялась, что созданная ею Марфо-Мариинская обитель милосердия расцветет большим плодоносным древом. Со временем она собиралась устроить отделения обители и в других городах России.

Великой княгине была присуща исконно русская любовь к паломничеству.

Не раз ездила она в Саров и с радостью спешила в храм, чтобы помолиться у раки преподобного Серафима. Ездила она в Псков, в Оптину пустынь, в Зосимову пустынь, была в Соловецком монастыре. Посещала и самые маленькие монастыри в захолустных и отдаленных местах России. Присутствовала на всех духовных торжествах, связанных с открытием или перенесением мощей угодников Божьих. Больным паломникам, ожидавшим исцеления от ново прославляемых святых, Великая княгиня тайно помогала, ухаживала за ними. В 1914 году она посетила монастырь в Алапаевске, которому суждено было стать местом ее заточения и мученической смерти.

Она была покровительницей русских паломников, отправлявшихся в Иерусалим. Через общества, организованные ею, покрывалась стоимость билетов паломников, плывущих из Одессы в Яффу. Она построила также большую гостиницу в Иерусалиме.

66

Еще одно славное деяние Великой княгини Елизаветы Федоровны — постройка русского православного храма в Италии в городе Бари, где покоятся мощи святителя Николая Ликийского.

В 1914 году был освящен нижний храм в честь святителя Николая и приемный дом.

В годы первой мировой войны трудов у Великой княгини прибавилось: необходимо было ухаживать за ранеными в лазаретах. Часть сестер обители были отпущены для работы в полевом госпитале. Первое время Елизавета Федоровна, побуждаемая христианским чувством, навещала и пленных немцев, но клевета о тайной поддержке противника заставила ее отказаться от этого.

В 1916 году к воротам обители подошла разъяренная толпа с требованием выдать германского шпиона — брата Елизаветы Федоровны, якобы скрывавшегося в обители. Настоятельница вышла к толпе одна и предложила осмотреть все помещения общины. Конный отряд полиции разогнал толпу.

Вскоре после Февральской революции к обители снова подошла толпа с винтовками, красными флагами и бантами. Сама настоятельница открыла ворота — ей объявили, что приехали, чтобы арестовать ее и предать суду как немецкую шпионку, к тому же хранящую в монастыре оружие.

На требование пришедших немедленно ехать с ними, Великая княгиня сказала, что должна сделать распоряжения и проститься с сестрами. Настоятельница собрала всех сестер в обители и попросила отца Митрофана служить молебен. Потом, обращаясь к революционерам, пригласила войти их в церковь, но оставить оружие у входа. Они нехотя сняли винтовки и последовали в храм.

Весь молебен Елизавета Федоровна простояла на коленях. После окончания службы она сказала, что отец Митрофан покажет им все постройки обители, и они могут искать то, что хотят найти. Конечно, ничего там не нашли, кроме келий сестер и госпиталя с больными. После ухода толпы Елизавета Федоровна сказала сестрам: «Очевидно, мы недостойны еще мученического венца».

Весной 1917 года к ней приехал шведский министр по поручению кайзера Вильгельма и предложил ей помощь в выезде за границу. Елизавета Федоровна ответила, что решила разделить судьбу страны, которую считает своей новой родиной и не может оставить сестер обители в это трудное время.

Никогда не было на богослужение в обители столько народа, как перед октябрьским переворотом. Шли не только за тарелкой супа или медицинской помощью, сколько за утешением и советом «Великой матушки». Елизавета Федоровна всех принимала, выслушивала, укрепляла. Люди уходили от нее умиротворенными и ободренными.

Первое время после Октябрьского переворота Марфо-Мариинскую обитель не трогали. Напротив, сестрам оказывали уважение, два раза в неделю к обители подъезжал грузовик с продовольствием: черный хлеб, вяленая рыба, овощи, немного жиров и сахара. Из медикаментов выдавали в ограниченном количестве перевязочный материал и лекарства первой необходимости.

Но все вокруг были напуганы, покровители и состоятельные дарители теперь боялись оказывать помощь обители. Великая княгиня во избежание провокаций не выходила за ворота, сестрам также было запрещено выходить на улицу. Однако установленный распорядок дня обители не менялся, только длиннее стали службы, горячее молитвы сестер. Отец Митрофан каждый день служил в переполненной церкви Божественную Литургию, было много причастников. Некоторое время в обители находилась чудотворная икона Божьей Матери «Державная», обретенная в подмосковном селе Коломенском в день отречения императора Николая Второго от престола. Перед иконой совершались соборные моления.

После заключения Брест-Литовского мира германское правительство добилось согласия советской власти на выезд Великой княгини Елизаветы Федоровны за границу. Посол Германии граф Мирбах дважды пытался увидеться с Великой княгиней, но она не приняла его и категорически отказалась уехать из России. Она говорила: «Я никому ничего дурного не сделала. Буди воля Господня!»

Спокойствие в обители было затишьем перед бурей. Сначала прислали анкеты — опросные листы для тех, кто проживал и находился на лечении: имя, фамилия, возраст, социальное происхождение и т. д. После этого были арестованы несколько человек из больницы. Затем объявили, что сирот переведут в детский дом. В апреле 1918 года на третий день Пасхи, когда Церковь празднует память «Иверской» иконы Божьей Матери, Елизавету Федоровну арестовали и немедленно вывезли из Москвы. В этот день святейший патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель, где служил Божественную Литургию и молебен. После службы патриарх до четырех часов дня находился в обители, беседовал с настоятельницей и сестрами. Это было последнее благословение и напутствие главы Российской Православной Церкви перед крестным путем Великой княгини на Голгофу.

Почти сразу после отъезда патриарха Тихона к обители подъехала машина с комиссаром и красноармейцами-латышами. Елизавете Федоровне приказали ехать с ними. На сборы дали полчаса. Настоятельница успела лишь собрать сестер в церкви святых Марфы и Марии и дать им последнее благословение. Плакали все присутствующие, зная, что видят свою матушку и настоятельницу в последний раз. Елизавета Федоровна благодарила сестер за самоотверженность и верность, и просила отца Митрофана не оставлять обители и служить в ней до тех пор, пока это будет возможным.

С Великой княгиней поехали две сестры — Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Перед тем, как сесть в машину, настоятельница осенила всех крестным знамением.

Узнав о случившемся, патриарх Тихон пытался через различные организации, с которыми считалась новая власть, добиться освобождения Великой княгини. Но старания его оказались тщетными. Все члены императорского дома были обречены.

Елизавету Федоровну и ее спутниц направили по железной дороге в Пермь.

Последние месяцы своей жизни Великая княгиня провела в заключении, в школе на окраине города Алапаевска вместе с князем Сергеем Михайловичем, его секретарем — Федором Михайловичем Ремезом, тремя братьями — Иоанном, Константином и Игорем, и князем Владимиром Палеем.

Конец был близок. Матушка-настоятельница готовилась к этому исходу, посвящая все время молитве.

Сестер, сопровождающих свою настоятельницу, привезли в областной Совет и предложили отпустить на свободу. Обе умоляли вернуть их к Великой княгине, тогда чекисты стали пугать их пытками и мучениями, которые предстоят всем, кто останется с ней. Варвара Яковлева сказала, что готова дать подписку даже своей кровью, что желает разделить судьбу с Великой княгиней. Так сестра Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева сделала свой выбор и присоединилась к узникам, ожидавшим решения своей участи.

Глубокой ночью 18 июля 1918 года в день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского, Великую княгиню Елизавету Федоровну вместе с другими членами императорского дома бросили в шахту старого рудника. Когда озверевшие палачи сталкивали Великую княгиню в черную яму, она произносила молитву: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». Затем чекисты начали бросать в шахту ручные гранаты. Один из крестьян, бывший свидетелем убийства, говорил, что из глубины шахты слышалось ангельское пение. Это пели ново мученики перед переходом в вечность. Скончались они в страшных страданиях от жажды, голода и ран.

Великая княгиня упала не на дно шахты, а на выступ, который находился на глубине 15 метров. Рядом с ней нашли тело Иоанна Константиновича с перевязанной головой. Вся переломанная, с сильнейшими ушибами, она и здесь стремилась облегчить страдания ближнего. Пальцы правой руки Великой княгини и инокини Варвары оказались сложенными для крестного знамения.

Останки настоятельницы Марфо-Мариинской обители и ее верной келейницы Варвары в 1921 году были перевезены в Иерусалим и положены в усыпальнице Храма святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании.

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви в 1992 году причислил её к лику святых.

67

«Подвергните контролю 50 самых богатых еврейских финансистов, которые творят войны для собственных прибылей, и войны будут упразднены».

Генри Форд

Члены Политбюро, теперь уже бесконечно преданные своему вождю и влюбленные в него, как школьницы, разбежались по своим, роскошным особнякам, еще недавно принадлежавшим проклятым капиталистам, кушать икру, а Ленин остался один с революционными мыслями мирового масштаба. Эти мысли то тяготили, то радовали его. Он ими просто бредил. Притом мысли, строгие и безжалостные, стелились сами, набегая как потоки воды во время половодья. Перед ним мелькали массы красными флагами и красными лицами и красными руками, обагренными кровью врагов, а он впереди дрыгает короткими кривыми ножками, лежа на парчовых подушках, которые несут трудящиеся и поют революционные песни. Потом он произносит речь перед своими рабами, вставшими на колени перед ним, гением всех народов. Тут и американские банкиры с пустыми корзинами подходят и говорят: Володя, наполняй. А трудящиеся массы орут во всю глотку: озолоти бедных капиталистов, а мы с ними потом сами расправимся.

Но вдруг картина меняется, слышатся щелчки и предсмертные вопли врагов, это работает Варшавский бандит Дзержинский. Не счесть врагов. Уже 13 миллионов отправлено на тот свет. Сколько еще, что свершилась мировая революция? Еще, еще?

И сейчас, сидя в кресле, он почувствовал, что теряет связь с мировой революцией, а мышцы ног, рук, шеи, становятся ватными. Ильич согрелся в кресле, скрючился, и задремал. Это было великое благо. На время прекратилась связь с миром. Это было блаженство.

У маньяков тоже бывают минуты блаженства: дурная кровь, гонимая сердцем по всему телу в ускоренном темпе, в том числе и в мозг, а мозг зациклен на идее и рождает всякие методы для достижения цели. Отключение на длительный срок очень опасно для него и для мировой революции, которая уже давно состоялась в его сознании. Об этом знали все. Вот почему его секретарь Фотиева всегда входила к Ильичу на цыпочках и теперь, когда она увидела вождя почивающим под столом в скрюченном виде, обрадовалась и плотно закрыла входную дверь, но не уходила. Она наблюдала за костровым.

А он распрямил руки, они теперь оказались крыльями, и стал парить над пустыней. Ветер дул с востока на запад и уносил его в сторону Швейцарии, где он прожил многие годы. Едва он приземлился у своего дома, где жил с двумя бабами и сел за стол в ожидании икры, как под окнами оказались его соратники во главе с Лейбой Бронштейном. Они намеревались совершить обряд покаяния за свои неблаговидные поступки, когда, незадолго до взятия Зимнего, ставили ему палки в колеса.

Бронштейн, стоя у открытого окна, с той стороны, сразу стал объяснять, почему соратники так себя позорно вели накануне восстания:

− Сразу же, после приезда в Петроград, ты столкнулся с тем, что соратники, как-то вдруг изменились, стали ленивыми, боязливыми, если не сказать трусами. Они все время отказывались голосовать за немедленное выступление народных масс, которым надлежало свергнуть временное правительство Керенского. Ты не обратил внимания, не догадался, не разоблачил, не разгадал, не выявил причину их поведения. А причина была проста, как восход и заход солнца. Соратники стали получать баснословную зарплату, у них появились роскошные квартиры, шикарная мебель и королевский стол, произошло какое-то изменение, которое они сами не хотели признавать долгое время, но которое с каждым днем укреплялось, порабощало их, тушило их марксистский пыл борцов за всеобщее благо.

Из жалких вчерашних зэков, бандитов, неудачных писак в крохотных газетенках, а то и живших на подачки, или в результате награбленного, на карманных деньгах убитого ими же случайного прохожего, они вдруг превратились в состоятельных людей, способных перещеголять любого Петроградского графа, а то и министра.

Сопротивление твоему напору немедленно захватить власть, особенно возросло после неудавшейся аферы 3–4 июля 1917 года, когда нас, большевиков, отдубасили, как полагается. И действительно, зачем было рисковать? у тебя все есть, чего душа пожелает: и молоденькие жены и юные любовницы, и любая проститутка, и ты всего этого можешь лишиться так просто, вдруг ни с того, ни с сего. Кроме того, это большой риск, ведь только ты, Ильич, отсиживался в подвале в женском наряде, а каждый из них должен был находиться впереди масс, возглавлять их, звать, запевать и держать штык на изготовку. Молчаливый отпор ленинскому радикализму был непонятен, не доступен тебе, как вождю всех трудящихся.

— Прости нас, жалких трусов и чревоугодников, севших тебе на шею и пытавшихся там об устроиться, как наши собратья в любом уголке мира. Умоляем: прости. Ты сюда прилетел, а мы пешком драпали целых три недели и все равно нашли тебя, потому как мы без тебя ни туда, ни сюда, ни в котел, ни в тарелку. Давай вернемся в эту страну, покончим с кулаками и всеми зажиточными и взрастим новую пролетарскую нацию, к которой потянутся остальные народы. А поляки в первую очередь. Мы им припомним, как они нам накостыляли и поставим их в хвосте цивилизации. На спинах русских рабов мы двинемся в Западную Европу и освободим ее от ига капитализма! — запел заключительную осанну Янкель Кацнельсон.

Ленин посмотрел вокруг, но увидел Инессу, которая никак не могла найти банку с икрой, она только моргнула, что значило: летим обратно.

Ленин обрадовался, вышел на улицу в одной жилетке, распрямил руки и поднялся в воздух. Соратники окружили его, как орлы. Уже через десять минут они были над Москвой и тут Ленин стал проваливаться вниз, да прямо на самый золотой Кремль.

− А мне здесь нравится, − сказал он и снова замахал крыльями, чтоб выше подняться.

Но его соратников уже не было. В воздухе парили другие бесхвостые обезьяны. Это были убитые министры, богатые люди и даже меценаты, которые помогали революции. Но Ленин был великий конспиратор, он тут же в воздухе переоделся в женскую одежду и спокойно приземлился в Смольном.

— Владимир Ильич! посол Мирбах…по срочному делу, — сказала Фотиева дрожащим голосом, стоя у его роскошного золоченого кресла, держа ладонь на его лысине. — Вы уже 56 минут в отключке, и даже руками размахивали. Мы можем сделать так: Мирбах уйдет, а вы снова отлучайтесь.

Ленин вскочил, протер глаза, и спросил:

— А я что-нибудь говорил во сне, что-то такое архи секретное, какую-нибудь государственную тайну не выдал? А, ладно, зови этого немца…нашего друга.

* * *

Мирбах вошел строевым шагом, Ленин усадил его, но не дал ему возможность высказать то, зачем он пришел.

— Батенька, рад вас видеть и рад сообщить, что я перевожу всю команду в Москву. Вы ведь можете взять Питер с первого же захода. Это будет хорошо для вас, но плохо для мировой революции, всего рабочего движения, а потом вам снова плати, снова от купайся от вас, так ведь? так конечно. И не возражайте, я никаких возражений не принимаю. Давайте встретимся в Москве, новой столице социалистического отечества и обсудим все, интересующие вас вопросы. Кайзеру Вильгельму мой особый привет. Жму вашу руку. Фотиева, проводите посла и вызовите всех членов Политбюро.

Мирбах только мычал и недовольно фыркал и что-то бормотал себе под нос.

— Так мы и так взяли Питер, — сказал Мирбах и захохотал. — Ты подписал Брестский мир, после которого весь Россия принадлежит Германия. Ты на Германия был немецкий шпион. Был? А теперь ты наш представитель и выполняй все, что тебе велят немцы.

* * *

Все члены партии собралась в течение 40 минут. Неожиданное сообщение вождя о необходимости немедленного переезда в Москву явилось шоком для всех членов Политбюро.

Первым не выдержал Свердлов, он тянул руку до тех пор, пока за рукой не потянулся весь корпус, немного согнутый в виде вопросительного знака.

— Ну что, Янкель? чеши!

— Владимир Ильич! мудрый наш, любимый наш! ваше решение чрезвычайно своевременно и стратегически верно, враги революции сразу же падут, склонив головы. Их и хоронить не надо будет, они сами начнут копать ямы друг для друга. Это решение гасит любой вопрос и заставляет поднимать руку только «за» и выговаривать только слово «да», но…простите за откровенность, мы немного обросли, обуржуазились, у каждого из нас имущества, трудно себе представить, у каждого из нас экспроприировано экспроприированное… в один вагон не упаковать. У меня у самого три ванны, десять сервизов, один нож и сто золотых ложек. Как нам быть?

— У моей жены пятнадцать норковых шуб, три мешка туфель на каблуках и десять кроватей на складе. Она с этим богатством, что было отобрано у капиталистов-эксплуататоров ни за что не расстанется. Я вообще против переезда, куда бы то ни было, — высказался Второй человек в государстве Троцкий, вчерашний Бронштейн.

— А моя за переезд, — вопреки мнению всех, высказался Джугашвили- Сталин. — Ми может заказать по два вагон на каждый советский капиталист, главное, чтоб и в Москве била жилплощадь. Мне нужно десять комнат и два гараж.

— Вот-вот, смотрите на секретаря ЦК, нашего ЦК. Скромный человек. Надо город на Волге назвать его именем, — сказал Ленин и предложил проголосовать за переезд в Москву. — Единогласно, — добавил Ленин, хотя «за» проголосовали только трое из двенадцати. — Другие предложения будут? Если будут, я прикажу экспроприировать то, что вы экспроприировали, тогда у вас все поместится в один портфель. Впрочем, может все решиться иначе. От меня только что ушел посол Мирбах. Немцы собираются оккупировать Петроград в ближайшее время.

— Немцы? В Петроград? Ребята, срочно по домам паковать имущество в вагоны. Владимир Ильич, а кто нам закажет эти вагоны?

— Бонч- Бруевич. Он здесь.

— Так точно, здесь, — сказал Бонч Брунч.

* * *

Бесспорным доказательством того, что его единомышленники по Политбюро разжирели, явился переезд из Петрограда в Москву. Сам переезд давался каждому, кроме Ленина, не легким и далеко не желанным мероприятием, и все борцы за счастье человечества воспротивились бы единым фронтом, если бы не страх, что вдруг придут немцы и все отберут.

А страх − великое дело. Каждый из нас знает, что такое страх. Советские люди должны помнить, что такое страх. Страх это, когда ты ночью проснешься, а потом до утра не можешь заснуть, потому что ждешь звонка в дверь. В спальне при выключенном свете так темно и так тихо, даже муха не пролетит и вдруг может раздаться звонок в дверь. Этот звонок вызывает мелкую дрожь в коленях и полное отсутствие воли.

Так вот страх, что все отберут, обуявший слуг народа, заставил их безропотно подчиниться воле Бонч-Бруевича собирать свои вещи, паковать их и заказывать вагон для отправки в Москву.

Бронштейну понадобились два вагона, чтобы все погрузить. Кацнельсон, простите, уже Свердлов, был скромнее, он подал заявку на три вагона…после того, как получил по башке от своей супруги. И только Апфельбаум вздыхал, он никуда не собирался. Ленин оставлял его в поверженном, разложенном, положенном на лопатки, Питере. Оказалось, что не всех жителей Питера вырезали гопники и бандиты, освобожденные из тюрем: окраины Петрограда остались целы и невредимы, а пустующие дома в центральной части города стали оккупировать те же гопники и вчерашние тюремщики.

Мало того, среди гопников, совершенно безграмотных, вдруг оказались профессора и доктора наук, которые, национализировали дипломы и одежду убитых, ходили по городу с высоко поднятой головой и даже стали отпускать бородки.

Старичок Калинин, совершенно пустой и безвольный, готов был признать полномочия новой элиты Петрограда, но элита по своей малограмотности допустила одну стратегическую ошибку. Часть «выдающихся» ученых дерзнула поехать за рубеж на какой-то форум ученых не то в Берлин, не то в Париж и тут-то была выведена на чистую воду: оказалось, что профессора двух слов связать не могут, читают по слогам, а свою фамилию подписывают, ставя крестик.

