Хелен Брайан

Долина надежды

© Helen Bryan, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2017

* * *

Долина надежды

Роджеру Лоу, с любовью

Посвящается Мишель, Нильсу, Бо и Поппи Брайан-Лоу, а также Касселю Брайан-Лоу, Джонни и Джейку Хорсменам

Пролог

Лондон, 1754 год

Ближе к вечеру солнечным июльским днем бригантина «Бетси Уиздом», битком набитая пассажирами, направляющимися в Вирджинию, отдав паруса, тяжело вышла с отливом из доков Биллингсгейта в Темзу, кишащую большими и малыми судами, и принялась протискиваться меж яликами паромных перевозчиков и драпированными бархатом прогулочными баркасами состоятельной публики, держа курс на Блэкуолл. Мимо проплывали дома купцов и знати, которые величественно возвышались по обоим берегам реки, щедро разбавленные убогими лачугами, теснящимися у самой воды. Скользнув мимо здания таможни, она оставила позади бурлящий водоворот грязных улочек и переулков Лондона, его карманников, проституток и попрошаек, законников и стряпчих в Темпле, государственных мужей в Уайтхолле, военных врачей, цирюльников и поэтов, гильдейские собрания, рынки, суды и театры. Шпили лондонских церквей становились все ниже, и перезвон их колоколов таял вдали. Вот над Дагенхэмскими болотами встали башни Истбери-Манора, сверкая в лучах заходящего солнца, а «Бетси Уиздом» все так же шла мимо и мимо, направляясь к Кенту и дельте Темзы, за которой лежало открытое море.

В устье реки бригантина подняла паруса и поймала северо-восточный ветер, который и вынес ее в Северное море, где она совершила поворот оверштаг и взяла курс на юг.

Но летний бриз был порывистым и недостаточно ровным, чтобы благополучно вывести судно в Ла-Манш. Спокойное начало плавания вселило ощущение уверенности у пассажиров, но моряки вполне отдавали себе отчет в том, какие опасности поджидают их впереди. После Плимута, когда бригантина повернула сначала на юг, а потом на запад, выходя в Атлантику, они то и дело с опаской поглядывали на горизонт. Все они, от капитана до последнего юнги, испытывали чувство тревоги и беспокойство из-за того, что «Бетси Уиздом» отправилась в столь дальний путь одна, а не в составе конвоя. Одинокий корабль мог стать легкой добычей для пиратов. Мавры-корсары, рыщущие вдоль северного побережья Африки от Туниса до Алжира, внушали не меньший страх, чем их христианские собратья по ремеслу, промышлявшие разбоями в окрестностях Мальты. Все они без раздумий нападали на английские, французские и испанские суда, захватывали груз, а пассажиров и экипаж продавали на невольничьих рынках Северной Африки. Особенно ценились белые рабы.

Но даже если им удастся ускользнуть от пиратов, то погода в августе славилась своей печальной непредсказуемостью – сейчас море выглядело мирным, как прибрежные воды Англии, которые они только что оставили за кормой, но в Атлантике яростный шквал мог налететь с ужасающей внезапностью. Однако капитану «Бетси Уиздом» не терпелось совершить обратный рейс до того, как зимние штормы сделают переход через Атлантику еще опаснее. При этом на обратном пути он рассчитывал доставить в Англию груз табака, настолько ценный, что ради доли в прибыли готов был пойти на любой риск. Спрос на табак в Европе рос не по дням, а по часам.

На подходе к Канарским островам вахтенные заметили на горизонте три шхуны и подняли тревогу, но те прошли мимо. Судя по координатам точки встречи, капитан решил, что это корабли работорговцев, везущие невольников из Западной Африки, а не пираты.

Но облегчение, которое испытали моряки, оказалось кратковременным. Уже к полудню солнце сначала потускнело, а потом и вовсе скрылось за стальными тучами. На море поднялось сильное волнение. Легкая голубая рябь сменилась серыми валами, увенчанными шапками пены. Ветер усилился. Матросы поспешили взять рифы у парусов, и «Бетси Уиздом» задрожала под ударами огромных волн, то взбираясь на высокие водяные горы, то проваливаясь между ними в пропасть взбаламученной воды. Стоны и скрипы обшивки заглушили вой ветра, и вскоре начало казаться, будто корабль вот-вот развалится на части. Но, раскачиваясь с носа на корму и содрогаясь под ударами волн, обрушивающихся на палубу, бригантина каким-то чудесным образом сохраняла остойчивость и выдерживала курс, подгоняемая человеческой жадностью – силой, которая превосходила даже стихию.

Ошеломленным и насмерть перепуганным пассажирам оставалось только страдать, терпеть и молиться. Дочь пэра и ее спутница смогли позволить себе роскошь испытывать жесточайшие приступы морской болезни в уединении крошечной сырой каюты, где обе женщины из последних сил удерживались на узенькой деревянной койке, чтобы их не швыряло, подобно тряпичным куклам, в такт дикой качке. Прижимая ко лбу носовые платочки, смоченные лавандовой водой, они старательно читали по памяти псалмы, дабы утешить друг друга.

А внизу темный, кишащий крысами трюм был битком забит преступниками и бедными семействами, которых перевозили к новому месту назначения по щиколотку в вонючей воде, насквозь промочившей их жалкие пожитки. Их тошнило от качки, они боялись утонуть и чувствовали себя столь же беспомощными перед бурным морем, сколь были бессильны перед лицом властей и толстосумов на суше. Сама Смерть пришла к ним под видом цинги и дизентерии. Дети пали ее первыми и самыми легкими жертвами, поскольку оказались наименее приспособлены к сырости, тесноте и антисанитарии – тухлой говядине и заплесневелым галетам, зловонной питьевой воде, бесконечной рвоте и поносу, спазмам и головокружению, язвам во рту и вшам. Но когда кошмарные дни и ночи слились воедино, став неразличимыми, пресытившаяся Смерть обратила свой взор и на взрослых, выжидая последнего мгновения слабости и отчаяния, когда жажда жизни угасает, чтобы схватить жертву покрупнее. Мертвецов выбрасывали за борт, даже не завернув в саван и не прочитав поминальной молитвы. А живым оставалось раскаиваться в выборе, который они сделали, отправившись в путь, оплакивать своих детей, опускающихся в океанскую пучину, чтобы стать кормом для рыб, да страстно тосковать о тяготах, оставшихся позади. Но «Бетси Уиздом» плыла дальше, как казалось, прямо черту в зубы, оставляя за собой кильватерный след из трупов и увозя живых в Новый Свет, где их ждала неведомая участь, за которую они столь дорого заплатили.

Для тех, кто выжил, плавание продлилось восемь недель.

Глава первая

Сент-Джеймсский дворец

Лондон, январь 1751 года

Это был первый официальный салонный прием в новом году, и завзятые светские модники Лондона и те, кто только собирался стать таковым, собрались вместе, дабы провести промозглый зимний вечер в обществе друг друга. Единственным необходимым условием было наличие вечернего туалета – платья-манто и юбки на китовом усе для дам, тогда как мужчины обязаны были надеть парик, украшенный золотой или серебряной нитью костюм, тонкие чулки, шпагу и церемониальную шляпу с плоской тульей, которую полагалось держать под мышкой в знак того, что ни один из них не покроет голову в присутствии монарха. Вся эта пышно разодетая публика набилась в большой салон Сент-Джеймсского дворца, откуда постепенно рассредоточилась по игорным комнатам, танцевальным залам и буфетным.

Они явились выказать уважение королю, ведь некоторые из них отчаянно стремились подобраться поближе к трону, чтобы привлечь к себе внимание, вымолить милость, место и повышение по службе для себя или своих родственников. Они пришли, чтобы встретиться со знакомыми, послушать последние сплетни о кронпринце, повидаться с любовниками или возлюбленными, потанцевать, выпить пунша и сыграть в карты. Они искали любую возможность выделиться и возвыситься, установить или улучшить отношения с влиятельными персонами и вообще приятно провести время.

В этот вечер особенное внимание обращала на себя стайка взволнованных, заметно нервничающих молоденьких девушек в самом расцвете невинной девичьей красоты, в новых платьях, украшенных лентами и оранжерейными цветами. В компании родственников мужского сословия либо покровительниц женского пола они ожидали случая быть представленными при дворе и официально принятыми королем Георгом II и его дочерью, принцессой Амелией.

Одной из них была красавица София Графтон, опиравшаяся на руку отца, виконта Графтона; по другую сторону от нее стояла ее крестная мать, леди Бернхэм. Подобное представление служило своего рода уведомлением, что отныне юная девушка имеет полное право официально появляться в обществе и быть принятой при иностранном дворе, но все прекрасно понимали, что это был и сигнал о том, что она достигла брачного возраста.

Софию, которой четыре месяца назад исполнилось шестнадцать, естественно, интересовало замужество, но исключительно в абстрактном, отвлеченном смысле, так сказать. Брачный союз представлялся ей отдаленным, скучным и, скорее всего, неизбежным будущим, неразрывно связанным с чувством долга и необходимостью иметь детей. В данный момент он интересовал ее куда меньше тех непосредственных перспектив, что открывались перед девушкой, вступающей в высшее общество. Выход в свет означал главным образом возможность посещать балы, о чем она мечтала вот уже много лет. Балы же сулили романтические увлечения, опять-таки в самом общем смысле, ибо не имели ничего общего с реальным замужеством, зато подразумевали красивые платья, музыку и бальные залы, переполненные молодыми людьми, добивающимися права танцевать с нею. И если некоторые из молодых женщин, занимающих то же положение, что и София, предвкушали замужество как средство для обретения свободы после того, как произведут на свет наследника, то сама София подметила, что свобода жены зависит от прихоти мужа. Последний имел право ограничить свободу супруги так, как ему заблагорассудится. Лорд Графтон был любящим отцом, и София, не питая особенного интереса к кому-либо из молодых людей, вовсе не спешила обменять столь щедрого и благожелательного родителя на совершенно непредсказуемого супруга.

Удостоверившись, что София наконец-то обрела здравый смысл и благопристойность, усвоив заодно и правила приличия, кои он столь старательно стремился привить ей, лорд Графтон и впрямь предоставил дочери большую свободу. Его друзья предостерегали его, что шестнадцать лет – трудный возраст, когда девушки с большой охотой воображают, что влюблены. Однако лорд Графтон полагал, что сей этап взросления Софии, сколь бы бурным он ни был временами, уже благополучно пройден и остался в прошлом. Красавица София обладала острым и практическим складом ума. Она не увлекалась чтением романов и еще ни разу не демонстрировала романтической наклонности тосковать о каком-либо ослепительном рыцаре на белом коне. И если она с нетерпением ожидала возможности посещать балы – что ж, в ее возрасте это было естественно. Танцы – вполне невинное времяпровождение, и лорд Графтон ничего не имел против них.

Для Софии же появление в королевской гостиной нынешним вечером означало окончательный отказ от скуки и уныния классной и детской комнат, а также строгой гувернантки. Целых четыре года она стремилась к тому, чтобы иметь возможность надеть красивое платье, танцевать в обществе, обзавестись поклонниками и ужинать в поздний час, и эта цель стала для нее самой желанной и долгожданной. Нетерпеливо ожидая, пока шеренга двинется вперед, она вслушивалась в соблазнительные и волнующие звуки музыки, долетающие из бальной залы, и мысленно подталкивала девушку впереди себя, чтобы та поторапливалась. Софии казалось, будто перед нею вот-вот распахнутся врата рая, и задержка буквально выводила ее из себя.

Глаза ее сверкали, пока она упивалась броским великолепием общества, частью которого ей довелось стать сегодня вечером: блеском драгоценностей; тяжелыми ароматами духов и пудры, которые забивали куда более неприятные запахи; элегантными крошечными мушками черного атласа и высокими прическами светских модниц; морем изысканных тканей, натянутых на широкие обручи юбок из китового уса; корсажами, вырезанными столь искусно, что едва удерживали пышные груди; цветастыми поясами и кушаками, жилетами и прочими декоративными украшениями, кои носили мужчины; случайными росчерками военных мундиров; ливреями лакеев; париками, кружевными манжетами и оборками; веерами, которые закрывались и вновь раскрывались, передавая тайные кодированные послания влюбленным, – всей той роскошью и богатством, что царили повсюду!

Нынче вечером София чувствовала себя в ударе и, поглядывая на других девушек и признанных модниц, уверилась в том, что ее платье было самым красивым, хотя ради него ей пришлось выдержать битву со своей крестной матерью. Чопорная и прямолинейная леди Бернхэм, вырядившаяся в древний черный атлас, хотя и украшенный полагающимися широкими юбками и кружевными оборками на локтях, после смерти супруга обратилась в ярую евангелистку. С пылом, несвойственным ее классу, она окунулась в чтение Библии, погрузилась в деятельность миссионерских обществ и занялась добрыми делами для бедняков. Она категорически не одобряла все фривольное, включая выход девушек в свет, шикарные платья, презентации, увеселительные прогулки, пьесы, балы и все прочее, что отвлекало их внимание от проявлений духовного начала, достижения высоких целей или благотворительности. Она не покладая рук трудилась над религиозным пробуждением Софии, в чем, правда, не достигла видимых успехов.

Тем не менее, невзирая на отвращение к легкомысленному времяпрепровождению и собственную озабоченность духовным благоденствием Софии, леди Бернхэм сочла своим долгом сопровождать девушку нынче вечером вместо ее покойной матери, поскольку лорд Графтон категорически настаивал на том, чтобы его дочь, последний представитель рода Графтонов, была официально представлена высшему обществу. И хотя сама леди Бернхэм не видела в этом решительно никакой необходимости, она все же согласилась, пусть и неохотно, что титул налагает на его носителя определенные обязательства, и посему на время отложила в сторону собственные предубеждения. Она сочла, что, как только София выйдет в свет, ее отец сосредоточится на том, чтобы поскорее устроить дочери подобающий брачный союз, а затем, удалившись после замужества в деревню, София окажется вне досягаемости непристойных соблазнов высшего света и ступит на куда менее искушающую стезю добродетели в Сассексе. Леди Бернхэм сама росла и воспитывалась в деревне, придерживаясь твердого мнения, что там обрести благочестие куда легче, нежели в Лондоне.

Итак, леди Бернхэм, несмотря на полное неприятие тщеславного и фривольного времяпрепровождения, из собственного опыта прекрасно знала, какими должны быть манеры и официальное платье девушки, впервые вступающей в королевский салон или гостиную. На протяжении нескольких лет она была фрейлиной покойной королевы Каролины, а после этого – принцесс королевской фамилии, вследствие чего могла наставить Софию в ее приготовлениях. Но в обмен она заявила, что может наложить вето на любое платье, которое сочтет чересчур откровенным. К вящему унынию Софии, леди Бернхэм отказалась санкционировать модный низкий вырез, который выставлял на обозрение всю грудь, а заодно настояла на том, что венецианская карминовая парча, расшитая черной тесьмой и украшенная черными же лентами, которая так пришлась по вкусу Софии, была решительно неподходящей для юной девушки.

Вынужденная отказаться от венецианского кармина, София попыталась было выторговать взамен дозволение на использование макияжа. Губная помада и нечто вроде белил на лице считались отличительными признаками светской львицы, и если уж София полагала скромность своего декольте старомодно девической, то макияж должен был придать ей искушенный и зрелый вид. Как и следовало ожидать, подобная просьба подвигла леди Бернхэм на одну из ее нотаций.

– Макияж! – пришла она в настоящий ужас. – Поистине развращенное тщеславие. Немало красавиц погубили свои души ради красно-белого цвета лица. Не забывай, София, что Иезавель была размалеванной блудницей! И помни о том, какой конец ее постиг – ее сожрали собаки. Твоя мать никогда не прибегала к румянам. Усвой этот урок и удовлетворись тем цветом лица, который даровал тебе Господь.

София даже покраснела от негодования.

– Давайте оставим в покое Иезавель! Это было сто лет тому! А сейчас никто и слыхом не слыхивал о том, чтобы красивую леди разорвали собаки, – с вызовом заявила она.

Утром, накануне своего первого выхода в свет, она отправила горничную за пудрой, губной помадой и осветлителем кожи. Ей доводилось слышать, что макияж может оказаться ядовитым, поскольку пудру изготавливали из свинца, а цвет лица оживляли мышьяком, но в столь торжественный день она хотела выглядеть как можно лучше и потому сказала себе, что капелька румян ей ничуть не навредит. Девушка сочла, что отец будет так поражен и восхищен ее преображением, что отринет любые возражения, кои наверняка выдвинет леди Бернхэм. Она постаралась надежно спрятать те интригующие и волнительные маленькие баночки, которые ее горничная приобрела у одного знаменитого цирюльника.

Тем вечером, после того как волосы ее были уложены и ей осталось лишь надеть платье да материнские украшения, она отослала горничную прочь. Вытащив баночки из-под стопки носовых платков, она придвинула свечи поближе к зеркалу, после чего принялась наносить белила по всему лицу, шее и плечам, там, где они не будут прикрыты платьем. Затем она взяла тампон испанской шерсти и стала втирать в щеки румяна, а в завершение прикрепила маленькую атласную мушку в форме сердечка в уголке губ. Леди Бернхэм предупреждала ее, что эти прелестные маленькие штучки служили явными признаками обмана и имели целью скрыть следы оспы. Но София полагала их вершиной элегантной искушенности, а расположение мушки в уголке губ означало «Поцелуй меня!».

Отступив на шаг от зеркала, она принялась обозревать плоды своих усилий, надеясь, что отец будет настолько восхищен произошедшей с нею трансформацией, что его восторг заставит умолкнуть леди Бернхэм. А все молодые люди непременно обратят на нее внимание и выстроятся в очередь, чтобы потанцевать с нею…

– Ой! О боже! – пролепетала она. Из зеркала на нее смотрело невероятное и незнакомое ей существо. Ее щеки, обыкновенно гладкие и розовые, чудесным образом не пострадавшие от легкой формы оспы, которую она перенесла в раннем детстве, горели жарким чахоточным румянцем, выделяясь, словно переспелые яблоки, на мраморно-белом личике. Красота, несомненно, требовала светлой кожи, но… неужели она должна быть настолько белой? Ее карие глаза, опушенные длинными ресницами, в сочетании с густыми, ровными бровями напоминали черные дыры. Впрочем, этот недостаток она намеревалась исправить с помощью уловки, к которой, по слухам, прибегали знаменитые красавицы, сбривавшие брови начисто, а потом закрашивавшие их белилами и приклеивавшие на их место накладные брови из мышиной шкурки, изогнутые самым привлекательным образом. Она заранее приготовила бритву и разложила на носовом платке коротенькие полоски мышиной шкурки, но теперь задалась вопросом, а действительно ли дохлая мышь сделает ее красивее? При взгляде на волосатую шкурку грызуна девушку вдруг передернуло от отвращения. Пожалуй, нет. И она отложила бритву.

София вновь уставилась на свое отражение, стараясь отыскать сходство с молодыми светскими модницами, коими она восхищалась, катаясь в парке, или блестящими куртизанками в бриллиантах и роскошных экипажах, привлекавших к себе восхищенные взгляды везде, где бы они ни появлялись, хотя леди Бернхэм лишь негодующе фыркала и обливала их ледяным презрением. Говорят, что все они были накрашены. Так почему же она сейчас ничуть на них не похожа? Она попыталась убедить себя, что это не так, но потом здравый смысл все-таки взял верх, и София нехотя вынуждена была признать, что выглядит лихорадочно больной и изможденной, как те женщины, что исподтишка зазывали мужчин в темные уголки на улицах. Она вдруг усомнилась, что отец придет в такой уж восторг, а что касается леди Бернхэм… Вздохнув, девушка подошла к умывальнику и принялась смывать белила и румяна. Затем она опустошила содержимое баночек в ночной горшок, а мышиные брови швырнула в огонь.

Но хотя бы в отношении бального платья она с леди Бернхэм достигла удовлетворительного компромисса. После долгих споров и даже одного громкого скандала, уговоров и мольбы, которые могли бы повергнуть в изумление и недоумение лорда Графтона, леди Бернхэм одобрила повторный выбор крестницей ткани и цвета, хотя по-прежнему полагала их нарочитыми и вызывающими.

И теперь, заняв свое место в ряду придворных, София не смогла отказать себе в удовольствии вновь окинуть свой наряд оценивающим взглядом, дабы лишний раз убедиться в том, что выглядит столь же привлекательно, как она и рассчитывала, когда выбирала его. На платье ушло несколько ярдов восхитительного бледно-голубого атласа из Спиталфилдза, расшитого серебряной нитью, переливавшейся в сиянии свечей, и широкой каймой по подолу. Оно получилось чудовищно дорогим – леди Бернхэм даже всплеснула руками, услышав, сколько оно стоит, – но цена не имела решительно никакого значения, удовлетворенно подумала София. Она получала щедрое содержание на наряды, а цвет необычайно был ей к лицу. Разгладив желтую атласную нижнюю юбку, столь прелестно контрастировавшую с небесной голубизной платья, она довольным взглядом окинула кружевные оборки, перехваченные большими бантами у локтей, и поправила жемчужное ожерелье, принадлежавшее ее матери. Девушка легонько тряхнула головой, чтобы ощутить приятную тяжесть украшенных бриллиантами сапфировых сережек, также принадлежавших матери, и те внушительно колыхнулись в ушах. Волосы ее, дабы выставить их в наилучшем свете, были уложены в красивую прическу. После этого она вновь проверила, на месте ли китайский веер из разрисованной слоновой кости, который был прикреплен к тонкой золотой цепочке у нее на поясе.

– Соберись! И перестань прихорашиваться! – прошептала леди Бернхэм. – А то ведешь себя как попугай.

София вздохнула и попыталась придать себе вид спокойного достоинства, как у крестной матери. Нет, но какое же все-таки замечательное у нее платье!

Впрочем, по сравнению с остальными приготовлениями к своему первому выходу в свет, выбрать подходящее платье оказалось легче всего. София брала уроки танцев, этикета и хороших манер. Ее научили правильно обращаться ко всем, начиная с епископов и заканчивая посланниками при королевском дворе, равно как и ориентироваться в табели о рангах. Она могла поддерживать беседу, пусть медленно, зато правильно, на французском и итальянском. Ее обучение включало и чтение газет, дабы она была в курсе самых последних и важных новостей. Лорд Графтон питал стойкую неприязнь к дурно осведомленным, пустоголовым женщинам, не разбирающимся в текущих событиях и не умеющим достойно поддержать беседу.

И самое главное, София овладела искусством ношения своих новых взрослых нарядов.

Труднее всего пришлось с платьями-манто. Они имели возмутительно широкую юбку-кринолин, которая требовала исключительно бережного с собой обращения при нахождении в запруженной людьми комнате и к тому же была очень тяжелой из-за огромного количества ткани. Приходилось ступать не слишком быстро, иначе платье могло запросто привести к потере равновесия. Еще труднее было подниматься по ступеням. Практикуясь дома в своем платье и туфельках на высоком каблуке, София несколько раз больно падала с лестницы, но упорно поднималась и начинала все заново. Она научилась протискиваться боком в юбке-кринолине через узкие двери, делать крошечные элегантные шажки, чтобы обручи не раскачивались, словно церковный колокол, в который колотит пьяный пономарь, и изящно располагать ее вокруг себя, путешествуя в экипаже. «Вы должны чувствовать себя бабочкой, складывающей крылья, – наставлял ее учитель танцев, – а не коровой, устраивающейся поудобнее в грязи».

Девушку научили элегантно приседать в реверансе. Хотя София ожидала, что книксен станет самой маленькой из ее проблем, леди Бернхэм заставляла ее снова и снова приседать в новом платье. «Тебе наверняка придется проделывать это на протяжении всего вечера, – предостерегала она девушку. – Это на удивление утомительное занятие».

Оказавшись в обществе, София также могла справиться с критическими положениями личного свойства. Сюда входило умение изящно справить нужду в ночной горшок, искусно укрытый под платьем, чтобы никто ничего не заметил, или же, в случае крайней необходимости, в подкладное судно, зажатое между бедрами. Впрочем, София надеялась, что до этого не дойдет. Она практиковала этот навык в ночной сорочке, но занятие оказалось чрезвычайно трудным. Страшно подумать, что будет, если она промахнется и из-под ее юбки растечется совсем не элегантная лужа. Дабы избежать подобных неприятностей, девушка ничего не пила с самого завтрака в надежде, что если она не будет пить до тех пор, пока не вернется домой, то наверняка продержится.

Затем возник вопрос с ее новыми туфельками на высоком каблуке. Премиленькие, с хрустальными пряжками, то и дело посверкивавшие острыми лучиками, когда изящный атласный носок выглядывал из-под подола, они требовали величественной поступи. Бóльшую часть своей жизни София предпочитала передвигаться быстро и стремительно, но теперь вынуждена была напоминать себе о необходимости выступать чинно и медленно.

Когда вереница гостей двинулась вперед, София принялась еще раз мысленно перебирать все, что должна и чего не должна была делать. Их очередь неумолимо приближалась. Ее бы наверняка пробрала нервная дрожь, не будь она настолько туго затянута в корсет, что ей было практически нечем дышать.

– Наконец-то, – прошептал лорд Графтон. – Ты следующая.

София нервно покосилась на него, но он в ответ лишь ласково потрепал ее по руке.

И тут были объявлены их имена: виконт Графтон, леди Бернхэм и почтенная София Графтон. София прошептала про себя коротенькую молитву о том, чтобы ничего не напутать, не споткнуться и не упасть на пол, получив заслуженный упрек от рассерженного короля, который, как ее предупредили, был ярым сторонником соблюдения этикета вплоть до мельчайших тонкостей, легко терял интерес к окружающим и отличался некоторой бесцеремонностью манер. Она воинственно выпятила подбородок, словно отправлялась на смертный бой. Они поднялись по ступеням и там, прямо перед собой, увидели сидевших на возвышении короля и принцессу Амелию.

По сигналу камергера София сделала пять осторожных шажков вперед, держась между отцом и леди Бернхэм. На подобающем расстоянии от членов королевской фамилии она медленно присела в реверансе. Король, имевший довольно угрюмый вид, пробормотал что-то нечленораздельное, и это с равным успехом можно было принять как за любезность, так и за пожелание убираться с глаз долой. Принцесса Амелия улыбнулась и поманила ее к себе. София приблизилась и преклонила колени, помня о своей юбке.

Сколько бы знаменательным ни было представление, оно оказалось очень кратким и быстро завершилось после того, как принцесса поцеловала Софию в лоб и любезно заметила что-то насчет того, как она рада наконец-то увидеть при дворе дочь лорда Графтона. Но потом, к неописуемому ужасу Софии, король пролаял какой-то вопрос со своим гортанным германским акцентом, сказав нечто вроде:

– Ха! Говорят, что в наши дни дамы все как одна бринялись бисать стихи[1]. А вас интересуют боэты и боэзия, мисс Графтон?

Софии показалось, будто она расслышала обвиняющие нотки в его тоне, и принялась лихорадочно думать над тем, что он имеет в виду под «боэзией».

К королю не подобало обращаться с вопросами «Что?» или «Прошу прощения?».

Ее отец, к счастью, предвидел, что она может столкнуться с непонятным вопросом, и в таком случае посоветовал ей отвечать следующим образом: «Если так будет угодно Вашему Величеству, то да, но ровно в той степени, в коей мой батюшка полагает это позволительным». Король, похоже, вполне удовлетворился ее ответом и кивнул. София с облегчением поднялась с колен, трижды присела в полагающемся реверансе и осторожно попятилась подальше от членов монаршей фамилии, заняв прежнее место между отцом и крестной матерью.

Как только они вышли из зала аудиенций, леди Бернхэм сочла свой долг исполненным. Отправив ливрейного лакея за своим слугой в помещение для прислуги, дабы тот кликнул ее портшез, она поцеловала Софию, пожелала ей доброй ночи и отправилась домой.

София же дернула отца за рукав: ей не терпелось поскорее оказаться в бальной зале. Двери в нее были распахнуты настежь, и оттуда доносились чарующие такты французского танца, а сама комната была переполнена. Ах, как же ей хотелось танцевать! Она внимала каждому слову своего учителя танцев. София снова и снова практиковалась в менуэте, аллеманде и кадрили, а потому буквально загоняла и своих учителей, и гувернантку, и экономку, и служанок, чтобы они помогли ей освоить фигуры контрданса, в результате чего ее домашние вполне сносно научились исполнять его. Она даже пробовала танцевать в вечернем платье.

Впрочем, их продвижение сквозь толпу гостей оказалось мучительно медленным из-за многочисленных знакомых лорда Графтона, поскольку то один, то другой из них останавливал его, чтобы раскланяться, представиться Софии или обменяться мнениями по поводу государственных вопросов, недавнего выхода в отставку лорда Графтона и заметить между делом, как расстроен был король, лишившись своего специального дипломатического посланника и советника. И все они окидывали Софию оценивающим взглядом.

– Значит, это и есть та самая молодая леди, которая исполняет обязанности хозяйки вашего дома, сэр! Да-да, нам говорили, сколь очаровательными бывают ваши приемы. Вы делаете честь своему отцу, дорогая.

София, словно заведенная, приседала в реверансе и благодарила их, в глубине души искренне желая, чтобы отец наконец перестал болтать.

– Папа, прошу тебя, будь краток! Этак и танцы скоро закончатся! – нетерпеливо шептала она.

Когда же они в конце концов добрались до бальной залы, хозяйка приема, сверкая бриллиантами, тут же заприметила виконта и, воскликнув, как давно она в последний раз видела его на балу, протянула ему руку для поцелуя.

После того как лорд Графтон представил их друг другу, София вновь присела в реверансе, чувствуя, как платье становится все тяжелее, когда ей в очередной раз приходится сгибать колени. Хозяйка просияла и незамедлительно предложила взять Софию под свое крыло, дабы предоставить лорду Графтону возможность без помехи пообщаться с друзьями или сыграть в карты. Она также попросила разрешения представить ей своего племянника, высокого молодого майора гвардии. Лорд Графтон соблаговолил дать свое позволение, и офицер тотчас умыкнул счастливую Софию, пригласив ее на танец под любопытствующие взгляды, сопровождавшие пару, которая поспешила занять свое место на танцполе.

Подавив улыбку, лорд Графтон потихоньку отошел в сторонку, ибо знал, что ничто не вызывает такого интереса на балу, как новое симпатичное личико. Он заметил, как хозяйка что-то шепчет на ухо своей подруге, показывая на Софию. Уже через несколько танцев его дочь займет полагающееся ей место среди гостей, что устраивало лорда как нельзя лучше. София официально достигла брачного возраста, и лорд ничуть не сомневался, что в самом скором времени дом Графтонов вернет себе былое величие, на что он надеялся и о чем мечтал.

Вскоре по бальной зале распространилось известие о том, что девушка в голубом переливающемся платье – дочь виконта Графтона, и София моментально превратилась в объект самого пристального интереса. Семья была старинной и известной, а лорд Графтон обладал и внушительным состоянием, и большим влиянием, в течение многих лет оставаясь доверенным советником короля по иностранным делам. Острый ум, энциклопедические знания и дипломатическое искусство сделали лорда неоценимым посланником и переговорщиком, вследствие чего, несмотря на свою недавнюю отставку, люди продолжали искать его совета и покровительства.

Привлекательный мужчина шестидесяти лет, лорд Графтон оставался вежливым и обходительным со всеми, проявляя особенную галантность по отношению к женщинам, хотя и сохранял при этом некоторую отстраненность в общении с представительницами слабого пола. Незримая аура трагедии выделяла его среди прочих, поскольку всем было хорошо известно, что сердце его умерло в тот день, когда он похоронил свою прекрасную молодую супругу, леди Кэтрин, скончавшуюся при родах через несколько лет после свадьбы.

София была единственным ребенком в их браке и наследницей всего состояния Графтона, так что слухи о размере ее приданого с каждым часом придавали ей все большее очарование. Она не испытывала недостатка в партнерах: в дальнем конце залы молодые люди осаждали хозяйку бала, умоляя ее представить их девушке.

И лишь зрелые дамы постарше, играющие в вист в игорной зале за стратегически расположенным столом, откуда они могли наблюдать за танцующими, подслушивать разговоры мужчин и обмениваться воспоминаниями о том, насколько живее и веселее бывали приемы во времена неожиданно скончавшейся королевы Каролины, с удивлением восприняли известие о том, кем является первая красавица вечера. Выразительно приподняв брови, они принялись вытягивать шеи, дабы собственными глазами удостовериться, стала ли она с возрастом походить на свою мать.

Эти пожилые аристократки были близкими подругами леди Бернхэм и теперь крайне сожалели о том, что оказались лишены ее общества на вечерних приемах, поскольку евангелисты полагали танцы, музыку и карты дьявольским искушением. Но в молодости, когда леди Бернхэм еще принадлежала к англиканской церкви, она любила посещать салоны и вечерние приемы вместе со своим супругом. В те времена женщины часто виделись и подруги леди Бернхэм были свидетелями того, как она пыталась исполнить свой долг крестной перед дочерью лорда Графтона, оставшейся без матери. Она не жалела сил, но маленькая София была ужасным ребенком – неуправляемым, грязным, дерзким и избалованным. Не успела она научиться ходить, как заработала у слуг прозвище «дьяволенок». Дамы припомнили, что о ее выходках за границей ходили самые невероятные слухи. Они дурно отразились на лорде Графтоне, но его репутация в глазах короля не пострадала. Его Величество, не особенно жаловавший собственного отпрыска, ограничился тем, что заметил, что от всех детей без исключения следует ждать одних лишь неприятностей и потому они заслуживают нещадной порки.

– Должно быть, с девчонкой произошли просто чудесные перемены, – сухо заметила одна из играющих в вист. – Молодые джентльмены, которые проходят мимо, превозносят ее в самых лестных выражениях. Очевидно, с небес на землю сошел ангел света во плоти. Такая милая улыбка, столь очаровательные манеры, безупречное воспитание и поведение, воплощенное изящество и красота. Таких, как она, еще не видывали в Сент-Джеймсе.

Ее подруга, триумфально выигравшая очередную партию, не скрывая иронии, добавила:

– Полагаю, ее состояние не имеет решительно никакого отношения к их восторгу. Если вспомнить, как отзывалась о ней крестная, то все могло закончиться куда как печальнее. Но если уж она стала такой достойной молодой особой, то объясняется это исключительно воспитанием и наследственностью. Она – Графтон, и этим все сказано. Хотя и последняя в роду.

Прочие дамы с умудренным видом закивали в ответ, признавая значимость воспитания и хороших манер, как вот у них самих, кои и выделяют женщину среди ей подобных благодаря всевозможным талантам. Последовала очередная сдача, и они, сравнивая состояния и родословные разных достойных молодых людей, обратились к интригующей теме о том, сколь выгодный брачный союз может заключить София.

– Хотя, насколько я понимаю, замужество мисс Графтон сопряжено с рядом весьма жестких условий, – напомнила одна из собеседниц.

– Совершенно верно. Если мужчина привык к Лондону и Бату, предпочитает охотиться в Шотландии, любит скачки и путешествия, то ему предстоит узнать, что его свобода будет ограничена.

– Человек в зрелом возрасте может оказаться более сговорчивым, нежели зеленый юнец.

– А еще, как мне представляется, поместье Графтонов ныне приносит далеко не такой впечатляющий доход, как раньше. Лорд Графтон привык жить на широкую ногу, совсем как его дед.