Пришлось Апфельбауму, после того как он покраснел от стыда, хотя стыда у него не должно было быть (Ленин запретил стыд) вычищать эту ученую когорту, а это, надо говорить правду, было нелегко. Трудно сказать, кто из них был главным, можно только сказать, что Апфельбаум, простите, Зиновьев, относился к старичку Калинину, как к ребенку или как выжившему из ума старику и делал то, что хотел. Сам Апфель планировал лично для себя и своей уже седьмой подруги, занять дворец князя Меншикова, но получилось ли это у него, как у настоящего коммуниста, трудно сказать. Все дело в том… Каменев с него глаз не спускал.

Скромный Лев Каменев (Розенфельд Лев Борисович (Лейба Борухович) (1883–1936) собрал вещей всего лишь на пол вагона. Большую часть занял двух створчатый шкаф и пять железных кроватей, выкрашенных в красный цвет.

− Шкаф − это мое имущество, − сказала супруга Льва Клара Абрамовна. − Я без шкафа никуда, хоть режь. Вот гляди-ка, тут двойное дно. Знаешь, сколько тут золотых рублей? Два мешка. Если тебя даже повесят, мне и моим сестрам, моей приемной матери Софье Зеликовне, что приходится тебе тещей, на две жизни хватит. Понял или не понял?

− Я с тобой согласен, Кларочка моя дорогая, а куда девать сервиз, кровати и прочее буржуазное барахло? Он из Зимнего дворца, говорят, принадлежал Екатерине Великой. Нельзя его тут оставлять.

− А кто говорит, чтоб оставлять? Серебряный сервиз упакуй в чемодан и на горб. Окромя того, у нас три служанки, бывшие графини. Я что им так жизнь сохранила? Пущай тащат, белоручки.

− Графини? как это? Кларочка, Ленин если узнает, он меня действительно повесит. Ты этого хочешь?

− Не переживай, они, княгини − ниже травы, тише воды, я им жизнь спасла, их бы вырезали в Варфоломеевскую ночь. Они мне благодарны по гроб жизни. Они мне пятки чешут, в уши заглядывают и… даже попу подтирают.

* * *

Иосиф Джугашвили, чтобы показать, что он не лыком шит и ничуть не ниже Бронштейна-Троцкого тоже заказал два вагона, но Бонч-Бруевич развел руками.

− Моя много подарок на Кавказ. Земляки…они оленьи рога, шкуры, бурки, вагон «кизмариули», два бочка морской воды, десять мешок сушеный инжир и один мешок морской галька. Это толко мой богатство. А у жены очен много, и у ее семьи, у братьев, у сестер. Второй вагон, где хочешь доставай, иначе дружба врозь, как говорят на Россия.

Он глядел на Бонч-Бруевича спокойным взглядом, но от этого взгляда у собеседника невольно задрожали колени, и какой-то холодок пробежал по спине. Этот холодок был его судьбой, поскольку лет десять спустя, все ленинские соратники однажды проснулись врагами народа и были отправлены на тот свет строить коммунизм.

− Буду с Лениным советоваться, − сказал Бонч-Бруевич. − Потом доложу.

− С Лэниным. Моя запрещает тэбэ это дэлат. Сам ищи выход, − произнес Джугашвили, давая понять, что разговор окончен.

Бонч-Бруевич все равно попал к Ленину на прием, он был вызван, хоть и не вовремя. Он несколько раз пытался заговорить о втором вагоне для Иосифа Сталина, но Ленин не давал ему раскрыть рта.

− Товарищ Бонч-Брунч, вам поручается архиважная задача. Решение этой задачи залог того, что мировая буржуазия падет, а революция победит. Тогда мы Лондон перетащим в Симбирск, а Париж в Одессу. С заказом вагонов специального поезда, номер которого должен быть архи секретным и час его отправления, и кто в нем едет архи секретно, я уже ознакомлен и особых замечаний у меня нет. Вы должны проверить и убедиться, что все колеса крутятся в одну сторону и это далеко не все, Бонч. Вам надо отправиться в Москву немедленно прямо от меня, не заходя домой, о вашей семье на период переезда позаботится Феликс Эдмундович, и… там, в Москве национализировать все жилые помещения Кремля для членов Политбюро, прибрать, промыть, проветрить, чтоб не воняло всякой буржуазной не честью. Поставить всех на довольствие; оно должно называться кремлевским пайком. Там должно быть все то, что у нас было здесь. Правительство молодой республики должно очень хорошо питаться, это икра черная, икра красная, копченый угорь, семга, осетрина. Каждому члену от шести до восьми комнат, а вождю мирового пролетариата Ленину двенадцать комнат: все мои родственники уже закупили билеты в Сибири и едут в Москву. Мы будем жить вместе. Если в Кремле нужен ремонт, подберите квартиры в лучших домах, принадлежавших ранее буржуазии. Если буржуазия противится − вырезать беспощадно всех до единого, включая членов семьи. Никакого слюнтяйства. У нас в Москве ВЧК своя, Дзержинский поедет поездом, он будет в соседнем вагоне со мной. Кстати, я поеду с другой станции, сяду не на той, где все садятся, я должен позаботиться о безопасности. Платье мне уже шьют. Я под именем баронессы Маккельштейн Срали Ефимовны поеду. Парик уже готов. Ах, о чем я говорю, поезжайте, поезд вас уже ждет. Будьте здоровы. Учтите, 11 марта все мы, великие сыны русского народа, в Москве. Встречайте.

68

«Евреи являются зачумлённой, прокажённой и опасной расой, которая заслуживает искоренения со дня её зарождения».

Джордано Бруно

— Това…ищи, члены политбюро! Я собрал вас для того, чтобы сообщить новую ленинскую, мою, значит, установку и это а. хи важно: Наша партия на 10 % состоит из фанатиков и на 90 % из мерзавцев, годных лишь на то, чтобы их расстрелять. Иной негодяй тем и полезен партии, что он негодяй. Все вы, здесь сидящие мерзавцы и негодяи и еще карьеристы. И…и бабники. Лейба, признайся, сколько женщин ты обрабатываешь за одну ночь? Десяток наберется. Ты хоть раз ходил голым по улице, выполняя мою установку долой стыд? Нет? Тогда давай раздевайся.

— Но, Владимир Ильич, вы тоже раздевайтесь, и я вас осеменю, а то у вас нет наследника. Партия останется ни с чем.

— Давайте перейдем к новым установкам, — сказал Ленин и тут же начал:

— Пока пролетариат организуется, немцы займут Питер и Москву, − не унимался Ленин. − Я это чувствую, я это вижу! Вот, в голове уже они у меня гудят, а Надя постирала платье оно не высохло, где ты, карга старая? Надо тебя судить революционным судом. Где мои бездельники? Надо спасать революцию и ее руководство. В конце концов, меня надо спасть, как вождя мировой революции. Надя, где мое старое платье? Я его покупал еще на Финляндском вокзале, как только приехали. Или его моль проела во многих местах? Срочно дайте команду готовиться к переезду в новую столицу, в Москву, где ястребы летают. Где Бонч-Брунч, то есть Бонч-Бруевич, такую его мать? Сколько можно заниматься этой волокитой? Я его посылал в Москву сделать ремонт помещений, надо вытравить буржуазных клопов и завести новых, пролетарских. Ну, что стоите, товарищ Бухаркин, как вкопанный столб? Идите, идите, делайте то, что вам говорят. И добросовестно, учитесь у меня. Разыщите этого еврея Бонча−Брунча, лентяя, бездельника и прохвоста, е. его мать. Бонч-Бруевич должен быть у меня с планом переезда, и эту операцию с переездом нельзя затягивать ни на один день. Это архи важно, товарищ Буханкин! она должна быть проведена в условиях максимальной секретности.

− Так он еще не успел до Москвы доехать, этот еврей Бонч−Бруевич. Он сможет вернуться только через неделю, а то и через месяц. А потом, вовсе не Буханкин я, Владимир Ильич.

− Идите, идите, Буханкин, то есть Бухаркин. Ко мне должна прийти товарищ Инесса с важными бумагами, да не уходите, пока я не закончил говорить. Так вот, мы ее пошлем во Францию поднимать народ, снабдив деньгами. Где Ганецкий, подать сюда Ганецкого, черт возьми! Это архи важно! Пять миллионов золотых рублей на французскую революцию. Нет, десять, товарищ Ганецкий. Ганецкого ко мне!

Бухарин попытался ретироваться, его мало интересовал Ганецкий и Инесса, он думал, сколько тысяч квадратных километров отойдет к Германии в результате сепаратного мира, к которому так стремился Ленин, он был убежден, что Германию можно повергнуть путем разложения изнутри, так как это сделали немцы, разложив царскую армию при помощи большевиков. Он уже схватился за дверную ручку, но Ильич снова остановил его.

− Стойте, Бухаркин. Вы единственный русский в моей команде и мне бы хотелось убедиться, что вам можно поручить более сложную работу, чем, скажем, дрова колоть и раствор таскать…в авоське, товарищ Буханкин. И поэтому не стойте на месте, как вкопанный столб, и не двигайтесь. Кроме того у вас есть еще соображения относительно заключения сепаратного мира с Германией, нашей благодетельницей. Вы кажись, против, почему? позвольте вас спросить. На какую разведку вы работаете, товарищ Бухаркин? Спуститесь в подвал и скажите Феликсу, что, вождь мировой революции, велел пощекотать вас в районе затылка, если остался у него хоть один патрон в загашнике.

− Это позорный, унизительный для России мир, Владимир Ильич. Это мое мнение. Я его выскажу еще до того как спуститься в подвал. Этими мыслями я успею поделиться с другими коммунистами, членами ЦК, которые поддержат меня.

− Я знаю: вы образовали левое крыло в ЦК, но я его согну, сломаю, я над этим думаю, товарищ Бухаркин. И решу что делать, сук буду. Русская революция либо будет спасена международной революцией, либо погибнет под ударами международного капитализма. Это ваше крыло так утверждает.

— Вы не сук, а сука, Владимир Ильич.

— Га-га-га, я пошутил.

Но Ленин все же обиделся, а затем возмутился и приказал созвать седьмой Съезд.

Съезд был созван в спешном порядке. Ленин тараторил на этом съезде до тех пор, пока делегаты не сдались на милость своего любимого вождя. Тут же встал вопрос о переезде в Москву. В условиях кризиса, который переживает русская революция в данный момент, положение Петрограда как столицы резко изменилось. К тому же он опустел. Кроме коммунистов-гопников никого не было, улицы пустовали.

— Переезд правительства во главе с товарищем Лениным в Москву — дело временное, — заявил член ЦК Зиновьев- Апфельбаум, — ибо берлинский пролетариат поможет нам перенести ее обратно в красный Петроград. Как только это произойдет, мы снесем все памятники буржуазным прихвостням, в том числе и Екатерине, которая строила города на юге империи без разрешения партии большевиков. К этому времени красный Петроград будет носить имя Ленина. Это уже будет Ленинград. Но мы, конечно, не можем сказать, когда это будет. Может быть и обратное, что нам придется перенести столицу и на Волгу или за Урал, — это будет диктоваться положением международной революции. Тогда Урал будет переименован в Лениноурал. А пока я за переезд в Москву. Черт с ним, с этим сепаратом, что заключили в Брест-Литовске.

− Сепаратором, − кто-то крикнул из зала.

− Сепаратор уже заключили, чаво вонять? − произнес один делегат под всеобщий хохот.

* * *

Едва Ленин занял свое кресло в Смольном, как Фотиева доложила об очередном посетителе.

— Устал, не могу. Эти дураки…

Ильич ушел к себе.

Только Фотиева открыла дверь, чтобы выйти из кабинета Ильича, как Бонч- Бруевич преградил ей путь и стал толкать ее назад в приемную, откуда она пыталась выйти.

— Мне поручено организовать переезд всего правительства из Петрограда в Москву, — сказал он, толкая ее двумя руками в грудь.

— Да убери ты свое пузо, чего напираешь? Ильич все равно тебя не примет.

— Примет, примет, куда он денется, — загремел Бонч-Бруевич, плюхаясь в кресло и ожидая реакции вождя. — Он же приказал меня разыскать. Я доехал до Балагое, там ЧК меня уже ждало. Пришлось возвращаться в Петроград снова. Схватили, морду набили и трижды дали носком сапог по яйцам. До Москвы я так и не добрался.

В это время Ленин выглянул как воробушек, растерянный, растрепанный, трусливый. Он сощурил левый глаз и впился этим сощуренным глазом в потное лицо Бонч-Бруевича. Тот не выдержал и стал трясти бородой, шарить по карманам в поисках платка. Вождь впился еще сильнее, а потом поднял руку ладонью вперед, приказывая превратиться в деревянный столб. Бонч- Бруевич тут же расплакался и сложил ладошки ниже бороды.

— Дело, Владимир Ильич, — выпалил он неожиданно. — Я вернулся с полпути.

— Зачем, твою мать?

— Вы же меня искали, требовали, да и не все готово…ни там, ни тут.

— Короче, Бруевич Бонч. Времени мало. Докладывай, как революционер. Когда будет готов поезд на Москву? Немцы, наши защитники и благодетели, могут занять Петроград. Им вздумается, поиграть, они пойдут, как охотники на охоту, — ты понимаешь Бруевич Бонч? Мы хоть и подписали сепаратный мир, мудрый, выгодный сепаратный мир, но…не все золото отправили им по репарации. Сколько тонн, не помнишь?

— Кажись, сто тонн.

— Э, батенька, мало. Двести пятьдесят тонн. Но ты не за этим пришел. Поезд готов? Нам надо драпать, драпать и еще раз драпать. Архи быстро драпать.

— Поезд прахтически готов. Все колеса на месте, все крутятся, вагоны все бронированы, пулеметы у каждого окна, баллоны с отравляющим газом в тамбурах. Не решен вопрос с охраной. Я подбираю людей еврейской национальности, все они плечистые ребята, но, похоже, по их лицам видно: нет желания у них сопровождать правительственный поезд.

Ленин стал улыбаться, а потом расхохотался.

— Я тебе скажу одну фразу. Советская власть должна держаться на еврейских мозгах, латышских стрелках и русских дураках. Ты понял или нет, Бонч?

— Признаться, не совсем.

— Значит, тупой, не то, что Ленин, вождь мировой революции. Так вот слушай. Евреи — это, это особая нация, избранная богом. Жизнь любого еврея ценнее 500 жизней русского дурака. Еврей бережет себя, поэтому он любит стрелять из-за угла, а русский дурак, чья жизнь не стоит ломаного гроша, голой грудью прет на дуло пулемета. И все равно он не годится. У нас есть латыши? Среди них надо подбирать плечистых ребят. Это будет надежная охрана. Ты, батенька, работай не только руками, но и головой. Я как вождь мировой революции, тоже ценю свою жизнь, потому люблю конспирацию, в любое время могу переодеться в женское платье, чтоб меня никто не узнал.

— Благодарю, Ильич, тысячу раз благодарю, ибо без вас не было бы поезда, не было колес, охраны и даже пулеметов и отравляющих газов.

* * *

9 марта 1918 года вся коммунистическая братия заняла специальный бронированный поезд, взявший курс на Москву. Вождю выделили отдельное купе в вагоне вместе с Надей и Инессой Арманд, которая так и не уехала во Францию. Две супруги уже не конфликтовали между собой, а наоборот, помогали друг другу по хозяйству: они по очереди старались ухаживать за своим мужем. Беда была только в том, что вождь уже давно не питавший нежных чувств к Надежде, охладел и к Инессе Арманд по возрасту. Она своеобразно реагировала на такое отношение к себе. Она усыхала, становилась медлительной, теряла слова, но, ни разу не выказала неудовольствие своему возлюбленному. Она довольствовалась любовью во сне.

В вагоне было много всякой еды, в том числе шесть банок красной и десять банок черной икры. Початые банки во время завтрака выбрасывали в окна, хотя там этого продукта оставалось больше половины.

− Вот что дала народу советская власть, − бахвалился Ленин. − Если в Москве нет икры, Петроград подбросит несколько тонн красной и столько же черной.

− Не бахвалься. В Петрограде уже ничего нет, − сказала Инесса.

По пути следования в Москву был небольшой инцидент, который чуть не стоил жизни всей ленинской гвардии, но Ленин был не только хорошим конспиратором, но и неплохим политиком. Именно по его приказу были отобраны бронированные, пуленепробиваемые вагоны, но именно он приказал латышским стрелкам вооружиться не только винтовками, гранатами, минами, но и пулеметами. А те, кто хотел расправиться с вождем народных масс, отомстить за реки крови, пролитой узурпатором и его камарильей, были слишком плохо вооружены, не собраны и не подготовлены, и естественно потерпели в первом же бою сокрушительное поражение.

Вождь мировой революции тут же переоделся в женское платье и все любовался собой перед зеркалом. Его забавляло то, что поезд остановлен, что начался бой, а нападавшие падали, как снопы от ветра.

− Это они меня боятся, − произносил он, скаля зубы, когда началась пальба. Он расхаживал по небольшому пространству бронированного вагона, заложив руки за спину, все время подходил то к одному, то к другому окну, задерживался и смеялся без причины.

Инесса с Надей перепугались до смерти. Надежда Константиновна по доброте душевной накрыла своим телом Инессу и свободной рукой гладила ее по голове, приговаривая:

− Это нам обеим расплата за неправильную жизнь. Негоже христианам жить в коллективном браке. Это ты виноват, Володя. Ты помешался на своей революции.

− Вы обе дуры, − сказал Володя, − мы находимся в бронированном вагоне, он пуленепробиваемый. Сейчас начнут стрелять пулеметы, и кучка мировой буржуазии, что осмелилась препятствовать нашему дальнейшему продвижению по пути социализма, прикажет долго жить.

− Володя, я подтверждаю: ты помешался на своем социализме, − сказала Инесса, пытаясь освободиться из-под Наденьки. Но тут опять раздался ленинский гомерический смех. − Смотрите, один контрреволюционер пытается взобраться на крышу, скоро он скатится оттуда. Ская распорядится. Эй, Эдуард Петрович, прицелься, га…га…га…го…го…го!

− А вот и второй контрреволюционер, он уже лезет к нам в окно, − стала кричать Инесса.

Ская вошел в вагон и доложил, что оба матроса, что пытались взобраться на крышу, прошиты насквозь пулями из пулемета и скатились на рельсы.

Это было в ночь с 11 на 12 марта в районе станции Малая Вишера. Поезд, следовавший в Москву, был остановлен и окружен отрядом матросов в 400 человек и 200 солдат, которые хотели учинить расправу над злодеями. Но и тут Ленин, и его соратники были спасены все теми же латышскими стрелками. Когда бой успешно был окончен, Ленин распорядился всем бойцам повысить воинское звание, выделить по тысяче рублей золотом каждому, а Яна Кьюзиса произвел в генералы.

Сам по себе инцидент никак не повлиял на судьбу России и на поведение слуг народа, которые продолжили упражняться на собственном народе: кучка евреев сумела поставить на колени великую страну, извратить ее психологию, добиться рабского поклонения и стать мировой державой, угрожающей миру пресловутым освобождением от капиталистического ига.

Тем не менее, инцидент свидетельствовал о том, что далеко не все в России приняли на «ура» большевистскую власть.

Ни у общества, ни у белых генералов не было опыта, сплоченности, единства, чтобы противостоять кучке проходимцев, а потом уже и целым красным дивизиям на полях гражданской войны.

Прибыв в Москву, великие люди направились сразу же в Кремль. Они здесь и поселились. Это был маленький Израиль, рассредоточившийся в огромных не оштукатуренных, не подготовленных помещениях.

Ленину отвели шесть комнат − для него лично, для Надежды Константиновны и две комнаты для Инессы Арманд. В квартире также разместили 1887 ящиков награбленного золота из Зимнего Дворца Петербурга. Ленин выказал неудовольствие и отказался от поселения: и количество комнат его не устраивало, и ремонт не был произведен, но что бы не потерять Бонч-Бруевича, который все время держался за сердце, ходил по пятам за Лениным, падал на колени, вождь проявил коммунистическую милость.

— Ладно, — сказал он, — так как я страшно люблю конспирацию, рассели нас троих по конспиративным квартирам, а в Кремле наведи блеск и выдели еще шесть комнат. Когда все будет готово, позовешь. Но где я буду жить, никто не должен знать, ни один член Политбюро.