– Это может и не иметь особого значения, поскольку благодаря табачной плантации в Вирджинии его состояние значительно увеличилось… Ха! Козыри у меня, сдача моя, и я благодарю вас!

– Да, подарок короля. Кто может сказать, счел ли Его Величество необходимым как-то возместить лорду Графтону те расходы, которые он понес у него на службе, или же это был жест отчаяния от потери одного из немногих советников, кто отваживался говорить ему правду? Смею утверждать, что навыки дипломата в равной мере пригодились ему в общении как с королем, так и с французами и австрийцами. Должно быть, он находил подобное занятие чрезвычайно утомительным. Говорят, бесконечные разъезды подорвали его здоровье. Я слышала, что он был весьма удивлен, когда ему сообщили о пожаловании плантации, но едва ли мог отказаться.

– Хотела бы я знать, чего добивался Его Величество. Разумеется, он сделал ценный подарок, поскольку виргинский табак поможет заложить основу нового состояния. Но вряд ли король всерьез рассчитывает, что лорд Графтон отправится в Вирджинию!

– Нет, едва ли можно полагать, будто лорд Графтон согласится жить среди негров, дикарей и этих колониальных табачных плантаторов в дурно сшитых панталонах, которых мы иногда встречаем здесь, в Лондоне, и которые выставляют напоказ свои богатства. Один похваляется количеством своих рабов и огромными плантациями, другой – тем, сколько фунтов табака потребовалось, чтобы заплатить за новое платье его супруги, и все они дружно стенают о том, что их лондонские агенты и купцы – сплошь жулики и аферисты, коих следует немедленно повесить.

– Колониальные манеры! Отвратительно! Заклинаю вас, более не напоминайте мне о них! Нет, я ни на миг не могу представить себе лорда Графтона в Вирджинии.

– Я слыхала, что он намерен назначить там управляющего, а доход передать девчонке, когда она выйдет замуж. Любопытно, что условие, которое он выдвинул к ее замужеству, включает запрет на посещение Вирджинии ею самой или ее супругом. Говорят, он опасается разрыва семейных уз и разделения имущества, если их отсутствие окажется слишком уж долгим. Право слово, удивления достойно, как со временем привязался лорд Графтон к своему поместью. А ведь поначалу, когда лорд только унаследовал поместье, он едва ли не забросил его, почти не уделяя ему внимания.

– Лорду Графтону придется постараться, чтобы отвадить всех охотников за приданым. Вы же знаете, как это бывает, когда невеста на выданье настолько богата. К тому же она достаточно красива и похожа на мать хотя бы внешне, если уж не покладистой натурой. Пожалуй, манеры Софии заметно улучшились, иначе даже ее отец не рискнул бы привести девчонку в королевскую гостиную. Условия или нет, но в претендентах на ее руку недостатка не будет, и она не успеет оглянуться, как выскочит замуж. В этом и заключается ее долг. Наверняка крестная мать вбила это в нее крепко-накрепко, ведь дорогая леди Бернхэм помешана на чувстве долга.

– Истинно так, – пробормотала ее подруга, выразительно закатывая глаза.

– Остается надеяться, что, в отличие от своей бедной матери, девчонка сумеет зачать большую семью, на что явно рассчитывает лорд Графтон. В конце концов, она последняя в роду.

– Да, для нации всегда большая потеря, когда обрываются старинные фамилии. А род Графтонов очень стар. Так что теперь все зависит от мисс Графтон. В таком свете выставленные лордом условия вполне можно понять. Благодарю вас, теперь, кажется, моя очередь сдавать?

Глава вторая

Графтоны

Графтоны – старинное семейство, родословная коего в некоторых кругах общества, не говоря уже о мнении самого лорда Графтона, перевешивала даже вопрос их благосостояния. Они вели свой род от бесстрашных норманнских рыцарей, обладавших жутковатой репутацией отчаянных рубак, не лишенных, однако же, практической сметки и стремившихся служить тому, кто был в состоянии достойно вознаградить их за верность. Еще в одиннадцатом веке они обзавелись обширными поместьями в Сассексе, когда Вильгельм Завоеватель по достоинству оценил заслуги своего верного барона и, по слухам, незаконнорожденного сына Хьюго де Графтонна, даровав ему феод, конфискованный у прежних саксонских владельцев. На южном побережье Хьюго выстроил укрепленный замок и пережил нескольких жен, зачав от них множество детей. Будучи человеком безжалостным и амбициозным, он, как говорили, исполнял любые поручения короля, включая убийства нескольких недовольных вельмож, составивших заговор против Вильгельма. Хьюго был удачлив, и состояние его было огромным.

На протяжении нескольких последующих веков де Графтонны процветали и множились, англизировав свою фамилию в Графтон. Со временем они переселились вглубь материка, где выстроили роскошный манор, и сколотили огромное состояние на торговле шерстью и, по некоторым сведениям, благодаря контрабанде на побережье Сассекса. Вместе с финансовым благополучием росло и их политическое влияние. Среди своих сторонников они славились умом и смекалкой, а недоброжелатели отмечали их безжалостность и умение плести интриги. Во времена Тюдоров означенные качества помогли им оказать короне неоценимые услуги, хотя действовали они крайне искусно, что и позволило им сохранить головы на плечах. Главе клана Графтонов был пожалован титул виконта.

К середине семнадцатого века некогда многочисленная фамилия изрядно поредела. Браки между двоюродными братьями и сестрами стали обычным делом, отчего выживших детей становилось все меньше. Затем разразилась эпидемия чумы, унесшая в могилу многих представителей семейства – и юных, и зрелых, а потом и целое поколение молодых Графтонов сгинуло в гражданской войне в Англии, выступив на стороне роялистов. Заморские авантюры в губительном тропическом климате выкосили некоторых потомков знатной фамилии, прежде чем они успели заключить брачные союзы, в то время как другие не сумели произвести на свет сыновей. Нынешний виконт стал последним представителем семейства по мужской линии, а его единственная дочь, София, была последней, в чьих жилах текла кровь Графтонов.

Будучи младшим из троих сыновей, Перегрин Графтон не рассчитывал унаследовать титул. Вместо него он должен был получить церковный сан. По завету отца вместе со своими двумя старшими братьями он обучался в Винчестере, по окончании которого продолжил учебу в Оксфорде, тогда как его старший брат вернулся в Сассекс, дабы принять бразды правления поместьем, которое унаследовал вместе с титулом после смерти их отца. Этот брат погиб холостяком во время несчастного случая на охоте.

Второй брат ненадолго пережил его. По воле отца он должен был поступить в военно-морской флот. Но, не питая привязанности к стезе морехода, он предпочел погрязнуть в излишествах и удовольствиях, с юных лет пристрастившись к азартным играм и прочим порочным занятиям, что и свело его в могилу: в возрасте двадцати четырех лет от роду он умер от сифилиса и полного истощения организма.

Таким образом, титул виконта достался Перегрину.

Вплоть до безвременной кончины братьев Перегрин развивал собственный интеллектуальный кругозор, путешествуя по Европе, как делали еще его дед и отец. По традиции в семье из троих сыновей старший наследовал титул, средний шел на флот, а младший становился служителем церкви. Хотя Перегрин и не отличался особой набожностью, церковь как институт привлекала его своим могуществом, а теология вдобавок таила в себе интеллектуальный вызов, посему он ничуть не возражал против того, чтобы по завету отца принять духовный сан. Правда, удалиться от мирской жизни он не спешил. Наделенный острым умом Графтонов – некоторые недоброжелатели уверяли даже, что он был последним интеллектуалом в роду, – и обладающий природной осмотрительностью и смекалкой, он был обходительным и общительным молодым человеком, начитанным и свободно владеющим пятью языками, словом, мужчиной того сорта, который быстро обзаводится друзьями и становится своим в любом чужеземном городе. Кроме того, Перегрин был наделен дипломатической изобретательностью и коварством, доставшимся ему от предков-интриганов. Пожалуй, именно эти свойства его натуры обеспечили бы ему быстрый рост в церковной иерархии, и он вполне мог бы претендовать на сан архиепископа, останься живы его братья.

Наблюдая за тем, как старший брат погрязает в пучине порока, Перегрин старательно избегал пагубных привычек. В Оксфорде он зарекомендовал себя блестящим студентом и по возвращении из своего большого турне готовился преподавать богословие в этом же университете, когда получил известие о смерти старшего брата и о том, что отныне титул достался ему. Новоиспеченный лорд Графтон с сожалением покинул Оксфордский колледж и вернулся домой, в Сассекс, дабы взвалить на свои плечи ответственность за титул и поместье.

Впрочем, несмотря на весь свой ум, к подобной задаче он оказался решительно не готов. От прочих вельмож-землевладельцев Перегрин разительно отличался тем, что жизнь в деревне не привлекала его. Он не имел ни малейшего представления о том, как нужно управлять поместьем, чтобы оно приносило доход. По правде говоря, оно попросту прискучило ему, хотя поначалу он и внедрил несколько интересных инноваций. Но все его эксперименты и прожекты обернулись дорогостоящими убытками. Смирившись с тем, что не имеет должной деловой хватки, молодой лорд Графтон передал свое имущество в умелые руки управляющего и с легким сердцем отбыл в Лондон.

Здесь он на некоторое время присоединился к бомонду, но бесцветное праздное существование, когда он поздно просыпался, поздно ужинал и бесцельно убивал время в клубах для джентльменов, быстро набило оскомину. Он не находил себе места и не знал, чем заняться. Он пытался подыскать интересное времяпрепровождение, подобающее молодому человеку его положения. Он любил бывать в судах общего права, где наблюдал за ходом заседаний и процессуальными действиями, а потому решил, что участие в Коллегии адвокатов подойдет ему как нельзя лучше, и вознамерился стать главным судьей Суда королевской скамьи. Однако старинный друг семьи, лорд Бернхэм, счел, что его таланты заслуживают лучшего применения, и порекомендовал его в качестве многообещающего протеже британскому посланнику в Париже.

Тогда для британской дипломатической миссии наступили нелегкие времена. Отношения Англии и Франции всегда оставались напряженными, но молодой лорд Графтон принял вызов. Учтивый, хорошо воспитанный, обаятельный и остроумный, он умудрялся оборачивать неудобные вопросы на пользу Англии, стремясь с ходу разобраться в обстоятельствах любого, даже самого запутанного дела. Он обнаружил, что жизнь дипломата как нельзя лучше подходит его складу характера, и поэтому вскоре последовали другие дипломатические миссии, продолжавшиеся до тех пор, пока он не достиг ранга дипломатического эмиссара по особым поручениям. Лорд Графтон неизменно отправлялся туда, где возникала деликатная ситуация, требующая недюжинной ловкости, дабы обернуть ее на пользу английским интересам, не разрушив при этом дипломатических отношений.

Следуя традиции предков, верой и правдой служивших Тюдорам, лорд Графтон стал незаменим для Ганноверской династии. А это была нелегкая задача. Немец по рождению, Георг II был тяжелой в общении личностью, переменчивым и раздражительным монархом, питавшим повышенный интерес к международной политике. После смерти королевы Каролины он запоздало осознал, что лишился одного из самых умных и здравомыслящих своих советников, вследствие чего стал все больше полагаться на лорда Графтона, чьи взгляды на внешнюю политику, по мнению короля, зеркально отражали его собственные представления. И уже через несколько лет лорд Графтон отчасти заполнил собой пустоту, образовавшуюся после кончины королевы, и стал самым доверенным источником советов и рекомендаций по дипломатическим вопросам. Поскольку обязанности лорда Графтона требовали его частого присутствия за границей, а во время пребывания в Англии подразумевали необходимость предстать перед королем по первому же его зову, он арендовал роскошный особняк неподалеку от Сент-Джеймса и редко бывал в своем поместье в Сассексе, шутливо замечая, что без него им управляют куда лучше.

Однако по мере того, как шли годы, он все острее сознавал, что пренебрегает своими наследственными обязанностями. Короче говоря, он был слишком занят, чтобы думать о женитьбе, как следовало бы поступить последнему из Графтонов. И самое главное, он до сих пор не сподобился произвести на свет законного наследника.

В юности он послушно сводил знакомства с целой чередой девушек знатного происхождения в возрасте от двенадцати до двадцати лет, но ни одна из них ему не приглянулась. Он терпеть не мог женщин глупых и недалеких; его супруга обязана была уметь поддерживать разговор. Кроме того, он ценил красоту и изящество. В общем, поиски невесты, сочетающей в себе высокое рождение, красоту, элегантность, добродетель, здравый смысл и хорошее образование, требовали времени. Возьмись он за дело со всем прилежанием, то, несомненно, рано или поздно отыскал бы подобный образец совершенства, но здесь следует отметить, что должного рвения виконт в этом вопросе не проявил.

Еще в молодости он сделал приятное открытие, что нравится женщинам. Это привело к многочисленным связям с прелестницами при иностранных дворах и отнимало у него все время, что оставалось свободным от службы. Впрочем, отношения с женщинами свидетельствовали о его дипломатических талантах, поскольку все эти романы протекали осмотрительно и благоразумно, не вызывая скандалов, и обычно заканчивались таким образом, что впоследствии обе стороны оставались на дружеской ноге. Лорд Графтон никогда не задерживался подолгу на одном месте. Пожалуй, сей факт мог бы стать препятствием для долговременных отношений, если бы вышеупомянутые дамы уже не были замужем или не достигли бы признанного статуса куртизанок, отказываться от которого ради мужчины, не баловавшего их своим присутствием, они не желали.

Столь приятное положение вещей сохранялось до той поры, пока он не перешагнул черту среднего возраста, по-прежнему оставаясь холостяком. Но тут вдова лорда Бернхэма, прямолинейная и благочестивая фрейлина принцессы Амелии, шокированная безудержной любвеобильностью лорда Графтона, познакомила его со своей молоденькой кузиной и подопечной. Кэтрин Васси была круглой сиротой шестнадцати лет, не имевшей за душой ни гроша и ко двору попавшей из благотворительной школы для сирот из аристократических семейств, в которой обучалась. Леди Бернхэм добилась, чтобы при дворе Кэтрин получила место помощницы фрейлины, и благодаря своей милой непосредственности и целомудренному поведению девушка быстро покорила леди Бернхэм. Лорд же Графтон, привыкший иметь дело с признанными красавицами, поначалу не обратил внимания на застенчивую юную девушку в поношенном платье, отметив, правда, что она довольно мила.

Несмотря на скромное поведение и невзрачные наряды, Кэтрин стала объектом самого пристального мужского внимания. Ее прежняя жизнь в благотворительной школе была незатейлива и проста до чрезвычайности и состояла главным образом из уроков и посещения церкви. Она надеялась, что служба при дворе даст ей возможность принять участие в редких увеселениях, и поначалу так оно и было. Она обнаружила, что ей постоянно попадаются на глаза молодые мужчины, которые посылали ей подарки и посвящали сонеты. Стихи, в коих экстравагантные сочинители уверяли ее в том, что они чахнут от неразделенной любви к ней, вызывали у Кэтрин улыбку. Однако леди Бернхэм предостерегла ее, что юные девушки, не имеющие состояния, должны остерегаться великосветских молодых шалопаев, чьи сладкие речи куда чаще приводили неопытных девиц к позору, нежели к алтарю. Кэтрин лишь горько вздыхала в ответ. Но она прислушивалась к словам леди Бернхэм и пропускала мимо ушей признания в любви, возвращая адресатам поэмы, сонеты и подарки, которыми осыпали ее мужчины. Она старалась не поддаваться чувству зависти, глядя на прочих помощниц королевских фрейлин – девушек, которые носили красивые платья, ели сладости, зачитывались романами, хихикали между собой в саду и танцевали с теми же самыми молодыми людьми. Кэтрин послушно сопровождала леди Бернхэм в церковь и проводила вечера за чтением вслух проповедей, пока ее наставница вышивала гладью на пяльцах в своих скромных служебных апартаментах, скучном и унылом маленьком оазисе в Сент-Джеймсском дворце.

Поведение Кэтрин возбуждало и раздражало молодых повес, преследовавших ее. Однажды ночью, изрядно перебрав вина, они принялись наперебой насмехаться над фальшивой добродетелью девушки, закончив тем, что стали биться об заклад, кто первым получит от нее свое. Вознаграждением победителю должен был стать кошель с соверенами, который они пустили по кругу.

Вскоре как-то вечером Кэтрин шла по темному внутреннему двору, полагая, что спешит на необычно поздний вызов к одной из принцесс. В укромном уголке ее поджидали трое бездельников в масках, которые и послали ей ложный вызов. Выйдя из тени, они набросились на девушку и стали срывать с нее одежду, глумливо похваляясь друг перед другом, что вот сейчас вволю позабавятся с нею, после чего разделят содержимое кошеля на троих.

Но поблизости случайно оказался лорд Графтон, собиравшийся отужинать с королем. В ожидании приглашения он расхаживал взад-вперед по длинному коридору, окна которого выходили в тот самый двор, и обдумывал проблему, которую они должны были обсудить за ужином. Но его размышления прервал пронзительный девичий крик. Поспешив на шум, лорд увидел троих мужчин, прижавших к стене молодую девушку. Ярость удвоила его силы. Расшвыряв нападающих в стороны, он громко позвал на помощь. На его голос сбежались лакеи и стражники, причем в тот самый момент, когда негодяи попытались было обнажить шпаги. Но они были слишком пьяны, чтобы оказать сопротивление, и, когда с них сорвали маски, принялись слезливо уверять, что это была всего лишь шутка. И только после этого лорд Графтон сообразил, что несчастная девушка, прижимающая к груди разорванное платье, с растрепанными волосами и синяком на щеке, была не кем иным, как подопечной леди Бернхэм. Виконт отдал приказ стражникам посадить насильников под замок, добавив, что они могут особо не церемониться при этом.

Набросив на плечи Кэтрин свой сюртук, он протянул ей платок, чтобы она могла утереть слезы. Пытаясь вернуть утраченное достоинство, Кэтрин, всхлипывая, заявила ему:

– Должно быть, вы полагаете чрезвычайно странным, сэр, что в столь поздний час я расхаживаю по дворцу, но, честное слово, мне сказали, будто меня требует к себе принцесса. Увы, это была всего лишь уловка. Я всегда и во всем слушалась леди Бернхэм, не обращая на молодых людей никакого внимания, а они из-за этого вздумали издеваться надо мною. И сейчас они бы… но вы помешали им добиться своего, сэр. Я пребываю в отчаянии, но в остальном не пострадала.

Лорд Графтон пообещал ей, что молодые люди понесут наказание и их прилюдно выпорют.

Пытаясь удержать на груди вконец разорванное платье, Кэтрин покачала головой.

– Умоляю вас, сэр, не делайте этого! Разразится скандал, а я не могу рисковать своим местом при дворе. Благодарю вас за помощь, но я как-нибудь справлюсь сама. Мне бы только зашить эту прореху на платье, прежде чем леди Бернхэм увидит ее, – у Кэтрин задрожали губы, – и упросить кого-либо из девушек одолжить мне свою пудру, чтобы скрыть синяки. Отныне я буду осторожна. Я должна сохранить свое место при дворе. Мне более некуда пойти. – Тут Кэтрин не выдержала и разрыдалась.

Лорд Графтон заверил бедняжку, что не станет поднимать шум на людях, как она и просила. Но в душе он дал себе клятву, что добьется того, чтобы этих молодых людей отправили в какое-нибудь захолустье в Ирландии под предлогом королевской службы. Король прислушивался к нему, и он знал, как это можно устроить. Виконт дал себе слово, что займется этим безотлагательно и что к завтрашнему утру негодяи окажутся на борту корабля, отплывающего в Ирландию.

Сказав Кэтрин, что ей более не о чем беспокоиться, он лично сопроводил ее в апартаменты леди Бернхэм. По дороге он обратил внимание на то, чего не замечал ранее, а именно: Кэтрин была не просто хорошенькой девушкой, а настоящей красавицей. К тому времени как они подошли к ее двери, в голове у него созрел план. Кэтрин была дворянкой, образованной и молодой, чтобы иметь детей. Но, за исключением леди Бернхэм, могущественных и влиятельных друзей у нее при дворе не было. И как показало сегодняшнее прискорбное происшествие, она нуждалась в другой защите, помимо той, которую могла предоставить ей леди Бернхэм. А ему уже давным-давно полагалось бы состоять в браке. И лорд Графтон решил, что завтра же, когда Кэтрин немного придет в себя, он сделает ей предложение, попросив стать его женой.

На следующий день он нанес визит леди Бернхэм и, получив позволение переговорить с нею с глазу на глаз, прошел в гостиную фрейлины. Едва за ними закрылась дверь, лорд Графтон попросил у нее руки Кэтрин. Леди Бернхэм немедленно дала ему свое согласие на брак. Кэтрин позвали в гостиную, где и сообщили о желании лорда Графтона. Девушка до глубины души поразилась тому, что столь влиятельный и состоятельный мужчина, с которым она к тому же была едва знакома, вдруг возжелал жениться на ней, но леди Бернхэм уже одобрила их союз, а Кэтрин привыкла во всем повиноваться ей.

Свадьбу сыграли быстро, и Кэтрин из бедной родственницы превратилась в виконтессу. Совершенно неожиданно она вдруг стала хозяйкой огромного роскошного особняка в Лондоне и обширного поместья в Сассексе. Ей было сказано, что отныне все ее желания будут осуществляться незамедлительно, а слуги станут беспрекословно исполнять ее приказы. Она получила в свое распоряжение фамильные драгоценности Графтонов и собственный выезд, а еще ей посоветовали как можно скорее заказать себе новые наряды, дабы произвести надлежащее впечатление в качестве леди Графтон. Кэтрин казалось, будто она попала в сказку. Но вела она себя сдержанно и с большой осторожностью, стремясь во всем угодить супругу, которого боготворила и даже немного побаивалась.

Женщиной она оказалась благоразумной и рассудительной не по годам. С ранних лет она усвоила простую истину: окружающий мир безжалостен и жесток к бедной сироте, а потому была благодарна за защиту и безопасность, которые принесло ей новое положение, и дорожила добротой супруга куда больше его состояния или же подаренных ей драгоценностей. Несмотря на то что она не придавала особого значения восхищению, которое вызывала в окружающих, ей хотелось произвести на них благоприятное впечатление, чтобы сделать приятное супругу. Она упросила леди Бернхэм помочь ей выбрать новые платья и наставить в том, как она должна вести себя в новом качестве.

Леди Бернхэм с готовностью предоставила молодой женщине свое просвещенное мнение во всем, начиная от нарядов и заканчивая тем, что требовалось от виконтессы Графтон, подчеркнув, что нынешнее положение Кэтрин влечет за собой обязанности и ответственность, далеко выходящие за пределы стремления во всем угождать своему супругу. Уже через год после замужества Кэтрин стала патронессой Воспитательного дома для подкидышей в Лондоне, организовала школу для деревенских детишек в поместье Графтонов в Сассексе и стала регулярно делать крупные пожертвования в пользу бедных в графстве.

Подобное поведение супруги пришлось по душе лорду Графтону. Хотя сам он и не жил в деревне, но серьезно относился к своим обязанностям перед арендаторами в поместье и посему ожидал такого же отношения и от своей супруги, равно как и соблюдения ею традиции «положение обязывает» по отношению к беднякам и тем, кому не повезло в жизни. Кроме того, он полагал, что к этому его обязывает фамильная честь. Ему нравилось наблюдать за тем, как расцветает Кэтрин, превращаясь из невзрачной подопечной леди Бернхэм в застенчиво-изящную и элегантную леди Графтон, которую в равной мере превозносили за ее доброе сердце и красоту. Он поздравлял себя с удачным выбором: его молодая супруга олицетворяла собой все, чем должна была быть леди Графтон. Первоначальное удовлетворение от правильно сделанного выбора постепенно сменилось чувством более глубоким, когда он вдруг неожиданно обнаружил, что ему приятно ее общество, умение поддерживать и вести разумную беседу, заботливое внимание к его пожеланиям и ее восторг и благодарность, когда он удивлял ее небольшими прелестными подарками. Брак, столь поспешно заключенный по расчету обеими сторонами, равно как и разница в возрасте между мужем и женой, могли бы помешать установлению между ними подлинного взаимопонимания, но по мере того, как они лучше узнавали друг друга, их привязанность становилась крепче.

Лорд Графтон не узнавал себя – он и представить не мог, что его мир будет вращаться вокруг одной-единственной женщины. Но так оно и было на самом деле. Кэтрин была счастлива и чувствовала себя в абсолютной безопасности, и лорд Графтон впервые в жизни потерял голову.

Для полного счастья им не хватало лишь детей, и Кэтрин молилась о том, чтобы Господь ниспослал им сына, о котором, как она прекрасно знала, мечтал ее супруг. И поначалу казалось, что ее молитвы услышаны. На протяжении четырех лет она смогла забеременеть девять раз. Но надежды, к несчастью супругов, шли прахом, поскольку у Кэтрин случался один выкидыш за другим, и она с тоскливой грустью наблюдала за сиротами, которые росли и крепли в Воспитательном доме. Наконец десятого ребенка она доносила до срока, и для родовспоможения была нанята повитуха, которой дали отличную рекомендацию знакомые лорда Графтона. Когда у Кэтрин начались схватки, она заверила встревоженного супруга, что все будет в порядке.

После долгих и трудных родов Кэтрин произвела на свет девочку. Расцеловав завернутую в пеленки малышку, она ласково прижала ее к себе и попросила назвать Софией в честь своей матери.

– Она станет старшей сестрой для наших сыновей, – сообщила она мужу, когда тот на цыпочках вошел в комнату, чтобы бросить первый взгляд на дочь.

Кэтрин умыли и одели в чистое платье с кружевами на рукавах и шее, и она, бледная и утомленная, но улыбающаяся, лежала под атласным стеганым одеялом. Лорд Графтон поцеловал ее, думая, что еще никогда она не выглядела такой красивой, и постарался скрыть свое разочарование, оттого что долгожданный ребенок оказался девочкой.

Через день после родов Кэтрин пожаловалась повитухе на сильную боль в животе, но та коротко ответила, что женщины должны страдать, потому что так предопределено самим Господом, и что такое часто случается с молодыми матерями. Кэтрин смирилась, но на следующий день у нее началась лихорадка. К ночи, несмотря на высокую температуру, ее уже бил озноб. Голова у нее разрывалась от боли, а лихорадка все усиливалась. Простыни под женщиной промокли насквозь от дурно пахнущих выделений. У нее уже недоставало сил, чтобы держать ребенка. Одурманенная болью, Кэтрин то лишалась чувств, то вновь приходила в себя и уже не узнавала супруга.

Через неделю она умерла.

– Родильная горячка, – равнодушно заявила повитуха, деловито вытирая руки о грязный фартук после того, как вытащила из-под тела испачканную простыню. – Такова воля Божья. – И она отправилась принимать роды у других женщин. Она даже не удосужилась сменить фартук или хотя бы вымыть перепачканные кровью руки перед тем, как провести родовспоможение. Многие младенцы и их матери, у которых эта женщина принимала роды, подобно Кэтрин, умерли. София стала одной из тех немногих, кому повезло.

Лорд Графтон никак не мог смириться с тем, что скоропостижно овдовел. Ему все время казалось, что вот сейчас Кэтрин улыбнется ему с порога, или с дивана, или с другой стороны стола, или с кровати. Иногда ему мерещилось, будто он видит ее краем глаза, ощущает ее присутствие в комнате, чувствует прикосновение ее ладошки на своем плече, но она исчезала раньше, чем он успевал обернуться. Роскошный особняк, в котором некогда он чувствовал себя столь комфортно и покойно, стал пустым и холодным без Кэтрин. А в детской и классной комнатах звенело эхо жалобных криков и плача его оставшейся без матери малютки, которую никак не могли успокоить две няни.

Виконт решил, что ему необходимо вновь начать странствовать по заграницам, выполняя поручения короля. Мысль о том, что он и дальше будет оставаться в доме, где они с Кэтрин были так счастливы прежде, казалась невыносимой. Он распорядится запереть его и будет лишь временами наезжать сюда в перерывах между командировками.

Леди Бернхэм, у которой не было своих детей, оплакивала Кэтрин так, словно та была ее собственной дочерью, и обрела отдушину для своих материнских чувств в лице Софии, для которой стала крестной матерью. Заливаясь слезами, она принесла торжественную клятву у купели, что София, когда вырастет, станет точной копией своей матери – скромной, добродетельной, набожной и преданной своему долгу. Она убеждала лорда Графтона, что он должен нести ниспосланное ему испытание, как подобает христианину, и не роптать. Такова была Божья воля.

Раздавленный горем, лорд Графтон не желал уповать на Бога. Его мечты о сыне и многодетной семье умерли вместе с его обожаемой Кэтрин. Мысль о том, чтобы жениться повторно, даже не приходила ему в голову. Страдания его лишь усиливались от осознания, что род Графтонов оборвется на Софии.

Если только он не сумеет как-либо помешать этому.

И мысль о том, как воспрепятствовать столь трагическому развитию событий, вскоре превратилась для лорда в навязчивую идею, которая отвлекала его от душевных страданий. Девочка еще лежала в колыбели, а он уже дал указание своим поверенным разработать план продолжения рода через Софию, восстановить связи между семейством и поместьем, которые почти прервались при нем, и сделать так, чтобы София, Графтон по крови, стала бы полновластной хозяйкой родового особняка и основательницей новой династии Графтонов. Он надеялся дожить до того времени, когда у него появится внук, а в старой детской в Сассексе вновь поселится наследник.

К тому времени как у Софии прорезался первый зубик и звякнул об оправленное в серебро коралловое зубное кольцо, план был составлен. Лорд Графтон распорядился сделать все возможное, ничего не оставляя на волю случая. В результате на свет появился тщательно прописанный документ, предусматривающий, что брак Софии должен восстановить династию Графтонов в их родовом гнезде в Сассексе. Муж Софии обязан был согласиться взять фамилию Графтон, чтобы его носили и дети Софии, Графтоны по крови и по имени. В брачный договор также было вписано условие, согласно которому супругам и их детям надлежало проживать в Графтон-Маноре не менее девяти месяцев в году, поскольку лорд Графтон на собственном опыте убедился, что иное место жительства ослабляет узы, кои должны связывать владельца с поместьем. Условие это подкреплялось ограничениями, наложенными на использование приданого Софии таким образом, что супруг Софии и наследники Графтонов обязаны были соблюдать его неукоснительно, в противном случае лишаясь права на доход от поместья.

С этого момента лорд Графтон возложил все свои надежды и ожидания на брак Софии, который по его расчетам должен был состояться семнадцать или восемнадцать лет спустя. Подобно леди Бернхэм, давшей клятву при крещении Софии, он тоже вознамерился сделать так, чтобы София во всем походила на мать, превратившись в идеал женского совершенства и бриллиант в короне Графтонов. Она станет образованной и элегантной девушкой, обученной всевозможным искусствам, сознающей всю ответственность своего положения и преданной своему дому и семье, равно как и тем, кто зависел от ее милостей. Таким образом, сделав все от него зависящее, дабы обеспечить будущее девочки, которой исполнился уже годик и на хрупких плечиках которой отныне покоилось продолжение рода Графтонов, скорбящий вдовец принялся искать забытья и утешения в работе.

Глава третья

Сорванец в юбке

Верный своему обету не помышлять более о повторной женитьбе, лорд Графтон сопротивлялся всем попыткам подыскать ему новую супругу. Ни одна женщина не могла сравниться с его Кэтрин. Он посвятил себя ее памяти, и единственным объектом его привязанности стала дочь. Когда София была маленькой, лорд Графтон обрел утешение и желанное отдохновение в службе и с годами все больше и больше стал посвящать себя любимому делу. Он обладал академической склонностью всецело предаваться поставленной задаче, и его страстное желание сделать из Софии идеал женщины со временем утратило некоторую толику первоначального рвения. Хотя леди Бернхэм искренне желала, чтобы София жила с нею, лорд Графтон отказывался разлучаться с дочерью, настаивая на том, что ребенок должен сопровождать его в путешествиях по поручению короля. Он не желал принимать во внимание неудобства, которые девочка и сопровождающие ее лица причиняли его гостям, тем более что к секретарям, ливрейным лакеям, кучерам, пажам, камердинеру и поварам неизбежно присоединились еще и кормилица, няня, служанка и привратник.

София получила совсем не то воспитание, в каком, по мнению леди Бернхэм, нуждалась маленькая девочка, поэтому события развивались не так, как когда-то представляла фрейлина, давая клятву у ее купели, в чем, в общем-то, не было ничего удивительного. Вместо строгого режима дня, простой еды и спокойного окружения детской комнаты София привыкла к суете, вызванной бесконечными переездами, и постоянной смене обстановки – большим городам и минаретам, соборам и луковицам куполов церквей восточного обряда, заснеженным вершинам гор, замкам и дворцам, в которых с соблюдением всех церемоний селили и развлекали их с отцом. Она обучилась французскому у целой череды нянек, а грубым итальянским диалектом, включая некоторые шокирующие эпитеты и ругательства, овладела с помощью камердинера отца. Девочке было позволено засиживаться допоздна, поскольку она, не чинясь, закатывала истерику, если ее пытались уложить в постель пораньше. Она частенько рвала одежду и швырялась туфлями, потому что предпочитала бегать босиком. Ей очень не нравилось, когда ей расчесывали волосы. Она пристрастилась к поздним ужинам, жирным пудингам и пирогам, равно как и уяснила, что, сколь бы гадким ни было ее поведение, слуги постараются задобрить ее сластями и скроют ее выходки, дабы не лишиться своего места.

Когда лорд Графтон в перерывах между командировками возвращался в Лондон, леди Бернхэм была шокирована поведением своей крестной дочери, ее неподобающим нарядом, растрепанными волосами и непринужденными словесными оборотами. Фрейлину изрядно беспокоило то, что девочке позволено засиживаться допоздна, и она пыталась открыть лорду Графтону глаза на тот вред, который он причиняет собственной дочери. Виконт был любящим отцом, но он обитал в мире, по преимуществу населенном мужчинами, где не было места домашним хлопотам и основам воспитания ребенка, коими следовало бы озаботиться его жене. Он был исключительно занятым человеком, погруженным в дела, из-за которых у него не оставалось ни минуты свободного времени. Его постоянно окружали секретари и клерки, кои добивались его внимания. А когда у него все-таки находилось время для дочери, он обнаруживал перед собой очень милого, не по годам восхитительно развитого ребенка, в точности походившего на свою мать и заставлявшего его снисходительно посмеиваться над ее забавными и озорными шутками и проделками. Он не замечал грязных босых ножек, выглядывавших из-под платья, или неухоженных и вечно перепачканных маленьких ладошек. Уже через полчаса он ласково щекотал ее под подбородком и отправлял обратно к няне, думая про себя, что еще не встречал более очаровательного ребенка.

А вот леди Бернхэм, которая старалась проводить как можно больше времени со своей крестницей во время наездов лорда Графтона в Лондон, видела перед собой маленькое чудовище, своевольное и дерзкое, сущую насмешку над Кэтрин, становившееся все непослушнее с каждым визитом. Она саркастически называла ее «мисс Язва» и жаловалась приятельницам на то, что расстояние не позволяет ей исправить ужасные ошибки, допущенные в воспитании ребенка дорогой Кэтрин.

Из них двоих единственно верное представление складывалось лишь у леди Бернхэм. С самых ранних лет София обнаружила, что может запросто удрать от одной из нянек, чтобы потом заниматься всем, чего только душа пожелает, и до тех пор, пока ее не найдет кто-либо из лакеев. Ее никто и никогда не останавливал, не бранил и ни в чем ей не отказывал. Впрочем, отец, коего она обожала, мог с легкостью заняться ее воспитанием и наставить на путь истинный. В те детские годы его неодобрение и даже нагоняй могли бы сотворить чудеса.

Пока он вел напряженные переговоры с французами, пытаясь избежать войны между европейскими державами из-за вопроса о наследовании трона Габсбургов, одновременно стремясь достичь компромисса между Францией и Англией по поводу территориальных границ в американских колониях, однажды утром, еще до того, как двор проснулся, София въехала в Версальский дворец на своем пони. Паж, открывший ей дверь служебного подъезда, шепотом посоветовал с помощью хлыста пустить пони в галоп, после чего натянуть поводья и наслаждаться моментом, когда лошадка захочет остановиться и заскользит на гладких плитах. Пони и впрямь понесся галопом по длинным коридорам и украшенным позолотой салонам, и копытца его разъезжались на гладком полу, врезаясь во всех встречных и поперечных. Он расшвыривал в стороны лакеев, сбивал с ног служанок и опрокинул толстую герцогиню де Монжуайе, направлявшуюся к утренней мессе в королевскую часовню. При этом пони оставил за собой звон разбитых зеркал, груды черепков бесценного фарфора и вдребезги расколоченный деревянный шкафчик, украшенный искусной резьбой, – любимый предмет мебели самого короля. Когда же его загнали в угол и увели прочь, хохочущая София ткнула пальцем в Анри, тринадцатилетнего пажа, которому вменялось присматривать за нею.

– Он пообещал мне, что это будет незабываемая поездка, когда пони поскользнется. Так оно и получилось! Я хочу повторить ее! – вскричала она.

Несчастный Анри получил грандиозную порку, которой заслуживала София, но поднять на нее руку никто так и не осмелился.

В Санкт-Петербурге, в доме одного вельможи, у которого остановился лорд Графтон со свитой, София стащила дорогую шкатулку, украшенную драгоценными камнями, и обменяла ее на танцующего медвежонка, которого держал на цепи какой-то мальчишка, ее ровесник. Затем они завели звереныша в каретный сарай и заперли его в роскошном позолоченном экипаже, красе и гордости вельможи, расписанном изнутри картинками крайне порнографического толкования легенды о Леде и лебеде, для чего был нанят специально прибывший из Флоренции художник. Поначалу София кормила медвежонка конфетами, просовывая их ему через окошко, но потом ей прискучило это занятие, и она отправилась на поиски торта, который пообещал испечь для нее повар. Медвежонок тем временем напрочь изжевал обитые бархатом сиденья и позолоту, в клочья разодрал когтями расписное внутреннее убранство, проломил боковую панель и удрал в город, волоча за собой позвякивающую цепь.

А в Испании София как-то запропала на целый день, и взмыленные слуги, отвечавшие за нее, в панике разыскивали ее повсюду. В конце концов оказалось, что она сбежала с цыганами, и ее обнаружили распевающей непристойные песенки и танцующей на столе на потеху публике, которая швыряла ей мелкие монетки, пока цыгане наигрывали на скрипках. При этом она укусила лакея, попытавшегося увести ее силой.

Слугам и секретарям лорда Графтона приходилось прилагать все больше усилий, чтобы скрыть ее проделки от своего нанимателя. Однако же эскапады Софии вскоре стали притчей во языцех для всего Лондона, и слухи о них достигли ушей леди Бернхэм.

Случай с цыганами стал последней каплей, переполнившей чашу терпения. Она написала суровое письмо лорду Графтону, изложив в нем все, что ей довелось слышать, и добавила от себя, что София превращается в невежественного, грубого и неуправляемого сорванца, чье поведение, если не принять безотлагательных мер, непременно погубит ее репутацию, сделав дочь лорда объектом насмешек, жалости или стыда. В лучшем случае она превратится в изгоя, а в худшем – окажется в богадельне, где и проведет оставшуюся жизнь. Кэтрин, узнав об этом, наверняка перевернулась бы в гробу. И святая обязанность лорда Графтона – обеспечить дочери должную респектабельность. В возрасте уже десяти лет София не должна бесконечно переезжать с места на место, как и не должна подчинять слуг своей воле. Девочке необходимо дать куда более основательное образование и воспитание, нежели то, что могут предложить ей странствующие учителя или распущенные няньки. Он должен исправить положение незамедлительно, пока не стало слишком поздно. Если же он не сможет дать Софии образование, приличествующее дворянке, она никогда не выйдет замуж за джентльмена.

«…София стоила Кэтрин жизни, – закончила свое послание леди Бернхэм. – Не позволяйте этой жертве оказаться напрасной. Ваш долг перед Кэтрин требует, чтобы она выросла достойной женщиной».

– Вот так! – воскликнула леди Бернхэм, запечатывая послание горячим воском с гербом Бернхэмов, весьма довольная тем, что наконец-то поступила так, как должна была сделать давным-давно. Вскоре она получила ответ от встревоженного лорда Графтона. Он сообщил ей, что потрясен и шокирован; оказывается, он не имел ни малейшего представления о столь неподобающем поведении Софии. Он намеревался вернуться вместе с нею в Лондон, как только позволят дела, после чего принять все необходимые меры к тому, чтобы обеспечить Софии должное образование и восполнить пробелы в ее воспитании. Он пообещал прибегнуть к любым нетривиальным шагам, которые леди Бернхэм сочтет приемлемыми и действенными.

Леди Бернхэм испустила вздох облегчения. Лучше поздно, чем никогда. Ее взгляды на образование благородных девиц были устоявшимися и старомодными. Сама она выросла в деревне и училась дома, презирая нынешнюю моду отправлять девушек знатного происхождения в пансионы, где их не обучали старомодным практическим навыкам ведения домашнего хозяйства. Она искренне полагала, что именно подобные умения, близкое знакомство с «Книгой общей молитвы», равно как и хорошие манеры, безупречные моральные принципы и внешняя благопристойность в нарядах, являются основой женского счастья и респектабельности и подготавливают девушку к тому, чтобы стать женой и матерью, готовой исполнить свой долг в качестве хозяйки христианского домовладения. Она наивно предполагала, что обучение и воспитание Софии будет целиком и полностью походить на ее собственное. Ей и в голову не приходило, что лорд Графтон может придерживаться иных взглядов.

А виконт и впрямь считал совершенно по-другому. Перенеся однажды свое внимание со службы на дочь, которую непозволительно долго полагал невинным младенцем в кружевных пеленках, он с удивлением осознал, что его ребенку уже сравнялось почти десять лет от роду. Хотя среди его свиты в обязательном порядке имелись и учителя, они были слишком затюканными, чтобы научить Софию еще чему-либо, кроме чтения, письма и простейших правил сложения и вычитания. Впрочем, даже эти умения она освоила только потому, что в промежутках между очередными проделками ей становилось скучно. А ведь согласно его плану ей оставалось всего несколько лет до того, как она выйдет замуж и станет полновластной хозяйкой родового поместья и основательницей нового поколения Графтонов.

И теперь, с большим запозданием озаботившись тем, во что превратилась его маленькая София, он вдруг с ужасом понял, что она совершенно не годится для отведенной ей роли. За исключением приятной внешности, которая обещала расцвести в подлинную красоту, София ничем не походила на его дорогую Кэтрин. Предстояло сделать очень много, и не просто много, а невероятно много, если верить письму леди Бернхэм. Образование, умение держать себя, правильное поведение, манеры, женское изящество, благоразумие, осознание Софией своих благотворительных обязанностей и долга перед бедняками и деревенскими жителями, поколениями прислуживавшими семейству Графтон, – обо всем этом нужно было позаботиться незамедлительно. Лорд Графтон с ужасом и унынием осознал, что в своем нынешнем качестве София едва ли сможет стать благоразумной и понимающей спутницей своему супругу, добросовестной хозяйкой дома, матерью, способной наставить своих детей на путь истинный, или же благодетельницей тем, кто зависел от ее милостей.

Вздохнув, он в тысячный раз пожалел о том, что Кэтрин не дожила до той поры, когда сама занялась бы воспитанием Софии. Леди Бернхэм была добродетельнейшей из женщин, но пугающая набожность не позволяла ей предстать в роли достойного объекта для подражания. Она не сможет научить Софию грациозности, изяществу и элегантности, кои он полагал незаменимыми в женщине. И, будучи теперь вполне осведомленным о прошлых выходках и дурном поведении дочери, лорд Графтон решительно не представлял, с чего начать, дабы исправить ошибки в ее воспитании, допущенные в раннем детстве.

После некоторых размышлений он решил начать с образования Софии. В этом, по крайней мере, он полагал себя знатоком.

Лорд Графтон не мог представить себе достойного образования, кое не включало бы латыни, математики, истории, логики, некоторых знаний по астрономии, музыки и философии, и, поскольку ни одна из школ для юных девиц не отвечала его требованиям, он нанял учителей из своего колледжа в Оксфорде. Здесь он, по мнению леди Бернхэм, изрядно перегнул палку. Приличной девушке не было решительно никакой необходимости знать латынь, математику и логику, а все остальное вполне могла преподать компетентная гувернантка, но лорд Графтон был непреклонен. Еще большее негодование вызывало у почтенной дамы отсутствие религиозного наставления.

Леди Бернхэм всегда отличалась изрядной набожностью, но в последнее время она пришла к убеждению, что государственная англиканская церковь недопустимо благодушествует в мире, погрязшем во зле. Евангелистов же отличал куда более жесткий подход к борьбе с кознями дьявола, что произвело на нее неизгладимое впечатление. Итак, она рьяно обратилась в другую веру, пристрастилась со вновь обретенным пылом читать Библию и уверилась в том, что это необходимо для того, чтобы родиться заново и обрести вечное спасение. Будучи от рождения натурой деятельной, леди Бернхэм сочла своим долгом содействовать пробуждению высокой морали и чувства долга в своей крестнице, а также осознанию ею греха и необходимости спасения души.

И лорд Графтон превратился для нее в помеху на этом пути. Увы, он не отличался особой религиозностью, причем даже не в том, что касалось церкви. Он являлся убежденным сторонником Джона Локка и придерживался огорчительно широких взглядов; собственно говоря, она даже подозревала, что он был презренной личностью, то есть вольнодумцем. Он полагал, что противники официальной церкви, квакеры, католики и даже язычники-евреи и индусы должны иметь право невозбранно практиковать свою веру. Он не соблюдал священный день отдохновения, читал все, что ему вздумается, вместо того чтобы ограничиться штудированием Библии или проповедей, и преспокойно отправлялся в путешествие, наносил визиты или работал с официальными бумагами. Все это было ненавистно леди Бернхэм, но самое страшное заключалось в том, что лорд Графтон наотрез отказывался нанять духовного наставника для дочери, невзирая на то что леди Бернхэм рекомендовала ему на это место некоторых выдающихся богословов. Как следствие, она сочла, что должна взять религиозное и нравственное наставление Софии в собственные руки.

Что до самой Софии, то она вернулась в Лондон, даже не подозревая о том, что ждет ее впереди. Поначалу девочка не поверила своим ушам, а потом пришла в ярость, узнав о переменах в собственном положении. Вместо того чтобы проказничать и предаваться шумным забавам во дворцах и чужеземных дворах Европы, где ее баловали и обожали, ей предстояло заточение в детской и классной комнатах их лондонского особняка. Ее ждали ранние ужины, строгий распорядок отхода ко сну и полный набор уроков. А выходы в город должны были ограничиться прогулками в парке – пешком или в экипаже, но с обязательным сопровождением дуэньи – и посещениями церкви.

– Я должна буду сидеть дома? Нет! Ни за что! – пронзительно завизжала она, с негодованием узнав, что более не будет сопровождать отца в его зарубежных поездках. Она с первого взгляда возненавидела остроглазую гувернантку, нанятую по рекомендации ее крестной матери, за которой сама леди Бернхэм вознамерилась надзирать во время регулярных визитов в особняк.

Недостаточное духовное наставление леди Бернхэм решила компенсировать тем, что обязала Софию по воскресеньям дважды сопровождать ее в церковь, дабы петь псалмы и читать Библию с евангелистами, беседовать с евангелистом-миссионером и принимать участие во встречах аболиционистских обществ, равно как и наносить визиты вместе с нею в Воспитательный дом, патронессой которого некогда была Кэтрин.

– Нет! Нет, нет, нет и нет! – зашлась криком София, пока не охрипла. Но в кои-то веки никто не обратил на нее внимания.

Леди Бернхэм, гувернантка и учителя требовали, чтобы София вставала рано, одевалась аккуратно и присутствовала на молитве – в этом вопросе лорд Графтон вынужден был уступить настойчивости леди Бернхэм, – после чего начинались занятия в классной комнате, за которыми следовали уроки музыки, вышивания гладью, рисования и, по особому настоянию, послеобеденные упражнения с экономкой Графтонов. К вящему негодованию своего превосходного повара-француза, лорд Графтон вынужден был доставить в Лондон деревенскую экономку, миссис Беттс, ради одной-единственной цели – наставления Софии в старомодных методах ведения домашнего хозяйства, коими молодые девицы благородного происхождения, даже состоятельные, должны были сполна владеть во времена леди Бернхэм, включая стряпню, лучшие способы избавления гобеленов от моли, уход за больными и разведение домашней птицы. Все это представлялось Софии настолько ненужным, что она даже и не подумала протестовать. У Графтонов имелась в наличии целая армия слуг, так что едва ли ей придется когда-либо хотя бы пошевелить пальцем. Даже лорд Графтон позволил себе усомниться в целесообразности этой программы, но леди Бернхэм ничего не пожелала слушать, заявив, что подобные знания пригодятся любой женщине, сколь бы высокое положение в обществе та ни занимала. Это был обычай, освященный веками, и пренебрегать им не следовало.

София взбунтовалась. Она стала невыносимо груба с окружающими. Она швырялась чернильницами в учителей, когда они позволяли себе бранить ее, показывала язык миссис Беттс, а леди Бернхэм называла за спиной «старой сплетницей». Входя в церковь, она шумно шаркала ногами, отказывалась петь псалмы, ерзала и корчила рожи во время проповеди, пиная скамью перед собой. Ее отцу пришлось вдвое повысить жалованье учителям, чтобы те не потребовали расчета, назначить миссис Беттс внушительный гонорар и регулярно умиротворять леди Бернхэм, напоминая об их долге перед Кэтрин.

Флегматичная гувернантка сохраняла завидную невозмутимость соляного столба, что бы ни вытворяла София, да и миссис Беттс держалась вполне достойно, а вот леди Бернхэм, которой уже перевалило за шестой десяток, находила столкновения и препирательства со своей крестной дочерью чрезвычайно утомительными. К тому времени как Софии исполнилось двенадцать, учителя уже сменились несколько раз. Во время расставания они уверяли лорда Графтона, что София, пребывая в благожелательном расположении духа, отличалась острым умом, но поскольку такое случалось довольно редко, то и успехов в учебе она добилась незначительных. Поведение ее было поистине ужасающим, чтобы его можно было безропотно сносить в течение сколько-нибудь продолжительного времени.

Лорд Графтон не знал, что и думать. Не могла же София окончательно отбиться от рук?

Кризис наступил, когда Софии вот-вот должно было исполниться тринадцать. Лорд Графтон вернулся домой после очередной утомительной миссии, в ходе которой король, австрийцы и поляки выдвинули прямо противоположные требования, разрешить которые ко всеобщему удовлетворению оказалось невозможным. Чувствуя себя окончательно разбитым после нелегкой переправы через бурный Ла-Манш, промокший и замерзший под дождем, который поливал карету всю дорогу от Грейвсенда, он прибыл домой, мечтая лишь о сытном ужине перед камином в собственной библиотеке, бутылке кларета и хорошей книге. Но вместо этого его встретил грандиозный скандал. Миссис Беттс, не отличавшаяся долготерпением, потребовала немедленной встречи с ним и заявила, что не может и далее выносить грубость мисс Софии и предупреждает его о скором увольнении, разве что он сам пожелает безотлагательно отправить ее обратно в Сассекс. Последняя по счету группа учителей просочилась вслед за нею в библиотеку и уведомила его, что все они, до последнего человека, покидают его дом в конце оговоренного срока. Кроме того, его ожидала раздраженная записка от леди Бернхэм, в которой та извещала его, что более не в состоянии тащить упиравшуюся Софию вместе с собой в церковь и потому просит извинить ее за то, что некоторое время она предпочтет и вовсе не видеться со своей крестницей.

Короче говоря, София оказалась ужасным ребенком, неисправимым и испорченным, с чем, похоже, уже ничего нельзя было поделать.

Лорд Графтон не имел привычки впадать в ярость. Он полагал гнев последним и к тому же крайне неэффективным средством, к коему прибегают лишь слабые мужчины. Однако сегодня у него выдался тяжелый вечер. Его миссия закончилась неудачей, он подхватил простуду и столкнулся дома с неподъемным ворохом проблем, созданных упрямой и не желающей идти на компромиссы дочерью, которая, казалось, с каждым его возвращением в Лондон вела себя все отвратительнее. В общем, он вышел из себя.

Он призвал Софию к себе в библиотеку, где у отца с дочерью и состоялось бурное выяснение отношений. В первый раз в жизни лорд Графтон накричал на дочь, заявив, что стыдится ее, что она является живым укором благословенной памяти собственной матери и сущим позором для доброго имени Графтонов. Ее никогда не допустят в общество, если она не приобретет образования и манер, приличествующих ее имени, и пока отец не будет уверен в том, что она сумеет вести себя подобающим благородной леди образом. А сейчас она похожа на неуправляемую, дурно воспитанную и невежественную девчонку четырех лет от роду, и если она не изменит своего поведения, то, как и следует четырехлетней девочке, проведет остаток дней своих в детской комнате.

Его реакция застала Софию врасплох. Поначалу угроза быть запертой в детской комнате, когда она уже достигла того возраста, в котором полагается выходить в свет, лишила ее дара речи. Ведь она уже стала мисс Графтон! Разумеется, она станет бывать в обществе, когда повзрослеет еще немного! Вообразить себе иное развитие событий было бы немыслимо!

Но потом, когда смысл его слов окончательно дошел до нее, она с тревогой уставилась на отца. Он всегда относился к ней с любовью и, когда на Софию жаловались учителя или гувернантка, неизменно находил повод простить дочери недостатки, мягко пожурив тем, что ей следовало бы вести себя лучше. До сих пор она еще не сталкивалась с его гневом, а упоминание о матери буквально потрясло ее. Немногие вещи могли задеть Софию за живое, но она знала, что ее мать Кэтрин была святой – красивой, доброй и всеми обожаемой – и что она умерла, дав жизнь Софии. Осознание этого тяжким грузом лежало у нее на сердце. И вот теперь отец, который всегда пылинки сдувал с нее, внезапно продемонстрировал строгость и жестокость. А что, если он действительно намерен до конца дней оставить ее в детской?

Это было бы ужасно, просто ужасно!

Она попыталась ответить ему в привычной дерзкой манере, но не выдержала и расплакалась. Заливаясь слезами, она твердила, что против нее ополчились все и вся. Она ненавидит жизнь в Лондоне, она ненавидит гувернантку, она ненавидит своих учителей. Они все ненавидят ее. Она ненавидит властную миссис Беттс и глупое домашнее хозяйство. Во всем этом виновата ужасная леди Бернхэм, везде сующая свой нос старая сплетница! Ужасная и уродливая старуха!

У лорда Графтона внезапно открылись глаза. Осознав наконец, как окружающие относятся к Софии, он пришел в ужас. Как могла его прелестная, милая Кэтрин произвести на свет столь злобное создание? Леди Бернхэм была права: девчонка никогда не выйдет замуж, ее нельзя навязывать ни одному мужчине и его достойному семейству, ибо она просто неспособна воспитывать детей. Значит, роду Графтонов суждено прерваться. Список ее прегрешений был достаточно длинным. То, что она забылась и нагрубила леди Бернхэм, было ужасно само по себе, но узнать, что она недостойно вела себя еще и с миссис Беттс! Грубость по отношению к старому и доверенному слуге, по мнению лорда Графтона, выглядела мелочной подлостью, и до такого не могла унизиться никакая женщина. Для него это был самый страшный из грехов Софии.

И что, ради всего святого, теперь делать? Он потер глаза и попытался сосредоточиться. Когда буря наконец утихла и София принялась жалобно хныкать, уткнувшись в носовой платок, он прибег к своим дипломатическим навыкам переговорщика, коими заслуженно славился.

Сохраняя строгий тон, виконт заявил, что, пожалуй, еще не поздно все исправить. Если София сумеет уговорить своих учителей остаться, если он будет удовлетворен их отчетом о ее успехах, если миссис Беттс подтвердит, что София ведет себя с нею уважительно и вежливо, как того вполне заслуживает экономка, если она извинится перед миссис Беттс и станет усердно изучать домоводство и, самое главное, если ее манеры по отношению к леди Бернхэм будут таковыми, какими им и надлежит быть, то не исключено, что она сможет побывать на своем первом балу, когда ей исполнится тридцать. А он и пальцем о палец не ударит, дабы помочь ей, поскольку всего вышеперечисленного она должна добиться сама. Доказательством же станут исключительно доклады учителей, миссис Беттс и всех прочих.

– Но они же все настроены против меня и… Тридцать! О, это несправедливо! – запричитала София. Она вновь расплакалась и уткнулась в носовой платок.

Лорд Графтон, никогда не повышавший голоса, взорвался:

– Молчать! Я еще не закончил. Моя дочь должна усвоить, что исполнение моих желаний – это не только ее долг, но и благо.

– Но почему, папа? – всхлипнув, угрюмо осведомилась София.

– Потому что, когда моя дочь докажет своим примерным поведением, что достойна любви своего отца и научилась вести себя в манере, подобающей ее положению, она получит ежегодное содержание на наряды после того, как ей исполнится шестнадцать.

– Что? – София едва не подавилась слезами. Неужели она все расслышала правильно?

Лорд Графтон повторил то, что только что сказал насчет выделения ей денежного содержания, но добавил, что заслужить его она должна собственным трудом. Он напомнил ей о том, что чуть больше чем через три года она достигнет возраста, в котором ее мать вышла замуж. В шестнадцать лет Кэтрин была прекрасно образована и заслужила всеобщее уважение своей добродетельностью, достойным поведением, вежливостью и вниманием к собственному долгу. Она была элегантной и скромной и обладала очаровательными манерами. Она была всем, чем должна быть женщина, подлинным украшением своего пола и семейства Графтон. И он хочет, чтобы именно такой стала и София.

Подавленная описанием такого идеала совершенства, София вздохнула:

– Ох. Да, конечно, папа. Разумеется. Но вот что касается балов, папа, то нет никакой нужды ждать, пока мне исполнится тридцать…

– Я не потерплю более никаких разговоров о балах! И даже не вздумай заикаться о них! – Он пришел в ярость, оттого что голова у Софии забита всякой ерундой, когда он вел с нею серьезный разговор о примере Кэтрин, и потому с позором отправил ее обратно в детскую.

Вернувшись к себе наверх после разговора в библиотеке, София принялась крушить все, что попалось ей под руку. Она буквально впала в неистовство и кричала, что ненавидит, ненавидит, ненавидит презренную леди Бернхэм! Это она во всем виновата! Но ненависть оказалась весьма утомительной, и, когда пламя ее гнева постепенно остыло, она не могла не задуматься над тем, что получит, если сделает так, как желает ее отец, или же останется у разбитого корыта, если и далее продолжит вести себя в той же манере. Обещание денег на роскошные наряды, конечно, согревало ей душу, однако еще сильнее она стремилась вернуть себе любовь отца. Но, очевидно, добиться этого ей удастся только в том случае, если она станет походить на свою мать. И как можно стать похожей на умершую святую? Отец поставил перед ней невыполнимую задачу. Растерянная, обиженная на весь белый свет и сердитая, София вдруг почувствовала себя очень несчастной. А еще ей стало скучно. Уроки закончились, поскольку учителя собирали вещи и намеревались вернуться в Оксфорд. Гувернантка подтвердила, что она должна оставаться в детской и классной комнатах, где заняться ей было решительно нечем, кроме как глазеть в окно.

И тут Софии пришло в голову, что она может хотя бы попытаться сделать так, как хочет отец. Выждав вплоть до того момента, когда учителя уже собирались окончательно распрощаться с домом, она, внутренне подобравшись и подготовившись, насколько это было возможно, к унижению, стиснув зубы, принесла им скомканные извинения и пообещала, что будет исправно посещать уроки, если они согласятся остаться. Учителя удивились. Они не питали особых надежд на то, что отношение или поведение Софии изменится, но в случае, если дочь все-таки принесет извинения, лорд Графтон посулил им существенную прибавку к жалованью, если они соблаговолят остаться у него. Ради столь внушительной суммы они согласились потерпеть ее грубость и дерзость еще немного.

К их невероятному удивлению, с течением времени грубости в обращении с ними становилось все меньше. София старалась держать свой язвительный язычок за зубами, не давая ему воли. Когда ее бранили за недостойное поведение, плохо сделанное домашнее задание или невнимательность, она более не протестовала и не ударялась в крик; она просила прощения. Она даже взялась со всем усердием за уроки. Если раньше ее тетрадки были сплошь забрызганы кляксами, а страницы исписаны корявым, небрежным почерком, то теперь они стали образцом прилежания. Учителя были поражены до глубины души.

Ее игра на ненавистном фортепьяно также претерпела изменения к лучшему, потому как она, стиснув зубы, стала практиковаться каждый день. Да и сама София была изумлена, когда однажды гувернантка даже отложила шитье, чтобы послушать, как она играет, и одобрительно кивнула.

– Вы играете очень мило, когда даете себе труд постараться. Ваша приверженность постоянным упражнениям значительно улучшила вашу манеру исполнения. Я непременно скажу об этом лорду Графтону, когда он вернется домой.

– Ой, правда? – Похвала, пришедшая с той стороны, откуда ее никак не ждали, несказанно удивила Софию, но девушка сочла, что хуже от этого уж точно не будет. Она решила, что благоразумнее и правильнее вести себя с гувернанткой повежливее. И она принялась разучивать сонату для фортепьяно, которую очень любил ее отец.

Это было нелегко, но, как и предполагал дальновидный лорд Графтон, обещание новых нарядов оказалось для молоденькой девушки одним из самых убедительных аргументов. Удивленная тем, что ее усилия столь хорошо вознаграждаются похвалами и уверениями, что отец будет доволен, узнав о том или этом, София пользовалась любой возможностью предстать перед окружающими в лучшем свете.

Миссис Беттс, уже смирившаяся с тем, что неохотное присутствие Софии на кухне ни к чему хорошему не приводит, изрядно удивилась, когда однажды, после того как с домашней фермы доставили айву, неожиданно появилась София и, расточая улыбки, мило попросила дать ей фартук, чтобы помочь экономке законсервировать фрукты в меду.

– Лорд Графтон очень любит консервированную айву, – пояснила девушка.

Миссис Беттс выразительно закатила глаза, глядя на повара, и поставила перед Софией корзину с каменной твердости айвой, которую надо было очистить от кожуры.

– Ой! – пролепетала София, беря в одну руку твердый фрукт, а в другую – маленький нож для чистки. – Как вообще это делается? – Она была уверена, что такая работа – святая обязанность посудомойки, и наивно полагала, что ей придется лишь помешивать мед в горшке, когда тот начнет закипать, но предпочла оставить свои мысли при себе и, к невероятному изумлению работников кухни, молча взялась за дело.

Во время следующего урока София потребовала, чтобы ее научили готовить любимое блюдо отца – фрикасе из утки на углях. Миссис Беттс запротестовала, заявив, что блюдо это слишком сложное, а повар предложил, чтобы вместо этого они попробовали запечь самые обычные яблоки, но София настояла на своем. Работа на кухне замерла, потому что сначала пришлось послать за уткой, зарезать ее, осмолить и ощипать, затем обдать кипятком, замочить в кипяченом молоке, натереть травами, поджарить, разрезать и, наконец, поставить на огонь в кастрюле с капелькой бренди и соусом, приготовленным из лука с печенкой. Поскольку София выказала желание выполнить каждую операцию самостоятельно, для этого потребовалась бóльшая часть дня. Когда же с готовкой было покончено, она зарделась от удовольствия, ибо миссис Беттс и повар рассыпались в похвалах, хотя утка получилась настолько жесткой, что позже повар потихоньку скормил ее коту.

А миссис Беттс страстно мечтала о том, чтобы вернуться обратно в Сассекс. Лорд Графтон по большей части бывал в поместье лишь изредка и надолго там не задерживался. Тем не менее он распорядился содержать дом в полном порядке и присылать в лондонский особняк мясо и фрукты с домашней фермы. Помимо содержания дома и перекладывания продуктов соломой, миссис Беттс и остальным слугам заниматься более было нечем, и потому они располагали массой свободного времени. Пробудившаяся в Софии страсть к приготовлению пищи и внезапные набеги на кухню неизменно порождали хаос, что выливалось в дополнительную работу для самой миссис Беттс, повара и посудомоек. Миссис Беттс крайне неодобрительно относилась к тому, что благородные господа изъявляют желание заниматься домашним хозяйством, и в глубине души проклинала леди Бернхэм за то, что та распорядилась научить Софию тому, что ей вовсе не требовалось.

Но даже миссис Беттс вынуждена была признать, что с ее подопечной произошли заметные перемены к лучшему. Вот уже на протяжении многих недель она не слышала от Софии ни единого грубого слова. Собственно говоря, девушка не уставала повторять: «Пожалуйста, миссис Беттс» и «Благодарю вас, миссис Беттс», «Чем вы посоветуете переложить белье от моли, миссис Беттс, – лавандой или шариками с ароматическими травами?»

Оставалось умаслить всего одного человека, и София долго и старательно напоминала себе о выдаче денег на одежду, прежде чем набралась мужества предложить леди Бернхэм возобновить их регулярные походы в церковь и на встречи евангелистов. Когда же она наконец отважилась на такой шаг, ей для начала пришлось выслушать долгую и нудную нотацию о том, что ожидает непослушных, неблагодарных и себялюбивых детей в Судный день, равно как и о девушках, кои не исполняют своего долга, а думают лишь о нарядах, балах да развлечениях. И только после этого леди Бернхэм сочла, что София в достаточной мере раскаялась и сожалеет о греховности своей натуры и поведения.

В церкви София выслушала проповедь и даже ни разу не поморщилась. Лишь с едва заметной неохотой она сопроводила леди Бернхэм во время визита в Воспитательный дом, патронессой коего была ее мать, и помогла раздать там суп и одежду. Она стала посещать собрания евангелистов, где изо всех сил старалась не уснуть, слушая, как они распевают псалмы и произносят долгие речи о миссиях к язычникам и запрете рабства в Африке.

В стремлении покорить леди Бернхэм София зашла так далеко, что попросила лорда Графтона ссудить ее деньгами на карманные расходы, дабы она могла купить теплые чулки для сирот и Библии для язычников. Дивясь про себя этой новообретенной сострадательности и благочестию, лорд Графтон исполнил ее просьбу, хотя и встревожился, уж не завели ли его неортодоксальные методы слишком далеко. Может, он собственными руками толкнул дочь прямиком в объятия евангелистов, как случилось с ее крестной матерью? Однако после некоторых размышлений он счел, что, получив в свое распоряжение деньги на наряды, София потеряет всякий интерес к евангелистам.

При всем желании он не смог бы выбрать более действенного стимула или идеального момента. Уже через год наставники Софии осторожно намекнули лорду Графтону, что, хотя совершенству нет предела, на свет явилась абсолютно иная София, которая изменилась подобно бабочке, вылупившейся из кокона: она исправно – в большинстве случаев – посещала уроки, демонстрируя уважение к учителям и вежливое отношение к окружающим, и на память декламировала стихи из Библии. Учителя более не заикались об отъезде. У миссис Беттс не хватало духу попросить рассчитать ее, а леди Бернхэм даже однажды заявила гувернантке, что надежда еще не утрачена окончательно, но при условии, что несмышленое дитя не будет слишком уж забивать себе голову безбожными книгами, кои ее отец и наставники почему-то почитали крайне необходимыми.

В детстве София столь безобразно обращалась со своими платьями, что леди Бернхэм даже язвительно интересовалась у нее, не колет ли она их вилами. Но девушка четырнадцати лет от роду начинает думать о том, чтобы выглядеть опрятно. София становилась выше ростом, детская худоба сменялась женственными округлостями, так что ее платья приходилось удлинять по подолу и расшивать в плечах и груди. Заказывать новые было запрещено по строжайшему распоряжению лорда Графтона, отданному гувернантке и леди Бернхэм, а старые постепенно приходили в негодность и были слишком тесными для нее. Когда София с гувернанткой прогуливалась по Сент-Джеймсским садам с дочерями знакомых лорда Графтона или же когда леди Бернхэм брала ее с собой в церковь, она болезненно стыдилась своих старомодных девчоночьих нарядов. Она с завистью рассматривала платья, шляпки и ленты других молодых леди, воображая, будто они с презрением поглядывают на нее. Она плотнее запахивалась в накидку и прятала подбородок в воротник, так что на виду оставалась лишь ее простая шляпка. Все свои надежды она возлагала на обещанное содержание и еще усерднее старалась вести себя хорошо.

Когда отец возвращался в Лондон после очередной командировки, София держалась поближе к библиотеке, дабы подслушать, как гувернантка, учителя и экономка отзываются о ее успехах. Ей казалось, будто тон их речей был одобрительным, но дверь была слишком массивной, чтобы увериться в этом окончательно.

На ее пятнадцатый день рождения лорд Графтон сообщил дочери, что намерен нанять для нее еще одного наставника.

– О нет! Только не греческий! – Сердце у Софии упало. Лорд Графтон частенько говорил, что знает древнегреческий, сожалея о том, что очень немногие знакомые ему женщины могут похвастать близким знакомством с классикой.

– Я имел в виду учителя танцев, хотя, если ты предпочтешь ему преподавателя греческого языка, я, естественно, могу…

– Ой! Нет, пожалуйста, папочка, пусть это будет учитель танцев! Давай более не будем говорить о греческом! – взмолилась она.

По прошествии некоторого времени София спросила себя, а для чего нужен учитель танцев, если ей не позволено посещать балы до тех пор, пока она не превратится в старую тридцатилетнюю развалину, когда будет поздно носить что-либо, кроме бесформенных старомодных платьев, подобающих матронам, и никто даже не подумает пригласить ее на танец. Глядя на себя в зеркало, девушка решила, что вот сейчас, будь у нее новое красивое платье, она с удовольствием отправилась бы на бал, где за право потанцевать с нею выстроилась бы целая очередь. Но озвучивать подобные мысли вслух она не осмеливалась.

Когда на горизонте замаячил ее с нетерпением ожидаемый шестнадцатый день рождения, лорд Графтон вернулся домой в Лондон. После долгого совещания в то утро с учителями и миссис Беттс, виконт пригласил в библиотеку и Софию. Девушка, которая не находила себе места от беспокойства, тревожась о том, выполнила ли она свою часть сделки, со страхом отметила, что отец выглядит необычайно торжественно. На самом же деле лорд Графтон был настолько доволен, что уже планировал следующий шаг Софии к алтарю.

– Ох, папа! Честное слово, я старалась изо всех сил. Пожалуйста, скажи, что я сделала все именно так, как ты и хотел!