Несколько дней спустя Ленин решил появиться перед публикой. 12 марта он выступил в Московском совете с сумбурной речью. Коснулся роли царя, но тут же назвал его идиотом. Он называл царей, попов и других людей, против кого боролся, всякими непристойными именами и пообещал москвичам, что мировая революция не за горами.

Керенский разрушил армию, а страна, не имеющая собственной армии, вынуждена была согласиться на сепаратный мир с Германией.

Что такое сепаратный мир, мало кто понимал, да и долгие годы советские люди обязаны были верить, что сепаратный мир с Германией — это великое благо для России и этот мир был возможен только благодаря вождю всех трудящихся — великому стратегу Ленину.

— У меня вопрос, Владимир Ильич, — поднялся один из депутатов. — Я хочу привести цитату из вашего выступления: «Наша задача, которую мы ни на минуту не должны выпускать из виду, — всеобщее вооружение народа и отмена постоянной армии». Так кто тогда разрушил армию? Не вы ли?

— Это това…ищ, — произнес Ленин, волнуясь и даже оглядываясь, — выступление момента, ситуации… так сказать. Тогда было так, а сейчас иначе. Сегодня я от имени всего пролетариата утверждаю: Николай Второй и хвастун Керенский разрушили армию и они должны понести ответственность перед народом за свои злодеяния.

Ленин ушел в плохом настроении. Появился один трудящийся, а возможно, контрреволюционер, который осмелился задать провокационный вопрос. Надо созвать чрезвычайный съезд и решить не только этот вопрос, но и как быть с Германией? Отдать ей Питер, а потом и Москву или отдать отдаленные территории, такие как Украина, Прибалтика и удержать тем самым власть в своих руках.

Съезд был немедленно созван, на нем Ленин был как никогда многословен. Речь его была настолько сумбурной, что никто ничего не понял. У каждого человека есть слабость: если что-то непонятно, значит это мудро, это некая высшая сила, которую не сразу можно понять. В таком случае лучше поверить. Все ленинские талмуды тем и привлекали пролетариат: они были непонятны.

Кого он только не вспоминал в своей сумбурной речи. Он говорил много, но как бы, ни о чем. Досталось дураку Керенскому, Чернову, Наполеону, Александру Первому, английской монархии и даже Бухарину. Ленин назвал и газеты, где печатаются контрреволюционные мысли. В зале кто-то крикнул:

— Закрыли все газеты… чего о них вспоминать?

— Еще, к сожалению, не все закрыли, но закроем все до единой, — бодро парировал Ленин.

Во время перерыва между заседаниями к Ленину прорвалась большевичка Гопнер из Екатеринослава и со слезами на глазах, спросила:

— Владимир Ильич, что я скажу рабочим города, ведь он передается немцам по сепаратному договору, как же так?!

− А где вы это вычитали?

− Так вот же, в розданном нам проекте.

— Скажите рабочим, что в Германии вот-вот начнется революция и эта революция отбросит Брестский мир, который мы заключили. Передайте рабочим города Екатеринослава мой привет и пожелания поскорее переименовать город. Екатерина…, она империалист, враг революции. Екатерина Вторая — немка. Мы с немцами подписали грабительский договор, понятно товарищ, как вас там?

— Гопнер.

— Това…ищ Попнер.

— Не Попнер, а Гопнер.

— Попнер, от слова попа и не возражайте, товарищ.

Поскольку на чрезвычайном съезде за предложение Ленина о заключении Брестского мира голосовали не все депутаты, 276 голосов против, а 118 депутатов воздержались, Коба возмутился и попросил аудиенции у своего учителя.

Ленин принял его без очереди.

— Товарищ Сталин, я внимательно слушаю вас.

— Моя возмутить, понимаешь. Кто, разрешит, голосовать против? Конц…, как это сказат…?

— Концлагерь, товарищ Сталин.

— Так, моя предлагает всех, кто протыв голосоват, всех концлагэр. Лагэр.

— Концлагеря еще не отстроены, товарищи трудятся, строят там далеко за Уралом. Как только будут готовы, мы туда мировую буржуазию и русскую интеллигенцию упакуем. Пусть начинают строить светлое будущее за Уралом. И тех, кто голосовал против заключения Брестского мира с Германией, тоже туда же отправим. А, в общем, товарищ Коба, вы становитесь мне все ближе и ближе по духу и революционной закалке, я бы сказал, что вы второй человек после Дзержинского. И я в интересах трудящихся всего мира намерен сделать вас Генеральным секретарем Центрального комитета. Только вот что, товарищ Коба. Учите русский язык. Коль мы совершили революцию в стране этих русских дураков, то надо знать их язык. У меня товарищ Инесса француженка по рождению и то говорит на русском свободно. Прав я или нет, товарищ Коба?

— Нэт, нэ прав. Ти не выговаривает буква «ррр», а я не виговаривайт слова. И па-та-му, тавариш Лунин, ми ест один сапог, нэт, два сапог — пара, — га-га-га!

— Коба, ты есть настоящий революционер. Быть тебе Генеральным секретарем Центрального комитета, а экзамен по языку сдашь мне через два года. Этого времени тебе достаточно.

— Моя прэдлагает перейти на грузинский язык, — сказал Сталин, улыбаясь в усы.

— Ты где живешь, Коба, почему не поселился в Кремле?

— Моя пребывает на тесть Аллилуев, на его дочка, молодэнкий дочка Надэжда. Она на ночь обнимайт, целовайт, моя ей читайт Маркс «Капитал». Маркс имел дочка от уборщиц, который убирайт в доме Маркс.

— Откуда тебе это известно, Коба? Это слухи, они порочат честное имя Маркса. В его «Капитале» там ни строчки об уборщице или о том, что Маркс имел с ней половую связь. Забудь об этом, Коба. Русский пролетариат не должен об этом знать. Даже если это и было так, то этого не было. Не было так, даже если было так.

— Моя понимайт.

— Еще раз прошу, товарищ Коба: молчать. А Генеральным секретарем ЦК ты будешь, как только сдашь мне экзамен по русскому языку.

— Моя будэт учит. Старатся учит.

69

Говорить о грамотности, элементарной культуре ленинской верхушки, так успешно совершивший государственный переворот в одной из крупнейших стран Европы, не приходится, а лепить им зэковские нравы, не поднимается рука. Они опирались на бедноту, на малограмотных, но жестоких, со звериными инстинктами людей. Только в стране советов можно было запустить социальную бомбу под названием «Долой стыд». Возможно, это попытка превратить каждого пролетария в животное, но животное в плане отсутствия стыда совокупляется для продолжения рода и в этом оно чище человека. Только у суки много кобелей. Животные не совокупляются с однополой особью. Корова или телка отдается бугаю, как правило, единожды. У животных нет проблем на почве секса. Отсюда и поговорка: человек — это животное, неверна, скорее надо уже говорить так: животное — это человек.

Лозунг «Долой стыд» родился не просто из воздуха, у него были родоначальники. Свободные взаимоотношения проповедовали отцы марксизма Мордыхай Леви и Фридрих Энгельс. Карл Маркс жил как бы в коллективном браке, у него были побочные дети, прижитые им от служанок, экономок, но очевидно были дети и на стороне, о которых никто никогда не узнает. Энгельс тоже был за коллективную семью. В «Происхождение семьи, частной собственности и государства», он писал, что верность партнеру «является порождением эксплуататорской морали, принуждающей женщину относиться к своему телу как к товару». Только тронутый умом способен на такие утверждения. Охотно поддерживал такие настроения и председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ульянов (Ленин), в записках членам правительства неоднократно указывавший на необходимость борьбы «за новый семейный уклад». Он и сам жил в коллективном браке.

В беседе с Лейбой Бронштейном — Троцким Ленин выразил то, что у него на душе кипело и не давало покоя.

− Лейба, ты мой друг и я от тебя ничего не скрываю. Как ты думаешь, нужны ли будут революции бойцы, которые не знают своих отцов, а отцом всех рожденных вне брака, буду я, вождь мировой революции? Как ты относишься к моей философской глубокомысленной идее?

− Положительно, только положительно и еще хочу сказать, что мы оба стали одинаково думать. Представь себе, я тоже думал об отмене брака и хотел с тобой поделиться, но ты меня опередил. Срочно издай Указ «Об отмене брака» и параллельно с ним указ о ЗАГСе. Это так, для прикрытия. Нам нужна безотцовщина, как воздух. И даже тех малышей до трех лет, родители которых подлежат ликвидации, не мешало бы выращивать, как будущих красных бойцов. Можно с натяжкой сказать, что это будущие социалистические рабы. Человек, не знающий ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата — прекрасный человеческий материал для осуществления мировой революции.

Подумай об этом. Раз у тебя у самого нет детей, пусть все дети России, что останутся без отцов, ибо мы лишим их отцов, будут твоими, Володя.

− Я точно так же думаю, Лейба.

* * *

В связи с отделением церкви от государства и гонением на ее традиции, свободная любовь охватила не только гопников и прочий пролетариат, но и в какой-то степени поразила оставшихся жителей Петрограда, которые на фоне общего безумия, попали в яму распутства, называемой свободой любви.

Ленин издал указ «Об отмене брака», а 18 декабря 1917 года об организации актов гражданского состояния (ЗАГС) как альтернативу вековых традиций венчания в церкви. Согласно этому указу гопники и прочий пролетариат регистрировали брак в клубе, парторг или чекист произносил речь, напутствовал молодых как им жить и не отказываться от свободной любви, а потом все пели «Вставай проклятьем, заклеймённый…». Этот указ действовал вплоть до развала СССР, он узаконивал брачные отношения, а позже как бы цементировал семью. Органы записи гражданского состояния и свободная любовь просуществовали недолго, ибо они противоречили друг другу. О семье в советском союзе можно говорить много. Все имущество молодоженов помещалось в два чемодана: в чемодан супруги и чемодан мужа. Молодые жили месяца два вместе, а потом разбегались в разные стороны. Обычно муж брал свой чемодан и уходил навсегда, оставляя бедную женщину в состоянии беременности. Советская власть поощряла безотцовщину, поддерживая ее экономически. Будущие бойцы красноармейцы, а их было сотни тысяч, поклонялись одному отцу Иосифу Сталину.

После Варфоломеевской ночи в Петрограде осталось много богатых домов не полностью разграбленных, а среди гопников, проживающих ранее в городских общежитиях пролетариата тоже были свои активисты. Так некая Мария Клоппоцелова тридцати лет от роду, решила устроить некую коммунистическую ячейку под названием «Свободная любовь», которая стала бы образцом для таких ячеек по всей стране. Своей идеей она поделилась в приемной ЦК. Там выслушав ее, сказали:

− Товарищ, действуй, тебе карты в руки. Занимай любой дом, точнее, один этаж в богатом доме, найди своих единомышленников, и живите в коллективном браке. Приглашайте людей с улицы, особенно стеснительных, и соблюдайте правило: переступил порог, снимай одежду до последней тряпки. Кухня у вас будет общая, посуда общая, отношения между полами свободное. Мы доложим об этом Ильичу и с его одобрения, оказывать вам помощь. Как только коллектив будет сформирован, флаги в руки и на марши по улицам Петрограда, в чем мать родила; приходите со списком в руках, мы вам выпишем продовольственный паек. Он скудный, правда, но сами понимаете: сейчас всем трудно.

Мария, получив благословение, словно на крыльях, помчалась искать свободный, но обязательно богатый дом.

Такой дом сразу нашелся на Английской набережной в престижном районе. Потратив последние гроши, Мария приобрела рулон бумаги и цветные карандаши и попросила продавца написать лозунг: «Долой стыд»!

Ниже мелкими буквами шло сообщение, что по этому адресу принимаются молодые пары, можно и в голом виде для коллективного проживания. Обращаться к коменданту Марии с восьми утра, до десяти вечера.

В тот же вечер, начиная с половины восьмого утра, у Марии выстроилась очередь. Все пришли, в чем мать родила. Были и такие, у кого свисала одежда с плеча. Это могли быть трусы, а то просто и бруки.

Желающих было в два раза больше, чем она могла разместить на этаже в двух квартирах по четыре комнаты в каждой. В каждую комнату Мария планировала разместить до восьми человек или четыре пары в обнимку каждая…без одежды как пережиток прошлого.

− Я могу взять только шешнадцать, остальные уходите к такой-то матери.

− Мы согласны в колидоре, − умоляла высокая стройная девушка, держась за сучок своего кавалера.

— Прошу вас, нам негде совокупляться и окромя того, ночи сырые и холодные, мы будем выполнять все ваши распоряжения и мыть посуду опосля ужина. Во время совокупления даю клятву не хрюкать, не восторгаться громко и не становиться на четвереньки, шоб все видели.

− А я дрова буду таскать, мне только топор дайте, − заявил кавалер по фамилии Сучок.

− Уговорили. Ладно, беру еще одну пару. А остальные свободны, не х… тут торчать и стены портить. Следите за объявлением. Ежели наша коммуна докажет полезность своего существования, мы сможем увеличить площадь, займём третий этаж. Фсе, да здравствует Ильич!

Последнее предложение заставило всех пролетариев вздрогнуть, выпрямить спины и повернуться на сто восемьдесят градусов.

Счастливцы, попавшие в список, бросились наобум занимать комнаты, диваны, кровати и тут же приступили к совокуплению, как животные во время половой охоты.

Комендантша Мария осталась без кавалера и начала скулить. Но это продолжалось недолго. К ней без стука ворвалась блондинка, с впалым животом, стройная высокая и заплаканная.

− В чем дело, член коллефтива, докладай!

− Мой кавалер по фамилии Стручок опосля меня перекинулся на другую комсомолку и обработал ее в три секунды, столкнув ее кавалера на пол. Бедный парень так и остался лежать и вытирать слезы, а та сучка говорит: не отпущу, вот и все.

− Гм, − сказала Мария, − надо было того парня с пола поднять и вся промблема.

− Не могу, − сказал блондинка, − я своего Стручка люблю. Люблю, вот и все.

− У тебя буржуазные предрассудки, я тебя выселю отсюда, и паек ты не получишь. И из комсомола тебя исключат. Поняла?

− Ну и выселяйте, я не могу перестроиться, не доросла.

− Как тебя зовут, милочка?

− Дорой звать.

− Дора, давай так. Ты возвращайся в свою кроватку, а завтра я тебе дам брошюру Ленина. Там все сказано о любви.

− Рази что так, − произнесла Дора и ушла в свою комнату.

Мария ждала новых посетителей, но никто не приходил. Молодёжь успокоилась, а некоторые даже стали посапывать, но прошло не более часа, как послышались претензии, что, дескать, на работу пригласили, а кормить, похоже и не думают.

− Всем встать, руки по швам, − скомандовала Мария. — Завтра я пойду со списком получу на всех продовольственные карточки и несколько томов Маркса и Энгельса. Пять человек со мной отправятся в специальный магазин отовариться, так сказать, а оставшиеся будут топить печь и убирать кухню. В кухне полно клопов, мышей, тараканов, вшей и всякой буржуазной сволочи. Надо все это вычистить до блеска, шоб все блестело…

* * *

Мария вернулась в половине двенадцатого дня и обнаружила, что на кухне как была грязь, так и осталась, туда никто не заходил, а в коридоре стоял тяжелый смрадный запах отхожего места. В комнатах − содом. Оказывается, все перезнакомились, трижды менялись партнерами. Даже Дора целовалась с каким-то парнем нерусской национальности.

Мария, бывший обитатель гопа (городского общежития пролетариата), где и не пахло чистотой и порядком, была потрясена. Она отыскала скалку, заходила в комнаты и лупила этой скалкой по хребту даже тех, кто в это время совокуплялся.

Поднялся дикий шум, крики, мольбы о прощении, но никто из тех, кого лупили, как сидорову козу, не подумал защищаться.

− Всем выстроиться в колидоре, − приказала Мария. − На сборы десять минут. В две шеренги.

Не прошло и пяти минут, как все стояли навытяжку, девушки впереди, а их козлы- осеменители сзади.

− Вот что. Либо нам быть, либо закрываться. У меня продовольственные карточки на кожное рыло сроком на две недели. Мы сейчас пойдем и получим паек на три дня. Если в течение трех дней вы будете такими свиньями, я вас разгоню, а остальные продовольственные карточки верну. Почему кухню не подготовили, почему шкафчики не проветрили, не выскребли? Почему посуда не сверкает, а ить она серебряная, а то и позолоченная от графа досталась пролетариату. Дора, шаг вперед! Ты назначаешься старшей по кухне, бери с собой пять сучек и начинайте драить. Не справитесь, − уматывайте на все четыре стороны. Я вас заменю другими сучками. А вы, кобели, топор в руки и на улицу, увидите, где бревно, даже в Неве оно может плавать, тащите в дом, это теперь ваш дом.

Маша раздала всем по образчику с изображением Ильича и приказала приколотить над каждым шкафчиком, где будут храниться продукты каждого члена коммуны.

− Есть ли вопросы? Нет вопросов, три сучки и четыре кобеля со мной за пайком − ты, ты, ты и ты. Айда.

Мария с помощниками вернулись через три часа: пришлось выстаивать в очереди. Но дрова были готовы, печь дымилась, кухня блестела, а у обитателей коммуны глаза потухли, движения казались вялыми, никто к совокуплению не стремился, даже попыток таких не было. Все хотели кушать и глотали слюну.

Каждая пара получила булку черствого хлеба, крупу, два килограмма гнилой картошки и несколько мерзлых костей с коих можно было сварить бульон.

Шкафчики с пайками не запирались, и это была важная и неуправляемая проблема. Обычно в течение ночи кости исчезали, несколько картофелин не хватало, пшенная крупа из некоторых шкафчиков пропадала подчистую. Это привело к ссорам и дракам. Коллектив гопников разделился на два враждующих лагеря и когда вдруг появился представитель ГубЧК, все пришли в ужас. Он прочитал лекцию о марксизме, свободной любви и коллективного проживания, а потом начал проверку быта. Крысы и вши его не столь удивили, а вот то, что мухи обгадили маленькие образчики с изображением Ильича, не простил и приказал лишить их всех продовольственных карточек.

Мария не растерялась. Она раздала красные флаги и все обнаженные вышли в город, долго шагали и пели революционные песни. Молодежь присоединялась, снимала с себя одежду, а десять комсомолок — девственниц решили совокупляться прямо на улице.

Кто-то из начальства заметил организованное шествие, подозвал Марию и выписал ей цидулку на дополнительный паек.

70

«Весь мир страдает от ростовщичества евреев, их монополии и надувательств. Они кинули много несчастных людей в состояние нищеты, особенно крестьян, рабочих и бедняков. Избранным народом нации являются настоящие жители данной страны и члены другой, иммигрирующей расы или нации в такой стране должны быть рассматриваемые, как пользующиеся только правами гостей. Правовые и законодательные установления учреждаются гражданами данной страны, но не кучкой иностранцев, которые оказались оснащенными чудовищными дозами лени и бедным словарем, движимые сильными страстями и парой жадных глаз».

Папа КЛИМЕНТ VIII /1592 — 1605 гг./

Сексуальная революция взбудоражила новое общество, особенно молодежь. Это было уже другое, общество бедных, нищих, уголовников, в общем и целом, общество гопников, которое получило меч в руки и этим мечом лишило жизни представителей зажиточного класса.

Лозунг «Долой стыд» был принят на ура. И не только в Петрограде, Москве, но и в других городах с еще большим энтузиазмом, большей прытью. Пролетарская молодежь как бы хотела доказать, что ничуть не хуже столичной и что она в некоторых вопросах может быть впереди планеты всей.

Юные девушки, которым предлагалось выйти на главную улицу в совершенно обнаженном виде, тут же откликнулись и проявили энтузиазм. Были, однако, и такие, кто сначала прикрывал стыдное место тряпкой или газетой, но очутившись в массе обнаженных, тут же предавали этот стыд забвению и проявляли инициативу. Они набрасывались на парней, норовили расстегнуть молнию на брюках извлечь таинственный отросток и, заключив его в ладошку, визжали от удовольствия как можно громче. Те же, кому удалось совокупиться, шли в обнимку со своим кавалером и пели интернационал.

Случались и сбои. Если парень уже побывал в сексуальной переделке два-три раза, он равнодушно взирал на любую пролетарскую сучку, готовую к совокуплению и называл ее уродиной.