К ее облегчению, он заявил, что получил превосходные отчеты о несомненном улучшении в ее учебе и, самое главное, манерах и поведении, что доставило ему несказанное удовольствие. Криво улыбнувшись, он добавил, что, по словам леди Бернхэм, ее душа пробуждалась для возможности настоящего обращения. Сказав также, что он гордится ею и что она заслужила награду, отец назвал щедрую сумму, которую отныне она могла тратить каждый год.

Та оказалась настолько внушительной, что София ахнула, на мгновение потеряв дар речи.

– Твоя мать получила точно такое же содержание после нашей свадьбы.

София бросилась к нему в объятия.

– Ох, папочка! Спасибо тебе!

Она дала полную волю своему воображению и уже в следующее мгновение пустилась в пляс, представляя индийские шали и китайские веера, шляпки с чучелами птиц, яркие шелка, драгоценности, мушки и пудру, ленты и танцевальные туфельки. Одной рукой она уже подбирала воображаемый шлейф своего платья, а другой томно обмахивалась веером, прислушиваясь к восторженным замечаниям толпящихся у нее за спиной гостей, которые изумленно перешептывались, делясь впечатлениями: «Это дочь леди Кэтрин Графтон!», «Она обещает стать такой же красавицей, как и ее мать…»

Но тут лорд Графтон призвал ее к порядку, и София замерла как вкопанная. Он повторил то, что сказал минуту назад. Он сообщил дочери, что заявил королю о своем желании выйти в отставку под тем предлогом, что его здоровье более не позволяет ему находиться в постоянных разъездах. А если София выйдет в свет, то одно это требует его постоянного присутствия в Лондоне.

София не могла поверить своим ушам.

– Выход в свет! – воскликнула она и неуверенно заметила: – Трудно выходить в свет, не бывая на балах, папа.

Он согласно кивнул.

– Ты права. И поэтому, – тут лорд Графтон улыбнулся, – я передумал.

– Так я смогу посещать балы? Ох, папочка! Когда?

– Для начала тебя следует представить при дворе. Но мне необходимо быть уверенным в нескольких вещах, София. Ты всегда должна иметь в виду, что девушка, выходящая в свет, уже не ребенок, а достаточно взрослая женщина, чтобы выйти замуж. В обществе люди будут пристально наблюдать за тем, как выглядит и ведет себя мисс Графтон, и можешь мне поверить, они быстро заметят любую твою оплошность. Так что во всем слушайся свою крестную мать. Да, я знаю, что леди Бернхэм все время читает тебе нотации, но при этом она знает, что хорошо, а что нет. И, – строго добавил он, – никогда больше не смей называть леди Бернхэм «старой сплетницей». Подобная грубость непростительна.

София покраснела и кивнула.

– А после того как ты выйдешь в свет, пройдет совсем немного времени и ты окунешься в совершенно иную жизнь, поскольку, вероятнее всего, быстро окажешься замужем. Мы отложим представление тебя при дворе на некоторое время, дабы ты сумела лучше подготовиться.

– Что ты имеешь в виду, папа? – София всем сердцем желала избежать любых дальнейших отсрочек.

– Твое положение обязывает тебя принимать и развлекать самых разных визитеров, и ты должна научиться делать это с элегантной легкостью. Как только ты будешь помолвлена, времени на учебу у тебя уже не останется. – Подобным вещам девушек обучают их матери, когда приходит время, но поскольку ни матери, ни времени у них не было, то, будучи мужчиной, он принял наиболее практичное, как ему казалось, решение. – Через две недели ты исполнишь обязанности хозяйки дома во время званого ужина.

– Вот как… Я?.. – запинаясь, пролепетала София. Как бы ни терпелось ей ощутить себя взрослой, столь непредвиденное возвышение из ученицы классной комнаты в хозяйку гостиной и обеденного стола стало для нее неожиданностью, причем весьма пугающей. Что же именно ей предстоит делать? Она нахмурилась.

– Давай посмотрим на это с оптимистической точки зрения. Полагаю, ради такого случая тебе понадобится новое платье? Двух недель тебе вполне должно хватить, чтобы приобрести его. Или я еще раз должен напомнить тебе о твоем содержании? – Лорд Графтон улыбнулся.

Личико Софии моментально просветлело, и на нем не осталось ни тени сомнения.

– Мое содержание! О да, папа. И не только для ужина. На самом деле мне понадобится несколько новых платьев, потому что те, что у меня есть, никуда не годятся. Я немедленно закажу сразу несколько. – Три. Или четыре… Нет, пожалуй, пять. – В глазах Софии светилась радость. Теперь высокомерные молодые леди станут завидовать ей!

– Моя дорогая девочка, твое содержание и впрямь чрезвычайно щедрое, но, прежде чем ты обогатишь каждого владельца модного магазина в Чипсайде, обязательно посоветуйся со своей крестной матерью относительно того, что подобает твоему возрасту и положению, а заодно научись следить за своими расходами.

– Ты и вправду этого хочешь? – вскричала София. Леди Бернхэм в своем вдовьем трауре, простом и безыскусном черном капоре и с единственным украшением в виде обручального кольца с локоном волос ее покойного супруга! Если она, София, уже стала взрослой, то не нуждается в том, чтобы крестная мать надоедала ей своими бесконечными нравоучениями и проповедями.

Но лорд Графтон был непреклонен. Леди Бернхэм знает, что полагается надевать в таких случаях. И леди Бернхэм объяснит ей, как следует вести себя за ужином. В силу этих обстоятельств к ее помощи следует прибегнуть обязательно. Софии очень хотелось топнуть ногой и отказаться, но тут ей в голову пришла мысль о том, что топанье ногой, скорее всего, поставит под угрозу посещение будущих балов и прочие приятные перспективы. Кроме того, она сообразила, что действительно не имеет ни малейшего понятия о том, что потребуется от нее за ужином, и что ей все равно придется расспросить кого-нибудь об этом. Посему она проглотила возражения и сказала:

– Конечно, папа, если ты полагаешь, что так будет лучше.

Тем же утром, немного погодя, лакей отправился с запиской к леди Бернхэм, содержащей вежливую просьбу составить Софии компанию в походе по магазинам. Ответ он доставил немедленно: леди Бернхэм объявляла, что передает себя в полное распоряжение мисс Графтон и заедет за ней в своем экипаже после обеда.

Лорду Графтону пришлось приложить некоторые усилия, дабы убедить леди Бернхэм в целесообразности выделения Софии денег на одежду. Она с крайним неодобрением отнеслась к его идее подкупом добиться от юной девушки примерного поведения, сочтя неразумным предоставлять Софии полную свободу в распоряжении крупной суммой денег и в выборе нарядов.

Лорд Графтон парировал, что таким образом София научится правильно планировать собственные расходы, а в будущем избежит ловушек, подстерегающих тех, кто впервые получает в свое распоряжение крупные суммы, а заодно обретет навык одеваться утонченно, но неброско, коим так быстро овладела Кэтрин. Его настойчивость в том, что это научит Софию вести собственные счета, встретила полное одобрение леди Бернхэм. Он извлек на свет божий книжицу в сафьяновом переплете с золотым карандашиком на золотой же цепочке. К свадьбе София получит крупную сумму денег, и к тому времени она должна уметь правильно планировать расходы. Многие светские дамы погубили собственную репутацию и опозорили своих мужей, наделав долгов легкомысленными тратами на драгоценности и за игорным столом. Этого не должно случиться ни с одним из Графтонов. Как нельзя и позволить, чтобы достопочтенная мисс Графтон выставила себя на посмешище.

– Если дать девочке волю, она вырядится как павлин! – сказал он леди Бернхэм. – Люди станут показывать на нее пальцем. Хуже того, карикатуристы и сатирики начнут высмеивать ее в газетах, как они часто пытаются поступить с публичными людьми вроде меня. А когда они не могут вволю поиздеваться над мужчиной, как вам прекрасно известно, дорогая леди Бернхэм, то выбирают своей целью жен и дочерей. А если София станет мишенью сатириков, едва ли это улучшит перспективы ее замужества. И поскольку матери, которая могла бы привить ей тонкий вкус, у Софии нет, то ваши советы, леди Бернхэм, окажутся поистине неоценимыми.

В ответ леди Бернхэм ворчливо заметила, что ее совет – последнее, что согласится принять София.

В глубине души лорд Графтон был согласен с нею целиком и полностью, но если София выберет свой первый взрослый наряд без чьих-либо наставлений, то ему даже не хотелось думать о том, каким он окажется. Одна только мысль, что дочь Графтона выставит себя на публичное осмеяние, заставила его содрогнуться. И хотя многие его знакомые дамы с радостью взяли бы на себя труд помочь Софии сделать свой первый выбор платья, он предпочитал, чтобы эту задачу приняла на себя леди Бернхэм, поскольку на нее можно было положиться в том, что уж если она ошибется, то в сторону сдержанности, а не излишеств.

Неизменно оставаясь придворным, он ловко ввернул:

– Ну и, разумеется, дорогая леди Бернхэм, все зависит от манеры, в коей будет дан совет. Иногда, как вам прекрасно известно, все, что требуется чистокровной лошадке, – это легкое прикосновение к поводьям.

Леди Бернхэм вздохнула и сдалась.

Когда она заехала за Софией, чтобы отправиться с их первым визитом по большим магазинам Чипсайда, то даже кислое выражение ее лица не смогло омрачить восторженной радости Софии. Когда они проезжали мимо витрин со шляпками и лентами, индийскими шалями и кружевами, перчатками, браслетами и духами, София ощутила волнующую власть своих карманных денег.

Ее намерение потратить все до последнего пенни не осталось незамеченным торговцами, которые тотчас же отправили приказчиков за самыми дорогими и соблазнительными предметами женского обихода.

– Ой, вы только посмотрите, леди Бернхэм! Смотрите, какая прелесть! Или взгляните вот сюда! – вновь и вновь восторгалась София.

Леди Бернхэм старательно держала язык за зубами, пока торговцы подобострастно кланялись и спешили разложить свои товары. А София пребывала в полном восторге. У нее разбегались глаза и перехватывало дыхание. Она хотела купить все! Но, взглянув на леди Бернхэм, девушка поумерила свой пыл. Столь захватывающее зрелище оставило леди Бернхэм совершенно равнодушной, и София уже приготовилась выслушать очередную лекцию относительно мирской тщеты и суеты. Но, к ее удивлению, никаких наставлений не последовало.

Впервые в жизни София решила обратиться к крестной матери за советом.

– Дорогая леди Бернхэм… что вы думаете об этой ткани? Разве она не прелестна? Из которой, по-вашему, получится самое элегантное платье? Вам нравится алый цвет? А полосатый атлас подходит для нижней юбки? Впрочем, вот эта материя с серебристым отливом настолько… Ах, какая прелесть! Я никак не могу сделать выбор! Почему же вы молчите? Как бы мне хотелось купить все, чтобы меня сочли самой модной девушкой во всем Лондоне!

Крестная в ответ лишь потрепала Софию по руке:

– Разве может пожилая женщина разбираться в моде? В мире безбожников все это – тлен и суета. Я оставляю выбор за тобой, моя дорогая. Покупай все, что тебе нравится.

София с подозрением уставилась на крестную мать. Прежде леди Бернхэм никогда не стеснялась незамедлительно высказать свое мнение. И девушка решила запустить пробный шар.

– Этот пурпурный атлас просто великолепен. – И она с надеждой взяла в руки отрез блестящей материи безумной расцветки и возмутительной дороговизны. После ее тусклых школьных платьев он казался ей полным жизни и света.

Леди Бернхэм на мгновение задумалась. Пусть она и не одобряла некоторых воспитательных методов лорда Графтона, но чувствовала себя обязанной наставить его дочь на путь истинный, о чем он и просил ее. И если не она, то кто? При мысли о том, как будут выглядеть туалеты Софии, если дать девочке волю, ее пробрала дрожь. Но если она поведет себя умно, София может и прислушаться к ней. Тем более что в глубине души леди Бернхэм сознавала, что и сама в молодости любила нарядные платья. Нет, она, разумеется, не увлекалась драгоценностями, пудрой и прочими излишествами, но и у нее имелись свои собственные маленькие слабости. Она всегда уделяла особое внимание качеству ткани, пусть даже неизменно останавливала свой выбор на гладкой материи темных тонов. Ее капоры и носовые платки были оторочены венецианским кружевом. Даже ее вдовий траур изящно подчеркивал ее рост и достоинство. Пытаясь не выглядеть чрезмерно назидательной, она попыталась прибегнуть к иному средству убеждения.

– У твоей дорогой матери был прекрасный вкус. Она неизменно предпочитала… простоту безо всяких излишеств. Я помню, как приходила вместе с нею в этот самый магазин после того, как она вышла замуж. Твой отец желал, чтобы она одевалась красиво, потому что он очень щепетилен в вопросах внешнего вида женщины, чтоб ты знала. Кэтрин стремилась угодить ему и потому попросила меня помочь ей сделать выбор. Она боялась вызвать его неудовольствие, если будет выглядеть экстравагантно или нелепо.

Сколь бы ни были интересными воспоминания крестной, Софию отвлек приказчик, развернувший перед ней очередной отрез материи. Почуявшие денежную покупательницу, они буквально вились вокруг нее, наперебой демонстрируя шелка, атлас и муслин, гладкие и в полоску, с набивным узором и переливчатые. Они перебирали вороха золотых и серебряных кружев и тесьмы, перьев, пряжек и китайских вееров, грудами выкладывали на прилавок ленты и оборки. София, как зачарованная, металась от одной кучи к другой.

– Думаю, что с розами из оранжево-красных лент и нижней юбкой из золотой парчи на меня непременно обратят внимание. Пожалуй, даже моей матери они пришлись бы по вкусу.

– Кэтрин никогда и в голову не пришло бы привлечь к себе внимание, вырядившись, словно балаганный паяц! – язвительно заметила леди Бернхэм и тут же одернула себя. «Легкое прикосновение к поводьям!» Она сделала глубокий вдох. – Что касается твоей матери, то чем проще было платье, тем ярче оно оттеняло ее красоту, – лукаво произнесла леди Бернхэм. – Давай не будем спешить. Прежде чем сделать окончательный выбор, следует обратить внимание на качество…

Леди Бернхэм и сама не заметила, как увлеклась и, подавшись вперед, со знанием дела принялась перебирать выставленный напоказ товар, на время позабыв о своих евангелических убеждениях. При этом она отдавала себе отчет, что ей представилась прекрасная возможность преподать Софии урок хорошего вкуса и экономии и что другого шанса у нее может и не быть. Девушка, обладающая состоянием и положением Софии, едва ли будет склонна обращать внимание на то или другое. А сейчас София готова была выслушать ее, покоренная примером своей матери.

К вящей досаде торговцев, леди Бернхэм опытным взглядом провела настоящую ревизию разложенных тканей, указывая на признаки, отличающие дешевую материю от хорошей, и советуя, как подольше растянуть денежное содержание Софии, на что всегда должна обращать внимание элегантная здравомыслящая женщина, «сколько бы денег ни было в ее распоряжении», сурово заключила леди Бернхэм. Она также объяснила, что можно носить днем, а что вечером, прикладывая тот или иной отрез, дабы определить, какой цвет идет Софии, а какой – нет, и, самое главное, что следовало надеть молодой леди шестнадцати лет, если она желала, чтобы окружающие обратили внимание на ее сходство с матерью. Ответов на эти вопросы не было. София вздохнула и погрузилась в молчание, когда леди Бернхэм распорядилась, чтобы приказчики унесли бóльшую часть тканей, а несколько отобранных образцов переложили на соседний стол.

– А теперь скажи мне, дитя мое, кто приглашен на званый ужин?

– Только несколько торговцев. Голландцы, кажется. Папа обмолвился насчет каких-то переговоров и заключения торгового соглашения. Это имеет какое-либо значение?

– Гм. Имеет, разумеется. В Голландии и Бельгии с Люксембургом всегда в моде изящество без демонстративного выставления напоказ. Благочестивые они люди, эти голландцы. Что ж, для такого случая, полагаю… то есть твоя мать выбрала бы вот это и это… – Леди Бернхэм, начавшая получать удовольствие от процесса, быстро выбрала из оставшихся образцов голубой дамаст и, окинув критическим взором выставленные кружева, приложила к голубой ткани для платья белое, а затем кремовое бельгийское кружево. – Вот это, – провозгласила она, показывая на кремовый образец, и велела приказчику, чтобы он аккуратно отрезал его.

Затем она предложила несколько гладких и цветастых отрезов муслина, кои, по ее мнению, как нельзя лучше подходят для утренних визитов и дневных платьев, и отрез черной саржи для нового костюма для верховой езды. Все это следовало упаковать и на следующий день доставить ее собственной портнихе.

После этого они приобрели лайковые перчатки, шелковые чулки, комнатные туфли без каблука телячьей кожи и, наконец, поддавшись неуемному желанию Софии купить что-либо по собственному выбору, присовокупили к ним красные атласные туфельки на высоком каблуке со стразами, которые девушка сочла самыми замечательными из всех, что когда-либо видела. Будучи вне себя от радости, что обзавелась ими, София смирилась с тем, что все остальные покупки были не настолько броскими или яркими, чтобы соответствовать ее представлениям о роскоши.

Она вознамерилась было сделать еще один или два заказа по собственному выбору, когда леди Бернхэм отвернулась, но крестная не дала ей такой возможности, заявив, что очень устала, истратив чуть ли не полдня на покупки, и что они не должны заставлять экипаж ждать так долго. Еле переставляя ноги, София повиновалась и поплелась к карете, но в душе дала себе слово более никогда не обращаться за помощью к леди Бернхэм. Когда они вернулись домой, леди Бернхэм протянула Софии маленькую книжечку с чистыми страницами.

– Теперь, когда ты начала получать содержание, моя дорогая, ты должна вести учет своих расходов. Отныне старайся записывать все свои покупки. Твой отец полагается в этом на тебя, и лучше всего начать делать это немедленно. Вот счета. – И она сунула несколько полосок бумаги в руку Софии.

Поднявшись наверх, в свою в гардеробную, София, недовольно фыркнув, положила бумажки и маленькую бухгалтерскую книжку на письменный стол. Похоже, куда ни повернись, кругом ее ждали уроки, которые следовало усвоить, но она все-таки решила выполнить просьбу леди Бернхэм – на тот случай, если отец попросит показать конторскую книгу. Девушка неприятно удивилась тому, в какую внушительную сумму обошлись ее новые платья и прочие покупки. Тем не менее особого значения это не имело, поскольку, произведя необходимые подсчеты, она обнаружила, что денег у нее осталось еще более чем достаточно. А ведь такое содержание она будет получать каждый год.

К счастью, ей не нужно беспокоиться о расходах, подумала она и отправилась примерять свои новые туфельки красного атласа. Перед зеркалом София провела целый час, восхищаясь тем, как замечательно они смотрятся на ней. Вот это действительно была утонченная роскошь!

Вечером того дня, когда должен был состояться званый ужин, София стояла у зеркала в своем первом взрослом вечернем платье, доставленном только сегодня утром, и наблюдала, как горничная расправляет на нем складки. Честно говоря, Софии оно не особенно понравилось. Она подумала, что все ее старания и хорошее поведение могли бы принести ей что-нибудь получше, нежели простое платье темно-синего дамаста с благонравным высоким воротом! Но горничная, затягивая шнуровку, заявила, что оно исключительно идет ее госпоже, после чего принялась восторгаться изысканными кружевами на юбке и рукавах, уверяя, что они чудесно смотрятся на синем фоне. Затем горничная повязала Софии на шею простую кружевную косынку вместо кулона со стразами и сережек, о чем втайне мечтала София, и, опять же, по настоянию леди Бернхэм зачесала волосы девушки назад, перевязав их бархатным бантом.

Софии очень хотелось послать за парикмахером, чтобы уложить их в изысканную прическу, завить, напудрить и украсить жемчугами и перьями, но она вновь вынуждена была, хоть и против воли, последовать совету крестной, которая заявила, что если прическа выглядит официальнее и сложнее платья, то это считается дурным тоном.

София оценивающе посмотрела на себя в зеркало, повернула голову в одну, потом в другую сторону и, вздохнув, решила, что она, пожалуй, выглядит недурно, пусть и не сногсшибательно. Признаться, девушка по-прежнему волновалась из-за того, сумеет ли она должным образом сыграть отведенную ей сегодня вечером роль, что, как понимала София, было очередной проверкой, которую устраивал ей отец. Поначалу она подумала, что за ужином от нее требуется лишь мило улыбаться да хорошо выглядеть. Но нет, оказывается, ей предстояло запомнить и сделать бесконечную массу вещей; ей надавали столько советов о том, что касается ее обязанностей в качестве хозяйки, что она с ужасом ожидала предстоящего вечера.

Представления лорда Графтона о том, какой должна быть хорошая хозяйка, сформировались в шумных дипломатических салонах и на приемах по всей Европе. Как правило, настоящая хозяйка вечера должна была разбираться в том, что интересовало ее гостей. И потому, исходя из этих соображений, он прочел дочери целую лекцию о голландцах, о важности их торговых переговоров с Англией и условий соглашения, пока София не прикрыла рот рукой, чтобы скрыть лукавую улыбку.

– Папа, если я тебя правильно понимаю, ужин должен очаровать голландских посланников и завуалировать тот факт, что договор этот принесет огромную пользу Англии именно за их счет!

Лорд Графтон расхохотался во все горло, умиляясь тому, как быстро София сообразила, в чем суть вопроса.

– Да, моя дорогая, и твое присутствие за ужином отвлечет их внимание от этого факта.

Леди Бернхэм и миссис Беттс, в свою очередь, долго и нудно наставляли ее насчет обязанностей хозяйки, которая должна следить за тем, чтобы гости чувствовали себя комфортно, а ужин проходил ровно, и при этом сглаживать неловкие паузы в разговоре и подавать знак слугам, если требуется перемена блюд. Леди Бернхэм вновь и вновь заставляла ее приседать в реверансе, после чего тщательно проинструктировала насчет того, как следует подавать руку, обмениваться приветствиями с гостями и вести их в столовую, опираясь на руку отца, и как после ужина она должна оставить джентльменов одних за бокалом вина, после чего предложить им кофе в гостиной.

Маленькие позолоченные часы в комнате Софии пробили роковой час, когда она должна была появиться в гостиной. Она нервничала так сильно, что все советы вылетели у нее из головы. Она сделает все не так, поставит отца в неудобное положение, и вечер выйдет просто ужасным, а о танцах на балу можно будет забыть навсегда. Надев свои красные туфельки, она спустилась по лестнице так медленно, как только могла, отчасти потому, что еще не привыкла к новой обуви, которая требовала осторожности, а отчасти из-за того, что с каждым шагом в животе у нее все туже скручивался ледяной комок паники.

Лакей, ожидавший у дверей, чтобы распахнуть их, знал Софию с самого детства и помогал ей сохранить в тайне ее выходки. Сейчас она с отчаянием взглянула на него, он же одобрительно улыбнулся ей.

– Не волнуйтесь. Сегодня вечером у вас все получится, мисс София, – прошептал он. Затем распахнул дверь и София услышала, как прозвучало ее имя.

Гостиная перед нею была залита светом свечей и до отказа заполнена мужчинами в строгой темной одежде, оттенявшей ослепительно-белые воротнички и аккуратно подстриженные бородки. Прерывая негромкий гул разговоров, лорд Графтон шагнул вперед и сказал:

– Heren, mag ik mijn dochter Sophia aan u voorstellen? Джентльмены, позвольте представить вам мою дочь Софию.

Все присутствующие моментально умолкли и обернулись к ней. В полном молчании вся эта компания дружно поклонилась.

София замерла на месте.

– Ой! – пролепетала она, испытывая непреодолимое желание стремглав броситься наверх, в знакомый уют и безопасность классной комнаты, но вовремя поймала взгляд отца.

Сделав глубокий вдох, она присела в реверансе. Это был универсальный и вежливый способ для женщины выйти почти из любого положения, и, кроме того – леди Бернхэм изволила улыбнуться, давая ей этот совет, – реверанс давал ей время подумать, как вести себя дальше, так что Софии предстояло на собственном опыте убедиться в том, как полезно иметь секунду-другую, дабы собраться с мыслями.

И сейчас ей в голову пришла спасительная мысль: «Слава богу, что я надела темное платье! Любой другой наряд в подобном обществе смотрелся бы чрезвычайно странно!»

Выпрямляясь после реверанса, она с изумлением обнаружила, что мужчины смотрят на нее с восхищением, и сделала интересное открытие. В мгновение ока положение дел переменилось самым решительным образом. Наклоняя голову и приседая, она была еще ребенком, а выпрямилась уже молодой леди – мисс Графтон, которой исполнилось столько же лет, сколько и ее матери, когда та вышла замуж. Реверанс, длившийся несколько мгновений, навсегда унес с собой неуклюжую девочку, которую звали Софией. Осознание этого сладкой дрожью страха и возбуждения прокатилось по ее телу, заставляя одновременно шагнуть вперед. Протянув руку первому же попавшемуся голландскому купцу, она, запинаясь, пробормотала, что надеется на то, что он и его спутники чувствуют себя здесь как дома. Затем она вежливо обернулась к другому гостю и нервно осведомилась, понравился ли ему Лондон. Третьему она пожелала хорошей погоды вместо ливня, хлеставшего за окнами.

Она неспешно обошла комнату по кругу и торжествующе улыбнулась отцу, когда прозвучало объявление, что ужин подан, и, опершись на его руку, повела гостей в столовую с таким видом, словно проделывала это каждый день.

Едва успев занять свое место за столом, София принялась опекать гостей, словно курица своих цыплят. К вящей досаде дворецкого, она то и дело подавала знаки слугам наполнить бокалы вином или принести очередное блюдо, хотя в том не было решительно никакой необходимости; безукоризненно вышколенная прислуга лорда Графтона давно привыкла к плавному течению торжественных ужинов и приемов. Кроме того, девушка напряженно прислушивалась к разговорам, чтобы понять, не возникает ли в них неловких пауз, поскольку леди Бернхэм говорила ей, что хорошая хозяйка не допустит того, чтобы ее гости погрузились в унылое молчание. Она должна сделать так, чтобы все принимали участие в застольной беседе.

– Но как этого добиться, леди Бернхэм? Что я должна говорить? – причитала София, которую перспектива вовлечь в разговор множество мужчин привела в ужас.

– Просто задавай общие вопросы, моя дорогая. Например, поинтересуйся, понравился ли им Лондон, или попроси рассказать о городах их страны. Они же голландцы. Упомяни тюльпаны, если в том возникнет необходимость, но при этом позволяй мужчинам самим направлять разговор. Тебе вовсе необязательно говорить больше всех. Джентльмены, как правило, предпочитают слушать самих себя, а что скажет в их обществе женщина, не имеет особого значения.

София оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, утверждение леди Бернхэм о том, что женщина должна говорить как можно меньше, вполне устраивало ее, но с другой – прямо противоречило убеждению ее отца, полагающего невежество самой отталкивающей чертой в женщине. Лорд Графтон считал, что женщине следует относиться к ведению разговора с той же тщательностью, что и к выбору платья. В качестве примера он объяснил ей подноготную торгового соглашения, которое Англия надеялась заключить с Голландией. Откровенно говоря, оно показалось Софии весьма интересным.

– Очень хорошо. Я могу обсудить ход торговых переговоров, которые ведет папа. Он все мне объяснил, вот только, по моему мнению, английские купцы получат куда бóльшую выгоду, чем голландские, хотя последние пока еще не понимают этого, потому что условия сформулированы так, что…

Леди Бернхэм покачала головой.

– Ни в коем случае! Даже не заикайся о соглашениях или условиях! Предоставь суждения и высокие материи мужчинам, – решительно заявила она.

Поэтому за ужином, хотя о соглашении было сказано очень много, София почла за лучшее последовать совету леди Бернхэм. Она держала свое мнение при себе, вежливо улыбалась, поворачиваясь от своего соседа справа к собеседнику по левую руку, позволяя им вволю разглагольствовать о выгодах, кои сулит Голландии новый торговый договор. София полагала, что они сильно ошибаются, но помалкивала. Лорд Графтон держал хороший стол, а вино ему поставлял один из лучших торговцев, так что атмосфера становилась все более дружеской и непринужденной. София попыталась изобразить живейший интерес, когда мужчины принялись с энтузиазмом описывать ей Амстердам и Делфт, умело подавляя зевок при бесконечной перемене блюд – устриц, лангустов с кремом-ликером, отбивной баранины, оленины, телячьих языков, карпа, жареных голубей, горошка по-французски и роскошного пудинга с сахарными лебедями.

К этому моменту София перебрала уже все темы для разговора, включая тюльпаны, и теперь ломала голову, что бы сказать еще, как вдруг увидела, что отец коротко кивнул, когда на стол подали портвейн, мадеру и орешки. С чувством невыразимой благодарности она тут же вскочила и оставила мужчин одних. Теперь ей оставалось лишь предложить гостям кофе в гостиной, после чего можно будет отправляться спать.

Прощаясь с лордом Графтоном по окончании ужина, голландские купцы рассыпались в похвалах его очаровательной юной хозяйке дома, которая доставила им несказанное удовольствие своими улыбками и любезным вниманием. Сама же юная хозяйка буквально валилась с ног от усталости и, расшнуровывая новое платье, с радостью думала о том, что наконец-то сбросила со своих плеч груз ответственности. Выпив бокал мадеры с простым печеньем, она повалилась в постель, благодаря Небеса за то, что вечер закончился.

На следующее утро за завтраком отец передал ей комплименты гостей, присовокупив к ним несколько своих собственных. В заключение он заявил, что ее мать гордилась бы ею. София поняла, что это была действительно очень ценная похвала, и покраснела от радости.

– Спасибо, папочка. Но я так рада, что все уже закончилось, – произнесла она, намазывая хлеб маслом.

Лорд Графтон покачал головой:

– Вовсе нет, моя дорогая. Теперь ты уже совсем взрослая и проявила себя столь хорошо, что отныне станешь исполнять роль хозяйки дома.

– Как славно! – едва слышно пролепетала София. У нее упало сердце. Но потом личико у девушки просветлело. – Зато теперь, полагаю, мне понадобится множество новых платьев.

Глава четвертая

Достопочтенная София Графтон

Лорд Графтон с удовлетворением и некоторым изумлением наблюдал за тем, как София избавлялась от подростковой неуклюжести, вживаясь в свою новую роль и принимая на себя связанные с нею обязанности, и отмечал, сколь успешными оказались его методы. Выступая в качестве хозяйки дома своего отца, она становилась все более уравновешенной и уверенной в себе, что, в свою очередь, подкрепляло ее вновь обретенное хорошее поведение. Она начала чувствовать себя легко и непринужденно в любой компании, а ее манеры стали более утонченными и образцовыми. Кроме того, ее внешность также доставляла ему удовольствие. Она выглядела именно так, как и подобало молодой женщине из семейства Графтон: ее наряды были элегантными, но при этом отличались сдержанностью; одевалась она неизменно очаровательно, но опрятно и скромно. Никто не посмел бы упрекнуть мисс Графтон в экстравагантности или фривольности, неуклюжести или грубости и не стал бы, как часто случалось со светскими дамами, едко высмеивать ее вкус в платьях или шляпках, рисуя сатирические карикатуры в газетах.

Благодаря столь очаровательной молоденькой хозяйке дома о его званых ужинах вскоре уже заговорил весь Лондон. Что касается Софии, то она сделала приятное открытие: ее новая взрослая роль дала ей возможность отдавать распоряжения относительно ужинов, цветов и многого другого, что вполне пришлось ей по вкусу. Появились у нее и новые платья, причем столько, сколько она пожелала, хотя отец по-прежнему настаивал, чтобы дочь придерживалась задаваемых леди Бернхэм предпочтений в отношении высоких вырезов и сдержанности во вкусе, говоря, что это прекрасно соответствует ее положению и возрасту. Она взяла себе за правило аккуратно записывать собственные расходы и вести учет, хотя и нередко заявляла леди Бернхэм, что не видит в этом ни малейшей нужды; она тратила столько, сколько полагала нужным.

София много времени проводила перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. И хотя она была твердо уверена в том, что является точной копией своей матери, портрет которой висел в гостиной, девушка нередко спрашивала себя, а будет ли она когда-либо вызывать подобное обожание и восхищение. София полагала, что в общем и целом выглядит весьма недурно: тонкая талия и достаточно высокий рост позволяли ей ощущать себя элегантной, каштановые волосы искрились живым блеском, носик был маленьким, а кожа – чистой. Хотя при этом она не сомневалась, что могла бы выглядеть куда лучше, если бы ей дали полную свободу в том, что касалось ее туалетов. Она была уверена в том, что платье золотой парчи с низким вырезом на груди, напудренное личико и декольте, полные губы, накрашенные розовой помадой, и бархатная мушка в форме сердечка на щеке сделают ее одной из первых красавиц в обществе и вызовут всеобщее восхищение. Но убедить в этом леди Бернхэм она так и не смогла.

Лорд Графтон решил, что София уже вполне готова к тому, чтобы появиться в обществе, и сообщил ей радостную новость о том, что на Рождество она будет представлена при дворе. А после того как София впервые выйдет в свет, она сможет появляться на балах и танцевать столько, сколько ей вздумается. Лорд Графтон ничуть не беспокоился насчет ее первого сезона, полагая его лишь кратким периодом развлечений совместно с другими молодыми людьми между учебой и замужней жизнью в деревне и материнством. Пусть уж танцует, с кем хочет, снисходительно думал он. Вреда от этого не будет. Он полагал, что София, в отличие от многих юных девушек, начисто лишена романтической сентиментальности, и был уверен, что она никогда не забудется настолько, чтобы влюбиться, как пишут в романах, без его одобрения и позволения. Они с леди Бернхэм приложили все усилия к тому, чтобы она уяснила, в чем заключается ее ответственность перед будущим.

Пока София с головой ушла в подготовку к столь знаменательному событию, лорд Графтон принялся составлять краткий список подходящих женихов. В аристократических фамилиях на первом месте неизменно стояла обязанность продолжения рода, и браки представляли собой династические союзы, заключаемые еще в то время, когда их участники были совсем юны. И если девушка, выпорхнув из классной комнаты, еще не была замужем, но получала право на первый сезон, то целью родителей было познакомить с нею представителей приличных семей, дабы заключить как раз такой союз. Обыкновенно уже к концу своего первого сезона девушка с хорошей родословной была обручена и вскоре выходила замуж. И, составляя такой список, лорд Графтон делал именно то, что от него и требовалось.

Лорд Графтон полагал, что условия, предъявляемые им к супругу Софии, не станут препятствием для ее брака, не говоря уже о ее состоянии. Он наивно верил, что руки́ Софии претенденты станут добиваться и ради нее самой – она была всем, чем и должна быть мисс Графтон. В том, что его дочь была настоящей красавицей, у него не оставалось ни малейших сомнений. Прежняя девчонка-сорванец исчезла без следа. Теперь в ней непостижимым образом сочетались приятные, изысканные манеры и живой, острый ум, которые забавляли его и приводили в отчаяние ее крестную мать. София станет украшением любого дома, и ее супругу, кем бы он ни был, не придется скучать в ее обществе. Да, в ней чувствовалась властность, и она обожала командовать, но лорд Графтон полагал, что это качество весьма пригодится ей впоследствии, когда ей придется заботиться о своей семье, разбираться с проблемами прихода и осуществлять надзор за воспитанием и образованием своих детей.

Леди Бернхэм, которую куда больше заботила нравственная чистоплотность, нежели внешний вид или ум, старалась привить своей подопечной достойные принципы и чувство «положение обязывает», кои должны быть неотъемлемой частью характера любой знатной дамы. Разумеется, Графтоны щедро жертвовали на то, чтобы облегчить положение бедняков и неимущих в графстве, выстроили дом призрения и ремонтировали дома арендаторов, а Кэтрин даже основала в деревне школу. И София должна быть готова продолжить их дело.

Леди Бернхэм была вознаграждена уже тем, что ее усилия пробудили в Софии чувство долга по отношению к тем деревенским жителям, кто веками служил семейству Графтон. Девушка тщательно и подробно расспросила крестную о своей будущей роли в деревне. Собственно говоря, перспектива обзавестись новой сферой влияния привела ее в восторг. София уже представляла, как арендаторы Графтонов приседают перед нею в реверансе или обнажают головы, а сама она – в симпатичной шляпке и длинной мантилье – отдает распоряжения о том, как сделать школу лучше, вручает награды и знаки отличия и великодушно раздает детишкам сладости и Библии. К ней будут уважительно обращаться учителя, ее будут любить и обожать так же, как и ее мать.

Но для Софии эти розовые перспективы представлялись куда более отдаленным будущим, нежели полагал лорд Графтон. Он много думал о том, каким бы хотел видеть будущего мужа Софии, и даже заготовил перечень возможных союзов. В своем выборе он полагался на два критерия. Во-первых, супруг Софии должен подходить на роль главы будущей династии Графтон, и положение в обществе либо состояние не играли здесь особой роли. Софии вовсе не обязательно было выходить замуж, дабы обзавестись титулом или добавить к своему имени иной знак отличия. Графтоны древностью рода превосходили не только Ганноверскую династию и Стюартов, но и Тюдоров и даже Плантагенетов, поэтому старинная родословная Софии перевешивала любой более поздний титул. За кого бы ни вышла замуж София, она навсегда останется Графтон и дочерью виконта. Что касается состояния, то и здесь выходить ради него замуж ей не было нужды. Ее собственное состояние было весьма внушительным для кого угодно, а поместье Графтонов вообще считалось бриллиантом в его короне.

Нет, самым главным, по мнению лорда Графтона, было то, что муж Софии должен быть джентльменом, иметь безупречную репутацию и характер, крепкое здоровье и полное отсутствие дурных наклонностей и пороков. Лорду Графтону довелось многое повидать в жизни, и он прекрасно понимал, что большинство молодых холостяков, увивающихся сейчас вокруг Софии, не отвечают требованиям, которые он предъявлял к будущему патриарху семейства Графтон. И хотя в обществе бытовало мнение, что выйти замуж за одного из этих молодых людей означало заключить хороший брак, он все же навел кое-какие справки. В результате лорд Графтон выяснил, что многие из них имеют дурные привычки, уже успели промотать целые состояния на скачках и за игорным столом, часто бывают в борделях или содержат любовниц. Как следствие, кое-кто из них уже переболел сифилисом или иной неприличной болезнью, в результате чего тела их были покрыты язвами или гнойными прыщами, промежность горела огнем, а мочились они неприятной липкой жидкостью. Лорд Графтон знал, что дети, рожденные от таких отцов, зачастую страдали слепотой или седловидным носом, унаследованным от своего родителя, который нередко заражал и собственную жену. Точно так же, как гнойнички можно было запудрить до неразличимости, так и титул и состояния заставляли родителей дочек на выданье закрывать глаза на наличие подобных болезней, но избежать долговременных последствий все равно не удавалось. Он ни за что не выдаст Софию замуж за мужчину, способного зачать умственно неполноценного ребенка, промотать состояние Графтонов или, самое главное, заразить ее неприличной болезнью. В этом вопросе он был непоколебим.

Ну и во-вторых, он должен быть уверен в том, что будущий муж сможет сделать Софию счастливой. Хотя предполагаемый супруг его дочери должен быть человеком серьезным и здравомыслящим, лорд Графтон вовсе не был домашним тираном. Счастье Софии было для него превыше всего. Разумеется, он не заходил так далеко, чтобы полагать, будто София должна выйти замуж исключительно по любви. Подобные мысли редко приходили в голову отцам, пребывающим в положении лорда Графтона. Но он хотел быть уверен в том, что этот человек полюбит Софию и сможет пробудить в ней ответную привязанность и уважение.

Если бы лорд Графтон повнимательнее присмотрелся к составленному им плану, он бы наверняка заключил, что, возможно, старается устроить все таким образом, чтобы София и ее супруг прожили вместе долгую и счастливую жизнь, воспитав много детей, чего были лишены он сам и Кэтрин. Но он не заглядывал себе в душу настолько глубоко и попросту верил в то, что задуманный им проект пойдет на пользу семье.

К воплощению этого плана в жизнь он подошел весьма рационально. После наведения некоторых справок лорд Графтон составил список потенциальных кандидатов и решил устроить несколько званых ужинов и приемов, дабы София смогла лично встретиться с ними. Подобные встречи представлялись ему необходимыми, поскольку он подозревал, что многие из тех, кого он полагал достойными претендентами на руку его дочери, попросту не бывают на балах, а если и бывают, то уже не танцуют. Да и в любом случае бал не предполагал сведения знакомства, в ходе которого возможно было прояснить характер мужчины и позволить Софии решить, кто из них нравится ей более всего. Когда же она определится со своими предпочтениями, лорд Графтон вступит в переговоры с семьей претендента, после чего вопрос будет передан в руки стряпчих, дабы те составили брачный контракт и договор, регулирующий будущие имущественные отношения супругов. В общем, к лету София наверняка уже будет обручена, а к осени выйдет замуж.

И уже менее чем через год в колыбельке в старой детской в Сассексе будет лежать внук, о котором он так давно мечтал.

Руководствуясь столь филантропическими и рациональными мотивами, лорд Графтон даже не задумывался о том, что претенденту, возможно, будет трудно удовлетворить требования и отца, и дочери, сколько бы любящим ни был первый и послушной – вторая. Лорду Графтону почему-то не пришло в голову, что достоинство, высокие моральные принципы и рассудительность, кои ему самому представлялись столь необходимыми, придутся по вкусу и его шестнадцатилетней дочери, особенно с учетом того, что замужество обяжет ее отказаться от головокружительных увеселений Лондона ради домашней жизни в деревне.

Итак, лорд Графтон, приняв меры к организации первого из ужинов, во время которого должно было состояться представление потенциальных мужей, занялся иными, не менее неотложными делами. Его решение подать в отставку принесло ему неожиданное вознаграждение за долгие годы службы, когда король пожаловал ему большой участок необработанной земли в Вирджинии, колонии в Америке. Весь Лондон уже обсуждал этот подарок и то, сколь большое состояние принесет эта табачная плантация лорду Графтону. И хотя сам виконт был бы только рад заполучить еще одно состояние в какой угодно форме, он куда лучше других знал, что король обладает тяжелым, неискренним характером и изощренным нравом. И посему плантация эта представлялась виконту не столько знаком королевской благодарности, сколько очередной интригой, призванной послужить на пользу стратегическим интересам Англии.

Узнав же о том, что его плантация находится в необжитой юго-западной части Вирджинии, он догадался, что король не столько стремился вознаградить его за верную службу, сколько рассчитывал расширить буферную зону британских поселений на границе Вирджинии в качестве бастиона против посягательства французов на новые территории, медленно расширяющих зону своих владений на Миссисипи и в Огайо. К той же самой политике, насмешливо подумал лорд Графтон, прибег и Вильгельм Завоеватель, раздававший земли своим рыцарям, в числе коих был и Хьюго де Графтонн, дабы те воздвигали на них укрепленные замки для обороны побережья Англии.

Но плантация лорда Графтона стала предметом обсуждения и сплетен в высшем обществе. Его поместье в Вирджинии занимает площадь никак не меньше тысячи акров, говорили одни; другие же уверяли, что она составляет пятьсот тысяч акров; тогда как третьи клялись, что речь идет о целом миллионе акров. И за счет одного табака, не говоря уже о лесе, а еще, быть может, рудниках и пшенице, состояние Графтона удвоится или даже утроится. Лорд Графтон лишь смеялся, когда до него доходили подобные нелепицы. Разумеется, он видел и карту пожалованных ему земель, и купчую крепость на них, но так и не решил для себя, сколько же именно земли ему принадлежит. Пожалуй, тысяч десять или пятнадцать акров. Документы были слишком быстро составлены по велению короля, территорию даже не осмотрели толком, к тому же там пока вообще ничего не росло, поэтому точно определить ее границы по горам и рекам еще только предстояло.

Свои новые владения он представлял весьма смутно, да и находились они так далеко, что вполне могли располагаться и на Луне. Лорд Графтон смеялся над предположениями о том, что он переселится на постоянное место жительства в Вирджинию. Выращивание табака – занятие для молодого человека, а он в своем возрасте уже не имел ни малейшего желания переплывать океан и жить на плантации в глуши Вирджинии, диком и поросшем густыми лесами медвежьем углу, кишевшем дикими зверями и индейцами. Одна только мысль об этом вызывала у него дрожь: он обнаружил, что ему становится смертельно скучно в деревне даже в тех редких случаях, когда его непродолжительный визит в Сассекс становился неотложной необходимостью.

Но поскольку он едва ли мог отказаться от королевского подарка, друзьям со временем удалось убедить его, что он должен что-то с ним делать. Землю можно было использовать одним из двух способов: или нанять местного управляющего, который выращивал бы табак, а потом отправлял его в метрополию, или же сдать ее внаем какому-либо плантатору, который отчислял бы ему часть прибыли. Было решено, что последнее предложение сулит лорду Графтону больше выгод и меньше хлопот.

Ему посоветовали отправить в Вирджинию агента, который бы оценил собственность и составил бы план ее возделывания. Его стряпчие навели необходимые справки и порекомендовали некоего мистера Джорджа Баркера, который недавно вернулся в Англию после того, как продал в Вирджинии свою собственную плантацию, расчистив и обработав тысячи акров в южной части колонии, на чем и заработал себе состояние. В Англию он вернулся богатым человеком и недавно женился. Мистер Баркер не горел желанием расставаться со своей молодой женой, но, когда ему посулили приличную сумму, он в конце концов согласился вернуться в Вирджинию и оценить земельную собственность, привести ее в порядок и посадить первый урожай табака.

Однажды в конце апреля с утренней почтой прибыл первый отчет мистера Баркера. София зевала над чаем после состоявшегося прошлым вечером бала, где она во время танцев протерла свои туфельки до дыр, и с трудом пыталась сосредоточиться на письме, которое лорд Графтон читал вслух. Мистер Баркер сообщал ему, что основной участок расположен в долине реки и что там можно выращивать табак не хуже качеством, чем в любой другой части Вирджинии, в частности сорт «ориноко», который пользовался большой популярностью в Европе. В том, что плантация принесет лорду Графтону целое состояние, не было ни малейших сомнений. Однако он вновь подчеркнул, что для этого понадобятся значительные инвестиции.

Прежде чем приступить к возделыванию земли, ее необходимо расчистить, к тому же многое придется заказывать в Англии: сельскохозяйственный инвентарь и орудия, гвозди, кирпич и прочие инструменты; хотя, к счастью, их можно было переправить на плоту из Йорктауна или берегового склада на реке Джеймс. На пожалованную Графтону землю, несмотря на то что она находилась в необжитой части Вирджинии и на большом удалении от побережья, по счастливому стечению обстоятельств можно было добраться по реке, судоходное русло которой было обнаружено совсем недавно и проходило через горный массив. Это означало, что поставки из Англии и отправку табака в метрополию можно будет осуществлять по воде, конечно, при условии, что уровень ее в реке окажется достаточно высоким. Впрочем, можно было перевозить товары и по суше, фургонами вдоль берега, но это обойдется значительно дороже. Поэтому им придется выстроить и причал со складом на реке.

Он также советовал немедленно приступить к возведению каменного дома. Мистер Баркер не мог задерживаться в Вирджинии дольше срока, необходимого для первого сбора урожая табака и подтверждения соответствующего дохода, после чего плантацию следовало передать в аренду другому плантатору за долю в том, что сулило колоссальную прибыль. Поскольку виргинцы придавали большое значение своим домам, то для того, чтобы плантатор мог спокойно жить в такой дали от населенной части колонии, требовался крепкий кирпичный особняк на шесть или восемь комнат в колониальном стиле. Его наличие значительно повысит стоимость плантации, если в будущем виконт решит продать ее.

Кирпич, писал он, стоит дорого, но избежать этих расходов не удастся. Лучшие дома в Вирджинии были построены именно из кирпича, а не из дерева. Лорд Графтон вскипел:

– Но ведь в Вирджинии наверняка много леса! И дом из дерева вполне подойдет колониальному табачному плантатору!

– Полагаю, мы должны предоставить мистеру Баркеру самому судить об этом, папа, – вздохнула София, которую уже начал утомлять этот виргинский бизнес.

– Господи помилуй, Баркер даже дал плантации имя! – воскликнул лорд Графтон.

В письме говорилось, что в соответствии с виргинскими обычаями сделать это следовало немедленно, чтобы в дальнейшем туда можно было направлять письма и припасы из Англии. Мистер Баркер взял на себя смелость назвать земли Графтона плантацией «Лесная чаща», сочтя подобное наименование вполне подходящим, поскольку они располагались в лесистой местности, и теперь лорд Графтон мог отправлять свои письма на плантацию именно по этому адресу. Правда, к нему следовало прибавить: «что лежит к западу от графства Амелия на раздвоенном рукаве реки между Лягушачьей горой и горой Лягушонок».

– Лягушачья гора? И гора Лягушонок? Лесная чаща? Что за очаровательные деревенские названия! – София намазала гренок маслом и налила себе еще чашку чаю.

Лорд Графтон улыбнулся.

– Вот уж воистину деревенские. Но их едва ли можно назвать очаровательными. И вообще, Вирджиния представляется мне довольно-таки странным местом.

Когда он принялся читать Софии следующий абзац из письма мистера Баркера, его улыбка увяла, ибо тот выражал сожаление, что не включил в первичную смету расходов по освоению земельного участка дополнительную сумму наличными, необходимую для покупки рабов, дабы те расчистили и вспахали землю, а потом посеяли, собрали табак и закончили строительство.

– Рабов, папа?

– Как следует из письма мистера Баркера, без них вырастить табак невозможно.

– Но, папа, разве ты не помнишь, как миссис Бернхэм говорила, что добрые христиане должны питать отвращение к торговле человеческими существами? На одном из собраний об этом говорила какая-то леди-квакер. Должна признаться тебе, что, хотя тамошние ораторы частенько заставляли меня закрывать глаза и молиться о том, чтобы все поскорее закончилось и мы могли бы уйти, в ее изложении это звучало столь безнравственно, что я невольно прислушивалась. Почему не привлечь к этому арендаторов и наемных работников, как мы делаем это в Сассексе?

– Дорогая моя, мы не выращиваем табак в Сассексе. Вопросы ведения деловых предприятий и табака находятся выше понимания леди Бернхэм, каковое во всем остальном остается поистине превосходным. Для выращивания табака целесообразнее использовать рабов, а не наемных работников.

– Но, папа, если рабство при всей своей целесообразности вызывает возражения, то леди Бернхэм говорит, что добрый христианин должен решительно отвратиться от целесообразного зла и прибегнуть к правильному способу действия, сколь бы трудным или неудобным тот ни казался. Она говорит…

– София, хотя твои рассуждения вторят доводам евангелистов и квакеров, ты ведешь себя как самый настоящий иезуит! Впрочем, полагаю, что я сам в этом виноват. Не волнуйся. Я распоряжусь, чтобы с рабами обращались так, как с нашими слугами. Это вполне в порядке вещей, когда одни рождаются для услужения другим, будь то в качестве слуг или рабов. – Лорд Графтон заговорил резким тоном, что было ему несвойственно. Еще больше его встревожили дополнительные вложения, коих потребовал мистер Баркер. Деньги, опять деньги! А ведь он понятия не имел, во сколько ему обойдутся рабы. По словам мистера Баркера, для того чтобы приступить к работе, требовалось несколько дюжин здоровых и крепких мужчин, которые стоили совсем недешево, поскольку в них нуждались все землевладельцы без исключения. Но тут уж ничего поделать было нельзя; заем придется увеличить, равно как и сумму залога на поместье.

Впрочем, лорд Графтон вновь получил заверения, что финансовая ноша окажется кратковременной. Согласно существующей практике, когда первый урожай табака из «Лесной чащи» отправится в Англию, комиссионеры перечислят ему авансовый платеж в счет будущих урожаев и он сможет сразу же погасить заем. Но сейчас крайне важно, чтобы лорд Графтон незамедлительно перевел деньги, потому что без них «Лесная чаща» не представляет никакой ценности, а задержка приведет к тому, что посевной период будет бездарно упущен. Цена же на виргинский табак неуклонно растет. При наличии достаточного количества рабов и хорошего управления плантацией он очень быстро начнет получать доход.

Лорд Графтон послал за своими поверенными. Те согласились, что мистер Баркер должен купить рабов и что табак, особенно пользующегося большой популярностью сорта «ориноко», который, по словам мистера Баркера, хорошо там растет, позволит виконту быстро рассчитаться с долгами. Поверенные очень хорошо понимают положение, в котором оказался лорд Графтон. Подобно многим старинным землевладельческим фамилиям, лорд Графтон богат землею, но беден наличными деньгами. Хотя состояние Графтонов и было велико, оно преимущественно чуть ли не целиком было вложено в земельную собственность, причем в куда большей степени, чем он полагал, а образ жизни, к которому привыкли Графтоны и который он сам вел с тех пор, как унаследовал титул, на протяжении вот уже нескольких поколений все больше обеспечивался за счет кредитов. И хотя кредитное обеспечение Графтонов всегда было надежным, поверенные в крайне тактичных выражениях посоветовали лорду Графтону ни в коем случае не упускать возможности пополнить семейное состояние дополнительным доходом. Однако же, настаивали они, лорду Графтону решительно не о чем беспокоиться; использование английской собственности в качестве залога в случае, когда для целей, связанных с американскими колониями, требовались денежные средства, считалось нормальной практикой.

Лорд Графтон вздохнул и покачал головой:

– Не нравится мне это дело.

Условия займа и проценты по нему представлялись ему возмутительными, но поверенные настаивали на том, что так бывает всегда, когда срочно требуется крупная сумма денег. А текущая задолженность будет погашена через год или полтора, и он сможет более не беспокоиться о ней.

В конце концов лорд Графтон сдался, и ему на подпись принесли все необходимые бумаги. Владение плантацией на правах собственности он завещал Софии, право распоряжаться доходом от которой она получит или в случае замужества, или достигнув возраста двадцати одного года, в зависимости от того, какое событие наступит первым. Поверенные поздравили его с увеличением приданого дочери и удачным брачным контрактом.

Покончив с делами, лорд Графтон вновь перенес все внимание на Софию, чьи матримониальные перспективы стали предметом самого широкого обсуждения и досужих домыслов. Вокруг нее быстро образовался кружок лондонских денди, кои уверяли ее в своей преданности, присылали ей поэмы, отпускали комплименты и отталкивали друг друга локтями за право потанцевать с нею. Уже было сделано несколько предложений руки и сердца, но лишь немногие из претендентов соответствовали представлениям лорда Графтона о том, каким должен быть будущий супруг Софии. Однако же те несколько кандидатов, о ком он отзывался с теплотой, удостоились лишь безапелляционного вердикта Софии – «слишком старый» или «слишком скучный». Обычно это означало: «Они не танцуют».

София всегда знала об условиях своего замужества, и ей никогда и в голову не приходило усомниться в правильности отцовского плана. Она родилась с осознанием того, что положение в обществе влечет за собой определенные обязательства. Но, с другой стороны, жизнь состоятельной молодой леди в Лондоне, не знающей иных забот и хлопот, кроме выбора платьев и партнеров по танцам да очаровательного поведения по отношению к друзьям отца, была и впрямь очень сладкой. По сравнению с балами и зваными приемами, увеселительными парками и театрами, долг не выглядел слишком уж заманчиво, и она не видела причин спешить к алтарю, обрывая чрезвычайно приятное времяпрепровождение.

В глубине души София считала своих фатоватых и тщеславных поклонников стаей павлинов и, подобно отцу, не видела ни в одном из них своего будущего супруга, зато у них самих пользовалась авторитетом признанной красавицы. Они были забавными, а большинство умели весьма недурно танцевать. А вот ухажеры, знакомство с которыми отец понемногу начал навязывать ей, вызывали у девушки раздражение. Она недоумевала, как такой умный, образованный и известный человек, как ее отец, мог рекомендовать ее вниманию подобных флегматичных и не располагающих к себе личностей. Его званые ужины, во время которых он представлял ей кандидатов из своего списка, понемногу превращались для нее в настоящую пытку, пока она с трудом находила общие темы для разговора с одним олухом средних лет за другим.

И вдруг она поняла, что готова потерять голову из-за темноволосого, синеглазого, крепкого и сильного ирландского джентльмена, который не был ни павлином, ни занудой, а вел себя одинаково обаятельно со всеми. Каким-то непонятным образом он притягивал к себе взоры всех присутствующих, стоило ему войти в комнату. Он оживлял любую компанию, к которой присоединялся, поддерживал дружеские отношения с теми, кто был младше его, и сохранял подчеркнуто уважительный тон с теми, кто превосходил его возрастом. Его изысканные манеры и обыкновение смотреть женщине прямо в глаза – словно говоря при этом: «Ах, какая красавица! Пусть мое сердце невозбранно разговаривает с вашим» – заставляли трепетать сердца и юных, и зрелых дам. Он любил танцевать и так часто выбирал своей партнершей Софию, что окружающие не могли этого не заметить, соглашаясь с тем, что ее красота и его галантность прекрасно дополняют друг друга. У него всегда находилась в запасе какая-нибудь новая забавная история, отчего она весело смеялась, и неизменный комплимент, полный скрытого смысла, заставлявший ее заливаться жарким румянцем. А однажды вечером, во время перерыва в танцах, он увлек ее в оранжерею, где среди цветущих апельсиновых деревьев сжал в объятиях и очень медленно, но настойчиво и приятно поцеловал. У Софии закружилась голова от тяжелого запаха апельсиновых цветков и трепетного прикосновения его усиков к ее губам, шее и ложбинке за ухом. Это было самое восхитительное и волнующее ощущение, которое она когда-либо испытывала, и ей очень хотелось, чтобы он и дальше продолжал целовать ее, но им помешала какая-то парочка, пожелавшая сорвать несколько цветущих побегов для девичьей бутоньерки. И Софии с неохотой пришлось вернуться к танцам.

Впоследствии она вновь и вновь мысленно возвращалась к этим мгновениям в оранжерее, испытывая головокружение при воспоминании о том, каким был его поцелуй, и ей страстно хотелось ощутить это чувство вновь. Она, конечно, знала, что это еще не все, но до сих пор рассматривала супружеское ложе лишь как свой долг и очень отдаленное будущее. И вдруг оказалось, что эта перспектива манит и влечет ее к себе, и она уже начала грезить наяву, как уединяется в деревне с ирландским дворянином в качестве своего супруга, полагая, что более ей не о чем мечтать.

Самодовольная уверенность лорда Графтона в том, что София никогда не забудется настолько, чтобы проникнуться симпатией к какому-либо молодому человеку прежде, чем он, отец, даст ей на то свое позволение, оказалась разрушена самым бесцеремонным образом. Теперь София по малейшему поводу рассыпалась в похвалах ирландскому дворянину, перечисляла его достоинства, в коих он превосходил остальных мужчин, и требовала от отца, чтобы он сказал, встречал ли когда-либо равного этому джентльмену. Говоря о нем, она краснела, но остановиться не могла и упоминала о молодом ирландце постоянно. Лорд Графтон, который доселе не уделял ему особого внимания, не считая обычной любезности с теми, кто часто танцует с его дочерью, навел справки и пришел в ужас.

Хотя ирландский титул и в лучшие времена выглядел весьма сомнительно, лорд Графтон узнал, что никакого титула не было и в помине. Молодой человек был самозванцем и мошенником. Он имел нескольких скаковых лошадей и содержал одну дорогую актрису, причем никто не знал в точности, на какие именно средства, поскольку состояния у него не было точно так же, как и титула. Он был завсегдатаем игорных заведений, частенько проигрывался в пух и прах и задолжал многим торговцам. Поговаривали, что у него была доля в нескольких борделях на Шеперд-маркет и что у него уже есть жена-ирландка.

Весьма встревоженный тем, что София прониклась симпатией к такому субъекту без его ведома, лорд Графтон в самых суровых выражениях поведал дочери, почему она должна забыть об этом человеке. Он не выбирал слов. Хотя молодой ирландец и казался тем самым ослепительным рыцарем на белом коне, коих так обожают романисты, на самом деле он был охотником за приданым и негодяем, который оставит ее без гроша, с погубленной репутацией и разбитым сердцем, а еще множеством детей и постыдной болезнью в придачу. Лорд Графтон выложил дочери все собранные сведения и предоставил самой судить о том, как ей повезло, что она избежала подобной незавидной участи.

София немножко поплакала, утерла слезы и напомнила отцу, что никогда не читает романов. Но протестовать она не стала. Напротив, ей было настолько приятно сознавать, что отец воззвал к ее здравому смыслу, предоставив решать самой, что она согласилась с ним без возражений и истерик, хотя и не без некоторой грусти. Она заверила его, что и думать забудет об этом ирландском джентльмене, или кем он там был на самом деле. Лорд Графтон ласково похлопал ее по плечу, проникшись чувством благодарности к дочери за столь явное проявление здравомыслия.

Тем не менее перед глазами у нее то и дело вставали те волнительные моменты в оранжерее, поцелуи и ощущения, ими порожденные. София стала смотреть на кандидатов на свою руку в новом свете, воображая, каково это – целоваться с ними. Едва ли это будет столь же захватывающее впечатление, как с ирландским джентльменом, подумала она, но все-таки решила проверить себя, целуясь с наиболее вероятными женихами. Но ни один из ее экспериментов не вызвал в ней тех головокружительных ощущений, какие ей довелось испытать с ирландцем, а некоторые из мужчин и вовсе были шокированы смелостью Софии, что быстро отбило у нее охоту продолжать эксперименты, и она решила поставить на этом точку. К удивлению всех, кто проявил интерес к возможному обручению Софии, ее первый сезон в свете не принес результата.

А леди Бернхэм была раздосадована и встревожена куда сильнее лорда Графтона. Она порицала пристрастие Софии к увеселениям, танцам и красивым нарядам в ущерб духовным материям. В глубине души она полагала, что позволить девушке выйти в свет – это то же самое, что показать племенную корову стаду быков, а в случае с Софией корова была не просто племенной, а еще и с золотым колокольчиком приданого на шее. Впрочем, чтобы выдать крестницу замуж, увезти ее подальше от Лондона и его искушений, заставить Софию сосредоточиться на доме, муже и семье, как и подобает порядочной женщине, все средства были хороши. Не говоря уже о том, что, выйдя замуж и поселившись в сельской местности, София в силу своего положения получит возможность увести духовную жизнь своей деревни и прихода в Сассексе в сторону от высокого англицизма. И для этой цели в качестве свадебного подарка леди Бернхэм намеревалась вручить Софии книгу евангелических проповедей.

Она без устали напоминала лорду Графтону, что в прежние времена, когда сама леди Бернхэм была совсем еще юной девушкой, помолвки устраивались совершенно по-другому: родители брали на себя ответственность представить достойных молодых людей друг другу дома, в приватной обстановке, и браки заключались, если можно так выразиться, не на виду, а за кулисами.

А еще София имела насчет мужчин собственное мнение, наличие коего во времена молодости леди Бернхэм было бы сочтено свидетельством дурного воспитания, и леди Бернхэм заметила, что ее отцу совершенно необязательно поощрять дочь еще и в этом. Выслушав ее, лорд Графтон расхохотался. После усилий, вложенных в образование дочери, он бы даже удивился, если бы у Софии не сложилось собственного мнения о мужчинах или о чем-либо еще. Подобное его отношение приводило леди Бернхэм в отчаяние. А как же быть с тем благоприятным мнением, сложившимся у Софии о некоем ирландском дворянине? А что, если Софии взбредет в голову проникнуться симпатией к очередному недостойному мужчине? И будет ли отец поддерживать ее и в этом случае? Иногда она может быть упрямой. Но лорд Графтон отмахнулся от сомнений, высказанных леди Бернхэм. Он уже пополнил свой список кандидатов новыми лицами.

Но ни один из них Софии не понравился. По мере того как близился к завершению ее второй сезон, леди Бернхэм напомнила Софии, что она пришла в этот мир с определенной целью. Полунамеками и прямым текстом ей было сказано многое на предмет маленьких Графтонов и ее долга. «Долг превыше влечения» – таким стал постоянный лейтмотив всех нравоучений леди Бернхэм.

Но чувство долга взывало к Софии слабым голосом из далекого далека. Полагая, что они помогают Софии осознать и исполнить свое предназначение, подсовывая ей унылых претендентов и заводя бесконечные разговоры о долге, лорд Графтон и леди Бернхэм, в сущности, внушали девушке отвращение к институту брака как таковому. Чем больше она думала об этом, тем все менее привлекательной казалась ей перспектива оказаться в заточении в сельской местности, чтобы зачать и вынашивать потомство от какого-нибудь мужчины средних лет, с которым она была едва знакома. Она не жаловала деревню, которую помнила как исключительно грязное, усеянное коровьими лепешками и огороженное колючими живыми изгородями место, где постоянно идет дождь. Она знала о намерении леди Бернхэм добиться того, чтобы она отвратила своих прихожан в Сассексе от англиканской церкви, но София не имела ни малейшего желания вмешиваться в работу приходского викария, не говоря уже о том, чтобы сделать местных жителей ярыми евангелистами!

Несмотря на потуги нескольких семейств обсудить с лордом Графтоном возможность брачного союза со своими третьими или четвертыми сыновьями, второй сезон Софии закончился так же, как и первый, – без обручения.

Когда София с помощью новой портнихи начала готовиться к своему третьему сезону, леди Бернхэм потеряла терпение и предостерегла ее насчет того, что девушка в брачном возрасте начинает утрачивать блеск юности и привлекательности, безрезультатно выходя в свет в течение нескольких лет.

– Ты слишком много думаешь о себе. Ты же не можешь бесконечно предаваться удовольствиям, строить планы очередных увеселений или визитов к портнихе. На протяжении последних двенадцати месяцев ты отклонила предложения трех достойных мужчин, которые вполне устраивали твоего отца, да и меня тоже, а я, смею тебя уверить, как-никак разбираюсь в подобных вещах. Они были согласны на все условия, и из них бы получились превосходные мужья. Если твой отец дает такому мужчине разрешение сделать тебе предложение, ты должна…

– Я все понимаю, дорогая леди Бернхэм! Но… Папа настолько привередлив в этом вопросе, что исключает всех мужчин, кроме тех, за которых не вышла бы замуж ни одна женщина, и по очень веским причинам. Из этих троих, коих вы упомянули, один был настолько полон самомнения, что я и пяти минут не могла выслушать его без смеха, а ведь ни одна женщина не согласится вести столь развеселый образ жизни. Другой был стар, ему исполнилось по крайней мере уже тридцать восемь, и любимой темой для разговора у него было сохранение собственного здоровья, которому он уделяет огромное внимание. С таким же успехом ему могло бы быть и все девяносто. Последний оказался толстяком, что перевешивает тот факт, что он является сыном графа. Ни одного из них я не могла и представить себе в качестве собеседника, не говоря уже о партнере по постели!

– Партнер по постели! – Леди Бернхэм всплеснула руками.

– Хорошо, пусть будет муж, если вам так больше нравится… И вообще, в замужестве следует думать и о партнере по постели, знаете ли. Ох, только не говорите мне о неделикатности, леди Бернхэм. Я знаю, что вы меня прекрасно понимаете, и не надо делать вид, будто это не так! Я никогда не выйду замуж без папиного одобрения, но только я сама буду решать, кто мне подходит, а кто нет. Вместе с ним я завязну в болоте деревенской жизни, и потому он должен мне очень сильно понравиться. Следовательно, я буду ждать, пока такой человек не появится.

При этих словах София старательно гнала от себя мысли об ирландском дворянине. Поцеловав крестную, она отправилась выбрать несколько новых вееров из партии, только что доставленной в ее любимый галантерейный магазин. Ее рассуждения заставили леди Бернхэм лишь покачать головой да спросить себя, как же так получилось, что все зашло настолько далеко. Любовь, привязанность или чувства под схожими названиями – кому как нравится – вполне могут возникнуть и после женитьбы, как случилось у лорда Графтона с Кэтрин или у самой леди Бернхэм с ее мужем. Во времена леди Бернхэм девушка безоговорочно слушалась своих родителей, выходила замуж за того, кого выбирали ей они, и обычно все становилось хорошо после рождения первого ребенка. А если даже и не становилось, то, полагала леди Бернхэм, осознание исполненного долга было само по себе достаточным утешением.

Однако, мрачно заключила леди Бернхэм, от Софии подобного послушания ожидать не приходится. Впрочем, взгляды девушки на «партнера по постели» подсказали ей неожиданную идею, которая могла сдвинуть дело с мертвой точки. Хотя она едва ли могла высказать подобный аргумент в разговоре с лордом Графтоном, но во времена ее молодости мужчины в сельской местности выглядели куда здоровее и привлекательнее: вероятно, некоторым образом это объяснялось занятиями охотой, забавами на природе и прогулками на свежем воздухе. На удивление здоровые зубы и нередкий запах конского пота, если она правильно помнила. Пожалуй, молодой человек именно такого сорта имеет все шансы понравиться Софии. Тогда как обитатели Лондона куда больше походят на павлинов и щеголей, да и красятся они, пользуются духами и пудрой порой не меньше женщин.

Она пригласила лорда Графтона выпить с нею чаю и, когда он уселся с чашкой в руке и пирожным на чайном столике перед ним, перевела разговор на Софию, заявив, что условия, выдвинутые лордом Графтоном, создают дополнительные проблемы, поскольку кружок почитателей Софии сокращается с каждым новым сезоном.

– Как мне представляется, здесь, в Лондоне, более не осталось мужчин, коих вы полагаете подходящими, а София считает привлекательными. Быть может, стоит подумать о перемене обстановки, прежде чем появится очередной ирландец?

– Вы имеете в виду заграницу? – со страхом и унынием осведомился лорд Графтон. Он никогда не добьется поставленной цели, если София выйдет замуж за иностранца.

– Ни в коем случае! Я имею в виду Сассекс. Ведь она бывала там всего несколько раз, да и то накоротке. Сейчас она рассматривает поместье как некую форму ссылки. А вот если она узнает его получше, познакомится с тамошним образом жизни, с соседями и арендаторами, осознает свое положение и степень влияния, равно как и поймет, сколько добра может принести, то это может благотворно подействовать на нее. Ведь поместье просто очаровательно, а она не была там вот уже четыре года. И кто знает, возможно, теперь, когда она стала достаточно взрослой, чтобы бывать в обществе, среди деревенских семей найдется молодой человек, который… э-э… понравится ей куда больше, нежели лондонские мужчины. Это поможет ей увидеть Сассекс в новом свете.