Сексуальная революция, замешанная на бл…стве, вела общество пролетариата к деградации. Вместо семьи — ячейки общества, это общество получило какой-то суррогат. Это, прежде всего, безотцовщина, детские приюты, всевозможные колонии, в которых растут будущие бойцы мировой революции.

Ленин обсуждал эту тему, прежде всего с самим собой, а потом уже и со своим другом Лейбой Бронштейном.

Бронштейн неохотно кивал головой в знак согласия, поскольку он придерживался идеи полного истребления русских и заселения опустевших земель евреями.

− Это будут пролетарии по рождению, − доказывал Ленин. − Никаких тебе семейных традиций, буржуазных устоев. А отцом всех детей и будущих воинов, кто не знает и не может знать своих отцов, буду я, Ленин. Вот это, батенька, то, что нужно пролетариату.

Несколько позже, когда гопники и весь пролетариат с радостью разделся и стал ходить по улицам, в чем мать родила, чем шокировал представителей иностранных государств, да и многих соратников Ильича, считавших, что это уж слишком; Ленин что-то брякнул о стакане с водой. Дескать, пить из одного стакана пятерым, когда стакан предназначен для одного раба, негоже. Но маховик уже был запущен. Никто на стакан не обращал внимания. Это гораздо позже об этом стакане были написаны целые книги, а продажные писаки, уже обнюхав и обсосав все портянки Ленина, не знали о чем бы еще написать, что высветить для темного народа, взялись за стакан, свидетельствующий о высокой нравственности отца народов.

Все началось с отцов марксизма. Фридрих Энгельс довольно осторожно, но положительно объяснял появление свободной любви, которую уже соблюдал его подельник Мордыхай Леви (Маркс). «В каждом крупном революционном движении вопрос о «свободной любви» выступает на первый план. Для одних это революционный прогресс, освобождение от старых традиционных уз, переставших быть необходимыми, для других — охотно принимаемое учение, удобно прикрывающее всякого рода свободные и легкие отношения между мужчиной и женщиной». Дикой песне Мордыхая о разврате общества в целом с великим рвением вторил Владимир Ленин: «В эпоху, когда разрываются старые отношения господства, когда начинает гибнуть целый общественный мир, в эту эпоху чувствования отдельного человека быстро видоизменяются. (?) Подхлестывающая жажда разнообразия и наслаждения легко приобретает безудержную силу…. В области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской революции».

Ленин и сам, следуя примеру Мордыхая Леви, жил в коллективном браке с законной женой Надеждой и гражданской супругой Инессой, посещал дома терпимости, где и подцепил пикантную болезнь — сифилис. Его подельники молчали, они, правда, не имели по две жены, а довольствовались многочисленными любовницами. Как тут простому народу и пролетариату отказаться от этого щекотливого запрета? коль так хочется, а нельзя до бракосочетания.

Свободную любовь горячо поддержала коммунистическая пресса, контролируемая вождем.

Сохранилось много документов об «извращениях в личной жизни коммунистов». Даже командиров Красной армии обвиняли в «половой распущенности, отбивании жен друг у друга, многоженстве».

Горячим сторонником распутства оказалась Александра Коллонтай. «Дорогу крылатому Эросу»: «В годы обостренной Гражданской войны и борьбы с разрухой… для любовных «радостей и пыток» не было ни времени, ни избытка душевных сил… Мужчина и женщина легко, много легче прежнего, проще прежнего сходились и расходились… Явно увеличивалось свободное, без обоюдных обязательств общение полов, в котором двигателем являлся оголенный, не прикрашенный любовными переживаниями инстинкт воспроизводства….»

Общество бурлило: одни по-старому венчались в уцелевших разрушенных церквах, где попы боялись напяливать на себя рясу, другие устраивали красные свадьбы с обязательным присутствием чекиста и пением интернационала, третьи пытались получить женщину по талону.

Заграничные газеты тех лет писали о Декретах по национализации женщин в советской России. Так, в городе Омске комсомольцы учредили «Центральную комиссию по бабьему распределению» или ЦК «Бабраспред». Она, эта комиссия, должна была ведать выдачей ордеров на девушек. Ордера, примерно, они выглядели так:

«Распоряжение:

Предлагается Дуньке Шаломыгиной ни с кем другим, кроме Васьки Дурошлепова, не гулять. Ему, Дурошлепову, предоставляется право провожать Шаломыгину под ручку домой с собраний, ну и, вообще, всякое прочее, иное».

«Наряд. Мадемуазель Крынкиной Матрене. Предписывается в 4 часа дня 18 января 1924 года отправиться с товарищем Безголовым в баню для совместного мытья».

«У нас нет любви, а только сексуальные отношения».

Согласно многочисленным опросам тех лет, молодые люди очень терпимо относились к внебрачным связям.

По свидетельству ученых, в 1922 году краткосрочные связи имели почти 88 % мужчин-студентов и свыше половины студенток, и только 4 % мужчин объясняли свое сближение с девушкой любовью.

Коммунистические газеты активно обсуждали тему свободной любви. В одну из редакций пришло письмо следующего содержания: «Наш друг погиб. Бросил всю комсомольскую работу и наслаждается со своей молодой женой. Как мы его ни убеждали, чтобы он бросил свою глупость и сделал комсомольскую свадьбу у нас в клубе, ничего не вышло. Он отвечал, что невеста этого не хочет, а ему ее жаль потерять. Мы сейчас предлагаем устроить над ним комсомольский суд». Вмешиваться в личную жизнь тогда было в порядке вещей.

К регистрации брака в загсах привыкали очень трудно, предпочитая жить на веру вне брака. Юноши чаще всего ратовали за свободную любовь.

Противники регистрации брака по новым законам находили себе оправдание в том, что за это из комсомола не выгоняют. А значит, сама партия дозволение дает. Гражданский брак чаще всего не принимали всерьез.

Девушки в один голос кричали: «Загс необходим! Если мы воображаем, что живем в коммунистическом обществе, то в таком случае ясно, что регистрация уже не нужна. Уж больно зазорны наши ребята, если брак ограничивался только любовью. Ну, тогда туда-сюда, а то ведь каждый старается любовь девушки использовать на 100 % и получить все 24 удовольствия. В результате у девушки через девять месяцев появляется «результат», и после этого парень начинает выявлять отрицательные стороны этой девушки и, в конце концов, заявляет: мы, мол, с тобой не сошлись в характерах. Парню сказать легко, а каково девке — приюта нет, няньки тоже, а во-вторых, общественный взгляд, даже и нашей комсомолии, будет уже другой на эту девку».

Действительно результаты «сексуальной революции» были очень плачевные. Матери-одиночки из-за нищеты и позора решались на убийство своих новорожденных детей.

Перед судом проходили десятки таких дел. Чаще всего беда случалась с деревенскими девушками, которые приходили на заработки в город. Боясь сплетен и гнева родителей, они поначалу втягивали свой живот, а потом уходили рожать в укромные места подальше от чужих глаз и там приводили в исполнение страшный приговор своему младенцу. Живого малыша зарывали: кто в снег, кто в землю, кто топил в канаве с водой или просто оставляли на улице. Осенью 1926 года в Новосибирске ежедневно подбирали одного-двух малышей. Всего за 1926 год через Дом матери и ребенка прошли 122 подкидыша, 49 детей, принадлежащих кормилицам, и 63 родительских ребенка. Смертность в детских домах была очень высокой. Только за один месяц 1925 года в новосибирском Доме матери и ребенка умер 31 младенец. Так или иначе, матери приговаривали своих детей к смерти.

Хотя советская власть была за высокую рождаемость, она первая в Европе в 1920 году узаконила искусственные роды — аборты. Это была вынужденная мера для борьбы с крайне опасными для жизни нелегальными абортами. Риск умереть от инфекции в результате аборта был в 60-120 раз выше, чем в результате родов. Бабушки-акушерки чаще всего орудовали прокаленными на огне вязальными спицами. Новосибирские газеты 20-х годов описывали все ужасы подобных «пыток».

Однако легальные массовые аборты сами по себе тоже представляли проблему. В 1926 году в России в больницах было сделано 102709 абортов.

Не меньше чем аборты, общество беспокоили проституция и венерические заболевания. В первые годы советской власти, в период военного коммунизма распространение проституции заметно снизилось. Проститутку заменяла «знакомая». Товарищ Коллонтай даже писала: «…Проглотив семейно-брачные формы собственности, коммунистический коллектив упразднит и проституцию». Как бы ни так. В период НЭПа она «расцвела» с новой силой. По 12 окружным центрам Сибирского края насчитывалась 621 проститутка и 149 притонов. Только в 1923 году было более 150 проституток и более 80 притонов. По социальному составу большинство проституток были выходцами из крестьянства — 42 %.

По мнению Ильича, сексуальность должна быть целиком и полностью подчинена классовым интересам пролетариата. А «класс, в интересах революционной целесообразности, имел право вмешиваться в половую жизнь своих сочленов»…

71

В советские времена в вопросах секса процветало крайнее ханжество, чего никак не скажешь об отношении большевиков к половым отношениям в первые годы, после революции. Примерно до 1925–1927 годов вопросы секса бурно и без лишнего стыда дебатировались партийцами и комсомольцами. Продвинутая на тогдашний лад молодежь активно пыталась воплотить новые сексуальные представления на практике. И слухи о коммунистическом обобществлении жен, гулявшие среди «отсталого» населения, возникли не на пустом месте.

Сразу после Октября 17-го многие молодые гопники считали, что революция в общественных отношениях должна немедленно сопровождаться и революцией в половых отношениях (ведь они тоже считались классовыми!). Что семья как буржуазный институт устарела — это явственно следовало из труда Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». А еще — что верность партнеру является порождением эксплуататорской морали, принуждающей женщину относиться к своему телу как к товару, который с одной стороны представляет собой ее частную собственность, с другой — может быть незаконно присвоен мужем, сутенером или государством.

Лозунг «Вперед, к новым формам жизни» менял стиль поведения, отбрасывал женскую стыдливость и трепетное отношение к женщине. Принятые раньше атрибуты ухаживания объявлялись «буржуазными предрассудками». Новая манера общения получила название «без черемухи» и вполне соответствовала теории «стакана воды», упрощавшей сексуальные отношения между полами.

Александра Коллонтай была на передовом рубеже борьбы за свободную любовь. Под лозунгом «Дорогу крылатому Эросу» она требовала разрушения семьи как явления, присущего буржуазному обществу. Индивидуализм, чувство собственности, по ее мнению, противоречили главному принципу марксистско-ленинской идеологии — товарищеской солидарности. Коллонтай введет в оборот понятие «половой коммунизм», который пыталась претворить в жизнь революционная молодежь. Житейски привычными стали призывы «Жены, дружите с возлюбленными своего мужа» или «Хорошая жена сама подбирает подходящую возлюбленную своему мужу, а муж рекомендует жене своих товарищей».

Законы от 18 и 20 декабря 1917 года «Об отмене брака» и «О гражданском браке, о детях и о внесении в акты гражданского состояния» лишали мужчину права на традиционно главенствующую роль в семье, предоставляли жене полное материальное и сексуальное самоопределение. Впрочем, можно было обойтись и без регистрации брака, на место которого заступали свободные сексуальные отношения. Это радовало и привлекало особенно мужскую половину. В случае чего, мужчина всегда мог смазать пятки салом, а ребенок по своей природе, как частичка матери, вышедший из ее утробы, оставался с ней. Конечно, были и такие пролетарские пустышки, кто старался избавиться от своего чада любыми путями, не останавливаясь даже перед убийством.

У молодежи новые законы вызвали восторг, опьянение свободой. Выразителями бунтарских настроений стала творческая молодежь, в первую очередь представители футуризма. В «Манифесте женщины-футуристки» французская поэтесса Валентина де Сен-Пуан требовала: «Довольно женщин, творящих детей только для себя… Довольно женщин-спрутов очага, чьи щупальца изнуряют кровь мужчин и малокровят детей». Что взамен? Разрушение оков семьи, полная свобода отношений между полами и похоть — как выразитель этой свободы. В «Футуристическом манифесте похоти» она же, эпатируя обывателей, поет гимн похоти: «Похоть — сила, так как она утончает дух, обжигая смущение тел… Похоть — сила. Так как она убивает слабых и воспламеняет сильных, помогая отбору».

Но если западные футуристы призывали к революции быта, то российские футуристы стремились ее осуществить. Их прокламации предваряли сексуальную революцию и обжигали российских обывателей: «Мы — новые Колумбы. Мы — гениальные возбудители. Мы семена нового человечества. Мы требуем от заплывшего жиром буржуазного общества отмены всех предрассудков. Отныне нет добродетели. Семья, общественные приличия, браки отменяются. Мы этого требуем. Человек — мужчина и женщина — должен быть голым и свободным. Половые отношения есть достояние общества».

Революция, казалось, сняла все запреты по уничтожению буржуазного быта и строительству нового. Лидер футуризма В. Маяковский констатировал: «Мы боролись со старым бытом. Мы будем бороться с остатками этого быта сегодня». Расхожим стал термин «футуризм жизни» и его лозунги с упоением поддерживала молодежь. В Москве, Петрограде, Казани шокировало оригинальностью общество «Долой стыд». Его члены разгуливали по улицам нагишом, иногда только с лентой «Долой стыд» через плечо.

Вот как описывал одну из таких демонстраций, работавший в Москве немецкий журналист Х. Кникерборгер: «Бесстыжие» промаршировали, остановились на площади, и один из самых горластых из них обратился с горячей речью к толпе. Стыд, заявил он, есть самый худший бич, доставшийся от царской эпохи. Кто, спрашивал он, не страдал от чувства скромности? Кто не съеживался от страха, подвергая свое тело случайному пристальному взгляду публики? Мы, кричал он, уничтожили это чувство в нас! Посмотрите на нас, призывал он, и увидите свободных мужчин и женщин, истинных пролетариев, сбросивших оковы символов буржуазных предрассудков.

Для советских властей, объявивших о полной и безусловной свободе рабочего класса, было неудобно запретить такую безобидную демонстрацию этой свободы как желание появляться на публике без одежды. При обнаженности классовые различия исчезают. Рабочие, крестьяне, конторские работники становятся вдруг просто людьми. Это в краткой форме излагает, но еще не реализует главную цель советских революционеров. Вот почему движение культуры обнаженности было так действенно, хотя и слабо пропагандировалось в Советском Союзе, что сейчас этим летом, на каждой его реке, на берегах всех его озер и морей, буквально миллионы мужчин и женщин плавали и загорали под солнцем без одежды, естественно, как-будто по-другому и не могло, и быть.

Советское правительство имело другую очень серьезную причину, самую важную причину, чтобы не желать отговаривать сторонников культуры обнаженности. Она должна была быть замечена всяким, кто когда-либо посещал собрания сторонников обнаженности в любой стране — наиболее радикальное уравнительное действие, которое может быть предпринято человечеством — снимание одежды. Насколько социальное положение, профессиональная принадлежность, основополагающее чувство индивидуальности зависят от одежды, которая может быть снята среди толпы незнакомцев. Стандарт оценки немедленно изменяется.

Власти колебались. Это не было особым плюсом для пропаганды большевизма. У мира уже достаточно было ложных представлений о коммунистической революции и без излишнего представления о том, что окоченевшая русская нация ходит голой в бреду сумасшествия. Тем более что старая коммунистическая гвардия имела многочисленные черты пуритан, которые рассматривали эти шалости с таким же изумлением, как если бы это случилось с обычными не коммунистическими людьми.

Однако, ни декреты Советской власти, ни попытки творческой молодежи внедрить новый быт, не смогли изменить психическую структуру большинства людей — привязанность к семейному очагу. По мере становления тоталитарного общества акценты смещаются в пользу крепкой советской семьи. В понятие свободной любви вносится новое содержание.«…Свободная любовь в Советском Союзе — это не какое-то необузданное дикое прожигание жизни, а идеальная связь двух свободных людей, любящих друг друга в условиях независимости», — разъяснял директор Института социальной гигиены в Москве Баткис.

* * *

Аргументы были услышаны. Тем более что юридическое упразднение семьи не привело к ее фактическому уничтожению. Правда, семья не осталась в стороне от всеобщей политизации жизни. Лозунг «Свобода Эросу» уступил место утверждению «Частная жизнь мешает классовой борьбе, поэтому частной жизни не существует». Народный комиссар здравоохранения, пытаясь объяснить поворот в сексуальной политике, взывал к молодежи: «Вы должны отказывать себе в удовольствиях, потому что они вредно сказываются на вашей главной цели — учебе, на намерении стать активными участниками строительства новой жизни… Государство пока еще слишком бедно, чтобы взять на себя материальную помощь вам, воспитание детей и обеспечение родителей. Поэтому наш совет — воздержание». Официальным идеологом новой государственной политики выступил доктор А.Б.Залкинд, рассматривающий взаимоотношения полов с классовой, партийной позиции. Он вывел «12 половых запретов революционного пролетариата», следовать которым должны были все сознательные члены общества. Изменение официального курса по отношению к семье нашло отражение в партийной прессе. Газета «Правда» объявляла семью «серьезным и большим делом», писала, что «плохой отец семейства не может быть хорошим советским гражданином».

Если в 1920-е годы свободные сексуальные отношения преподносились как протест против, якобы, отжившего свой век буржуазного брака, то в 30-е годы с возрастанием роли семьи, из жизни советских людей также энергично изгонялась не только «свободная любовь», но и безбрачие.

Следует добавить, что эти изменения стали возможны, только после переселения главного идеолога Ленина в Мавзолей, на вечные времена, который пытался любыми путями загнать русских в угол, где бы они без воздуха задохнулись. Сталин отверг Тору своего предшественника Бланка, а его, самого преданного единомышленника Бронштейна — Троцкого, изгнал из страны, как заклятого врага русской нации.

72

Неизвестно, по какой причине Ленин назвал интеллигенцию говном. Он причин не объяснял, а мы можем строить только догадки. По всей вероятности русская интеллигенция витала в облаках, страдала слепотой и неумением предвидеть, что если курице отрубить голову, то наступит последствие: она тут же закончит свою жизнь. Русская интеллигенция, начиная с с 19 века, активно тащила Россию в пропасть.

Постепенно страна покрылась густой сетью террористических актов от убийства царей, министров, чиновников самого низкого ранга и к 1910 году количество терактов и грабежей достигло внушительной цифры — 19 957. Это всего за один год.

В том же десятом году был убит великий реформатор России Столыпин.

И общество, и государственные структуры как-то вяло и терпимо относились к убийцам.

Но даже не это главное. Главное то, что в любом теракте, в любых воплях по части равенства и братства принимали участие люди интеллигентного происхождения. Таким образом, терроризм интеллигенции незадолго до революции стал модным. Даже девушки бросились убивать. Верочка Засулич стреляла в генерала Трепова и была оправдана судом присяжных.

Русская интеллигенция принимала активное участие в подготовке и проведения Октябрьского переворота, а когда ее бортанули и назвали оскорбительным словом говно, не выказала никакого сопротивления большевистскому высокомерию. Выходит, что она заслужила эту позорную пренебрежительную кличку из уст гробокопателя Ленина.

Гнилая русская интеллигенция имеет глубокие исторические корни. Соблазну поддались и те интеллигенты, кто бесился от жиру. Это Герцен, это Пестель, Радищев и русские меценаты, что спонсировали большевиков. Все они, конечно же, хотели добра людям, не подозревая, что их желания превратятся в потоки крови, что сами они будут изгнаны из страны, а те, кому посчастливилось остаться, будут уничтожены обозленными гопниками по команде якобинца Ленина-Бланка.

До 17 года террористов было много, среди них были убийцы и террористы, и просто нытики типа еврея Герцена, (Гааг) Александр Иванович (1812–1870) жившего далеко от Родины и поливавшего ее грязью.

Я несколько негативно отношусь к ним только потому, что при советской власти, любой убийца, типа Каляева, представлялся как герой, как выдающаяся историческая личность, а то, что эта историческая личность была дурно пахнущим дерьмом, не говорилось. Так, к примеру, декабристы- террористы были великими сынами русского народа, борющимися с тиранией.

Довольно сомнительными и неприятными личностями глядят на нас сегодня два русских мужика: Михаил Бакунин и Дмитрий Каракозов. В 26 лет Каракозов был повешен за то, что стрелял в царя Александра Второго. Вот весь его подвиг. Потом были Софья Перовская, организовавшая покушение на Александра Второго, и Вера Засулич, террористка, попавшая на прием к генералу Трепову и в упор застрелившая градоначальника…, а суд присяжных оправдал ее. Это лишь указывало на то, что русское общество того времени совершенно потеряло ориентацию и готово было допустить массовые расстрелы тех кто служил России. Оно перепутало террориста и госслужащего. Это и было незаметное начало конца. У большевиков — террористов был хороший материал для околпачивания гопников в будущем.

Русская полиция уже почти решила все вопросы экстрадиции террориста Гартмана, но на его защиту бросилась вся еврейская диаспора, даже Виктор Гюго, а потом и сам Мордыхай Леви (Маркс), стеной стали за Гартмана и Гартмана отпустили, после чего он благополучно уехал в Лондон.

Именно русская интеллигенция, начиная с Добролюбова и Чернышевского, звавшего Русь к топору, постепенно шаг за шагом подводила русское общество к революции, развращая его духовно и морально. Чего не хватало этим бездельникам? свободы? свобода у них была; сытого стола? стол был. В умы, которые не могли найти применения, закрадывалась гнильца, которая просилась наружу, и каждый хозяин этой гнильцы считал себя пророком и выдавал бредовые идеи за истину в последней инстанции, начиная с иудея Герцена.

В советское время Герцен, Добролюбов и Чернышевский считались пророками- предшественниками раввина Ленина-Бланка, а теперь о них никто не вспоминает с восторгом, а если вспоминает, то с презрением, как неудавшихся глашатаев всеобщего счастья.

В десятые годы двадцатого века к революции 1905 года интеллигенция уже разложилась как физически, так и духовно.

Февральская революция 17 года − это революция полного морального разложения интеллигенции. Грибок этой революции поразил и верхи, начиная от офицера царской армии и кончая родственниками российского престола.

Интеллигенция добилась отречения царя. Трехсотлетняя династия Романовых пала. Появилась возможность сплетничать о царской семье. Столица России долгое время жила этими сплетнями, словно она превратилась в цыганский табор. Царице стали заглядывать под юбку и видеть там Григория Распутина, а от солдат, охранявших семью в Царском Селе, и вставлявших штык в спицы велосипеда, на котором катался царь, приходили в восторг. Каждый интеллигент-революционер считал своим долгом плюнуть в миску с супом, из которой хлебал царь.

Дамы в шляпках дежурили у входа в Учредительное собрание, в котором, как правило, царил содом. На революции буквально помешались. Царская семья поняла, что ей лучше уехать в Англию к родственникам английского двора, но там родственники-интеллигенты отказали им в убежище.

73

Почти все страницы этой части книги посвящены вождю несостоявшийся мировой революции русскому еврею Ленину, а ведь был и второй вождь еврей Бронштейн — Троцкий, практически равнозначный Ленину в смысле жестокости, решению стратегических направлений при захвате власти. Он сделал много для сохранения и упрочения власти, захваченной большевиками и незаслуженно забытый, и даже преданный анафеме Иосифом Сталиным. Вслед за этим покорные, слабоумные советские профессора, доктора лженаук, загнали Троцкого совсем уж в подворотню, сделали его предателем и даже ввели в сталинское учение о новом направлении в советской истории «троцкизме». О выдуманном эфемерном троцкизмы были напечатаны сотни томов, присвоены тысячи званий вчерашним гопникам профессоров, академиков, а Иосиф только потирал усы от удовольствия. Его главный соперник на царское кресло был не только устранен, но и разложен на лопатки, проклят советским народом на все времена, а затем и убит топором.

А между тем, все, кому советская власть дороже матери родной, должны благодарить не одного, а двух евреев Ульянова Бланка Ленина и Бронштейна Троцкого за блага, данные ими всем гопниками и всему пролетариату независимо от национальной принадлежности. Эти два человека, один маленький, щупленький, шепелявый, с бородкой, приподнятой кверху, а второй рослый, широкий в плечах, с хищным орлиным взором, в глазах которого сверкают острые наконечники ненависти и решительности, шагал по трупам русских бесхвостых обезьян, называемых почему-то людьми в единственном направлении — к вершинам власти.

Столь разные по внешнему виду, они одинаково заболели мировой революцией и были совершенно уверены в достижении этой цели, даже если на алтарь кровавой затеи будет положена жизнь половины человечества. Они оба отрицали честь, совесть, порядочность, гуманное отношение к человеку, веру в бога, в семью, как ячейку общества, они за низложение общественных устоев, которые вырабатывались на протяжении тысячелетий. Они немыслимы друг без друга, как чаепитие без воды. Ленин все время переодевается в женское платье, философски относится к своей очевидной трусости, он любил свой кабинет и во время междоусобной Гражданской войны, никуда не уезжал, будучи уверен, что его кабинет самый надежный бункер, а Троцкий — организатор Красной армии, все время на полях сражений, с риском быть раненым или убитым. Троцкий долго не мог расстаться с идеей полного уничтожения русских, а свободную территорию заселить евреями. Но все равно он был везунчик.

В советском союзе мало кто знал Янкеля Шиффа, «крупнейшего банкира из-за океана». Именно он — Янкель Шифф, член американского еврейского лобби, в 1917 году оплатил переброску из Америки в Россию группы из 275 шовинистически настроенных еврейских революционеров во главе с Троцким (Бронштейном) и напихал ему полные сумки долларов для Октябрьского переворота в России. Этот же сионист Шифф, глава нью-йоркского финансового мира, стеной встал, чтобы истекающая кровью Россия в Первой мировой войне не получила американских кредитов. Это была мощная поддержка мало кому известного дотоле плечистого, амбициозного еврея Бронштейна, изнывавшего от безделья и не предполагавшего о таком сказочном взлете на политической арене. При личной встречи Бронштейна с Яковым Шиффом, последний был очень любезен и говорлив.

— Лейба, брат, я должен признать, что Россия оказала неоценимую помощь в борьбе за независимость США от Англии, и мы, сам понимаешь, в долгу. Это огромный долг перед Россией. Вот почему возникла необходимость ликвидации русского царя Николая второго. Нет Николая — некому отдавать долги, нет России, нет конкурента, пусть даже на другом континенте. Нам нравится твое утверждение о ликвидации белых бесхвостых обезьянах. Давите их как мух, — заключил свою тираду Шифф.

— Я могу еще расширить свой постулат, он будет жестким, более беспощадным и мучительным. Сначала отрубаем язык, потом пальцы на руках и на ногах, потом ноги по колено, потом рассекаем живот пополам, вытаскиваем кишки и обматываем шею и только потом отрезаем голову, — широко улыбаясь, произнес Троцкий.

— Достаточно Лейба. Царь и его ликвидация дорого стоит. Прощай, отправляйся в эту дикую страну. Немедленно.

* * *

Лейба появился в Петрограде неожиданно, и Ленин долго щурил глаза, прежде чем принять его в свою команду, но два миллиона долларов сыграли свою роль. Вскоре Бронштейн стал другом Ульянова-Бланка, а затем и вторым человеком в ленинской банде.

Ленин теоретик бредовых марксистских идей, которым суждено было превратиться в реальность на непродолжительное время, он отменный революционер якобинец, никогда не принимавший участия даже в рабочих стачках, а Троцкий — военный министр, маршал, генералиссимус, победитель в Гражданской войне, нигде не учившийся военному делу. Впрочем, среди красных командиров ни у кого не было военного образования, ни Ворошилов ни Фрунзе в царской армии не служили вообще, а генералиссимус Сталин даже был признан негодным к военной службе из-за сломанной в детстве руки, которая срослась неправильно.

Пролетарии до сих пор считают его военным гением. Это все равно, что признать слесаря четвертого разряда выдающимся скрипачом, хотя он никогда в своей жизни не держал скрипку в руках. Что такое полк, дивизия, диспозиция, окружение, картечь, агат, базальт, комдив Троцкий, никогда не слышал, и не имел о том ни малейшего понятия.

И у Ленина и у Троцкого были редкие качества, присущие только дутым гениям. Прежде всего это пещерная жестокость, словоблудие и неподражаемый энтузиазм. Обладая этими качествами, не было необходимости учиться военному делу Троцкому или искусству управлять государством Ленину.

Лейба Бронштейн — Лев Троцкий загадочная личность. Правда, его биография так похожа на остальных партийных ортодоксов, как две капли воды и останавливаться на ней просто нет смысла, поскольку она хорошо представлена в многочисленных статьях в интернете. Он, пожалуй, отличался от своих однокашников тем, что его отовсюду изгоняли из любой страны, а туда, куда он намеревался прибыть, не впускали. Он, как и Ленин — сварливый и склочный еврей.

То, что он не так давно вернулся из Америки и как по мановению волшебной палочки, стал вторым человеком в революционном штабе Ленина, наводит на мысль о связях Троцкого с американским еврейским лобби, снабдившим его деньгами. С чего бы это? Ведь до приезда его в Петроград, Ленин называл Троцкого всякими похабными словами, ему и в голову не могло прийти, что они станут неразлучными друзьями, что Троцкий окажет неоценимую заслугу в захвате власти, но и поможет Ленину удержать эту власть. Если ответить на эту загадку простым языком, можно констатировать: евреи ссорятся — значит: мирятся. На самом же деле, историкам надо бы искать тропинку в Америку, ведущую к богатому еврейскому лобби в американском конгрессе, где можно найти простой ответ: а, может, октябрьская революция — продукт американского жидо-масонского лобби.

Говорить о победах и поражениях Троцкого как главнокомандующего слишком долго и нудно. Победы Троцкого это победы над русским народом, над его элитой — интеллигенцией, это победы русской голи над имущими. Неимущие в бешеном темпе вырезали имущих, чтоб занять их дома, завладеть их имуществом нажитым упорным трудом.

Командарм им показывал пример. И не только это. Он ввел жесткую дисциплину в Красной армии. Его и любили и боялись, как огня. Если каратели сами оказывались в дерьме, если случались провалы, если кто-то пытался качать свои права, командарм вихрем мчался в эту дивизию и приказывал построить смутьянов в одну шеренгу и лично расстреливал каждого десятого красноармейца. Это был хороший метод воспитания в ленинском духе.

Первоначальному взлету Троцкого способствовало много переплетающихся обстоятельств. Если он завалил заключение Брестского мира с Германией и был отстранён от дел, то он тут же сориентировался и на съезде партии, на котором Ленин грозил подать в отставку, если съезд не утвердит все пункты унизительного Брестского мира, предложенного Германией, он Троцкий принял сторону Ленина. Точнее он: ни нашим, ни вашим, что обеспечило Ленину большинство. Необходимость подавать в отставку отпала. Ленин тут же вернул ему высокую должность в знак благодарности.

7 декабря 1918 года Совнарком выпускает декрет о мобилизации бывших царских офицеров и унтер-офицеров. Только за один период с 15 декабря 1918 года по 15 января 1919 года было мобилизовано 4302 бывших офицера и 7621 бывших унтер-офицера, тогда как курсы «красных командиров» выпустили за это время всего лишь 1341 человека. В Красной армии служило 75 тыс. бывших царских офицеров, в том числе, 775 бывших генералов и 1726 бывших офицеров Генштаба. В Красной армии служили даже два бывших царских военных министра Поливанов и Шуваев.

Троцкий, будучи дилетантом в военных вопросах, тем не менее, добросовестно исполнял несколько важных функций: разрешал конфликты между красными генералами, обеспечивал выполнение ими распоряжений центра. Он разъезжал на своем поезде по фронтам, оценивал положение на местах и быстро принимал радикальные меры. Обычно это были расстрелы красноармейцев перед строем. Наряду с карательными мерами в своей деятельности он широко использовал демагогию, иногда довольно удачно.

Троцкий два с лишним года провел в поезде. Это был своего рода его штаб, кстати довольно мобильный, дающий возможность командарму бывать на местах в различных местностях, на фронтах, изучать обстановку на месте и тут же принимать меры.

В составе поезда имелась собственная охрана из 30 латышей, броневик, пулемётный отряд численностью в 21 человек, 5 мотоциклистов, 18 матросов, 9 кавалеристов, агитационный отряд в 37 человек, несколько автомобилей, свой собственный ревтрибунал. В общей сложности в штате поезда насчитывалось 231 человек. В поезде издавалась своя собственная походная газета «В пути», имелись даже собственный оркестр и самолёт, а для персонала поезда была разработана собственная униформа с особым отличительным знаком. В поезде работали: секретариат, типография, телеграфная станция, радио, электрическая станция, библиотека, гараж и баня. Поезд был так тяжел, что шел с двумя паровозами. Потом пришлось разбить его на два поезда. Когда обстоятельства вынуждали дольше стоять на каком-нибудь участке фронта, один из паровозов выполнял обязанности курьера. Другой всегда стоял под парами. Фронт был подвижный, и с ним шутить нельзя было.

Когда на командарма стали поступать жалобы Ленину, что он расстреливает своих и не только офицеров, но и рядовых по всякому поводу и без повода, против Троцкого выступили его однокашники по Политбюро.

— Батенька, — как-то сказал Ленин Троцкому после одного из партийных форумов, на котором тот подвергся критике граничащий с похвалой, — я тебе заготовил документ с моей личной подписью. Ты храни его как зеницу ока. Мало ли что может произойти с вождем мировой революции, а документ, он есть документ, а не х. собачий. Садить, батенька и прочти про себя, а я пока обматерю Баилих Мандельштама, то бишь Луначарского.

«Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело — Ленин».

Окрыленный поддержкой могущественного революционера Ленина, Троцкий умчался в самое логово красного террора, унесшего уже несколько миллионов русских бесхвостых обезьян. Знаменитый поезд с пушками, пулеметами и другим вооружением и латышскими головорезами его уже ждал на Дону. Дон сейчас пылал в огне: горели села вместе с жителями, заколоченными в домах, национализировали скот, свирепствовали грабежи. И вместе с тем каратели периодически расслаблялись, устраивали пьянки-гулянки, отлавливали молодых казачек, насиловали и только потом лишали их жизни.

Именно в это время их, пьяных, окружали казаки и поголовно уничтожали, как озлобленных раненых зверей.

Командарм примчался, сел на поезд и стал объезжать полки карателей. Это был ужас не лучше казачьих мстителей: красноармейцев выстраивали, и каждый десятый по счету получал пулю в лоб лично от командарма Троцкого, великого революционера. Порядок, дисциплина в стане красных карателей были восстановлены в течение нескольких дней.

Троцкий даже не сообщал об этом Ленину. Такой метод воспитания в пролетарском духе значил для него не больше, чем выкурить сигарету.

Надо признать: Лейба был не только головорезом, но и бесстрашным человеком. Ленин был трусом, но оказался хитрее Бронштейна, он избегал конфликтов с ближайшим окружением, читал им мораль, жаловался на них, но не больше. Троцкий настолько возомнил себя могущественным, что это стало бросаться в глаза однокашников, а учитывая кавказскую хитрость и лукавство Иосифа Джугашвили, который видел себя в кресле Ленина, как только тот отправится в коммунистический рай, могущество Троцкого не возрастало, а стало пошатываться. И в этом он сам виноват.

Заслуги Троцкого перед пролетариатом, перед теми, кто до переворота был никем, ничем, трудно переоценить. Он обладал даром обращать ложь в истину, демагогию в пророчество, изуверские методы воспитания во благо тех, кто получил пулю в грудь в качестве революционного подарка.

Стоит ли удивляться лжи, когда сами отцы советской империи Ленин и Троцкий были мировыми лжецами, а мы эту ложь принимали за истину? Вся коммунистическая система целых 70 лет держалась на лжи, а потом лопнула, как мыльный пузырь.

Наряду с жесткими мерами Троцкий часто стрелял словами, речами, они были убедительны и приходились по душе слушателям. Однажды он вывел красноармейца из толпы и сказал:

— Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода — тебе и мне. Её дали нам большевики [показывает в сторону, где установлена советская власть]. А вот оттуда [выбрасывает руку в противоположную сторону] сегодня могут прийти белые офицеры и помещики, чтобы снова превратить нас в рабов!

11 октября 1918 года Троцкий приехал в расположение 9-й армии Южного фронта, и посетил лазарет, где пожелал каждому раненому бойцу скорейшего выздоровления, и лично выдал им подарки от имени ВЦИК. Когда последнему больному подарка не хватило, он снял с руки собственные часы и подарил раненому.

Но, чтоб не обижать память о Троцком, расскажем об одном эпизоде его крупного поражения, оно было такого масштаба, что коснулось и Ленина и всего мирового еврейского заговора поработить весь мир.

Окрыленный успехами красных комиссаров в братоубийственной гражданской войне, стратег Ленин решил помочь западному пролетариату освободиться от ига капитализма силой оружия. Вооружив русских бесхвостых обезьян, которые все еще назывались людьми, но уже были рабами, он решил сначала сделать Польшу плацдармом, а затем освободить всю западную Европу от проклятых капиталистов. Вот тебе и мировая революция.

«Освобождать» Польшу было поручено двум фронтам — Южному и Западному. Командующим Южным фронтом был назначен Егоров и полпред Сталин, а Западным Тухачевский и наблюдатель, а фактически руководитель Троцкий. Сталин ратовал за освобождения Львова в первую очередь, а Троцкий хотел освободить Варшаву. Тем более его войска уже были в 50 километрах от Варшавы. Казалось: несколько часов, и Варшава падет.

Ещё в июле 1920 года в большевистских верхах царили самые радужные настроения: польская армия отступала со скоростью 15 километров в день, Красная Армия везла в своём обозе про большевистское правительство, так называемый Польский ревком который 16 августа вот-вот освободит Варшаву, рассчитывая быть в ней через несколько часов.

Польша фактически находилась на грани изоляции: Германия и Чехословакия отказались разрешить транзит через свою территорию вооружений для польской армии, кроме того, англо-французские поставки и так были довольно скромными, а британские докеры подняли забастовку, заблокировав отправку боеприпасов в Польшу.

2 августа 1920 года высшее военно-политическое руководство в лице Политбюро ЦК РКП(б) принимает решение, проигнорировав инициативу Сталина, развить наступление не на Львов, а на Варшаву. Частям Юго-Западного фронта было предписано прибыть на усиление наступающего на Варшаву Западного фронта Тухачевского. Сталинский план взятия Львова, таким образом, становился не реализуемым без перебрасываемых на Варшаву сил Первой конной армии Будённого и пехотинцев Егорова.

14 августа Троцкий приказал наступающим войскам немедленно взять Варшаву. Большевистские лидеры рассчитывали в самое ближайшее время советизировать Польшу по советскому образцу, и преобразовать её в плацдарм для разрушения Версальского мира, и «экспорта революции» в Западную Европу.

Неудачная попытка советизации Польши стала первым серьёзным ударом по большевистским планам немедленной «мировой революции». Вопреки всем расчётам Ленина, польское население восприняло наступающие красноармейские части не как освободителей от «классового гнёта» «эксплуататоров», а, наоборот, как иностранных агрессоров. В глазах тех самых польских рабочих и крестьян, к которым обращалась большевистская пропаганда, сами большевики получили стойкий образ продолжателей дела традиционного «русского империализма», нимало не способствовавшего уничтожению польской государственности. Таким образом, поляки предпочли мыслить в национальных категориях вместо классовых.

Вдобавок ко всему обстоятельства наступления на Варшаву послужили для Сталина и Троцкого поводом для очередного «сведения счётов». Троцкий обвинил Сталина в саботаже приказов руководства. Опираясь на своих сторонников — командующего Юго-Западным фронтом Егорова главкома Каменева.

Сталин в течение почти трёх недель затягивал переброску наступающих на Львов сил Юго-Западного фронта на помощь войскам наступающего на Варшаву Тухачевского. Тогда как соответствующее постановление Политбюро было принято ещё 2 августа, главком Каменев отдал соответствующий приказ только 11 августа. Однако, Егоров и Сталин этот приказ проигнорировали, и передислокация измотанных в безуспешных боях за Львов частей Юго-Западного фронта началась только 20 августа. Результатом стало образование между двумя фронтами «бреши», где «фронт длиной в 100 км держали всего 6600 человек».

16 августа началось польское контрнаступление, в том числе и в образовавшуюся «брешь». 17–18 августа Красная армия начала отступление, закончившиеся полным разгромом.