И тогда, возможно, она обретет супруга с достойным, сильным характером. Во всяком случае, там у нее будет намного меньше шансов познакомиться с мужчиной с дурными наклонностями, чем здесь, в Лондоне. Если он окажется человеком благородного происхождения, да к тому же понравится ей, то его титулом и состоянием можно будет пренебречь. Ее сын, если он будет носить фамилию Графтон, унаследует титул. А у вас, насколько мне известно, имеются соседи в Сассексе, у которых есть неженатые сыновья подходящего возраста.

Лорд Графтон отставил в сторону свою чашку и задумался. Мысль о долгих каникулах в деревне не внушала особого энтузиазма, и ему самому она бы ни за что не пришла в голову. Но чем дольше он раздумывал над предложением леди Бернхэм, тем яснее ему становилось, что образ молодого человека, нарисованный ею, был именно тем, что он искал. Крепкий и энергичный молодой человек из английской глубинки, из тех, кто предпочитает Сассекс Лондону; любящий свою семью, собак и лошадей, чьим самым большим пороком стало бы увлечение охотой. Мужчина, способный зачать и содержать большую семью, посвятив себя своей супруге, детям и поместью. Солидный и основательный. Именно такой, каким и должен быть будущий глава семейства Графтон. И да, среди его знакомых деревенских фамилий и впрямь имелись неженатые сыновья.

Лорд Графтон пообещал подумать над возможностью визита в деревню, если таковая представится. Его ответ вполне удовлетворил леди Бернхэм.

– Я рада, что мы придерживаемся одинаковых взглядов на столь важный вопрос. Вы должны извинить меня за откровенные слова о вашей дочери, но я любила Кэтрин, люблю Софию и не меньше вашего беспокоюсь о том, чтобы она была надежно устроена в жизни. Более того, будет намного лучше, если она станет вести образ жизни, который позволит ей подать пример христианской добродетели, и задумается о том, какую пользу сможет принести миру, вместо того чтобы забивать себе голову мыслями об удовольствиях и красивых нарядах. А теперь прошу извинить меня, но мне пора отдохнуть и лечь в постель. Долгие разговоры чрезвычайно утомляют меня. В последнее же время я устаю особенно сильно.

Неделей позже лорда Графтона и Софию потревожили во время очередного званого ужина для перспективных мужей. София вежливо улыбалась, в душе мечтая о том, чтобы это мучение поскорее закончилось, когда посыльный доставил записку от горничной леди Бернхэм. Леди Бернхэм внезапно лишилась чувств, и, хотя позже сознание вернулось к ней, она более не может пошевелить ни правой ногой, ни правой рукой. Слуги послали за доктором, но горничная опасалась за жизнь своей госпожи и умоляла их приехать немедленно. Лорд Графтон и София принесли извинения, оставили гостей и поспешили в апартаменты леди Бернхэм в Сент-Джеймсском дворце, где и обнаружили благородную даму лежащей на софе и укрытой любимой шалью. Она выглядела хрупкой, маленькой и бледной как смерть, с перекосившимся ртом. Ее горничная заливалась слезами. Леди Бернхэм пошевелила левой рукой и проговорила нечто неразборчивое.

– Моя госпожа имеет в виду свой молитвенник, который лежит на столе. Она так и не смогла расстаться с ним после того, как умерла ваша мать, леди Кэтрин, но только вчера она просила меня напомнить вам, что вы получите его после ее смерти, мисс, – утирая слезы, сообщила горничная.

София взяла молитвенник в руки, и леди Бернхэм слабо кивнула. Под обложкой красовалась дарственная надпись Кэтрин Васси, а под нею рукою леди Бернхэм было начертано несколько строк для «дорогой Софии», с пожеланием никогда не забывать о том, что самый верный путь к душевному и сердечному покою лежит в стремлении к добродетельности и предпочтении долга перед влечением. Слова «долг превыше влечения» были подчеркнуты.

Когда София подняла голову, глаза леди Бернхэм были уже закрыты.

– Дорогая леди Бернхэм, вы всегда были для меня второй матерью! – София поцеловала ее и расплакалась, со стыдом вспоминая, как была груба с леди Бернхэм и как порой ненавидела свою крестную за вмешательство в их жизнь.

Прибыл доктор, но он уже ничего не мог сделать. Не прошло и часа, как леди Бернхэм скончалась.

Свое состояние леди Бернхэм разделила поровну между евангелистами – «для распространения Евангелия и облегчения участи бедняков» – и Обществом за уничтожение торговли африканскими рабами в обеих Америках, за исключением небольшой суммы для своей гувернантки и еще меньшей – для Софии, на память, вместе с молитвенником, принадлежавшим Кэтрин.

София сама удивилась тому, как остро переживает кончину крестной матери, тогда как лорд Графтон оказался полностью раздавлен смертью своего старого друга. После похорон, несмотря на холодную январскую морось, он простоял у ее могилы до наступления сумерек, размышляя о бренности всего живого и вспоминая Кэтрин. Промокший и продрогший до костей, он наконец распрощался с женщиной, которая и познакомила их, а потом до самого последнего дня посвятила себя их дочери.

Обратная дорога домой заняла много времени, а ведь он промок до нитки, и на следующее утро у него поднялась температура и заболело горло. Сильнейшая простуда приковала лорда Графтона к постели на несколько недель; временами его сотрясал хриплый кашель, мучили слабость и летаргия, от которых он так и не оправился. С ним то и дело случались приступы подагры, а лихорадка, пропадая на какое-то время, возвращалась вновь. Он обнаружил, что готов целыми днями сидеть в инвалидном кресле на колесиках в библиотеке, не испытывая ни малейшего желания покидать его.

Будучи слишком слабым, чтобы сопровождать Софию в Лондоне или бодрствовать допоздна, он нанял респектабельную вдову одного офицера, миссис Грей, дабы та стала компаньонкой и дуэньей Софии. Когда же София позволила себе выразить беспокойство по поводу его состояния, он заявил в ответ, что ему пошел уже седьмой десяток и потому на излечение сильной простуды, вполне естественно, требуется больше времени. Но София настояла на том, чтобы они вызвали известного доктора. Тот осмотрел виконта, покачал головой, поставил диагноз «астения» и прописал ему смену климата.

Случившееся подвигло лорда Графтона последовать совету леди Бернхэм и без дальнейших отлагательств начать готовить переезд в деревню. Софии он сказал, что свой особняк в Сент-Джеймсе они запрут, а весну и лето проведут в Сассексе. Он сожалел о том, что вынужден нарушить ее планы на увеселительные мероприятия, но она заверила его, что они должны сделать все возможное, дабы вернуть ему здоровье. Лорда Графтона тронула забота дочери, и он пообещал ей, что все семьи в графстве непременно наведаются к ним с визитами и пришлют им ответные приглашения. Миссис Грей отправится с ними, так что светские развлечения Софии ничуть не пострадают из-за отсутствия дуэньи.

Он написал своим знакомым в Сассексе, исподволь справляясь о здоровье их семейств, чтобы выяснить, у кого еще оставались неженатые сыновья. Он намеревался навестить их и восстановить старые фамильные связи. Кроме того, лорд Графтон собирался пригласить своих соседей на ужин. Окончание сезона должно было ознаменоваться небольшой охотой. София всегда любила охотиться. Он сделает все от него зависящее, дабы представить дочь как можно большему количеству мужчин в Сассексе. Она ведь не может выйти замуж за кого-либо, предварительно не познакомившись с ним.

Сундуки были упакованы. Миссис Беттс проследила за тем, чтобы вся мебель в гостиной была закрыта чехлами, а портреты завешены простынями, дабы уберечь их от пыли. Слуг перевели на частичное жалованье, оплачивая им лишь столовые и квартирные расходы до тех пор, пока осенью лорд Графтон не вернется в город. После этого миссис Беттс отправилась в Сассекс первой, дабы подготовить дом к их приезду. София и миссис Грей побывали на последнем званом вечере, где присутствующие выразили сожаление относительно того, что на протяжении следующих нескольких месяцев будут лишены удовольствия лицезреть мисс Графтон в Лондоне. Уже на следующий день они отбыли в деревню.

Глава пятая

Сассекс, 1753 год

До сих пор лорд Графтон не получал от своих коротких наездов в Сассекс настолько большого удовольствия, чтобы испытывать искушение продлить их. Хотя он никогда не забывал о своих обязанностях землевладельца и заботился о том, чтобы его управляющий предпринимал шаги, необходимые для обеспечения благосостояния арендаторов поместья, а также надзирал за должной обработкой земли, сама атмосфера сельской местности и помещики, составлявшие круг его общения, казались ему невыносимо скучными по сравнению с Лондоном и его друзьями-космополитами. И потому сейчас, отправляясь в деревню с длительным визитом, он уже заранее готовил себя к тому, что тот окажется утомительным, хотя и необходимым. Виконт готов был отправиться хоть в африканские дебри, если это поможет удачно выдать Софию замуж.

Но, прибыв на место, он вдруг обнаружил, что пребывание в доме предков оказывает на него благотворное и успокаивающее действие. Пожалуй, он переутомился куда сильнее, чем готов был признать, и уже не настолько нуждался в эмоциональном возбуждении и азарте, как в молодые годы. Теперь, когда он признал, что старость уже не за горами, ему доставляло куда большее удовольствие, нежели раньше, обращать внимание на вещи, кои внушали ему ощущение постоянства и жизнеутверждающую связь времен: церковь четырнадцатого века; льняную складчатую драпировку в библиотеке с книгами, которые его предки собирали на протяжении многих веков; широкую лестницу с резными перилами, украшенными гирляндами цветов и фруктов; портреты предков; комнаты, где веками копился аромат разожженных каминов; натертую воском мебель; запах апельсинов, специй и лаванды, исходящий из кувшинов с цветочными лепестками, призванными освежить атмосферу в доме и прогнать болезнь.

Для середины марта погода выдалась на удивление теплой. Повсюду уже цвели примулы, и окна в свинцовых переплетах, из которых открывался вид на сады и олений заповедник позади, стояли распахнутыми настежь. Дом был наполнен весенним солнечным светом и веточками цветущего миндаля, стоявшими в больших вазонах. Миссис Беттс раздавала распоряжения направо и налево, требуя, чтобы садовник принес из теплицы спаржу, землянику и ревень, шумно радуясь тому, что птичий двор исправно и в изобилии поставляет на стол уток и цыплят.

Свежий воздух, здоровая пища и тишина сотворили настоящее чудо после сутолоки, шума и грязи Лондона, и уже через несколько недель София с удовлетворением отметила, что здоровье отца разительно улучшилось. На его щеки вернулся румянец, а хриплый изнурительный кашель, сотрясавший его со дня похорон леди Бернхэм, исчез почти без следа.

Хорошая погода представила Сассекс в его лучшем свете. Зацвели декоративные сады, зазеленели живые изгороди и только что засеянные поля. Вдалеке виднелись пологие известковые холмы, усеянные овцами и ягнятами, на расстоянии казавшимися светлыми пятнами. Однажды лорд Графтон, отправившись на верховую прогулку, взял с собой Софию, чтобы показать ей забавную фигуру «длинного человека», вырезанную на меловом склоне доисторическими людьми, а также полюбоваться бескрайними видами окрестностей и показать ей домашнюю ферму и отдаленные границы поместья Графтонов. Он вспомнил о развлечениях молодости, охоте, балах и стрельбе по фазанам. К вящему восторгу своего егеря, он даже распорядился смазать и привести в порядок к сентябрю ружья для охоты на фазанов.

Уже через неделю после их приезда в Графтон-Манор старые знакомые из соседних поместий нанесли визиты лорду Графтону и Софии. Лорд Графтон чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы принять их приглашения на ужин, и в соседних усадьбах в их честь устраивались вечерние приемы, за которыми последовал абонементный бал в таверне графства, где София вволю натанцевалась и испытала свои чары на местных молодых людях. Как и предсказывал отец, череда развлечений вскоре захлестнула ее с головой – танцы и охота, пикники, ужины и приватные театральные постановки, коими так увлекались молодые люди в сельской местности.

София вдруг обнаружила, что отдых в деревне оказался куда приятнее, нежели она ожидала. Погода стояла замечательная, так что грязи почти не было. В ее распоряжении имелось несколько премиленьких платьев, сшитых, как уверяла ее лондонская портниха, по простой и незатейливой моде и вполне подходящих для утренних визитов в деревне, а также несколько очаровательных широкополых шляпок с лентами для прогулок на свежем воздухе.

А еще София обнаружила, что ей открылся целый новый мир. Если она не разгуливала по окрестностям, то развлекалась тем, что заказывала изысканные французские или итальянские блюда, которые, по ее мнению, способствовали возбуждению аппетита у отца, или же выбирала в теплице фрукты, чтобы подать к ужину. Ее новой страстью стали цветы. Она уделяла особое внимание кустам розовых роз, которые по ее распоряжению высадил садовник. Она выбирала, какие цветы следует срезать, дабы выставить на обозрение в доме, и сама составляла из них композиции. София выписала из Лондона акварельные краски, кисточки и множество листов дорогой рисовальной бумаги, после чего вместе со своими новыми подругами, юными сестрами Хокхерст, которые были их ближайшими соседями и проживали в замке Хокхерст-Касл, увлеклась зарисовками полевых цветов. Она ходила в гости к новым знакомым по соседству, очаровывала всех своими манерами и заслужила всеобщее одобрение. С почтой прибыли журналы мод, и в редкие дождливые дни она развлекалась тем, что придумывала, какие новые платья закажет для себя, когда они осенью вернутся в город.

Однажды миссис Беттс недвусмысленно напомнила ей о деревенских жителях, которым очень хотелось бы знать, станет ли мисс София такой же доброй хозяйкой, какой была ее мать. Пребывая в благосклонном расположении духа, София правильно поняла намек и стала сопровождать экономку, когда та доставляла традиционные корзинки с детскими вещами, накрытыми платочком, для молодых матерей, или же суп, портвейн и сладкий крем для пожилых или больных арендаторов. По совету лорда Графтона София нанесла официальный визит в деревенскую школу, дабы послушать, как дети декламируют стихи, после чего они вполне могли рассчитывать на то, что в карманах у нее непременно отыщутся сласти для них, когда они встречали ее во время прогулки или рисования. Она наслаждалась своей значимостью и популярностью, обдумывая, какие еще новшества можно внедрить в школе.

Деревенские жители сошлись во мнении, насколько это хорошо, что семья вновь вернулась в свою резиденцию. Мисс София со своими акварельными рисунками цветов и сладостями желала всем только добра, и дети прониклись к ней симпатией. Они полюбили ее еще сильнее, когда миссис Беттс сообщила ей о том, что многие из них слегли с лихорадкой и сыпью, и София немедленно послала за местным аптекарем, дабы определить, не является ли болезнь той самой страшной натуральной оспой. Аптекарь поставил диагноз «корь», и София своими руками готовила яблочную воду и освежающий кисель из ревеня, после чего обошла в сопровождении миссис Беттс деревенские дома, где и наделила маленьких пациентов этими вкусностями. Деревенские жители, которые во время кризисов во всем полагались на добрую волю и помощь семейства Графтон, начали замечать в ней сходство с покойной леди Кэтрин, коего не видели прежде.

Софии эти благонамеренные и развлекательные новые мероприятия помогали убить время в ожидании того момента, когда они вернутся в Лондон. Для лорда же Графтона они стали признаком того, что она понемногу осваивается со своей новой ролью. Она, в свою очередь, даже не подозревала о том, что он рассчитывал вернуться в Лондон осенью в одиночку.

Уже через месяц после их приезда лорд Графтон с веселым изумлением обнаружил, что ему приходится развлекать множество нервничающих молодых людей, испрашивающих его разрешения на то, чтобы оказать Софии знаки внимания, и заметил, что его дочь привлекает деревенских ухажеров с той же неотвратимостью, с какой пчелы слетаются на цветок розы. Он надеялся, что один из них понравится ей, поскольку только теперь понял, что имела в виду леди Бернхэм, когда говорила, что Софии нужно познакомиться с мужчинами совершенно иного склада. Было нечто чрезвычайно привлекательное в этих рослых, крепких и прямодушных сыновьях местных семейств, которые любили свою землю и страну и для которых условия замужества Софии не служили столь очевидным препятствием, как для уроженцев Лондона. Напротив, соседи целиком и полностью одобрили и поддержали выставленные им оговорки как мудрые и здравые.

К середине июня надежды его окрепли. София, похоже, увлеклась молодым Джоном Хокхерстом, наследником соседнего поместья Хокхерст-Касл. Джон находил предлоги, чтобы почти каждое утро нанести визит лорду Графтону, доставляя послания от своего отца, дядьев или егеря. Он привозил отборную землянику, которая в избытке имелась у садовника Хокхерстов, или жирных голубей, подстреленных им в поле. В течение примерно четверти часа двое мужчин обсуждали дела своих поместий, после чего как бы случайно появлялась София в одном из своих новых платьев – прекрасная, как утренняя заря. Девушка притворялась, что удивлена, увидев Джона рядом с отцом, мило благодарила его за очередной привезенный подарок и приказывала подать напитки и легкую закуску, которые всегда принимались, хотя, к изумлению лорда Графтона, печенье с тмином оставалось почти нетронутым, а к великолепной мадере лорда Графтона не прикасались ни Джон, ни София. Мерещилось ли это лорду Графтону или же София действительно смущенно краснела в присутствии Джона?

Подобное развитие событий он приветствовал всей душой. Пожалуй, от возраста и степенности, как необходимых качеств супруга Софии, можно поначалу и отказаться. Все равно Джон со временем обретет и то и другое. Собственно говоря, лорд Графтон готов был ослабить многие из тех условий, что он изначально предлагал будущему мужу Софии. Он начинал беспокоиться и не прочь был ускорить естественный ход вещей.

Правда заключалась в том, что после обнадеживающего улучшения здоровья, наблюдавшегося весной, уже к июню он вновь стал чувствовать себя хуже. К нему вернулся прежний кашель, хотя он и приписывал его тому, что промочил ноги в утренней росе, когда однажды отправился через поле взглянуть на то, как обустроились барсуки в оленьей роще. Ему все чаще стало не хватать воздуха, и он все больше уставал днем, а по ночам с ним иногда приключалась лихорадка. В связи с этим лорд Графтон все неохотнее принимал приглашения. Званые ужины утомляли его несказанно. Он надеялся, что все эти симптомы – лишь напоминание о том, что все люди смертны, не более того, и с ними, какими бы неприятными они ни были, в его возрасте следует смириться. Тем не менее внутренний голос настойчиво нашептывал ему о том, сколь неустойчивое положение он занимает в длинном ряду Графтонов и что ему, как и всем, не суждено жить вечно. Он надеялся, что внук, о котором он так давно мечтал, придет в этот мир в самом скором времени.

Приближался Иванов день, и у лорда имелись все причины полагать, что между Джоном и Софией наконец-то все будет решено.

Давеча Джон нанес визит лорду Графтону и в отсутствие Софии, которая отправилась на верховую прогулку вместе с его сестрами, запинаясь, озвучил свою обычную просьбу поговорить с Софией на следующий вечер. Джон сообщил лорду Графтону, что ожидал этого момента, чтобы сделать Софии предложение руки и сердца, потому что на праздник Ивана Купала приходился день его рождения, а разве можно найти более подходящий повод для наследника предложить любимой женщине выйти за него замуж? Он действительно любит Софию, решительно заявил молодой человек, притом очень сильно. Лорду Графтону понравилась уверенность, с какой это было сказано, и ему пришлось по душе то, как тщательно Джон выбрал время и место для своего предложения.

Дело в том, что на протяжении вот уже многих поколений у Хокхерстов вошло в обычай отмечать самую короткую ночь в году Летним балом, устраиваемым для окрестных семейств графства, и выбор Джоном именно этого вечера поразил лорда Графтона своей уместностью и романтикой, что должно было произвести должное впечатление и на Софию. Собственно говоря, именно намерение соблюсти традиции и делало союз между Графтонами и Хокхерстами столь желанным в глазах виконта. Он вполне одобрял то, что олицетворяли собой Хокхерсты – преемственность и неразрывную связь со старинными обычаями, и к тому же успел проникнуться к Джону симпатией.

На взгляд обитателя Лондона, замок выглядел запущенным: медальоны в виде роз эпохи Тюдоров обветшали, сад и парк разрослись и требовали ухода, в фонтане вместо веселых прозрачных струй плескались утки. Замок Хокхерстов, некогда бывший оборонительным бастионом на пути французского вторжения после Крестовых походов, постепенно превратился в разросшийся сельский дом, приютивший под своей крышей пятнадцать поколений, которые жили здесь и пристраивали к нему то одно крыло, то другое.

Хотя титул к нему не прилагался, поместье Хокхерстов было лакомым кусочком, возрастом почти не уступавшим имению Графтонов, и оно принадлежало им еще со времен Крестовых походов. Брачный союз Джона и Софии объединит два старинных семейства и их поместья в единое целое для будущих наследников. Лорд Графтон полагал, что Джон принадлежит к тем людям, у которых непременно будут наследники: он выглядел здоровым и крепким малым.

Что же касается условий брачного контракта Софии, то Джон заверил лорда Графтона, что обсудил их со своим отцом. Хотя он и был наследником Хокхерстов, его отец более всего на свете желал сыну счастья и потому не возражал против того, чтобы Джон отказался от фамилии Хокхерст при условии, что его сын или дочь унаследуют объединенные поместья. Джон изложил все эти соображения лорду Графтону с подкупающей откровенностью, заявив, что желает прояснить щекотливые вопросы и сделать их приемлемыми для обоих семейств. Лорд Графтон одобрил подобное отношение наравне с искренностью, которую читал в открытом и прямом взгляде Джона. Теплое позволение сделать Софии предложение было даровано ему немедленно, и лорд Графтон от всего сердца пожелал Джону успеха.

После ухода молодого человека лорд Графтон поздравил себя с тем, что последовал совету леди Бернхэм. У него вдруг разыгралось воображение. Долгой помолвки не будет. Молодым людям она всегда была совершенно ни к чему. Бракосочетание может состояться в семейной часовне сразу же после завершения сбора урожая в августе. Надо будет устроить грандиозный свадебный завтрак для всего графства, скромное торжество в помещении для слуг и еще одно – в деревне. Портвейн и шампанское, чтобы выпить за здоровье молодых, он закажет у своих лондонских поставщиков.

Еще одно празднество обязательно состоится после крещения их первого ребенка. А когда такой счастливый день настанет, он не возьмется настаивать на каком-либо определенном имени, великодушно решил лорд Графтон. Не будет он питать и надежд на то, что первенца назовут Перегрином. Учитывая, что фамилия ребенка будет Графтон, София и Джон могут назвать его так, как им заблагорассудится. В порыве необузданной щедрости он даже предложит имя Фредерик, в честь отца и деда Джона и в качестве комплимента Хокхерстам. Лорд Графтон уже представлял себя стоящим рядом с викарием, когда тот будет произносить слова старинного обряда. Пожалуй, крестными матерями станут симпатичные сестры Хокхерст. Лорд Графтон удовлетворенно потер руки, мысленно воображая гостей, столпившихся вокруг крестильной чащи двенадцатого столетия, молоденьких крестных, передающих новорожденного сначала друг другу, а потом возвращающих его Софии, и Джона, горделиво стоящего рядом с супругой. Лорд Графтон улыбнулся, представив, что ради такого случая дочь непременно закажет себе элегантное новое платье и шляпку. Можно не сомневаться, что это крещение станет лишь первым из многих.

В день бала он заглянул в календарь, откуда узнал, что в ночь на Иванов день состоится полнолуние. Когда София оделась и подошла к нему, чтобы попрощаться, он, глядя на нее, решил, что она, должно быть, постаралась одеться с особым тщанием. В платье розового муслина, отороченном атласными розами, которое прибыло от лондонской портнихи, она выглядела очаровательно. Ее вьющиеся волосы были уложены крупными локонами и ниспадали ей на плечи, заколотые булавками с драгоценными камнями, а на шее красовалось жемчужное ожерелье матери. «И все это ради Джона», – удовлетворенно подумал лорд Графтон, высовываясь из окна библиотеки, чтобы помахать рукой вслед экипажу, увозящему Софию и миссис Грей.

Вновь поудобнее устраиваясь в кресле, дабы предаться приятным мыслям о молодых влюбленных, лорд Графтон вспомнил и собственную юность, когда он с братьями посещал Летний бал в замке. Он сомневался, что с тех пор многое изменилось. В перерывах между танцами влюбленные удалятся в обнесенный стенами сад, где, скорее всего, Джон и сделает предложение руки и сердца. В воздухе будет стоять волшебный аромат нагретой солнцем лаванды и свежескошенной травы на окрестных лугах. Пожалуй, снаружи по-прежнему будут висеть китайские фонарики. В такую теплую ночь высокие окна будут распахнуты настежь, и оттуда будет литься музыка. А внутри будут разыгрываться бесчисленные сцены, столь типичные для деревенских балов: дородные джентльмены сядут играть в вист и кадриль в библиотеке; длинный стол красного дерева в столовой будет уставлен тарелками с холодной ветчиной и курятиной, приготовленными в качестве легкой закуски перед ужином, и вазами для фруктов и пунша посередине; в просторной галерее, где и проходят танцы, матроны станут томно обмахиваться веерами, а у стен будут группами собираться хихикающие девушки в ожидании приглашения; юноши будут тайком оценивающе поглядывать на них, прежде чем устремятся к ним в поисках партнерши; сверху вниз на молодых людей будут взирать те же самые портреты предков Хокхерстов, словно спрашивая: «Ну и кого же выберет наследник? Кто станет членом нашей семьи?»

Лорд Графтон поздравил себя с тем, что уже сегодня вечером он будет знать ответ.

Подобные соображения утешали его, напоминая, что жизнь продолжается, каким бы ни было состояние его собственного здоровья. Он вдруг понял, что с нетерпением ожидает завтрака, когда София попросит у него благословения. Готовясь пораньше лечь в постель, как уже вошло у него в привычку, он едва сдержался, чтобы не сообщить камердинеру о том, что совсем уже скоро мисс София выйдет замуж.

Три часа спустя после отъезда из дома София была частью именно такой сцены, которая разыгрывалась в воображении ее отца. Она присела в реверансе перед Джоном, ее пятым партнером за сегодняшний вечер, когда пары стали занимать свои места в танце, именуемом аллемандой. Все присутствующие в зале украдкой поглядывали на Софию и Джона. Было совершенно очевидно, что Джон влюблен в нее, а вот разобраться в чувствах девушки наблюдателям было куда сложнее. София казалась непривычно сдержанной. Смиренно потупив глаза, она прятала лицо за раскрытым веером, но ее поведение приписывали внутреннему волнению, вполне естественному у девушки, которая чувствует, что ей вот-вот сделают предложение. Согласно общему мнению, об их помолвке будет объявлено еще до окончания вечера.

Собственно говоря, София прикрывалась веером, чтобы скрыть недовольную гримаску. Она полагала Джона добродушным и обходительным, пусть и несколько косноязычным молодым человеком, причем приязнь ее по большей части объяснялась тем вниманием, которое он уделял ее отцу, столь часто навещая его. От нее не укрылось то удовольствие, которое получал от его частых визитов лорд Графтон, и она не уставала благодарить Джона за нескончаемый поток фруктов и дичи, которые возбуждали угасающий аппетит отца. Но вплоть до сегодняшнего вечера ей и в голову не приходило, что частые визиты Джона могут иметь самое прямое отношение к ней самой. Она с беспокойством заметила, что он смотрит на нее с непривычной проникновенностью, чем напоминал ей безутешную корову. Она уже дважды отклоняла его приглашение выйти на свежий воздух и полюбоваться фонариками снаружи, надеясь, что третьего не последует. Втайне она желала, чтобы Джон обратил внимание на свою привлекательную кузину Полли, которая жадно ловила каждое его слово и, несомненно, обожала его. А прямо сейчас Софии очень хотелось, чтобы ее партнером по аллеманде оказался кто-нибудь другой.

Как только София прибыла на бал, Джон оставил Полли и протолкался сквозь толпу прочих ее поклонников, чтобы первым пригласить девушку на аллеманду, потому что однажды она обронила, что это ее любимый танец. Заметив страдание, отразившееся на лице Полли, София поняла, что та всем своим пятнадцатилетним сердцем страстно желает, чтобы София с отцом и дальше оставались в Лондоне, где им и было самое место. Она попыталась улыбнуться Джону так, чтобы он не принял это за поощрение. Полли была славной девочкой. Когда танец закончится, она постарается отправить Джона обратно к ней. А пока она надеялась, что дотерпит до конца аллеманды, не получив увечья. Джон танцевал, как ломовая лошадь.

Он был здоровым и крепким, краснощеким и добродушным малым, настоящим деревенским сквайром, которого любили арендаторы, получавшим наивысшее наслаждение от охоты или стрельбы по фазанам, нежным и любящим братом для своих сестер и умелым наездником. Всю душу, когда она не была переполнена Софией, он вкладывал в свою ферму. Но вот танцевать он не умел нисколечко. Особенно трудно давалась ему аллеманда, поскольку от мужчины требовалось совершить целый каскад прыжков и подскоков, ухитряясь при этом прищелкнуть каблуками в воздухе. Как Джон ни старался, прыгал и подскакивал он тяжело, по собственному разумению, а вовсе не в такт музыке, и следующие четверть часа, танцуя, София оставалась настороже, пытаясь не дать ему наступить своими ножищами на шлейф ее платья.

Когда танец закончился, девушка с облегчением отметила, что шлейф не пострадал и по-прежнему прикреплен к ее платью, хотя Джон несколько раз приземлился на него. Теплая ночь и танцы пробудили в ней жажду, и ей очень хотелось освежиться бокалом холодного пунша, но Джон крепко взял ее за руку и повлек за собой через французские окна наружу, заявив во всеуслышание, что она непременно должна полюбоваться на фонарики. Гости, стоявшие поблизости, обменялись многозначительными улыбками. София не могла отнять руку, не устроив сцены, и потому смирилась.

Приведя Софию в естественный сад, Джон остановился и, запинаясь, принялся излагать ей свое предложение руки и сердца, заявив, что она сводит его с ума, что он любит ее и что она сделает его счастливейшим человеком на свете, если согласится стать его женой и хозяйкой замка Хокхерст. Он продолжал говорить без умолку, приводя все доступные ему аргументы, начиная с того, что лорд Графтон положительно отозвался о том, что их поместья граничат друг с другом, и заканчивая тем, что его семья будет почти столь же счастлива, как и он сам. В завершение, после вновь прозвучавшей декларации его любви к ней, он провозгласил, что намерен сделать все от него зависящее, дабы София была счастлива. Наконец красноречие Джона иссякло и он с мольбой уставился на нее в ожидании ответа.

На какое-то мгновение София заколебалась. Очарование залитого лунным светом и обнесенного стенами сада вкупе с ароматом разогретой на солнце лаванды не могли не произвести на нее должного впечатления. Хокхерсты были славными людьми. Она могла сделать своего отца счастливым. Как и Джона, и еще многих других. Она устала отказывать мужчинам, казавшимся ей старыми и скучными, и знала, что, вернувшись в Лондон, могла рассчитывать лишь на очередную процессию тех же самых скучных стариков, коих будет представлять ей не теряющий надежды отец, пока она не сдастся и не выйдет замуж за одного из них. Рано или поздно, но ей придется сочетаться браком – не может же она всю жизнь увиливать от этой обязанности. Джон не умел танцевать, но был по крайней мере молод, и она вполне могла представить себе радость своего отца при виде внука, о котором он заговаривал постоянно.

Но тут София вдруг представила себе, как целует Джона. Несмотря на лунный свет, она не чувствовала в себе ни малейшего желания пускаться на такой эксперимент. «Пусть лучше он целует Полли», – подумала девушка. Она должна ответить «нет».

София уже знала, что нужно говорить в таких случаях. Она поблагодарила Джона за оказанную ей честь, но добавила, что ее чувства к нему совсем не такие, на какие он мог бы рассчитывать в своей жене. Она искренне пожелала ему счастья и не дала возможности попытаться переубедить ее, настояв, что они должны вернуться на бал. София заявила, что его кузине Полли, безутешно сидящей в уголке, нужен кто-нибудь, кто сопроводил бы ее на ужин.

Объявления о помолвке за ужином не последовало. Сестры Хокхерст, выразительно приподняв брови, обменялись удивленными взглядами, а гости, глядя на угрюмого Джона, сделали собственные выводы. Одна только Полли, которую Джон все-таки сопроводил на ужин, отправилась домой в куда более приподнятом расположении духа, чем когда она ехала на бал.

Глава шестая

В Сассексе сгущаются тучи

Пока горничная на следующее утро затягивала ей корсет на платье, София вдруг вспомнила, в каком радостном настроении пребывал давеча отец, и у нее упало сердце. Ей было страшно даже представить, как она посмотрит ему в глаза за завтраком. Она подозревала, что лорд Графтон не только дал Джону позволение предложить ей руку и сердце, но и внушил молодому человеку уверенность в том, что его предложение будет принято. И теперь, когда она сообщит ему неутешительное известие, отец все утро будет пребывать в раздражении. «Ах, если бы только папа не вмешивался. Ведь должен же найтись человек, который сможет понравиться мне и нам обоим настолько, что я соглашусь выйти за него замуж, – думала она, спускаясь по лестнице. – Хотя, вообще-то, я должна быть благодарна отцу за то, что он не стал настаивать на ком-либо конкретном. Пока что я еще не готова окончательно отказаться от Лондона». Войдя в залитую солнцем утреннюю столовую, она поцеловала отца и опустилась на свое место, намереваясь чрезмерным дочерним послушанием смягчить неприятный разговор по поводу отказа, сделанного ею накануне вечером.

Мило улыбаясь, София налила ему чаю и тут же призналась в содеянном, дабы покончить с этим как можно скорее.

Лорд Графтон в отчаянии схватился за голову.

София постаралась объяснить свой поступок, заявив:

– Папочка, Джон – точно такой же, как и остальные здешние молодые мужчины, по-деревенски приятный, но ужасно скучный. Единственное, что они здесь читают, так это месяцеслов. Все их разговоры касаются по преимуществу лишь их земли, урожаев, собак, лошадей, фазанов и охоты. Они достаточно милы, чтобы ездить с ними верхом, танцевать и охотиться, но ни один из них не кажется мне достаточно интересным, чтобы провести с ним в деревне долгую зиму. А еще, дорогой папочка, я льщу себе мыслью, что для твоего комфорта в Лондоне решительно необходимо мое присутствие. Кто будет хозяйкой твоего дома в мое отсутствие? Прошу тебя, давай поговорим о чем-нибудь другом. Я вижу несколько писем рядом с тобой. Это новости о «Лесной чаще» и табаке? – И она принялась энергично намазывать его гренок маслом.

– Толстый пакет от мистера Баркера и одно, нет, два письма от поверенных, – угрюмо сообщил ей лорд Графтон и взялся за нож для разрезания бумаги. Какое может иметь значение пресловутый «интерес»? Ему и в голову не приходило задаться вопросом, интересно ли ему с Кэтрин, и он никогда не спрашивал себя, что думает об этом сама Кэтрин. Их союз был браком по расчету, как и множество ему подобных; оба они прекрасно отдавали себе в этом отчет, но при этом были совершенно счастливы. Почему бы тому же самому рецепту не сработать и для Софии? Он вскрыл первое письмо от своих поверенных.

Читая его, он помрачнел еще сильнее. Оно было кратким: его извещали о том, что к закладной ссуде на поместье Графтонов добавилась еще одна внушительная сумма, которая и была переведена мистеру Баркеру, поскольку они со дня на день ожидали известия о прибытии первой партии табака.