В советской историографии утверждалось следующее:

Наступление красных войск на западном фронте, в сторону Варшавы, проходило — по вине Троцкого и Тухачевского — совершенно не организовано. Войскам не давали закреплять завоеванных позиций, передовые части были заведены слишком далеко вперед, резервы и боеприпасы оставлены далеко в тылу, передовые части без боеприпасов, без резервов, линия фронта была удлинена до бесконечности и был облегчен прорыв фронта. Вследствие всего этого, когда небольшая группа польских войск прорвала наш западный фронт в одном из его пунктов, наши войска, оставшиеся без боеприпасов, вынуждены были отступить. Что касается войск южного фронта, стоявших у ворот Львова и теснивших там поляков, то этим войскам Троцкий запретил взять Львов. Он приказал им перебросить конную армию, то есть главную силу южного фронта, далеко на северо-восток, будто бы на помощь западному фронту, хотя не трудно было понять, что взятие Львова было бы единственно-возможной и лучшей помощью западному фронту. Но вывод конной армии из состава южного фронта и отход её от Львова означали на деле отступление наших войск также и на южном фронте. Таким образом, вредительским приказом Троцкого было навязано войскам нашего южного фронта не понятное и ни на чём не основанное отступление, — на радость польским панам.

Указанный инцидент стал поводом для дальнейшего развития личной ссоры между Троцким и Сталиным.

Вместе с тем истинные причины так называемого «чуда на Висле», по мнению одного исследователя (Ричарда Пайпса) гораздо шире: «Ленину пришлось столкнуться с различиями в политической культуре Польши и России, так же как и с трудностью расшевелить примитивные анархистские побуждения в иначе устроенном, более западном окружении. Ни польские рабочие, ни польские крестьяне не откликались с готовностью на призыв убивать и грабить. Даже, напротив: перед лицом иностранного нашествия поляки объединились, несмотря на сословное расслоение. К полному изумлению Красной Армии, ей пришлось столкнуться с неприязненным отношением польских рабочих и обороняться от партизанских отрядов». Кроме того, силы обеих сторон фактически были равны, хотя оценки их точного количества в польских и в советских источниках и отличаются в несколько раз. Польская армия была создана при помощи французских инструкторов, и на тот момент представляла собой боеготовую силу.

С началом в 1920-е годы ожесточённой борьбы за власть внутри ВКП(б) оказалось, что Троцкий успел создать себе таким образом немало врагов. На пленуме ЦК ВКП(б) в 1927 году Ворошилов прямо обвинил Троцкого в чрезмерной приверженности расстрелам, в том числе расстрелам «заслуженных коммунистов», после чего состоялся показательный диалог:

Троцкий: Вы лжете совершенно сознательно, как бесчестный каналья, когда говорите, что я расстреливал коммунистов!

Ворошилов: Сами вы каналья и отъявленный враг нашей партии!

(голос): Призвать к порядку. Канальями называют.

(другой голос): Какие канальи здесь?

Ворошилов: Ладно, чёрт с ним.

Троцкий: Что же, меня будут обвинять, что я расстреливал коммунистов, а я буду молчать?

Подвойский: Вы расстреливали коммунистов. Я список расстрелянных представлю.

* * *

Снятию Троцкого в январе 1925 года с ключевого поста Председателя рев воен совета предшествовала долгая и напряжённая кулуарная борьба в течение 1923–1924 годов. Как известно, Троцкий был изгнан из страны, ему позволили взять с собой не только бланки паспортов, но и чемоданы с награбленным золотом. Супруга Троцкого упаковала 16 норковых шуб, десять позолоченных сервизов и 50 пар заграничной обуви. Еще совсем недавно считавшийся вторым человеком после Ленина, Троцкий со своим награбленным добром, которого могло бы хватить на двести лет, поселился в Мексике и начал строчить никому ненужные талмуды, подражая Ленину. В этих талмудах Сталин выглядел не лучшим образом. Возможно, это и привело его к преждевременной гибели. В 1940 году он получил смертельный удар в голову топором в районе затылка в Мексике. Это был его близкий человек, который однажды зашел в его кабинет в верхней одежде и почему-то решил обойти со спины, чтоб пожать руку. Вытащив топор с короткой ручкой, он нанес смертельный удар сидящему и пишущему шефу вместо рукопожатия. Сталинские соколы хорошо заплатили убийце, получив почетное задание от самого вождя народов Сталина.

С Троцкого и началась резня членов Ленинского Политбюро, закончившаяся 37 годом. Есть мнение, что Сталин замыслил покончить и с раввином Лениным, назвав его немецким шпионом, но передумал.

74

«Весь мир страдает от ростовщичества евреев, их монополий и надувательств. Они кинули много несчастных людей в состояние нищеты, особенно крестьян, рабочих и бедняков. Избранным народом нации являются настоящие жители данной страны и члены другой, иммигрирующей расы или нации в такой стране должны быть рассматриваемые, как пользующиеся только правами гостей. Правовые и законодательные установления учреждаются гражданами данной страны, но не кучкой иностранцев, которые оказались оснащенными чудовищными дозами лени и бедным словарем, движимые сильными страстями и парой жадных глаз.

Папа КЛИМЕНТ VIII /1592 — 1605 гг./

Мордыхай Леви (К. Мркс), Фридрих Энгельс, бесспорно умные и талантливые евреи, но можем ли мы, менее талантливые, русские, бесхвостые, задать самим себе вопрос: а могут ли «гении» ошибаться? Мы нарочито опустим имя Ленина лишь потому, что не он разрабатывал этот мало значащий, но очень коварный постулат ничейности на средства производства, на землю, фабрики, заводы и даже городские бани. Ленин взял эту ничейность у своих сородичей и придал этой еврейской мудрости азиатскую жестокость, в результате чего ничейность + плюс жестокость получилась коммунистическая гидра под названием коммунизм.

Эта стратегическая ошибка очень умных евреев привела к краху их учение, которое казалось вечным.

Советские люди трудились на ничейной земле, они как рабы Древнего Рима не имели права положить в свой карман несколько клубней картофеля, чтобы сварить себе похлебку дома на ужин. Крестьяне прятали колоски за пазуху, убирая зерновые на ничейном поле, потому что впереди была зима, а того что им выделяли рабовладельцы (председатели колхозов) на трудодни, явно не хватало, чтоб перезимовать зиму. Эти колоски собирались с дрожью в коленях, потому что если их кто-то заметил и донес, гуманный советский суд, а то просто знаменитые тройки, отправляли расхитителей народного добра по ленинским местам, обычно расположенным в Сибири на десять лет для перевоспитания. Нельзя, дескать, расхищать социалистическую собственность, которая принадлежит…народу.

Когда главный колхозник страны, отец всех советских рабов Сталин, отправился на вечный покой, гуманная статья о расхитителях социалистической собственности, перестала работать, тогда уже начался грабеж, а точнее повальное воровство при сборе урожая, хотя это нельзя назвать воровством: крепостные брали то, что им принадлежало по природе. Ели человек родился на этой земле, ему сам Господь дает землю во временное пользование, а потом это количество суживается до двух квадратных метров.

А трудиться на ничейной земле нет никакого стимула. Так оно и выходило: после сбора урожая в полях валялись горы пшеницы прямо под открытым небом. Сначала этот урожай поедали птицы, затем, осенью, начинались проливные дожди, открытые стога пшеницы намокали, урожай покрывался плесенью, а к весне не гож был даже для посева. Крепостники, именуемые слугами народа, закупали зерно у загнивающих капиталистов за золото. Надо к этому добавить, что крепостные крестьяне не справлялись с уборкой зерновых. Партия направляла на помощь рабочий класс, студентов, врачей, работников сферы обслуживания и даже школьников и прочий люд, который тоже где-то трудился, спустя рукава. И это далеко не все о сельском хозяйстве. На фабриках и заводах было то же самое, но, правда, не в таком уродливом виде. Мощная партийная пропаганда о передовиках, стахановцах, о строительстве светлого будущего, приносила определенные плоды.

И, тем не менее, руководству приходилось ставить рабочий класс в ограниченные, жесткие условия. Каждый член славного рабочего класса должен был трудиться на благо Родины, каждый раб зарабатывал ровно столько, чтобы не умереть с голоду и не ходить босым на работу в зимнее время. Скажем, покупка выходного костюма для главы семьи было большим событием и чтобы его приобрести, надо было копить всей семьей в течение полугода, как минимум.

До Никиты Хрущева рабочий класс ютился в бараках, либо в многокомнатных квартирах, доставшихся от буржуазных семей, но в каждую комнату селилась семья для коллективного проживания. Обычно в такой многокомнатной квартире, был один туалет и одна кухня.

В этих условиях происходили постоянные ссоры и даже драки, на кухнях воровали друг у друга продукты, у туалетов, опаздывающие на работу, мочились прямо на пол. Вот какое благо своим рабам оставил дедушка Ленин, к которому пролетариат стекался с разных уголков страны бить поклоны. Надо сказать, что сам Ленин на баламутил так, что его духовные рабы коммунисты до сих пор не могут разобраться в его талмудах, которые они считают для себя руководством к действию. Они бережно относятся к духовному наследию. Ни одна запятая не может быть переставлена в противоречивых, сварливых, одно полярных талмудах, из которых лик автора высвечивается в роли политической проститутки, да еще вдобавок смеется над своими рабами.

Судите сами. В своем труде «Государство и революция» созданном накануне государственного переворота, Ленин отрицает государство, как таковое, поскольку государство это нечто иное как орган буржуазного насилия. «Пока есть государство, нет свободы. Когда будет свобода, не будет государства» утверждал Ленин. Ссылаясь на Энгельса, Ленин говорит, что государство когда-нибудь попадет «в музей древностей, рядом с прялкой и бронзовым топором». «По Марксу, — пишет Ленин, — государство есть орган классового господства, орган угнетения одного класса другим…» «Государство и революция», самая влиятельная литературная работа Ленина, стала учебником революции для коммунистов. В ней Ленин занимается двумя вопросами: (1) как осуществить революцию и (2) какое государство основать после революции.

Первую задачу коммунисты поняли. И они ее успешно выполнили. А что касается второй задачи, то тут Ленин, как чеховский хамелеон начал менять свои позиции.

Но если сравнить указания Ленина, относящиеся к строительству послереволюционного государства, с историей советского государства, станет ясным, что нигде ленинизм не был так слаб, как в своих представлениях о природе и функции правительства. Мощное социалистическое государство, растоптавшее мораль, веру в Бога, ликвидировавшее понятия чести и свободы личности, было намного хуже гитлеровского, не уничтожавшего свой собственный народ, не воевавшее с собственным народом. В этом государстве процветала верхушка, партийная элиты, пользовавшаяся всеми благами даже тогда, когда народ умирал от голода. Тут хочется привести пример, дабы не казаться голословным.

Ежедневный продовольственный паек, состоявший в основном из 100–125 гр. хлеба, часто заменялся овсом, пшеницей, рожью, а иногда люди не получали и этого; выдавались даже селедочные головки и не первой свежести сушеная вобла.

У голодающего партийного актива не было сил, чтобы справляться со своими политическими обязанностями. Поэтому в Выборгском райкоме «поднимался вопрос об организации закрытой столовой для работников районных организаций, но единого мнения по этому вопросу не было». Некоторые коммунисты, пишет Шуняков, считали, что актив должен голодать наряду с простыми рабочими, «большинство же рассуждало иначе, полагая, что если мы не будем поддерживать свой передовой актив, то его истощение, а отсюда и неизбежная преждевременная гибель пагубно отразятся на развитии революции, так как, лишившись своих организаторов и руководителей, рабочий класс не сможет быть двигателем революции и строителем нового общества». Вопрос был поставлен перед Лениным.

Ленин выслушал противников привилегированного положения актива и заявил, что они не правы в своих рассуждениях.

Героика личного самопожертвования, из которой они исходят, особенно в настоящих условиях, сугубо мелкобуржуазная, она берет начало от эсеров. Рабочий класс не может идти в авангарде революции, не имея своего актива, своих организаторов. Актив надо беречь и в настоящее время, в пределах имеющихся возможностей, необходимо поддержать его физически. «Закрытую столовую, — сказал Ленин, — надо организовать. Рабочие поймут необходимость этого…» Через несколько дней столовая для районного актива была организована.

Шуняков снова встретился с Лениным в Москве, в сентябре 1918 г. За месяц до того «чрезвычайная тройка», в которую он входил, направила «в распоряжение Петроградской ЧК двух арестованных (пишет Шуняков): «сиятельного» брата «сиятельного» графа Витте (бывшего премьер-министра- В. В.) и Воронина — директора-распорядителя фабрик «Акционерного общества Воронин, Лютч и Чешер». Оба обвинялись в хранении консервов, золотой валюты, ценных бумаг и пр. «Позднее, — пишет Шуняков, — нам сообщили, что, когда рабочие узнали об отправке арестованных в ЧК на Гороховую улицу, они собрались и учинили над ними настоящий самосуд». Шуняков рассказал об этом Ленину. «Особенно понравился Ленину, — вспоминает Шуняков, — мой рассказ о проведенном нами в районе красном терроре и, в частности, о расправе рабочих с «сиятельным» Витте и фабрикантом Ворониным. На мое замечание о нашем недосмотре, результатом чего явился самосуд, Владимир Ильич бросил реплику: «Ну, беды в этом большой не было, ведь рабочие знали, кого и за что они судили! В ходе революции, — сказал он, — такие случаи хотя и нежелательны, но неизбежны».

Отношение Ленина к закрытой столовой для коммунистов было вполне разумным. Его реплика по поводу самосуда показывает практический подход к делу: что было, того не воротишь. Но именно привилегированное положение коммунистов и неограниченный красный террор со стороны рабочих стали той чертой, которая навсегда отделила советскую реальность от провозглашаемого коммунистами идеала.

«Государство и революция» Ленина лежит в музее. Эта книга занимает исключительное положение среди работ Ленина, потому что это не марксистская книга. По мнению Ленина, квинтэссенцией марксизма была классовая борьба, понятие о которой, действительно, лежит в основе учений Маркса и Ленина. Но в «Государстве и революции» не принимается во внимание ни внутренняя, ни международная борьба классов. Пользуясь совершенно утопическим методом, который сам он так поносил прежде, Ленин описал и предписал без государственное общество, не совместимое с реальными условиями ни того времени, ни сегодняшнего дня, или ни пред видимого будущего в России или в других странах. Несмотря на всю ее марксистскую терминологию и цитаты, книга Ленина представляет собой интеллектуальное заблуждение, причуду «твердокаменного» человека, идеологический эквивалент парика и грима, которые он носил, скрываясь под чужим именем, когда писал ее.

Через двадцать месяцев после захвата власти, 11 июля 1919 г., Ленин выступил перед слушателями так называемого «Коммунистического университета им. Свердлова» в Москве с лекцией «О государстве». Теперь у Ленина был опыт государственного деятеля. Что он вынес из этого опыта? Вот как он описывает государство: «Оно всегда было известным аппаратом, который выделялся из общества и состоял из группы людей, занимавшихся только тем или главным образом тем, чтобы управлять. Люди делятся на управляемых и на специалистов по управлению, на тех, которые поднимаются над обществом и которых называют правителями, представителями государства.

* * *

8 ноября, через день после захвата власти, Ленин публично упомянул об Учредительном Собрании как об органе, который один властен решать в международных вопросах. Он был за Учредилку, представлял ее как форму отмирания государства и управления страной всем народом. Выборы в Учредительное собрание были последний демократической формой, за которую ратовали большевики и их вождь Ленин. Но случилось непоправимое. Из 707 место большевики получили 175, явно, обидное меньшинство. Ленин нашел единственно верный выход: он разогнал Учредительное собрание, как реакционную форму правления. Это произошло в ноябре 17 года, когда большевики уже правили Россией.

Украв лозунг у эсеров: земля — крестьянам, Ленин широко использовал этот лозунг, выступая с трибун, но захватив власть, обрезал земельку крепостным по углы, разрешив иметь эту землю только в цветочных горшках.

* * *

Ленин был за свободу после отмирания государства, но он же и лишил свободы, вернее урезал ее до минимума: советский духовный раб имел право только хвалить партию и ее вождей.

Ленин выступал против заключения сепаратного мира с Германией и он же его заключил с унизительными для своей страны последствиями.

История показала, что капитализм, который Ленин уже видел в гробу, был привержен реализму, сумел реформироваться, а он, Ленин, остался в истории всего лишь жалким, догматическим мечтателем, да жестоким убийцей.

Но КПСС сумела сплотить своих рабов в единый кулак, добиться определенных успехов в промышленности и даже победить мощную гитлеровскую армию, положив на алтарь отечества сорок с лишним миллионов жизней. Правда, сколько рабов было потеряно, никого не интересовало: любой (рядовой) советский гражданин значил меньше мухи.

К концу двадцатого века Советский союз уже был мощной империей и мог претендовать на мировое господство…все на костях тех же бесправных рабов, подобно Древнеримской империи, широко использующий рабский труд. Получилось так: государство богатело, а народ нищал и молчал. Местами люди забывали, как пахнет колбаса, местами, как пахнет молоко. В радиусе 500 километров ходики ездили в Москву за колбасой и маслом.

Отмена крепостного права была узаконена только в 1974 году, когда всем гражданам, включая и крепостных крестьян, стали выдавать паспорта.

Но, даже получив паспорт, гражданин не мог выехать за границу: нельзя было допустить, чтоб молчаливые, дисциплинированные, нищие советские люди увидели, как загнивают капиталисты, в какой роскоши купается простой рабочий, служащий или сельский труженик. Вообще контакт с иностранцами был запрещен.

В Москве, столицы социалистического государства можно было встретить любого иностранца, но если вы с ним поговорили, обменялись адресом, к вам ночью могли прийти работники КГБ для беседы. Но такая беседа обычно продолжалась в КПЗ, а потом вас, как шпиона, могли отправить в сталинский ГУЛАГ на перевоспитание.

Однако, как там, за колючей проволокой, загнивают, постепенно становилось известно и общество вопреки мощной пропаганде, в глубокой тайне стало мечтать о том, что пора бы, дескать, и нам начать этот процесс загнивания, поскольку процветание и коммунизм, всего лишь коммунистическая утка, оставленная дедушкой кровавым на вечные коммунистические времена.

Бог знает, сколько бы это продолжалось, если бы не появился реформатор Горбачев. Едва он вдохнул в это мрачное логово каплю свободы, как коммунистическое мрачное, злобное, антинародное, не реформируемое коло старых маразматиков стало распадаться.

Современные ленинцы, а в Российской федерации всего лишь жалкая горстка анти ленинцев, все время вопят: Горбачев развалил Советский союз. Это неправда. Советский союз сам развалился, как карточный домик, потому что КПСС и свобода несовместимы.

Но мы Ленина не можем забыть. Что он сделал, что после себя оставил? Он испугал имущих на западе и прежде всего тех, кто благодаря обычной человеческой жадности, подобно Бальзаковскому герою Гобсеку, умирал на грудах золота в истоптанных башмаках. Капиталисты запада поняли: надо делиться. И это сработало: все становились богатыми, о чем мечтал Ленин, в то время, как советские люди продолжали жить в нищете. Они только в мечтах были богаты.

Простое решение западных капиталистов о том, что надо делиться, поставило крест на эфемерном Коммунизме, он издох, как старый змий. Вечная память этому Коммунизму и его создателям, замешанная на философской улыбке и презрении.

75

Победив, ограбив и разрив великую страну, Ленин понял, что в его руках сосредоточены колоссальные богатства и было бы преступно держать эти богатства в курд. ке и использовать вместо подушки. Расходовать экспроприированное на одежду и питание голодного и голого пролетариата было бы неразумно с точки зрения одного из вариантов несостоявшийся мировой революции. Кто виноват, что такая революция не состоялась? Русский Иван — дурак. Он плохо воевал, да еще гражданскую войну затеял. Совершить мировую революцию вооруженным путем не удается и не удастся, но можно обойти, обхитрить оставшихся капиталистов, подсидеть их, подставить ножку, так сказать, подойти к этому вопросу с другой стороны.

Надо переориентироваться на пролетариат Запада, собрать бедноту, в том числе и американскую в единый кулак и ударить этим кулаком по зубам буржуазии, да так, чтоб не могла оправиться. Они, эти бездельники, ничего не сделают без помощи, без организации, без идеологии, и вправки мозгов. Россия — огромная страна, может прокормить двадцать, тридцать миллионов этой бедноты и не только прокормить, но и одеть достойно. Надо их организовать, пригласить в Москву одеть и хорошо накормить русской икрой. Русский мужик — дурак, он и не знает, что такое икра, пусть посидит на крапиве.