Когда София поинтересовалась, не содержит ли письмо каких-либо дурных новостей, лорд Графтон ответил, что в нем идет речь о сугубо деловых вопросах, и взялся за пакет от мистера Баркера.

– Давай посмотрим, что имеет сообщить нам мистер Баркер. Полагаю, что его послание и письма поверенных пересеклись и пришли к нам одной почтой. Смею надеяться, он информирует нас о деталях своей первой продажи.

«Что ж, по крайней мере, сегодня утром есть и хорошие новости, пусть и с другой стороны», – подумал он, разворачивая послание мистера Баркера. Но в нем не было ни слова о табаке или отчета о его действиях. Вместо этого он извещал лорда Графтона о том, что постройка его нового дома на плантации «Лесная чаща» завершена. Он даже приложил планы дома и сада и позволил себе выразить надежду, что лорд Графтон одобрит дизайн разбитого им английского парка и обсаженной деревьями аллеи.

– Что ж, недурно для дома в Вирджинии. Чем-то напоминает мне небольшой манор, – заметил лорд Графтон, передавая чертежи Софии. – Впрочем, как и следовало ожидать, учитывая стоимость. Кирпич просто возмутительно дорог. Но где же табак?

– Быть может, известия о нем идут отдельным письмом, папа. Полагаю, что все бухгалтерские отчеты он направил поверенным, чтобы не волновать тебя. Ты же сам терпеть не можешь решать деловые вопросы, – попыталась успокоить отца София, радуясь тому, что у них есть о чем поговорить и помимо ее брачных перспектив.

Она взяла в руки чертеж. На нем был изображен самый обычный двухэтажный дом с пятью окнами по фронтону, трубами на каждом конце и крыльцом с крытой галереей и широкими ступенями. По бокам его обрамляли кусты, а позади дома располагался обнесенный стеной сад. Еще на одном чертеже на некотором удалении от дома были представлены хозяйственные постройки: кухня, амбары, конюшня, сарай для хранения табака, коптильня и жилые помещения для рабов.

– Дом выглядит вполне прилично, папа, аккуратный и достаточно комфортабельный, я бы сказала. А все остальное похоже на опрятную деревню. Там уже есть арендатор?

Чтобы ответить на вопрос дочери, лорд Графтон вернулся к письму мистера Баркера и вскрикнул от удивления. Арендатора еще не было, поскольку дом только предстояло обставить мебелью и дооборудовать. В Вирджинию все предметы первой необходимости – мебель, ткани, даже стекла для окон – приходилось доставлять из Англии. И ни единого слова о табаке, сплошь новые расходы! Лорд Графтон сердито проворчал, что это неслыханно. И какого дьявола этот человек так беспокоится о саде, если дом до сих пор не пригоден для того, чтобы в нем поселился арендатор с семьей?

Все еще кипя от негодования, лорд Графтон вскрыл второе письмо от поверенных, которое оказалось едва ли не точной копией тех, что он получал от них последние полгода. В нем, как и ранее, подчеркивалась безотлагательность срочных мер. Они тоже получили просьбу о выделении новых средств на меблировку, но проценты по займу быстро становились неподъемными… То, что он прочел дальше, вызвало у него сильнейший приступ кашля. Прижав к губам носовой платок, отец быстро вышел из столовой, взмахом руки показав Софии, чтобы она продолжала завтрак в одиночестве.

Эти тревожные письма окончательно подорвали его здоровье, потому что он решительно не знал, как поступить. Положение дел на виргинской плантации стало неуправляемым; долг вышел из-под контроля. Он чувствовал себя загнанным зверем. И очень больным вдобавок. В приступе кашля он забрызгал носовой платок кровью, но скрыл это от Софии. Тревога и боли в спине не давали ему уснуть всю ночь, а днем его не оставляло раздражение.

Между тем очарование Сассекса начало меркнуть и в глазах Софии. Она поняла, что исчерпала запас деревенских развлечений, и опасалась, что отношения с сестрами Хокхерст могут стать натянутыми после того, как Джон столь неудачно предложил ей руку и сердце. Она начала считать дни, оставшиеся до возвращения в Лондон, и терпеливо сносила раздражительность отца, полагая, что и ему прискучило в деревне, хотя возвращаться в душную и пыльную столицу в августе особого смысла не было.

Она предложила устроить небольшую домашнюю вечеринку.

– Быть может, тебе просто скучно одному, папа? Вот уже несколько недель у нас не было ни одного визитера. Я могу написать и пригласить кого-нибудь на прием по случаю охоты в сентябре. Ты же распорядился смазать ружья, а егерь говорит, что никогда еще фазаны не водились в таком изобилии.

– Умоляю тебя, не надо никому писать! И приглашать никого тоже не надо. В моем возрасте уже утомительно без конца развлекать гостей, да и их постоянная болтовня действует мне на нервы. Ты должна позволить мне побыть в одиночестве, если мне того хочется!

Это было решительно не похоже на лорда Графтона. Он был общительным человеком, имел много интересных друзей и обычно очень любил бывать в компании.

– Как пожелаешь, папа, – мягко отозвалась София. «Совсем скоро мы вновь окажемся в Лондоне», – подумала она, когда отец отодвинул стул и быстрым шагом вышел из столовой.

Но уже к середине августа София не на шутку обеспокоилась тем, что отец погрузился в несвойственную ему апатию, а лицо его приобрело нездоровый бледный цвет. Он всегда любил книги и считался знатоком и ценителем хорошего вина. Но теперь новые поступления от лондонского книготорговца пылились у него на столе с неразрезанными страницами, а вино отправлялось обратно в погреб нетронутым. Хотя август выдался очень теплым, он проводил целые дни в своем инвалидном кресле на колесиках, укрывшись пледом, и настаивал на том, что ничуть не болен, а с ним всего лишь приключился приступ ревматизма. От поверенных регулярно приходили письма, которые он лишь пробегал глазами, даже не дочитывая до конца.

Ради того, чтобы составить ему компанию по вечерам, София перестала принимать приглашения в гости. Вместо этого она играла с отцом в вист или шахматы, чтобы отвлечь его от мыслей о недомогании. По ночам из-за закрытой двери его спальни до нее доносился кашель. Он постоянно жаловался на боли в спине.

Несмотря на все возражения лорда Графтона, заявившего, что он терпеть не может суеты из-за сущих пустяков, София в конце концов настояла на том, чтобы вызвать к нему местного аптекаря, который диагностировал у него расстройство пищеварения и порекомендовал в качестве лечения строгую диету и порошки, выписанные им за немалые деньги. София с готовностью взялась за новую для себя роль сиделки. По утрам и вечерам она отмеривала нужные дозы порошков и стала регулярно наведываться на кухню, повязав фартук и попросив миссис Беттс приготовить свои самые действенные снадобья для возвращения больных к жизни – крепкий бульон, рисовую кашу на молоке, заварной крем и кисель из маранты. От садовника она потребовала, чтобы он указал ей, где растут девясил и живокость, и сварила из них сироп, который миссис Беттс порекомендовала как особенно эффективное средство против сильного и длительного кашля.

Но отец почти ни к чему не притронулся, жалуясь, что все приготовленные ею снадобья имеют горький привкус. София попробовала давать ему сладкий ликер и варенье, чтобы отбить горечь и вернуть силы, следила за тем, чтобы его спальню проветривали, а подушки регулярно взбивали. Но лучше отцу не становилось. К середине сентября София уже была изрядно напугана тем, как сильно он похудел, постарел и съежился, как редко отходил от камина, в котором по его настоянию постоянно поддерживали огонь, хотя сентябрьская погода оставалась теплой и солнечной. И лишь на щеках у него горел лихорадочный румянец, яркими пятнами выделяясь на смертельно бледном лице. Не могло быть и речи о том, чтобы он отправился на поля охотиться на фазанов. О возвращении в город разговор тоже более не заходил. Он уже не возражал против того, что серьезно болен.

Все это время миссис Грей суетилась вокруг него, стремясь оказаться полезной. София отправила ее в Шотландию погостить у сестры, а сама написала друзьям в Лондон, прося порекомендовать ей докторов и хирургов. Вскоре прибыли и те и другие, вооруженные укрепляющими средствами, пиявками и скальпелями. Они пичкали его лекарствами и пускали ему кровь до тех пор, пока лорд Графтон уже не мог пошевелиться. Они рассуждали о золотухе и подагре, прописав хину, после чего, изрядно обогатившись, отбыли обратно в город, оставив пациента совершенно обессиленным вследствие такого лечения. София попыталась следовать всем оставленным ими указаниям. Она заказывала одно укрепляющее средство и лекарство за другим, преданно ухаживала за отцом, читала ему вслух, кормила с ложечки и молилась, пока он спал.

Когда началась осень и дни стали короче, София почувствовала, что над манором собираются тучи, подавляя и угнетая ее. Пошел дождь, облетели листья, и сильно похолодало. Цветы в саду превратились в мертвые коричневые стебли. Свечи после обеда приходилось зажигать все раньше и раньше, и София распорядилась постоянно поддерживать огонь в каминах во всех комнатах, чтобы прогнать пронизывающий холод, прочно поселившийся в старом особняке. Она сама куталась в теплую шаль, когда отправлялась на прогулку по холодным коридорам, пока ее отец забывался коротким тревожным сном. Молитвенник, некогда принадлежавший матери, отныне стал ее самым большим утешением, когда она сидела у постели лорда Графтона. Спальня была наполнена тяжелым молчанием, которое нарушалось только треском поленьев в камине, хриплым дыханием больного да голосом Софии, которая читала псалмы, когда он бодрствовал. Лорд Графтон не был религиозным человеком, но ему всегда нравились псалмы. Голова его, лежащая на подушке, походила на обтянутый кожей череп.

София более не могла надеяться или хотя бы делать вид, что отец когда-либо поправится. Прямо у нее на глазах он ускользал за грань, невзирая на супы и ликеры, пиявок и молитвы. Он постоянно жаловался на боль, и она вновь послала за аптекарем, умоляя его дать какое-нибудь снадобье, которое бы облегчило страдания отца. Аптекарь снабдил ее порошками и пилюлями, а под конец еще и лауданумом. София и миссис Беттс теперь по очереди дежурили по ночам у его постели и давали ему морфий, когда он просыпался и начинал стонать. Однажды к ним пожаловал викарий, вознамерившийся соборовать лорда Графтона и напомнивший Софии, что смирение и повиновение Божьей воле есть долг каждого христианина.

Софии же захотелось закричать во весь голос, схватить его за плечи и встряхнуть так, чтобы он позабыл о своем моральном самодовольстве. Лорд Графтон неизменно отзывался о викарии как о лицемерном болване, но отказывался заменить его другим, заявляя, что семья викария живет в деревне на протяжении вот уже нескольких поколений, а самому священнику приходится содержать жену и троих маленьких детей.

– Оставьте его в покое. Все викарии похожи один на другого. Так что он ничем не хуже прочих, – говорил лорд Графтон.

Вот только Смерть подбиралась все ближе и ближе, несмотря на все усилия Софии отогнать ее. Девушка терзалась в раздумьях: должна ли она позволить ему умереть как доброму христианину? В конце концов она разрешила соборовать отца, хотя лауданум сделал его практически бесчувственным и невосприимчивым к тому, что происходило вокруг. Когда с этим было покончено, у нее возникло такое чувство, будто она только что подписала отцу смертный приговор.

Однажды ноябрьским вечером София читала вслух вечернюю молитву, но прервалась и подняла глаза на отца – ей показалось, будто он пытается что-то сказать.

– Папа? Я могу тебе помочь?

Она склонилась над ним и услышала:

– Кэтрин, Кэтрин, ты здесь?.. – Затем на его лицо снизошло умиротворение, и София поняла, что ее отец умер.

Во время похоронной службы в холодной часовне Графтонов София сохраняла железное хладнокровие на глазах слуг, фермеров, деревенских жителей, их соседей и тех их друзей, кто в спешке примчался из Лондона. Но когда его опустили в фамильную усыпальницу рядом с ее матерью и над головой заунывно зазвенел церковный колокол, на Софию обрушилась такая тоска и горе, что она не выдержала, обняла миссис Беттс, и обе заплакали.

Она пыталась читать Библию, дабы обрести смирение, как часто и настоятельно советовала ей леди Бернхэм, но слова казались пустыми и не могли прогнать простую и страшную мысль о том, что она осталась одна, а мир превратился в полное скорби и печали место. Она часто думала о том, что если бы вышла замуж за Джона и родила отцу долгожданного внука, то свет не казался бы ей столь скорбным, а сама она обрела бы утешение в муже и ребенке. Но тогда Джон был ей не нужен; она думала лишь о том, как бы вернуться в Лондон. Сожаление и чувство вины напрочь отбили у нее аппетит, и она стала плохо спать по ночам. Она уклонялась от встреч с соседями, которые приходили к ним, дабы выразить соболезнования, и часто и подолгу отправлялась гулять в одиночестве в лесу по снегу и замерзшей грязи.

Наступило и минуло Рождество, а потом и Пасха. Присутствие миссис Грей раздражало, и София всеми силами пыталась избежать ее общества. Один день сменялся другим, таким же унылым и лишенным всякого смысла. Из своих одиноких скитаний она возвращалась продрогшая до костей, ощущая себя нереальной тенью в печальном доме, полном призраков предков Графтонов. Они молча бранили ее, напоминая о том, что отец ее умер несчастным, хотя она могла не допустить этого.

София отвечала на письма с выражениями соболезнования, включая и крайне сдержанное и чопорное послание от сестер Хокхерст, которые приписали в самом низу, что Джон и его кузина Полли должны пожениться в июне. А еще было много писем от поверенных отца. Они всегда начинались со слов сочувствия, за которыми следовала просьба обсудить его завещание с упором на то, что они ожидают ее указаний относительно того, не следует ли избавиться от особняка в Лондоне, и заканчивались непонятными призывами самым срочным образом сделать то или это. Ни одно из них София не дочитала до конца. Она швыряла их в выдвижной ящик стола в библиотеке, устало думая о том, что особняк в Лондоне теперь волнует ее меньше всего. Она не чувствовала в себе сил принять хоть какое-нибудь решение.

Дни стали длиннее, на деревьях набухли почки, известковые холмы покрылись свежей зеленью, и овцы с ягнятами вновь точками запятнали их склоны, как было и прошлой весной. В лесу зацвели примулы и колокольчики, но она не чувствовала радости. В надежде порадовать ее садовник принес из теплицы первую землянику и спаржу. София решила, что они совершенно лишены вкуса, хотя миссис Грей взахлеб хвалила их.

Она попыталась, как того от нее и ожидали, проявить интерес к деревенской жизни. Посетив школу, София выслушала декламацию мальчиков и похвалила образцы вышивки девочек. В день вручения наград она передала Библии лучшим ученикам и смотрела, как девочки водят хоровод вокруг майского дерева. В честь столь торжественного события она распорядилась подать чай с ветчиной и пирожными прямо в саду, где садовник, ухитрившись, вынудил зацвести ранние розы и пионы. Ярко светило солнце, дети смеялись и кричали, арендаторы скидывали с голов шапки, а их жены, наряженные в лучшие воскресные платья, шептались, что бедная госпожа являет собой очень печальное зрелище в этот солнечный денек, и сожалели о том, что она не вышла замуж за сквайра Хокхерста. «Почему она отказала ему, – спрашивали они друг у друга за чаем. – Ведь ей так был нужен супруг и собственные дети. Они бы согрели ей душу и сердце куда сильнее, чем все ее огромное состояние. А теперь она осталась в большом мире совсем одна».

Глава седьмая

Долг

1754 год

Весна сменилась унылым дождливым английским летом. И вот однажды в пасмурный июньский день в Сассекс под проливным дождем после долгой поездки явились поверенные лорда Графтона. Старый дворецкий распахнул дверь двум мрачным джентльменам под зонтиками, с которых струями стекала дождевая вода и которые пожелали увидеть мисс Графтон. Дворецкий надменно сообщил им, что мисс Графтон пребывает в трауре и потому не принимает посетителей.

– Ей придется принять или нас, или судебных приставов, – резко бросил старший из поверенных.

Дворецкий проводил их в библиотеку и послал за своей госпожой.

Когда София, бледность и безжизненный взгляд которой были особенно заметны на фоне ее траурного платья, пожала им руки и опустилась в кресло, дворецкий пробормотал, что сейчас пришлет миссис Беттс с мадерой и печеньем, после чего удалился. Поверенные выпили, закусили и выразили свои соболезнования. После чего оба мужчины погрузились в неловкое молчание, глядя в пол и на носки своих мокрых башмаков.

София поняла, что случилось что-то неприятное.

– Чем вызван ваш визит? Не думаю, что вы проделали столь долгий путь, да еще в такую ненастную погоду, только для того, чтобы обсудить возможность продажи лондонского особняка или повторить свои соболезнования, уже изложенные вами в письмах. Прошу вас, будьте со мной откровенны.

Старший поверенный вздохнул:

– Мисс Графтон, мы так и не получили ответа ни на одно из наших многочисленных писем. Мы сожалеем о доставленных неудобствах, но у нас не оставалось иного выбора, кроме как увидеться с вами лично и настоять на обсуждении некоторых срочных вопросов, кои требуют от нас большей откровенности, чем вам хотелось бы услышать.

– Срочные вопросы? Я пребываю в трауре, сэр. Разве не могут они подождать?

– Не могут, мисс Графтон. Сейчас я все объясню. Во-первых, мы избавились от лондонского особняка.

– По какому праву? Я не давала вам своего разрешения! – София пришла в негодование. – Я еще не решила, когда вернусь в Лондон, и желаю сохранить жилье в столице.

– Продолжение аренды стало бы непосильной ношей для поместья. Я сожалею о том, что принес вам дурные известия, мисс Графтон, но, как вам известно, три года назад ваш отец заложил поместье под большие проценты в расчете на получение урожая табака в течение года или в крайнем случае двух. Тогда возникла необходимость срочно получить значительную сумму денег, что было возможно только при чрезмерной процентной ставке. В обычных условиях мы бы никогда не порекомендовали пойти на такой шаг, но в тот момент это представлялось вполне обоснованным.

Согласно оценке мистера Баркера, нажить состояние можно было достаточно быстро. К несчастью, у нас имеются все основания полагать, что мистер Баркер ввел нас в заблуждение относительно прибытия первой партии табака. Она так и не была отправлена, и, несмотря на наши запросы, мистер Баркер либо не может, либо не желает сообщить нам, когда бы мы могли ожидать ее. Собственно говоря, мы не имеем возможности хотя бы подтвердить, что табак вообще был посеян, хотя агенты в Лондоне предъявили нам счета расходов – очень больших расходов, – которые произвел мистер Баркер от имени вашего отца, заказывая товары и оборудование, которые были отправлены в Вирджинию на плантацию «Лесная чаща». При этом ваш отец был вынужден понести дополнительные траты, а также перевести в Вирджинию бóльшую часть дохода, полученного от поместья за последние три года. Собственно же доход от поместья совсем не так велик, каким его полагал лорд Графтон, и остается таковым в течение вот уже некоторого времени. Но расчет строился на том, что, как только поместье в Вирджинии начнет приносить прибыль, она покроет недостачу от поместья в Англии. Отчасти именно поэтому мы и посоветовали ему поступить таким образом.

Разумеется, мисс Графтон, вы могли и не знать, что расходы лорда Графтона всегда были весьма значительными, ведь он содержал особняк в Лондоне и это поместье так, как это делали до него его отец и дед. И сумма долга на закладные на поместье оказалась чрезмерной. Короче говоря, и сумма собственно долга, и проценты по нему возросли самым тревожным образом, и, если не предпринять срочных мер, на поместье Графтонов и манор будет наложен арест с последующей их продажей. Мисс Графтон, прошу простить меня за то, что докучаю вам деловыми вопросами в такое время, но если мы не начнем действовать, то, боюсь, вы рискуете остаться нищей.

Слова поверенного доносились до нее словно бы издалека и не имели никакого смысла. София отвлеклась и стала смотреть в окно на дождь, мокрую лужайку, сад и розы, склонившиеся почти к самой земле. «Розы следует подвязать. Надо напомнить об этом садовнику», – подумала она.

«Нищей? О ком они говорят?»

– Не имею удовольствия понять, что вы имеете в виду, сэр, – сказала она. – Лорд Графтон действовал в соответствии с вашими рекомендациями.

Поверенные покраснели.

– Гм. Действительно. Но, к сожалению, в данном случае предвидеть все обстоятельства оказалось невозможно. В то время складывалось впечатление, что сохранение прежнего образа жизни лорда Графтона требует некоторых действий для превращения плантации в Вирджинии в прибыльное предприятие, но теперь надо что-то делать, причем безотлагательно, поскольку платежи по погашению задолженности серьезно просрочены, что означает новые долговые обязательства по уже имеющимся. По нашему мнению, самым разумным было бы немедленно продать поместье, дабы погасить весь долг и не дать ему возрасти. По крайней мере, в этом случае у вас останется небольшое сальдо от продажи. При правильном вложении оно может обеспечить вам скромный доход.

– Продать?! Продать поместье Графтонов? Какой вздор! Это немыслимо!

Поверенный вытер пот со лба.

– Есть и вторая возможность, которая подвернулась весьма кстати. Объявился один весьма состоятельный джентльмен, желающий снять для своей семьи большое поместье где-нибудь поблизости. Мы полагаем, что манор и прилегающую территорию можно будет сдать ему внаем, а земли сельскохозяйственного назначения поместья следует предоставить в аренду местным фермерам или вашим соседям-землевладельцам. Этого может оказаться достаточно для выплат по процентам до тех пор, пока не начнут поступать доходы от продажи табака, но при условии, что первая партия прибудет до конца лета. Если же нет, то кредиторы наложат на поместье арест и оно будет продано. Но давайте не будем терять надежду. Вполне возможно, что письмо мистера Баркера с известием о том, что табак Графтонов вскоре будет выгружен на сушу, просто затерялось в пути. Тем не менее мы должны быть готовы и на тот случай, если это не так.

Предполагаемый арендатор не нуждается во вдовьем доме[2] и любезно согласился предоставить его в ваше распоряжение, пока сам он будет проживать в маноре. – Поверенный обвел рукой обшитую дубовыми панелями библиотеку, хотя, безусловно, имел в виду и галерею для менестрелей, гостиную, кладовую и буфетную, спальни, картины и мебель, которую собирали поколения Графтонов. – От подобной сделки вы не получите никакого дохода, но у вас имеется небольшое наследство, которое оставила вам леди Бернхэм. Оно позволит вам скромно проживать в нем. Поскольку вы пребываете в трауре, то никто не обратит внимания на то, что вы более не ведете тот роскошный образ жизни, каковой был у вас при жизни отца.

Никто не обратит внимания? Да уже через неделю все в Сассексе будут знать об этом. В глазах Софии вспыхнул гнев.

– Я… Мне будет позволено переселиться во вдовий дом?

– Прошу простить меня, мисс Графтон, но я умоляю вас понять, что долг неуклонно возрастает и, поскольку положение дел в данный момент обстоит самым неудовлетворительным образом, нельзя терять ни минуты. Этот арендатор – единственный, кто согласился как на предложенные нами условия, так и на то, что вы сможете переехать во вдовий дом. Он… э-э… занимается торговлей, но здесь не может быть никаких возражений, поскольку он очень лояльно отнесся к нашим условиям и с крайним нетерпением ожидает возможности предстать перед обществом… в качестве владельца такого особняка, как этот.

Согласился? Софии показалось, будто чья-то невидимая рука, словно тисками, стягивает ей корсет, туже… туже, по капле выдавливая из нее жизнь, так что ей стало нечем дышать.

– И когда же… когда этот замечательный арендатор желает… – Договорить она не смогла.

– К концу июля, то есть фактически в следующем месяце.

Переселиться в старый вдовий дом? У Софии все поплыло перед глазами, когда она попыталась представить себе эту картину. Это немыслимо! Разве там можно жить? В прошлом году, во время одной из верховых прогулок, отец показывал ей его. Некогда это и впрямь был небольшой симпатичный домик, но сейчас он зарос диким виноградом, насквозь пропитался промозглой сыростью, а над ним простерли свои ветви большие деревья, росшие по соседству, отчего в нем всегда было темно. Поскольку в доме давно никто не жил, краска шелушилась, обои отваливались кусками, а доски пола покоробились. Но хуже всего было то, что из него открывался вид на манор.

Она попыталась сделать вдох.

– Но как я смогу там жить… и слуги!

– Новые арендаторы желают сохранить всех слуг. Но при наличии наследства леди Бернхэм вы, пожалуй, сможете позволить себе одного слугу, если его жалованье будет невелико, – вмешался младший из поверенных. – Например, молодую служанку, которая будет выполнять всю домашнюю работу. Ваши соседи и друзья наверняка будут присылать вам дичь и фрукты в качестве подарка, и, смею надеяться, арендатор не станет возражать против того, чтобы вы собирали растопку для камина.

Сдать внаем манор! Отказаться от особняка в Лондоне! Лишиться всех слуг! Дочь лорда Графтона окажется изгнанной из собственного дома и унизится до того, чтобы пересчитывать свечи, ходить в заштопанных платьях, питаться жидкой кашей, собирать в лесу упавшие сучья и, самое отвратительное, принимать милостыню от своих соседей! Обуреваемая гневом вкупе с навалившимся на нее разочарованием, София едва не лишилась чувств.

При виде ее растерянного и ошеломленного лица клерк подался вперед и, наверняка действуя из лучших побуждений, напомнил ей, что на виргинскую собственность в ее приданом закладная не распространяется. Несмотря на то что до сих пор табачная плантация так и не стала прибыльной, в нее были вложены большие деньги, так что рано или поздно она начнет приносить стабильный доход. Он намекнул на то, что мисс Графтон не испытывает недостатка в поклонниках, следовательно, вероятность того, что она выйдет замуж и переедет к своему избраннику еще до окончания первого года траура, за что, учитывая обстоятельства, никто не станет ее порицать, была весьма высока. Откровенно говоря, от лорда Графтона они узнали, что наследник Хокхерстов сделал ей предложение руки и сердца, но получил отказ… и если поверенным будет позволено встретиться с Хокхерстами, то их можно будет убедить в том, что София передумала.

София в ярости уставилась на них. Подобная наглость была просто невыносима. Неужели они воображают, будто она станет умолять Джона Хокхерста жениться на ней? Да как они смеют! Впрочем, в любом случае было уже поздно.

– Джон Хокхерст недавно женился на своей кузине, – ледяным тоном сообщила она, – и все его друзья сочли этот брак наиболее подходящим. Я желаю им счастья. Если это все, то мне остается лишь пожелать вам всего доброго.

Поверенный и его клерк неловко откашлялись, обменялись взглядами и переменили тему.

– Мисс Графтон, я должен просить вас уделить нам еще несколько минут. Нам нужно обсудить письмо вашего опекуна.

– Опекуна? Но у меня нет никакого опекуна, сэр.

– А! – воскликнули поверенные и поспешили объяснить ей, что таковой у нее все-таки имеется. Прошлым летом, осознав, что серьезно болен, ее отец назначил своего друга детства, Томаса де Болдена, с которым учился вместе, ее опекуном до тех пор, пока ей не исполнится двадцать один год или пока она не выйдет замуж. Старший брат Томаса промотал фамильное состояние за карточным столом, и потому сам Томас отправился искать счастья в Вирджинию, да так в Англию и не вернулся. Лорд Графтон выяснил, что он действительно разбогател в Америке, обзаведясь большой плантацией и особняком в Вильямсбурге, и даже стал настолько влиятельной персоной, что его избрали в члены административного совета колонии. Лорд Графтон написал Томасу, спрашивая у него совета относительно своей виргинской собственности, и, хотя самой плантации Томас не видел, он не сомневался, что все, что говорил мистер Баркер о необходимости инвестиций, было правдой и что лорд Графтон поступил мудро, сделав подобное вложение. В своем следующем письме лорд Графтон, который к тому моменту чувствовал себя уже очень плохо, попросил у Томаса согласия выступить в качестве опекуна его дочери в том случае, если опасения насчет собственного здоровья окажутся обоснованными. Лорд Графтон писал, что у него есть все основания полагать, что виргинская собственность станет единственным ценным активом в приданом Софии. И поскольку Томас проживал в Вирджинии, то в силу этого обстоятельства ему сподручнее всего будет сыграть роль ее опекуна и советника. Ради их старой дружбы лорд Графтон умолял Томаса де Болдена ответить согласием на его просьбу.

– После смерти вашего отца мы вступили в переписку с мистером де Болденом, и он прислал нам вот это письмо, чтобы мы передали его вам.

Младший из двоих поверенных протянул Софии запечатанный конверт. Девушка вскрыла его. В письме содержались обычные соболезнования по поводу смерти лорда Графтона и согласие принять на себя обязанности опекуна Софии. Друг отца выражал свое убеждение в том, что поверенные правы и что от собственности в Англии следует избавиться, дабы погасить растущий долг ради виргинской плантации. В нем также содержалось приглашение. Поскольку София была еще не замужем, а родственников в Англии у нее не осталось, Томас де Болден предлагал ей присоединиться к нему и его супруге в Вирджинии, чего, по его мнению, желал бы и лорд Графтон.

София, не проронив ни слова, протянула письмо старшему поверенному, дабы тот прочел его. Она решительно отказывалась понимать что-либо. У нее не осталось никаких чувств, она была совершенно раздавлена обрушившимся на нее несчастьем и разорением. «Никогда бы не подумала, что стану радоваться смерти папы, но, слава богу, он уже никогда не узнает, что наделал!» – с горечью подумала она.

– Почему же мой отец никогда не упоминал о Томасе де Болдене?

– Он решил не делать этого, потому что надеялся на ваше скорое обручение, а вы, став замужней женщиной, не испытывали бы нужды в опекуне. Письма из Вирджинии в Англию могут идти несколько месяцев. Представляется вполне вероятным, что, ожидая ответа от мистера де Болдена, лорд Графтон почувствовал себя слишком больным, чтобы задуматься о том, как должен поступить.

София вспомнила о лаудануме и поняла, что поверенный прав.

– Но если лорд Графтон назначил Томаса де Болдена опекуном своей дочери, следовательно, он был твердо уверен в том, что она может полагаться на него как на своего доверенного друга, – настойчиво заявил старший из мужчин.

– Вы хотите сказать, сэр, что мне предоставляется выбор между вдовьим домом и переездом в Вирджинию на жительство?

Поверенные закивали, и на их вытянувшихся лицах отобразилось скорбное и торжественное выражение.

«Они похожи на баранов в человеческом обличье, – подумала вдруг София, чувствуя, что ненавидит обоих. – Глупых и тупых баранов».

Она не могла переселиться во вдовий дом. Просто не могла. Сделав глубокий вдох, она с вызовом проговорила:

– Что ж, полагаю, переезд в Вирджинию станет для меня настоящим приключением, и именно так я и поступлю. Я принимаю приглашение Томаса де Болдена, но только ради того, чтобы нанести ему визит. После этого я поселюсь на плантации «Лесная чаща». Я… я научусь… выращивать табак. И буду заниматься этим при содействии мистера Баркера до тех пор, пока долг в Англии не будет выплачен полностью. Когда с ним будет покончено, я продам «Лесную чащу» и вернусь.

Поверенные были поражены в самое сердце. Они вздумали было протестовать, заявив, что выращивание табака не женское дело, но выражение лица Софии подсказало им, что все их увещевания бесполезны. Вместо этого оба забормотали, что, разумеется, она может рассчитывать на них в том, что они сделают все необходимые приготовления.

– В середине июля как раз отплывает корабль под названием «Бетси Уиздом», – начал было один из них. – Он направляется в Йорктаун. А на этой неделе из Лондона в Вирджинию уходит и скоростной пакетбот. Мы успеем отправить Томасу де Болдену сообщение о том, чтобы он ожидал вашего прибытия на борту «Бетси Уиздом». Это оставляет нам на подготовку всего несколько недель, но мы советуем вам поспешить, дабы избежать всех тягот плавания через Атлантику осенью. Следует ли заказать для вас билет?

– Необходимо заказать два билета, сэр. Моя компаньонка, миссис Грей, разумеется, отправится со мной. И… полагаю, что должна сделать и собственные приготовления к путешествию. Быть может, вы будете настолько добры, что передадите мою просьбу портнихе? Насчет тех вещей, что понадобятся мне для поездки. – София поднялась с кресла, подошла к своему письменному столу, вырвала лист бумаги и поспешно набросала коротенький список.

Поверенные приняли его и пообещали, что немедленно перешлют ей купчую крепость на виргинскую плантацию, дабы она могла передать ее лично в руки Томасу де Болдену. София лишь кивнула в знак согласия, и поверенные откланялись.

На обратном пути в Лондон оба сошлись на том, что мисс Графтон разбирается в том, как нужно выращивать табак, примерно так же, как их кот – в апельсинах. Но обоим не терпелось поскорее избавиться от нее, дабы их роль в потере состояния Графтонами не стала известна. Кроме того, по их мнению, мисс Графтон, располагая в качестве приданого табачной плантацией, непременно и в самом скором времени отыщет себе супруга в колонии, где и останется. Так будет лучше для всех. И чтобы мисс Графтон как можно быстрее отправилась в путь, они решили взять на себя расходы по оплате переезда и счетов от портнихи, тем более что ни на одно, ни на другое денег у Графтонов все равно не было.

Неожиданные события встряхнули Софию и вывели ее из траурного оцепенения. Ей многое предстояло сделать, и потому оставшиеся дни промчались в хлопотах. Она приказала тщательно проветрить и убрать дом, а также оставила распоряжения относительно того, какие книги, серебро и винные запасы следовало запереть в кладовке до ее возвращения, каковое должно было состояться через несколько лет. Она написала прощальные послания соседям в графстве и приняла нескольких визитеров, которые явились пожелать ей счастливого пути. Прибыли заказанные ею наряды для путешествия, но они были уложены в сундуки прежде, чем София успела хотя бы взглянуть на них. Напоследок она аккуратно свернула правоустанавливающие документы на владение «Лесной чащей» вместе с прилагаемой картой в трубочку, завернула ее в клеенку, после чего сунула в кожаный мешок и уложила в одно из отделений своего сундука.

После печального прощания со слугами и скорбного часа, проведенного на могиле родителей на фамильном церковном погосте, София вместе с миссис Грей отправилась в путь. Когда карета, переваливаясь на ухабах, покатила на север, к Лондону, петляя между живых изгородей и цветущих полей, через маленькие деревушки с их выгонами, прудами и церквями сначала на территориях поместья Графтонов, а потом и Хокхерстов, София сказала себе, что не должна жалеть ни о чем. Ее замужество ничего бы не изменило, а в качестве супруги Джона она не смогла бы отправиться в Вирджинию, чтобы выплатить долг. Всего через каких-нибудь несколько лет она вернется и будет, как и прежде, жить здесь, где ей самое место.

Два дня спустя, уже на борту «Бетси Уиздом», София стояла на палубе, пока миссис Грей раскладывала их вещи в крохотной каюте, в которой едва смогли разместиться две дамы со своими скромными пожитками. Она оказалась возмутительно дорогой, но совершенно необходимой. И девушка никак не могла взять в толк, почему поверенные пренебрегли возможностью снять для нее отдельное помещение.