Эти мудрые слова вождя несостоявшийся мировой революции начали воплощаться в жизнь в марте 1919 году в разгар геноцида русского терпеливого народа, который уже начал понимать, какое счастье принес им божок Ленин и некоторые начали возмущаться, и сопротивляться. Но их нещадно избивали и уничтожали. Итак, в 1919 году в первый раз пролетариев других стран созвали в Москву под названием Открытие второго Интернационала. На этот съезд явилось жалкое количество голодранцев, кажется 52 человека и то не со всех стран, как было запланировано. Ленин не на шутку испугался, как бы эта афера не провалилась в тартарары. Но и тут он нашел выход. Делегатов в рваной одежде, босых и голодных, не имеющих средств к нормальному существованию и даже на обратную дорогу, большевики одели во все новенькое и стали кормить, как на убой. Некоторые делегаты не выдерживали и им рассказывали, как совать палец в рот, чтоб избавиться от переедания; их отмыли от западной грязи в царских ваннах и только потом отправили обратно; продемонстрируйте, как русские относятся к западному пролетариату.

Те с радостью поехали и привезли мешки с подарками женам детям, тещам и соседям. И стали собираться обратно в Москву. Количество делегатов увеличилось в тридцать раз.

— Вот так с вами, дураками и надо поступать, — сказал Ленин, почесывая бородку клинышком.

Теперь второй съезд был открыт еще раз. Апфельбаум был избран председателем совета, а Совет то ли избирал, то ли назначал членов совета в расширенном виде. Членов совета было 98 человек, все семьи поселились в Москве с многочисленными детьми и ближайшими родственниками, на что было потрачено до пяти квартир на одного члена и назначено солидное пособие по безработицы на каждого члена семьи. А рядовые члены вернулись в свои страны, два месяца пьянствовали и каждый высоко задрал голову. Местная голь сама стала приходить записываться в члены ленинской партии, чтобы получить королевскую помощь.

На этот бесполезный спектакль уходила незначительная сумма, около 50 миллионов золотых рублей. И это в то время, когда в стране свирепствовал голод, и была в разгаре опустошителная Гражданская война. Во многих местах процветало людоедство, скот был полностью вырезан и умирающие от голода люди ждали, когда начнет расти крапива, чтоб сварить баланду.

Успешное проведение интернационала заставило Ленина обратить внимание на западную молодежь. Их тоже нельзя было обидеть. Их созвали, так же обильно кормили, одевали, а сам Ленин, одетый с иголочки не покидал их ни на один час. Он выступал перед будущими комсомольцами с длинными непонятными речами, и они его слушали, решительно ничего не понимая о чем он так бестолково долдонит.

Жалкие пока по численности коммунисты интернационала это будущие члены мощных коммунистических партий прдставляли собой нечто в виде червей поедающих корни государственного устройства. Ленин и другие марксисты не могли нарадоваться. Не получилось насадить коммунизм сидой оружия, партия Ленина пошла по другому пути. Она стала рыть яму, куда можно было свалить капитализм.

Но будущее показало, что основная масса народа — это не русские Иваны, перенесшие на своих худых плечах татарское иго и так легко поддавшиеся пропаганде маленького, злобного человечка, отъявленного русофоба, который их победил и тут же поработил в пренебрежительной ненависти и жестокости. Поэтому и эта архи важная идея божка была обречена на провал. Уже Сталин, соратник Ленина понял: денег миллиарды, а результат — копеечный.

В 1919 году Ленин еще не страдал от пикантной болезни и наслаждался своим детищем.

Второй Интернациональный съезд, состоявшийся где-то в августе 1920 года только подкрепил эту ошибочную акцию Ленина. Он немного понервничал, когда, сидя в президиуме, зал, разбившись на ячейки, на отдельные группки, что-то обсуждал между собой, не обращая внимания на него, великого вождя, стоявшего на трибуне и готового произнести пустую непонятную и главное, длинную речь.

— Гершон, наведи порядок, ты же председатель, а не х. собачий. Пусть прекратят балагурить. У меня тут выкладки, стратегия на будущее. Мы должны не сказки рассказывать друг другу, а вести борьбу за светлое будущее…

Апфельбаум стучал карандашом по пустому графину, графин добросовестно откликался, звенел, но никто не обращал внимание. Наконец, Бела Кун, палач русских воинов в Крыму, секретарь компартии Венгрии, немного понимавший по-русски, встал, стукнул кулаком по крышке стола так, что кулак проломил крышку стола и сказал на трех языках, что надо иметь совесть, иначе всех лишат обеда.

Сразу воцарилась тишина и обнаглевшие делегаты, которые еще недавно думали о жратве и панчохах, подняли головы и прикусили языки: говори, мол, лысина, да поскромнее и четче.

Ленин был в ударе. Он поднимал то левую, то правую руку вверх, пританцовывал на высокой трибуне над залом, окропляя зал слюной. Восклицания, слюна, кулак прподнятый кверху, были основными компонентами убедительности пустозвонной речи. Но аплодисменты были жидкие, что свидетельствовало о плохом воспитании членов западного пролетариата.

Западный пролетариат протестовал и в своих странах, но там громогласно раздавались проклятия в адрес любого члена правительства вплоть до премьера. Даже камни могли полететь в сторону трибуны, а тут надо было сидеть тихо, как мышка в норке и молча слушать балабола, который смотрелся на трибуне не самым лучшем образом. А Ленин на трибуне всегда походил на злую обезьяну и грозил кулаком.

Члены президиума захлопали в ладоши с яростью, потом все встали и начали восклицать: браво, браво, гений всех народов — браво. Ленин склонил лысину и снова поднялся, оглядывая зал, а зал молчал, словно сговорился.

— Черную икру не подавать, русскую водку не ставить на обед, — приказал Ленин Зиновьеву, председателю Интернационала. — Обойдутся. Черная икра — дефицит. Пять тонн надо отослать немцам, нашим благодетелям, а эти негодяи обойдутся. В чем здесь проблема, Гершон, как ты думаешь? Столько денег, народных денег, потрачено на этих бездельников, а смотри, чем они и как они отвечают, неблагодарные! Да их надо в катажку, или в подвал к Дзержинскому.

— Володя, вспомни, мы с тобой долгие годы жили в стране загнивающего капитализма, а там пролетарии ведут себя не так как у нас. Нам достаточно выйти на улицу и наш пролетариат тут же раздевается и лоб в землю. Бери палку в руки и стегай по хребту, как они ответят? Будут либо молчать, либо благодарить и креститься.

— Гм, черт. Я всегда говорил: надо начинать революцию в одной из стран запада, а не в России, среди русских дураков. Тьфу, муторно на душе. Отведи их на завод имени Ленина, моего имени, покажи, как живут рабошчие. Они тоже немного дуются на советскую власть. Но ты вручи палку каждому члену президиума, как знак могущества сугубо советского народного правления и иногда маши пальцем, как условным знаком — молчать.

* * *

Делегаты второго Интернационала встеретили это известие с удовольствием и даже аплодировали. В виду невероятной разрухи Петрограда, когда на центральных улицах города валялись не только каменные глыбы, но и обгорвешие куски разрушенных зданий, Ленин приказал собрать все брички с зонтиками и загородками, чтоб пассажир не мог видеть эти беспорядки. И 250 таких бричек было собрано. Делегатов посадили, как помещиков и увезли на завод имени Ленина.

Железные ворота были настежь открыты, дежурные с автоматами попрятались, вход оказался свободный. Но проходная была облепленной голодными пролетариями, как мухами. Они стояли с протянутой рукой и просили кусок хлеба. Рабочие получали порцию хлеба, так называемый паек, а безработные ничего не получали. Немцы сразу стали спрашивать, чего они тут стоят. Несколько человек сказали одновременно: брот, брот, брот.

— Ферштейн, ферштейн! — отвечали немцы и чесали за ухом.

Тощие рабочие, еле стояли на ногах, за работающими станками и не обращали никакого внимания на гостей. Они уже были заранее информированы, что вступать с иностранцами в какие-либо разговоры, категорически запрещается народной властью. Давать свои адреса с целью переписки тут же будет фиксироваться работниками НКВД и информаторами, которые находятся среди рабочих, ибо никто не знает, что рядом стоящий слесарь, а числится сотрудником ЧК.

Экскурсоводы распинались в том направлении, что социалистические станки, это подарок трудящихся Германии, работают добросовестно и не требуют воспитательных мер. Они занимают первые места в социалистическом соревновании, а пять станков рекомендованы на Ленинскую премию.

Члены делегации пытались подойти к рабочему и задать несколько вопросов, касающихся оплаты труда, как долго длится рабочая смена, но рабочие только пожимали плечами, давая понять, что ничего не понимают и по-прежнему сохраняли внимание на своем рабочем станке.

Вдруг делегат из Франции поднял руку и произнес всем знакомое слово бун жур. Экскурсовод испугалась, но быстро нашла выход.

— Переводчик с французского, пожалуйте сюда, — потребовала Маша, поправляя пилотку с пятиконечной звездой.

Прибежала Женя, выслушала француза и сказала: этого нет в программе. Это только у вас глава семьи кормит своих детей и содержит супругу, а у нас, в СССР, каждый член семьи обязан трудиться, ведь мы трудимся на себя, а вы на капиталистов. Выход был найден и все бы пошло как по маслу и дальше, но в цех вкатили три тележки, загруженные бутербродами и накрытые белыми салфетками. Возможно, подействовал запах или второе чутье, либо кто-то произнес: налетай, но все рабочие бросили свои станки и начали опустошать лотки с бутербродами. Все было бы ничего, да рабочие запамятовали. Надо было брать по одному бутерброду и нести в рот, а не два-три и совать по карманам. Эта забывчивость, а проще говоря, внезапное падение дисциплины, произвело на делегатов удручающее впечатление, но уничтожив все, что было на лотках и, закончив облизывать губы, рабочие потеплели в отношении гостей. Их глаза посветлели, улыбка осветила гнилые зубы, руки раскрылись и изо рта посыпались слова благодарности.

— Приезжайте еще, дорогие братья! Это благодаря вам мы получили королевский полдник. Данке шын, данке, данке, данке! Эскьюз, эскьюз ми!

У одной женщины, делегата из Англии обильно полились слезы. Она ушла в сторону, забилась в угол и разрыдалась. К ней стали подходить члены делегации, англичане, но она грубо всех отталкивала.

Советская переводчица Ксения подошла к Анжеле и спросила: что произошло, кто осмелился ее обидеть.

— Ваш Ленин меня обидел. Он жестокий азиат, Тамерлан. Он превратил русских в рабов. Мне такой коммунизм не нужен, я больше сюда никогда не приеду. Ваши рабочие это рабы. В Англии рабов нет, и никогда не будет. Я хочу уехать из варварской страны, скажите мне, как это сделать.

— Сейчас, сейчас, я только доложу. Скоро вся делегация вернется в Кремль.

И Ксения доложила…прямо Ленину. Ленин простил Анжеле эту выходку и отпустил ее домой вместе с членами делегации и члены делегации все вернулись в свои страны строить социализм и коммунизм, а Анжела пропала и не ернулась домой. Ее искали долго. Даже Черчилля просили поговорить со Сталиным, а вдруг Анжела осталась в услужении, и работает уборщицей в Кремле?

— Твой Анжел мне известен. Товарыш Лэнын отправил ее на луну по ее просба, строить коммунизм, — ответил Сталин и повесил трубку.

76

Честолюбивый Зиновьев (Апфельбаум) постоянно хвастался дамам, которые его не очень любили, всякий раз угощал их никчемными новостями, до начала и после начала, очередного съезда конгресса Коминтерна, где он был бессменным руководителем. Если не брать Троцкого во внимание, то Апфельбам считался вторым человеком у Ленина, который постепенно, шаг за шагом, начал сдавать бразды правления в результате болезни. Он во многих вопросах слушался своего былого постельного дружка. Конгрессы участились сразу же после первого пиршества. Уже в 1920, затем в 21, в 23 годах коммунистические конгрессы проходили в Москве с большей помпой, перешли в рестораны, дорогие гостиницы, нищие духом и телом стали напирать на Москву, с целью поселения целыми кланами на вечные времена. Потом пролетариат стал наглеть, требовать торжественных встреч в аэропортах и сопровождения русскими женщинами, часть которых оставалась в гостинице на всю ночь. Апфельбаум был довольно распутным обрезанным кавалером и сам принимал участие в этих развратных встречах и оставался на ночь, хоть не всегда был от него толк, как от мужчины. Женщины, особенно опытные жаловались.

Ленин не знал о его поступках и просто расцветал от поступков зарубежных гостей, которые ему безбожно лгали, докладывая о том, что, скажем, вся Сирия стала коммунистической.

А Коба раскусил лживых коммунистов — нахлебников без особого труда и только посапывал и мотал на ус поступки возгордившегося Зиновьева. И даже однажды подставил ему ножку. Дзержинский согласился послать шпика в одну из стран ближнего востока, чтобы узнать, действительно ли эта страна стала полностью коммунистической. Но оказалось, что руководитель ячейки только пьянствует на русские денежки, да устраивает у себя гаремы, а жена и дети давно живут в Москве на полном содержании советских учреждений.

Ленин расчесал лысину до крови. Теперь его мучил не только сифилис, да любовница Инесса, но еще и целесообразность аферы с заграничными нахлебниками. Рабас Аббас был изгнан из Москвы, детей он забрал, а жена устроила скандал в кабинете Ленина.

— Твоя лысый башка ничего не понимает в колбасный обрезка. Пока мой муж агитировать на Советский власть, я тоже не сидел сложа руки. Американский посол Тейлор был моим гостем на постель, он говорил, что мой тело, мой женский орган по-русски п. очень горячий, а мышца крепкий. Твоя хорошо говорит, но как в Америка коммунистический партия? Цветет?

— Цветет и пахнет, не переживай, говорил посол. Где ти найдешь такой женщина как я?

— Феликс, срочно ко мне. А вот он, легок на помине. Угости эту даму пятью граммами.

— Да мне надо сто…грамм, но можно и двести.

Все могло кончиться катастрофой для многодетной Зулы, если бы не влетел Зиновьев и не спросил у Зулы, что она здесь делает.

— Моя выражает любовь моего народа на Лэнын.

— Срочно! тебя ждут в посольстве. Надо собрать своих детей и в Афнистан к мужу.

Ленин положил подбородок на ладошку паравой руки и стал закрывать глаза.

— Ильич е засыпай. Есть хорошая новость. Еще одна страна, кажись, Мозамбик хочет прислать своих представителей на Коммунистический интернационал. Давай определимся со сроками. Я предлагаю в начале сентября.

— Так это уже через неделю. А денег в казне достаточно? А то можно продать Польшу Германии.

— Надо почистить банки. Пусть раскошеливаются.

— Хорошо, я подумаю.

Апфельбаум ушел довольный.

Планида у Ленина была одна и назыалась кратко — разрушать. Может быть, он и хотел сделать что-то хорошее для России, но сначала он должен был ее разрушить полностью, а потом с новым народом, с рабами, перестраивать ее заново. Он носил эту тайну в душе и ни с кем не делился. Каждый Конгресс устраивался теперь с разрывом в один год, а уже пятый конгресс после смерти вождя. На пятом конгрессе е присутствовал Сталин, икры не было, помпезность куда — то исчезла, а делегаты чувствовали, что они как бы осиротели и немного опустили головы. Приходилось самим покупать сигареты, кофе, спички, салфетки для рук и даже выносить пепельницы в гостиницах.

Сталин сидел у себя в кабинете и прикидывал, как бы вытурить этих нахлебников из страны и уменьшить расходы на содержание. 7 съезд состоялся в 35 году, а потом пошел Ералаш, а руководителей начали брать за шкирку и сажать в каталажку. Апфельбаум был расстрелян, а Сталин руководство на себя не брал. Члены конгресса пытались сделать еще много пакостных дел на территории Европы, дабы побудить ее к революционным действиям. Но ничего не выходило. В 1943 году интернационал был ликвидирован, как гигантский сосун России, в которой население вело голодное полунищенское существование. Начиналась еще более прожорливая эра — содержание коммунистических и рабочих партий Западной Европы, Америки, Индии, Китая и других стран Юго-Восточной Азии. Но это уже следующая тема.

77

«Рабочие не имеют отечества. У них нельзя отобрать то, чего у них нет»

Мордыхай Леви (К. Маркс) 1848 год.

«Пролетариат не может любить того, чего у него нет. У пролетариата нет отечества».

Ленин

Если внимательно присмотреться к этим двум высказываниям, то они похожи друг на друга как две капли воды, только одно выражение было высказано великим марксистом Мордыхаем Леви — Марксом гораздо раньше, а Лениным гораздо позже. Значит, Ленин украл у своего духовного отца эту мысль, не так ли? Точнее, он ее бесстыдно присвоил. Фразу Мир народам, земля- крестьянам, фабрики и заводы — рабочим, тоже слямзил наш вождь у эсеров. А заглавие книги «Что делать» украл у Чернышевского. Экий воришка, оказался гений русского народа! 55 томов, которые обязательно должны были красоваться на полках у каждого руководителя, начиная от заведующего баней, тоже на две трети, украденные у разных философов марксистского толка, только рабы не знали об этом, не положено было. Воровал он с умом, с хитрецой, перефразируя фразы, заменял слова, добавлял что-то свое и издавал под своим именем. Полагаю, что никто в мире не изучал этот вопрос ввиду необычной популярности сочинителя, чьи труды представляют собой невразумительную болтовню обо всем и ни о чем.

Часть этих трудов, написанная любимчиком, который заменял ему женщину в постели — Апфельбаумом, будущим Зиновьевым, расстрелянным впоследствии Сталиным. Большевики раздували и, раздули-таки, популярность коротконогого хорька до невероятных размеров, но, после победоносного окончания Гражданской войны в 1920 году, дутый гений начал сдавать, — стал усиливаться сифилис мозга. Ленин тяжело засыпал, а то и вовсе, лежа то на спине, то на левом, то на правом боку, закрыв глаза, видел сны, но тут же вздрагивал, тут же принимал позу сидячего гения, понимая, что это была только попытка заснуть, а настоящего сна не было.

Однажды, когда ему доложили, что его волчата начали грызть друг друга, подсиживать, претендуя на полный захват власти, он расстроился, да так, что не мог прийти в себя.

«А вот, я напишу завещание и…, и это а…хи важно, никого из вас не буду рекомендовать на пост Генсека после моей смерти. Хотя, разве я умру? Не может этого быть. Я земной бог, я подвинул предыдущего бога и сам стал Богом. Нет, нет, это не подходит».

Вечером того же дня, выпил три порции чая из разных трав, которые успокаивают, способствуют сну и, гордый принятием очередного мудрого решения, лег в одиночную кровать.(Надя от него уже отвыкла, а Инессу к этому времени он уже убил). Эта ночь отличалась тем, что не было ни сна, ни бодрости. Где-то, возможно, перед рассветом, он серьезно и глубоко погрузился в дрему, почти заснул и увидел страшную картину: скрипнула дверь, показалась голова с изрезанным лицом, одним большим глазом и носом с одним отверстием. Два клыка были ниже подбородка. В окровавленных руках с длинной ручкой блестело лезвие косы.

— Я за тобой. Вставай, падло. Брать с собой ничего не надо. Будешь искромсан как подмерзшая старая тыква и брошена муравьям. Можешь только раздеться, потом я отрублю тебе обе руки по плечи: ни одеться, ни раздеться не сможешь.

— Не надо, прошу, умоляю, это архи важно, я гений, я все для народа, я посвятил этому всю свою жизнь. Я никаких преступлений совершить не мог. Просто взял, да освободил народ от буржуазии, помилуй и спаси.

— А миллионы невинно убиенных — твои художества?

— Это враги народа.

— Зачем тогда обманывал народ? Ты захватил власть путем обмана. Давай рассказывай, как это было и что двигало тобой. Почему не брал власть честным путем. Обещал землю крестьянам, почему отобрал эту землю и вернул крепостное право? Рассказывай, я слушаю тебя, подлец.

— Ну, значит, и это архи важно, согласно моему Декрету о земле, все земли у церквей и помещиков, были экспроприированы в пользу государства, отменена частная собственность на землю и передана в земельный фонд — государственную собственность. А что касается крестьян, то…нельзя обижать крестьян, мы их туда же, вместе с землей. Потом и это архи важно, крестьянам можно подарить землю и в цветочных горшках. Советская власть не могла превратить крестьян в помещиков — эксплуататоров. Я все думаю о коллективных хозяйствах, сокращенно колхозах. Пусть объединяются крестьяне. Меньше эгоизма, отсебятины. Но крестьяне — неблагодарные. Сопротивляются, бунтуют. Мы вынуждены подавлять бунты с революционным размахом и у нас есть успехи. Если раньше у кулаков было по 15 коров, то теперь только одна и то редко, чаще коза. И то мы планируем считать кулаком, если в хозяйстве одна корова и одна свинья. А что касается Тамбовских крестьян…, пришлось перейти к более жестким мерам, травить газом, поджигать дома, убрать название столицы Тамбовщины Тамбова с географических карт на неопределенное время. И это архи важно. — Ленин приподнял правую ногу и стрельнул. Тут же была выпущена стрела, угодившая ниже пупка, и живот закаменел. — Больше не буду и это а…хи важно.

— Гм, обманул, гад, — сказала гостья с косой. — А как насчет тезиса, тоже украденного тобой у эсеров «Заводы и фабрики — рабочим?» А «Вся власть — советам?», А «Мир — народам?» Чего лез в Польшу с ножом в зубах? Получил по зубам?

— Власть п…олета…иата не признает…, - произнес Ленин и тут же облегчился в ночные кальсоны и окончательно проснулся весь в поту и впервые завыл как волк.

Гостя с косой ушла, но помахала пальцем и пообещала, что вернется в скором времени.

— Ах, это архи неважно, — произнес он и побежал в ванную отмываться.

Все предъявленные ему претензии он хорошо помнил, но теперь пришлось все прошлое тщательно анализировать, подвергать сомнению и признавать их необходимость.

Да, лозунг так благотворно действующий на рабочих под названием фабрики и заводы рабочим, большевики, следуя его установкам, пытались выполнить и даже сделали в этом направлении первые шаги. Рабочие комитеты получили фактическую власть над заводами, но это пошло не на пользу. Заводы выходили из строя, теряли инженеров с конструкторами. Пришлось признать, что эта формула просто блеф ленинской политики и взять заводы под свой контроль государства. И это было лучше, чем если бы рабочие комитеты и далее разваливали заводы. В итоге заводы и фабрики рабочим не достались. Но сам факт — зачем было обещать рабочим заводы и фабрики? Только для того, чтобы сыграть на чувствах и получить лояльность самой весомой категории городского населения. Так называемая народная власть стала отстреливать рабочих из пулеметов. При этом всякий раз. Последний отстрел рабочих был произведен Хрущевым в 1962 году в Новочеркасске.

Вся власть Советам! Этот лозунг был выдвинут Лениным ещё весной 1917 году, когда Ленину нужен был любой треп ради захвата власти. Не признавая мораль, считая мораль буржуазной выдумкой, лжец готов был признать, что земля не вертится, а прыгает. Треп помог ему добиться популярности в революционном обществе, советы тогда стихийно возникали всюду по бывшей империи. Советы — это, грубо говоря, собрания депутатов от рабочих, потом туда добавились крестьяне, и уже в 1917-м добавились депутаты от военных, перешедших на сторону террористов — большевиков. Но очень быстро, уже в 1919 году в большевистском государстве советы превратились в совещательные органы. Реальная власть оказалась в руках парткомов разных уровней. Там принимались решения, а советы просто ставили на этих решениях штамп. И так было до самого конца СССР, где даже Верховный Совет не имел никакой фактической власти, всё решали бюрократы. То есть, большевики задушили зарождавшееся русское народовластие. Всё русское революционное движение, начиная со времен Александра II, считало царскую власть нелегитимной именно потому, что в ней власть принадлежит не выборным собраниям, а назначаемым чиновникам. Вся эта интеллигенция была не столько против царя, сколько против власти назначенцев вместо власти избранных представителей. И вот, большевики снова строят конструкцию, в которой вся власть оказывается в руках назначаемой сверху власти, а не избираемой снизу. Надо это понимать всякому, кто поддерживает большевиков, что они, по сути, являются предателями революционной идеи. Ленин и тут обманул всю страну, подсунул старый бюрократический режим вместо желаемого всеми народовластия.

Примерно с конца 1915 года после Великого отступления в народе крепли антивоенные настроения. Люди стали считать, что царское правительство не способно «организовать победу», многие потеряли веру в победу и хотели просто мира. Именно в 1915 году обнаруживается резкое ухудшение уровня жизни населения — цены увеличиваются от 100 до 500 %, а зарплаты растут процентов на 50-100. Общая усталость от войны породила в обществе требование мира. Это был очень популярный лозунг, который мог даровать любому политику обширный электорат. Этим воспользовались и большевики. 26 октября по старому стилю Ленин принял Декрет о Мире, радостно встреченный массами. Он понимал, что это именно то, чего ждёт уставший от войны пролетариат. Были у него и другие причины желать мира практически любой ценой. А в это самое время Ленин задумывал пожар мировой революции. Естественно, поджигателями должны быть как политические агитаторы, так и вооруженные силы молодой Российской советской республики. В рамках подобной доктрины и велась война с Польшей 1919–1921 гг. Планировалось захватить Польшу и использовать её как плацдарм для перенесения революции внутрь Европы. То есть, даруя народу Декрет о Мире, Ленин готовил народу целую череду новых войн. Люди не хотели войну как таковую. Не было такого, что войну с Германией не хотели, а войну за революцию в Европе хотели бы. Но, как говорится, фишка прокатила, лживый Декрет о мире сработал, он дал большевикам поддержку масс, так необходимую для любой власти в её зародыше.

Диктатура пролетариата — ещё один обман Ленина и всех большевиков. Диктатура пролетариата как форма власти была провозглашена в Советском государстве. Она подразумевала, что трудящиеся, через своих выборных представителей осуществляют свою власть над государством. То есть, трудящиеся выбирают депутатов в советы разных уровней, включая Верховный в Москве. А эти советы принимают решения и управляют государством. Однако, на деле всё было совсем не так. В пункте 3 мы уточнили почему. Общеизвестно, что в советском государстве советы ничего не решали. Государством управляла назначаемая сверху партийная бюрократия, а не избираемые снизу выборные органы в виде советов. Соответственно, пролетариат не осуществлял свою власть над государством. Сплошная фикция. И такой порядок вещей вполне себе сформировался уже в 1919 году, то есть при Ленине.

Всё просто — Ленину и большевикам необходимо было удержаться у власти. А для этого нужна народная поддержка. Именно поэтому Ленин без разбора эксплуатировал самые популярные в народе лозунги, чтобы заручиться народной поддержкой, замышляя при этом свои собственные планы, ничего общего с народными надеждами не имеющие.

78

Как предатель интересов русского народа, Ленин заявил о себе еще, будучи в эмиграции. Он выступил с заявлением о том, что его партия за поражение России в войне с Германией. Русские пролетарии и русская интеллигенция поддержала это предательское заявление криками ура. Однако Ленин с тревогой ждал обратной реакции со стороны классовых врагов, меценатов, спонсировавших его террористическую партию, включая интеллигенцию, русских писателей и прочего образованного люда, составляющего направляющий костяк русского государства. Но, такой реакции не последовало. Никто не обратил внимания на это иезуитское решение какой-то малоизвестной партии. Как и раньше, помощь продолжала поступать, особенно в денежном выражении. Царское правительство молчаливо реагировало не только на заявления своих врагов, но и на всякие сообщества, которые занимались пропагандой и не выступали против власти с оружием в руках.

Русские меценаты по-прежнему продолжали высылать огромные суммы бандитам на будущую революцию. Русская интеллигенция собирала пожертвования по копейке, особенно с бедных студентов и посылала своему будущему смертельному врагу. Ленин задумался, расхохотался и произнес:

— Гусская интеллигенция — говно. Как только мы победим, я изгоню из России этих интеллектуалов, а оставшемся отрублю головы.

В чем-то он был прав. Русские интеллигенты звали Русь к топору вместо того, что присмотреться, прислушаться, определиться, не попасть под чары афериста, и организоваться для защиты России. Что же касается советской интеллигенции, то к слову говно надо было прибавить слово собачье. Мои сокурсники в университете всегда носили толстые книги Маркса и Энгельса под левым и правым плечом, просто так, чтоб показать свою преданность, а домашнюю клетушку, в которой проживали, украшали портретами Ленина и Сталина от пола до потолка. Если вы пришли к ним в гости, то разговор велся вокруг имени Мордыхая Леви, но о том, что этот паршивый жид нашлепал кучу детей от служанок и экономок — Боже упаси. Да и никто не знал таких подробностей.

Захватив власть в России, Ленин поневоле превратился из друга, шпиона во врага Германии. Ленин успешно уничтожал рабочих и крестьян России, но был негодным воякой против Германии и постоянно вынюхивал, как бы, на каких условиях заключить с ней мирный договор. Немцы тут же вспомнили, что этот коротышка с красными, немного выученными глазами должен Германии сто миллионов золотых марок, пошли на переговоры с коротышкой, но потребовали уступить огромные территории вплоть до кавказских гор, всю Украину и Белоруссию. Предатель Ленин тут же согласился и послал в Брест Бронштейна, но Лейба занялся какими-то своими делами и сорвал переговоры. И в Политбюро стали возмущаться. Брестский мир — позор для России.

Тогда Ленин, в парике, выскочил на трибуну.

— Вы все ду…аки. Я покидаю пост СНК и всех вас придурки. Вон немцы у порога Петрограда. Потом будет поздно, а это архи важно, товарищи.

Янкель Кацнельсон стал сморкаться, пустил слезу и мочу в штаны, а потом запричитал:

— Волод, а Волод, не оставляй нас, преданных тебе сирот. Да цорт с этой Россией, с этими дураками Иванами, чтоб они все издохли, как они нам надоели, они месают нам зить, творить великие дела.

Тут и Апфельбаум поднял руку, а потом занял трибуну.

— Товарисци! Россия — поганая страна. Ее надо ликвидировать. Я Петроград почти весь вырезал, Петроград пуст, трупы из Невы убраны. Берите с меня пример. А товарища Ленина я не дам уволить. Только через мой труп. Ленин и Россия не сопоставимы. Россия не стоит одного ногтя товарища Ленина, вот сто я вам сказу, товарисси.

Уже к марту 1918 года было видно, что большевики ничего не хотели иметь общего с Россией. Брестский мир показал, что большевики не испытывали никаких теплых чувств к ней. Они были первые, кто начали называть Россию дерьмом.

Для большевиков разделение России на мелкие кусочки, даже путем уступок Германии в территориальных вопросах, было важнее, чем национальные интересы, потому что целью было только — сохранение «пролетарской революции» и власти их партии, которая решилась на разгон Учредительного собрания.

В марте 1918 года, в связи с развалом фронта, немцы беспрепятственно продвигались по территории России и уже вошли в Киев. В это время, немцы понимали, что их армия вышла на оперативный простор. Они начали немедленно перебрасывать свои лучшие части на Западный фронт для поддержки тамошних войск в войне против Антанты.

Один из командующих немецкой армии генерал Людендорфф уверял свой штаб, что приток свежих войск с Восточного фронта, позволит им увеличить концентрацию войск на Западе, что даст возможность провести решающую операцию против Антанты, которая позволит им выйти из войны на приемлемых для Германии условиях.

В это время председатель Совнаркома В.И. Ленин просил наркома иностранных дел Г.В. Чичерина немедленно заключить с Германией мирный договор. Однако переговоры между большевиками и Германией замедлились и их февральский перерыв привел ко стремительному наступлению немцев на Восточном фронте.

Командующий немецкими восками Генерал Гофман засомневался, правильно ли было то, что Германия пошла на переговоры с большевиками? Не лучше ли было отказаться от них? В таком случае Ленин и Троцкий не удержались бы у власти.

Узнав эти мысли через разведку, Ленин наложил в штаны. Он впервые понял, что его трон, так легко доставшейся ему, мелкому шпиона, начал шататься. На заседании Политбюро он впервые пал на колени и прослезился.

— До…огие мои со…атники. Дело…еволюции под уг…озой. Либо мы живы, либо мы повешены. Яйца нам от…ежут и в…от запихают.

Все перепугались. Янкель заплакал, Троцкий начал чесать затылок, Апфельбаум начал вспоминать Тору.

— Что нам делать? — громко спросил Троцкий.

— Заключить ми… на любых условиях. ВАгоды с золотом загружены, мясо, сало, крупы готовы к отправке т…удящимся Ге…мании. Кто за?

Все подняли руки, поднялись с колен и стали аплодировать. Чичерин остался стоять на коленях.

— Ты против? — спросили его все одновременно.

— Нет, за. Пошлите меня, я подпишу все. Пусть немцы все забирают, лишь бы Москву не трогали, коль она будет нашей столицей.

3 марта советская делегация в Бресте согласилась со всеми германскими требованиями. Совнарком обязывался примириться с потерями Прибалтики и Беларусии, уступить Турции города Карс, Батум, Эрдоган, признать Финляндию и независимость Украины, которая вскоре была оккупирована австро-германскими властями.

Большевики должны были завершить демобилизацию армии, и им запрещалось вести революционную агитацию, как на оккупированных территориях противника, так и в странах германского блока.

От России отторгалась территория с населением в 50 миллионов человек. Советская Россия должна была выплатить контрибуцию в разных формах общим размером 6 миллиардов марок золотом. Кроме того большевики должны были вернуть в свои порты все суда, разминировать прибрежные воды на Черном море и на Балтике.

После подписания кабального договора в Бресте, колебание в окончательном утверждении на Политбюро снова заколебались. Получился некий ералаш. Ленин снова стал нервничать.

23 февраля состоялась судьбоносное заседание большевистской партии. В партийном споре столкнулись две противоборствующие группировки: группа считавшая сохранить революцию любой ценой во главе с Лениными и группа сторонников революционной борьбы во главе с Бухариным.

К этой группе стоит отнести также и группу Троцкого, которая колебалась между Лениным и Бухариным. Ленин в целях достижения своей позиции прибег к ультиматуму. Он намекнул на возможность второй большевистской партии и пригрозил выйти из ЦК и из Совнаркома. Демарш Ленина произвел сильное впечатление на Троцкого, который затем примкнул к его группе. В итоге за мир голосовали 7 членов ЦК против 4 и еще 4 человека воздержались.

Но Германские войска не были остановлены на востоке. Довольно скоро они появились в Донбассе и на Дону, а также двигались к нефтяным источникам к Баку. Неизвестно входило ли в состав договоренностей Брестского мира план передачи бывшего флота Российской империи Германии, но немцы на Черном и на Балтийском море активно охотились за отступающими в свои порты российскими кораблями. Их интересовали крейсера, которые могли бы стать для них хорошими трофеями примененными в бою против Антанты.

Брестский мир стал крупнейшей геополитической катастрофой современной России. Большевики, заключили с проигрывающей Германией кабальный мир, полностью нивелировали все напряжение русского народа в Великой войне. Гибель двух миллионов русских солдат и офицеров оказалось бессмысленным. Россия потеряла огромную часть своей национальной территории с гигантским русским населением. Образовался ряд сепаратистских государств на территории, оккупированной немецкими войсками русской территории, который вскоре начал с нуля превращаться в силу, угрожающую русской нации. Результаты кабального Брестского мира долгое время были строго засекречены, но спустя пятьдесят лет снова стали всплывать и то не в полном варианте. Советские люди узнали правду лишь после развала коммунистической гидры в России и советском союзе в целом.

ЦИТАТЫ ЛЕНИНА

ОТ КОТОРЫХ кровь стынет даже сегодня… А ГОПНИКИ ОТ НЕГО В ВОСТОРГЕ

Эти цитаты из произведений Ленина. Ну, скажите, это все вранье? сам божок врал? ибо боженька — самый гуманный человек на земле, друг детей, образец семьянина (жившего в коллективном браке). А может произведения вождя врут, а? Или это не он писал? Я уверен, что есть еще много материала, который скрывается в архивах…, более щедро посыпанного перцем.

«Война не на жизнь, а на смерть богатым и прихлебателям, буржуазным интеллигентам… с ними надо расправляться, при малейшем нарушении… В одном месте посадят в тюрьму… В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами… В четвертом — расстреляют на месте… Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт…»

(Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 200, 201, 204. — Из работы «Как организовать соревнование?»)

* * *

Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

Опубликовать их имена.

Отнять у них весь хлеб.

Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.

Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.

Телеграфируйте получение и исполнение.

Ваш Ленин».

9 августа 1918 г.

(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 57.).

* * *

«Саратов, (уполномоченному Наркомпрода) Пайкесу.

…советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

22 августа 1918 г.

(Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 165).

* * *

«Свияжск, Троцкому.

Удивлен и встревожен замедлением операции против Казани, особенно если верно сообщенное мне, что вы имеете полную возможность артиллерией уничтожить противника. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дольше, ибо необходимо беспощадное истребление…»

10 сентября 1918 г.

(Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.50. С. 178).

* * *

«Насчет иностранцев советую не спешить высылкой. Не лучше ли в концентрлагерь…»

3 июня 1919 г.(Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 335).

«Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных поданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря…»

(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996, С. 56).

* * *

«…Принять военные меры, т. е. постараться наказать Латвию и Эстляндию военным образом (например, «на плечах» Балаховича перейти где-либо границу на 1 версту и повесить там 100 -1000 их чиновников и богачей)».

19 ноября 1919 г. (Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996).

* * *

«…Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас».

17 мая 1922 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 190).

«…Прекрасный план! Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом «зелёных» (мы потом на них свалим) пройдём на 10–20 вёрст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100.000 р. за повешенного…»

Литвин А. Л. «Красный и Белый террор в России в 1917–1922 годах»

* * *

Ленинское рукописное распоряжение председателю Бакинской ЧК С. Тер-Габриэляну:

«…Можете ли вы еще передать Теру, чтобы он всё приготовил для сожжения Баку полностью, в случае нашествия, и чтобы печатно объявил это в Баку».

3 июня 1918 г. (Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет.

* * *

«Пенза, Губисполком…провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».

9 августа 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 143–144).

«Товарищам Кураеву, Бош, Минкину и другим пензенским коммунистам. Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать. Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков. Телеграфируйте получение и исполнение. Ваш Ленин».

(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 57.).

* * *

«Саратов, (уполномоченному Наркомпрода) Пайкесу…советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

22 августа 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 165).

* * *

«Свияжск, Троцкому. Удивлен и встревожен замедлением операции против Казани, особенно если верно сообщенное мне, что вы имеете полную возможность артиллерией уничтожить противника. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дольше, ибо необходимо беспощадное истребление…»

10 сентября 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.50. С. 178).

* * *

«Насчет иностранцев советую не спешить высылкой. Не лучше ли в концентрлагерь…»

3 июня 1919 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 335).

«Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных поданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря…»

(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996, С. 56).

* * *

«…крестьяне далеко не все понимают, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление. «Я хлеб произвел, это мой продукт, и я имею право им торговать» — так рассуждает крестьянин, по привычке, по старине. А мы говорим, что это государственное преступление».

19 ноября 1919 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 315).

* * *

«Т. Луначарскому… Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте».

Ленин, 26 августа 1921 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 142.)

* * *

«… я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».

19 марта 1922 г. (Известия ЦК КПСС. 1990.? 4. С. 190–193).

* * *

«…Принять военные меры, т. е. постараться наказать Латвию и Эстляндию военным образом (например, «на плечах» Балаховича перейти где-либо границу на 1 версту и повесить там 100 -1000 их чиновников и богачей)».

Ленин, август 1920 г. (Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996).

Примечания

1

Фраза, приписываемая, обычно, Л.Б.Троцкому. В книге А. А. Смирнова «Русские атаманы» (СПб., 2002. — С. 197), как источник указана газета «Наш путь» — печатный орган ЦК Русской Фашистской партии. Так же приписывалась секретарю Распутина Аарону Симановичу. Может быть Троцкий эту фразу и не произносил (уж точно нигде не писал), но своими делами активно пытался воплотить сказанное в жизнь.

Content

Василий Васильевич Варга
Аккорды мракобесия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

ЦИТАТЫ ЛЕНИНА

Примечания