София была настолько занята приготовлениями к отъезду, что на протяжении последних пяти недель у нее не было времени подумать о чем-либо еще. И вот теперь она стояла у поручней корабля, где ей решительно нечем было заняться, кроме как наблюдать за суетой внизу, на причале Биллингсгейта, где носильщики и моряки, проститутки и уличные торговцы смешивались с пассажирами, разыскивающими свои корабли.

София как раз подсчитывала, сколько денег из наследства леди Бернхэм у нее осталось после того, как она заплатила за каюту, когда размышления ее были прерваны шумной группой каких-то оборванцев, приближающихся к сходням. Окруженные констеблями, они явно ожидали своей очереди, пока измотанные женщины с узлами и грудными младенцами на руках в сопровождении грязных детишек пробивались сквозь толпу на причале. Но вот констебли принялись отдавать распоряжения и подталкивать своих беспокойных подопечных вверх по сходням на палубу «Бетси Уиздом». Некоторые мужчины ругались на чем свет стоит, женщины плакали, выкрикивали имена своих детей, и в эту какофонию вплетались плач и крики младенцев. София поинтересовалась у одного из проходящих мимо матросов, для чего все эти люди направляются в Вирджинию. Матрос, кивнув ей, пояснил:

– Видите ли, мисс, все они преступники, убийцы и должники. Их не повесили и не посадили в тюрьму, но потом, погрузив на корабли, продадут как рабов, чтобы оплатить проезд. – И он поспешил дальше.

Должники! От этого слова у Софии кровь застыла в жилах. Должники отправлялись в тюрьму. Неужели и она, достопочтенная мисс Графтон, такая же должница, как и те грязные, оборванные люди в трюме? Глаза ее наполнились горькими слезами безнадежности.

Матросы закричали что-то насчет отлива, капитан выкрикнул в ответ какой-то приказ, они забегали по палубе, корабль отдал швартовы, и его течением понесло к морю. София осталась на палубе, глядя, как исчезает за кормой Лондон, как постепенно, прячась за излучиной Темзы, повернувшей на восток, скрываются из виду шпили его церквей и купол собора Святого Павла. Колокольный звон, разносившийся над водой, становился все слабее и слабее. Они миновали Баркинг, и на фоне вечернего неба на горизонте четкими контурами стали видны трубы Истбери-Манор-Хауса.

А что, если она никогда более не увидит Англию? При этой мысли София зябко запахнулась в шаль.

– Это ненадолго. Табак окупит расходы, ведь так говорят все. И я непременно вернусь домой, – вновь и вновь шептала она себе, а по щекам ее струились слезы. – Я обязательно вернусь, – поклялась София, глядя в темнеющее небо. – Вернусь, – пообещала она стае скворцов, летящих домой на ночлег. – Вернусь! – крикнула она чайкам за кормой, пикирующим к самой воде и вновь взмывающим вверх. – Клянусь. Вот увидите! Вот увидите! – твердо произнесла она, перекрывая их гомон.

Ветер донес до нее издевательски-пронзительные крики чаек:

– Увидим, увидим, увидим.

Глава восьмая

Семья Драмхеллер

Лондон, июль 1754 года

Где-то в мрачной утробе суда присяжных судья в напудренном парике вгляделся поверх очков в толпу заключенных и распорядился выпороть плетьми нескольких счастливчиков. Молли Драмхеллер подавила рвотный позыв, вызванный очередной беременностью, и принялась баюкать младенца, закутанного в рваную шаль, глядя, как других заключенных одного за другим обвиняют и судят за воровство, подлоги или убийства. В душе Молли давно погас последний, самый слабый лучик надежды. Она неизменно вздрагивала, когда судья ударял своим молоточком, оглашая приговор. Раз за разом он надевал черную шапочку и приговаривал очередного заключенного «к смертной казни через повешение, и да смилуется Господь над его или ее душою». Голос его звучал монотонно и невыразительно, как если бы он полагал свою работу занятием чрезвычайно утомительным, которое лишь зря отнимает у него время. Ему хотелось поскорее покончить со всей этой тягомотиной и спокойно поужинать.

А Молли уже не в первый раз подивилась тому, как низко пала ее семья. Когда-то у них была своя маленькая ферма, клочок земли, оставшийся от большого хозяйства отца, и каменный домик с низко нависавшими балками потолочного перекрытия, который укрывал их от свирепых ветров, налетавших с моря на равнинное побережье Саффолка. У них были гуси и куры, щипавшие траву среди яблоневых деревьев, голубятня, свинья и две коровы в сарае. Недавно отстроенная кузня Руфуса процветала, и потому они держали работника, который помогал им на ферме, и двух подмастерьев у кузнечного горна. Малыши были сытыми и счастливыми. Сейчас все это казалось ей далеким и сказочным сном.

Но потом умер отец, и их жизнь быстро пошла под откос. Главным виновником случившегося стал ее сводный брат, затаивший на них злобу, оттого что отец передал такой славный земельный надел дочери от своего второго брака, девчонке, которая унизила их семью тем, что вышла замуж за сына кузнеца. Он отправился в суд, чтобы оспорить завещание, и выиграл. Он забрал их собственность себе, а вскоре женился на дочери еще одного местного землевладельца.

Потеря земли, составлявшей все ее приданое, и кузницы разорила Молли и Руфуса, заставив их вместе с детьми перебраться в Лондон, в тесную комнатушку на узкой, темной улочке, по которой ручьем текли помои. Здесь вместе с ними жили и другие семьи бедняков, искалеченные и умирающие с голоду ветераны войны с Францией, карманники, жулики и самые пропащие из проституток, превратившиеся в старух и живущие одним лишь джином, изуродованные гниющими носами, едва способные заниматься своим ремеслом в подворотнях, подальше от людских глаз. Молли казалось, будто она очутилась в клетке, ей отчаянно недоставало песчаных дюн, морской рыбы и сильного ветра восточной Англии, продувавшего насквозь. А в Лондоне каждый вдох отдавал грязью, вонью и несчастьем.

Доведенный до отчаяния нуждой, пытаясь прокормить семью, Руфус попытался подражать карманникам, но те избили его до потери сознания, сломав ему нос и изуродовав лицо шрамами, отчего он стал походить на закоренелого преступника. Каким-то образом ему удалось пристроить мальчиков в ученики к булочнику. В то время это казалось им невероятной удачей.

Молли подняла глаза к окну, расположенному высоко под потолком судебного зала и зарешеченному на случай побега. Сидящий под ним клерк почти утыкался носом в бумагу, записывая ход судебного заседания при тусклом свете, который сочился сверху.

Письмоводитель выкрикнул еще несколько имен по списку, и на скамью подсудимых взошли грязный и нечесаный мужчина и двое мальчишек, едва достающих ему до груди.

– Тебя зовут Руфус Драмхеллер?

– Да, ваша милость.

Мальчики захныкали и понурили головы. Молли, которая сидела в переднем ряду судебного зала, провонявшего запахом немытых тел, раскачивалась взад и вперед, тихонько плача от отчаяния и молясь о том, чтобы приговор ограничился поркой. Когда клерк выкрикнул следующее имя из списка, толстяк в фартуке булочника метнул грозный взгляд на мужчину и двоих мальчишек.

Клерк коротко бросил:

– Тоби Драмхеллер? Кто из вас Тоби Драмхеллер? Отвечай, мальчик!

Руфус подтолкнул того из них, кто был повыше.

– Да, ваша милость, – хрипло пробормотал паренек, глядя себе под ноги.

– А ты Джек Драмхеллер?

Младший, всхлипнув, кивнул:

– Да.

Им обоим было очень страшно. И на то имелись веские причины.

Клерк зачитал выдвинутые против них обвинения – умышленный поджог и кража. Мальчики были учениками пекаря, того самого, который сейчас смотрел на них злыми глазами. Их обвиняли в том, что они украли хлеб и подожгли пекарню, сгоревшую дотла. Булочник встал и шагнул вперед, чтобы дать свидетельские показания. Едва сдерживая гнев, он сообщил, что мальчишки были неисправимыми, грязными, бесчестными и непослушными лгунами, на которых не действовала даже порка, – короче говоря, самыми худшими из всех учеников, которых он взял из жалости к бедной семье. И зачем он только сделал это! И вот чем они ему отплатили – дело всей его жизни пошло прахом, и теперь его семья осталась без средств к существованию! Булочник уверял, что Руфус Драмхеллер якобы затаил на него злобу и поклялся отомстить за то, что он пытался наставить его никудышных сыновей на стезю добродетели.

Руфус Драмхеллер, отец мальчиков, выпрямился на скамье подсудимых и стал яростно отрицать, что когда-либо подбивал своих сыновей поджечь пекарню. Он утверждал, что булочник чуть ли не уморил мальчишек голодом, после чего те, побуждаемые позывами голодного желудка, украли из печи каравай хлеба. Они не могли предвидеть того, что случится дальше, когда горячие угли упали на пол и начался пожар. Они были очень голодны, но не хотели причинять никому зла.

В ответ на эти слова булочник яростно заорал, что все они воры и лжецы.

Судья фыркнул и призвал обе стороны к молчанию.

– Йомены, члены суда присяжных! Вы только что сами слышали, что довелось выстрадать честному булочнику. Вы слышали, что имеют сказать в свою защиту эти бесчестные арестанты. А теперь вспомните данную вами присягу и свой долг и сделайте то, что доверил вам Господь, дабы облегчить свою совесть.

Присяжные согласно закивали и уже через минуту вынесли вердикт:

– Виновны!

Молли запричитала навзрыд, а оба мальчика заплакали. Лицо Руфуса Драмхеллера исказилось в гримасе отчаяния.

Судья потянулся за черной шапочкой, лежавшей подле его руки.

– Виновны. Я приговариваю тебя, Руфус Драмхеллер, тебя, Тоби Драмхеллер, и тебя, Джек Драмхеллер, к смертной казни через повешение, и да смилуется над вами Гос…

Письмоводитель потянул судью за рукав.

Судья, которого прервали так не вовремя, метнул на него раздраженный взгляд:

– В чем дело?

Клерк подался вперед и что-то зашептал ему на ухо.

Не снимая с головы черной шапочки, судья продолжил:

– Я приговариваю вас к смертной казни через повешение… но суд в неизреченной милости своей предлагает вам заменить приговор ссылкой на каторгу в Вирджинию, где вы заплатите за проезд тем, что продадите себя в услужение и искупите свои преступления тяжким трудом.

Мальчики обессиленно привалились к отцу, который обнял их и прижал к себе, не давая упасть, а потом посмотрел на жену, сидевшую на скамье. Та судорожно закивала, глядя на него расширенными глазами: «Соглашайся на что угодно, Руфус».

– Итак? Что скажете? – пожелал узнать судья.

– Умоляю, ваша милость… мы выбираем ссылку на каторгу. Благодарю вас, ваша милость.

Судья лишь передернул плечами. Негодяи редко выбирали казнь через повешение, хотя судья в глубине души был уверен, что быстрое избавление от мук куда милосерднее. Виргинская колония считалась страшным местом, где кишмя кишели каннибалы, индейцы и дикое зверье. Но его задачей было убрать преступников с лондонских улиц, а остальное его не касалось.

– Клерк, подготовьте реестр на отправку с ближайшей оказией.

– Прошу вас, ваша милость, моя жена, мать моих сыновей… – Руфус указал на Молли.

Судья, нахмурившись, взглянул на изможденную женщину, которая сидела внизу перед ним и баюкала на руках младенца. Колония отчаянно нуждалась в рабочих руках, а если эта женщина останется здесь, то произведет на свет лишь новых преступников. Так пусть она лучше рожает их в Вирджинии.

– Отправьте ее вместе с ними, – распорядился он. – Как ее зовут? – пожелал узнать он.

– Молли Драмхеллер, ваша милость.

– Корабль отплывает нынче вечером, милорд, – пробормотал письмоводитель, судорожно орудуя пером. – «Бетси Уиздом», порт назначения – Йорктаун. – И он удовлетворенно ухмыльнулся, потому как получал мзду за каждого узника, отправленного в Вирджинию, если, конечно, ему удавалось убедить в этом судью.

Пятеро Драмхеллеров будут проданы в кабалу и превратятся в рабов до тех пор, пока не отработают свой проезд, а он станет богаче на десять шиллингов.

Молли было приказано поторапливаться, и потому она вытерла глаза и поспешила собрать их жалкие пожитки, после чего направилась к Темзе. Здесь, в шуме и сутолоке гавани, с нею едва не случилась истерика, когда, прижимая к груди младенца и узлы с вещами, она протискивалась мимо стражников, высматривая мужа и сыновей. На борту каждого корабля было написано название, но Молли не умела читать и посему, боясь, что упустит их и останется совсем одна, сначала робко, а потом все смелее и смелее стала просить, чтобы ей указали дорогу. Наконец какой-то матрос показал ей нужное судно, и там, к своему облегчению, она увидела в толпе заключенных мужа и сыновей, окруженных констеблями. Прямо над их головами, на палубе, суетились матросы и, подчиняясь командам, готовились к отплытию. От резких порывов ветра поверхность воды покрылась серой рябью, и корабль скрипел и стонал всеми своими сочленениями, удерживаемый на месте швартовыми канатами. Молли в ужасе уставилась на его нос. Но тут она заметила какую-то женщину на палубе, благородную даму, судя по ее виду, и немного приободрилась. Быть может, все будет хорошо, если уж такие, как она, готовы вверить свою судьбу этому кораблю. Самое главное, что Руфусу и мальчикам удалось сохранить жизнь.

Вот на берег перебросили сходни, и матросы принялись подталкивать узников и членов их семей наверх, на борт, после чего загнали их в вонючий трюм. Вскоре он был забит битком, и Драмхеллеры оказались в крошечном темном углу с двумя узкими деревянными полками, которые должны были заменить им койки.

– Уборная? – шепотом поинтересовалась Молли, плотнее запахивая на груди шаль. Она была уже на четвертом месяце беременности, и потому уборная нужна была ей постоянно.

– Вон там! – отозвался матрос и ткнул пальцем в дырявый парус, отгораживающий дыру, в которую было видно плещущееся внизу море. На палубе раздались крики и послышался топот ног.

– Отдать швартовы!

Люди, набившиеся в трюм, обменялись встревоженными взглядами, но теперь уже было слишком поздно идти на попятную, даже если кто-либо и передумал.

– Есть! – Над их головами с грохотом захлопнулся люк.

– Мы уже плывем? – спросил Тоби, глаза которого расширились от испуга. – А когда мы доберемся до Вирджинии? Мы увидим индейцев?

– Я хочу есть, – захныкал Джек.

– Ш-ш, тише, – сказала Молли, обнимая сына за худенькие плечи.

Вновь появился матрос и, раздав всем по куску черствого хлеба, показал на бочонок с водой и черпак, после чего вновь исчез в люке. Драмхеллеры прижались друг к другу на своих узеньких койках, пытаясь прожевать жесткие галеты.

– Что ж… – Руфус и Молли обменялись тревожными взглядами, когда корабль стал мягко раскачиваться с борта на борт. Младенец захныкал, и Молли поднесла его к груди. Тоби и Джек улеглись головами ей на колени.

– Хорошо, что нас не повесили, – сонно пробормотал Тоби.

Джек не сказал ничего. Он сунул грязный палец в рот, и челюсть его ритмично задвигалась, когда он принялся сосать его. Молли погладила сына по голове.

– Все будет хорошо, Молл, – прошептал Руфус. – Семь лет, мы их отработаем, а потом начнем новую жизнь. Говорят, там есть ничейные земли, которые можно взять себе. Я построю дом, крепкий и надежный. У нас снова будет своя ферма, обещаю тебе, и мы заведем корову или даже две, как раньше. Будешь снова сбивать собственное масло. Посадим сад, разобьем огород, и ты опять заведешь птицу. Даже гусей, хоть они и крикливые твари. Гусь на Рождество – совсем недурно, а? Мальчики поправятся, может, и ты растолстеешь, Молл, а то ты у меня такая худышка…

– Я никогда не стану толстухой, Руфус!

Руфус рассмеялся.

– Обязательно, особенно когда понесешь снова. У нас будет еще одна дочь или даже две. Увидишь, Вирджиния не так плоха, как говорят.

– Ха! – хрипло рявкнул мужчина с соседней койки. – Кто говорит, что Вирджиния не так уж и плоха? Насколько я слышал, там приходится выбирать между дикими зверями размером с большой дом и кровожадными краснокожими, которые запросто перережут тебе глотку, сдерут с головы скальп и сожрут мозги. А те, кто покупает белых людей как рабов, морят тебя голодом и избивают, а потом заставляют работать на износ до тех пор, пока ты не уползаешь в какую-нибудь нору, чтобы сдохнуть, как собака, причем задолго до того, как истекут твои семь лет по приговору.

Молли перестала его слушать и положила голову на плечо мужа, провалившись в беспокойный сон. Когда она очнулась, корабль швыряло на волнах, как спичку, кого-то уже рвало, а дети плакали. Она крепче прижала к себе мальчишек, которые еще спали, и попыталась удержать подступавшую к горлу тошноту. Где-то рядом начала молиться женщина.

В этом полутемном, битком набитом людьми трюме, который превратился в настоящий ад, каждый новый день был похож на предыдущий. Потеряв всякий счет времени, они чувствовали, как корабль то поднимался вверх, то проваливался вниз, вверх и вниз. От постоянной качки у многих началась морская болезнь, и в душном трюме стоял нестерпимый запах рвоты. Матросы сбрасывали вниз сухие галеты и холодную гороховую кашу, которую многие просто не могли есть. Всех мучила жажда, но слабого пива, которое на суше могли позволить себе даже последние бедняки, здесь не было, а вода протухла.

Несмотря на тесноту, Молли показалось, что мальчиков лихорадит, но потом она решила, что лихорадка началась у нее самой. Ее постоянно тошнило. Младенец то и дело разражался криком, потому что хотел есть, и она пыталась убаюкать его. А потом однажды она очнулась от своего тошнотворного сна, потянулась к малышу, но его не было. Какая-то женщина сказала, что он отправился в лучший мир. Молли откинулась на спину. Голова у нее кружилась, глаза были сухими, а рядом муж без конца разглагольствовал о фермах, коровах и Новом Свете, пастбищах, лесах и реках… а во рту у нее было сухо, как в пустыне.

Ей снился темный лес, где из тени к ней подбирались страшные дикие звери, и она металась из стороны в сторону, ища спасения или места, где можно было бы укрыться… Тварь, огромная, словно дом, ухватила ее за талию и вонзила когти ей в живот… разрывая ее на куски. Но она слишком устала, чтобы сопротивляться. В конце концов боль победила сон.

– Молли! Молли! Просыпайся! – услышала она чей-то крик.

На мгновение она стряхнула с себя сон и застонала. Оказывается, боль вовсе не приснилась ей. Ее муж держал в руках окровавленную тряпку, и на лице его была написана растерянность. Две женщины оттолкнули его в сторону и склонились над нею, приподнимая ей юбки.

– У нее случился выкидыш, бедняжка… Совсем крошка.

– Эй, дай нам оторвать от твоей юбки полосу ткани. Нелл, промокни ей кровь.

Из полумрака перед нею выплыли чьи-то смутно различимые лица. Лампа тоже раскачивалась из стороны в сторону, вызывая головокружение. Почему весь мир вокруг кренится то туда, то сюда? А потом она вспомнила. Они были на корабле. Она, Руфус и мальчики, они плывут куда-то… Вирджиния. Клочок земли. Цыплята в огороде, сытые и довольные мальчики, свежий воздух, солнце…

– Руфус…

– Все будет в порядке, Молл!

– Мама!

Где-то рядом в ожидании затаилась тварь. Молли чувствовала ее присутствие.

– Да, выглядит она неважно.

– Помолчи, Нелл!

– Мама! – Откуда-то издалека до нее донесся детский плач.

Кто это? Молли попыталась вспомнить, как зовут ее сыновей, и открыла глаза. Тоби. Руфус говорил что-то насчет земли, рот у Джека был открыт, но их голоса тонули вдали, заглушаемые звоном в ушах. Ее мучила жажда. Она попыталась сказать, чтобы ей дали напиться. Но кто-то уже уносил ее с собой. Она вновь оказалась в зале судебных заседаний, и судья хмуро взирал на нее сверху, когда тварь вновь запустила в нее свои клыки. «Сжальтесь, ваша милость, – выдохнула Молли, – сжальтесь над моими мальчиками». Тварь разжала свои страшные объятия, и она провалилась в темноту.

Глава девятая

Виргинская колония

Сентябрь 1754 года

Когда они приблизились к Карибскому морю, шторм стих и корабль повернул на север, к Вирджинии. Морская болезнь, мучившая Софию, отступила, унося с собой и подавленное расположение духа. Набросив на плечи чудесную индийскую шаль, она поднялась на палубу, оставив в каюте миссис Грей, которая по-прежнему недомогала. Голубое небо было теплым, ветер – свежим, а море – спокойным, прозрачным и зеленовато-голубым под яркими лучами солнца. Она подставила лицо свежему ветру, позволив ему взъерошить и растрепать ее волосы и почувствовав, как солнечный свет и тепло вселяют в нее новые силы. После кошмаров предыдущих дней от одного вида раскинувшегося над головой лазурного неба ее охватила эйфория. Она очень любила путешествовать с отцом, будучи еще ребенком, вот и сейчас впереди ее ожидало настоящее приключение. Вирджиния наверняка окажется интересной, и София с нетерпением ожидала встречи со старым другом отца и его женой. Ей также хотелось своими глазами взглянуть на «Лесную чащу» и новый дом. Судя по чертежам мистера Баркера, дом получился достаточно симпатичный, хотя у нее и возникли некоторые сомнения относительно того, что в действительности сад выглядит именно так, как он его нарисовал, – с обилием роз и аллеей, обсаженной высокими, фигурно подстриженными кустами. Они наверняка не могли вырасти так быстро. Во всяком случае, садовник в Сассексе уверял ее, что даже розам требуется много времени, чтобы обрести должный вид. Хотя, не исключено, что почва Вирджинии была необычайно плодородной.

София была полна планов. Она узнает все, что только можно, о табаке: как его выращивают и перевозят в Англию и, самое главное, сколько его нужно продать, чтобы выплатить долг и вернуться обратно. Ее переполняли энергия и решимость достичь поставленной цели, и она уже заранее была готова к тому, что «Лесная чаща» ей понравится, каким бы ни было состояние розового сада.

И когда теплым сентябрьским утром «Бетси Уиздом» встала у причала в Йорктауне, залитый солнечным светом берег показался ей гостеприимным и красочным. Единственной диссонирующей нотой при этом была ужасающая вонь, поднимающаяся из открытого трюма, когда оттуда начали выводить переселенцев. В их облике с трудом можно было признать людей, они больше походили на бледных червей, исхудавших и болезненно щурящихся от яркого света. Вдобавок они были грязны до невозможности. Когда они сходили на берег, миссис Грей вцепилась в руку Софии, уверяя, что земля до сих пор раскачивается у нее под ногами. В переполненном и кишащем людьми порту какой-то мужчина, очевидно шериф, и члены местной милиции[3] окружили пассажиров, выпущенных из трюма, выкликая их по именам, записанным в грузовой манифест, и выстраивая в некое подобие шеренги для будущих торгов в качестве законтрактованных работников. София решила про себя, что выглядят они весьма непрезентабельно и даже жалко.

Чернокожий раб в ливрее, которая была мала ему на несколько размеров, протолкался мимо них, громко вопрошая:

– Граф’н? Граф’н?

Когда София осведомилась у него, уж не Графтонов ли он имеет в виду, раб ответил, что да, именно их. В свою очередь он спросил, не она ли и есть «мисс Софи», после чего показал на экипаж с гербом де Болденов на дверце и сообщил, что отвезет обеих дам в Вильямсбург, где масса[4] принимает участие в заседании палаты представителей. Подойдя к карете, дамы с изумлением уставились на кучера, голова которого была помещена в нечто вроде птичьей клетки, закрепленной на его шее замком. Она выглядела ужасно тяжелой и громоздкой, особенно если учесть, что мухи со спин лошадей садились ему на лицо и голову, а он не мог прогнать их.

– Как же этот бедолага ест и спит? – прошептала шокированная миссис Грей на ухо Софии.

Их сундуки погрузили в повозку, а София и миссис Грей, учитывая, что им предстоит долгая дорога, постарались поудобнее устроиться внутри экипажа, который тронулся в путь первым, вздымая клубы теплой пыли. Теперь стало видно, что карета пребывает в небрежении: облицовка ее отслаивалась, сиденья были жесткими, а кожаные занавески для защиты от солнца вообще отсутствовали. Подпрыгивая на неровностях дороги, экипаж покатил вперед, и их окутало облако густой пыли, в которой они рисковали задохнуться во время тряской езды до Вильямсбурга. Вскоре после начала пути миссис Грей опять укачало.

Только ближе к вечеру наконец раздался крик:

– Леди, вот мы и дома!

Они остановились. София и миссис Грей вышли из экипажа перед симпатичным каменным домом, по бокам которого росли подстриженные кусты, но внешнее великолепие оказалось обманчивым. Внутри дом, как и экипаж, производил удручающее впечатление. София была поражена, отметив, что домашним хозяйством в жилище де Болдена явно пренебрегали: повсюду лежал толстый слой пыли; полы были не навощены; штукатурка с карнизов грозила упасть прямо на голову; турецкие ковры, изгрызенные мышами, пришли в негодность; а камины были забиты старой золой. В воздухе стоял стойкий неприятный запах гнили и не опорожненных вовремя ночных горшков. В спальнях, куда проводили обеих дам, занавески на окнах обвисли, а в углах под потолком в клочьях старой паутины застряли дохлые мухи. Из спален открывался вид на заброшенный сад и какие-то лачуги, которые София поначалу сочла собачьими будками, но в действительности то были жилища рабов.

– Полагаю, бедная миссис де Болден слишком сильно недомогает, дабы следить за ведением домашнего хозяйства, – пробормотала миссис Грей.

– Нужно хотя бы стереть пыль, – решила София.

Она несколько раз дернула за шнурок звонка, прежде чем на зов явилась молоденькая босоногая негритянка в драном платье, пожелавшая узнать, что им надобно. София поинтересовалась, как ее зовут, и с удивлением узнала, что девушка отзывается на имя Венера.

– Что ж, Венера, в таком случае прошу вас немедленно принести нам горячую воду и мыло.

Шаркая ногами, негритянка неспешно удалилась и почти час спустя принесла кувшин чуть теплой воды и крошечный кусочек желтого мыла. Когда же София сказала ей, что ужинать они будут в своей комнате, поскольку очень устали с дороги, служанка лишь передернула плечами и исчезла. Заснули обе дамы на голодный желудок, так и не дождавшись угощения.

С Томасом де Болденом они встретились на следующий день за обескураживающим завтраком, состоявшим из слабого чая и грубого желтого хлеба, но, пожалуй, именно личное знакомство с хозяином дома окончательно похоронило последние надежды Софии. Она с содроганием обнаружила, что руку ей пожимает крупный краснолицый и громкоголосый мужчина в покрытой пятнами жилетке и грязных штанах, от которого, несмотря на ранний час, исходил сильный запах бренди. Надежда, что под этой грубоватой внешностью скрывается доброе сердце, мгновенно рассеялась. После формальных и небрежных соболезнований по поводу кончины отца Софии он уведомил обеих дам о том, что они отправятся на его плантацию в южной части колонии, как только закончатся открытые судебные заседания.

– Как вам будет угодно, сэр. Мы готовы, – согласилась София, и Томас принялся за свой завтрак, явно не имея ни малейшего желания поддерживать разговор, несмотря на то что гостья и сочла себя обязанной хотя бы из вежливости предпринять подобную попытку. Повысив голос, потому что ел он шумно, она осведомилась: – Прошу прощения, но что ваш кучер носит на голове? Это похоже на птичью клетку!

– Ба, эти ниггеры – сущие дьяволы. А этот идиот еще и пытался сбежать. Но далеко не ушел, милиция устроила ему такую порку, какую он долго не забудет. После этого я приказал сварить клетку, что послужит ему хорошим уроком! С ними нужна твердая рука, понимаете ли. В противном случае они перережут нас в постелях.

Пожелав дамам «всего доброго», он быстро и неожиданно ушел. Миссис Грей и София в ужасе уставились друг на друга.

При ближайшем знакомстве манеры Томаса ничуть не улучшились, но София заметила, что люди в Вильямсбурге отнюдь не считают его странным или неотесанным. В качестве члена самоуправления его приглашали повсюду, а поскольку она была подопечной, то эти приглашения распространялись и на нее. Миссис Грей неизменно сопровождала Софию, и девушка была весьма признательна ей за это. Несмотря на оказываемое им гостеприимство в прекрасных особняках в самом Вильямсбурге и на близлежащих плантациях, София ощущала разлитые в воздухе напряженность и какую-то недосказанность. Присутствие рабов таило в себе угрозу, зловонные миазмы которой пропитывали собой все вокруг, словно порочность владения другим человеческим существом отравляла и душу владельца, и душу того, кто находился в его собственности.

Однажды, оставшись наедине с миссис Грей, София пожаловалась ей:

– Эти люди полагают себя христианами, но как они могут пребывать в ладу со своей совестью? Они пользуются рабами, как движимым имуществом, и относятся к ним, как к коровам и лошадям, думая только о том, чтобы не дать рабам взбунтоваться и поджечь свои дома вместе с их обитателями. Если же и на моей плантации окажутся рабы, то я обещаю, что освобожу их.

Однако обе женщины быстро усвоили, что подобные сантименты в кругу их новых знакомых лучше держать при себе. Поэтому они старались говорить о лондонской моде, выслушивая, в свою очередь, последние сплетни Вильямсбурга о брачных союзах, скандалах, беглых рабах, учителе танцев, недавно выписанном из Италии, и о том, когда французов наконец оттеснят подальше от Огайо.

Однажды вечером на балу миссис Грей представили табачному плантатору, чья супруга недавно скончалась, оставив его одного с шестью маленькими детьми. Он до минимума сократил период траура и поспешил в Вильямсбург, чтобы подыскать себе новую спутницу жизни. Протанцевав весь вечер с миссис Грей, он сделал ей предложение. Она обеими руками ухватилась за представившуюся возможность. Уже на следующее утро миссис Грей собрала свои вещи и, не дожидаясь публичного оповещения о браке, приняла остаток причитающегося ей жалованья, расцеловала на прощание Софию и покинула Вильямсбург вместе со своим избранником, отправившись на его плантацию в северной части колонии.

В Англии столь стремительное заключение брачного союза после знакомства, длившегося всего один вечер, было бы сочтено недопустимо опрометчивым. Да и спешка со стороны только что овдовевшего мужчины в желании вновь обзавестись супругой выглядела просто неприлично. Но, пробыв в Вирджинии совсем недолго, София поняла, что тем, что англичане полагали утонченными чувствами, здесь нередко жертвовали в угоду практичности. Местные жители не видели ничего недостойного или необычного в том, что брак заключался после столь непродолжительного знакомства. Женщины, особенно не первой молодости, зачастую соглашались пренебречь положенным периодом ухаживаний, а реальность жизни на плантации нередко означала, что у мужчин попросту не было времени для таких вещей, даже если они и склонялись к тому, чтобы соблюсти все приличия.

«Плантация, которая целиком и полностью основана на рабстве! Хотела бы я знать, как миссис Грей к этому отнесется», – подумала София, придя в негодование, оттого что осталась одна и при этом была не в силах что-либо изменить. Впрочем, как бы ни сердилась она на миссис Грей, ей крайне недоставало утонченного общества своей дуэньи. После ее отъезда София почувствовала себя совершенно беззащитной. Ее одолевали смутная тревога и беспокойство. Томас много пил, а у целой когорты молодых негритянок, похоже, не было других обязанностей, кроме как выступать в роли его наложниц; во всяком случае, иной работы по дому они не выполняли. София старательно запирала дверь своей спальни на ночь, решив, что, оказавшись в сельской местности, она постарается держаться как можно ближе к Анне де Болден, сократив визит туда насколько возможно. «Бедная Анна, – думала она. – Известно ли ей о порочности поведения Томаса?»

Перспектива посещения плантации де Болденов начала угнетать Софию, но она не могла найти предлога, чтобы остаться в Вильямсбурге, да еще и чувствовала себя обязанной нанести Анне визит вежливости. А тут ко всем ее прочим бедам добавилась еще одна: рассчитавшись с миссис Грей, она осталась практически без гроша в кармане и уже начала подумывать о том, как бы ей потихоньку продать кое-что из своих драгоценностей. Она узнала уже достаточно, чтобы понимать, что «Лесная чаща» находится на юго-западе колонии, но, к счастью, примерно в той же стороне лежала и плантация де Болдена. Поэтому она могла проделать с Томасом часть пути до своей плантации, хотя и понятия не имела, далеко ли оттуда до ее собственной земли.

Тем временем виргинцы были очарованы Софией. Дочь виконта была не только красавицей, но еще и молодой наследницей из самой Англии, и потому ее появление среди колонистов вызвало живейший интерес. Они сочувствовали ей в потере отца и взяли девушку под свое крыло. Вильямсбургские дамы наперебой изъявляли желание выпить с нею чаю, а когда ее приглашали на какую-либо из близлежащих плантаций, то непременно оставляли ночевать. На следующее утро ее отправляли обратно к Томасу в фамильном экипаже. Ее собственность в «Лесной чаще», которая была известна своими крупными размерами, интересовала дам ничуть не меньше самой Софии, а быть может, даже больше. Манеры мисс Графтон представлялись им чересчур официальными и церемонными, хотя ее английские наряды неизменно вызывали восхищение, к которому примешивалась зависть.

Узнав, что София предполагает поселиться там в одиночестве, они были шокированы и обменялись многозначительными взглядами, говорящими, что столь привлекательная молодая женщина со своей собственной плантацией не долго будет оставаться одна.

Что касается самой Софии, то, несмотря на дружеское отношение и несомненное гостеприимство, манеры виргинцев все-таки представлялись ей грубоватыми, а образ жизни на плантациях выглядел куда примитивнее, чем было принято в Англии. К невероятному изумлению Софии, ее расспрашивали неустанно, причем не особенно скрывая свой интерес.

– «Лесная чаща» действительно расположена на берегу реки, мисс Графтон?

– Да. Судя по карте, река протекает прямо через нее, но какая именно, я не знаю, поскольку название на карте не указано. Агент говорит, что на плантации растет табак сорта «ориноко», который, как мне говорили, является наилучшим. Вы согласны?

Дамы важно кивали в ответ. В конце концов, они были женами и дочерями табачных плантаторов. «Ориноко» приносил самую большую прибыль.

– А на той реке, что протекает через «Лесную чащу», полагаю, у вас имеется пристань? Многие плантации имели выход на берег реки Джеймс. Изумлению Софии не было предела, когда она собственными глазами увидела, как вверх по ее течению поднимаются корабли, чтобы выгрузить заказанные плантаторами товары и забрать табак.

– Еще не знаю. Полагаю, что да.

– Если нет, то вы должны немедленно построить ее, моя дорогая. На такой большой плантации и табак дóлжно производить в большом количестве! Кстати, каковы ваши поставки сейчас, мисс Графтон?

– Мне трудно судить об этом. Вполне естественно, в этих вопросах я положилась на своего агента. – Несомненно, первая партия табака из «Лесной чащи» к этому времени была уже благополучно отправлена, но, дабы пресечь практически не завуалированные попытки местных дам вычислить ее годовой доход, София сменила тему: – Быть может, вы дадите мне несколько советов относительно того, как лучше обставить мой новый дом.

Дамы закивали и придвинулись ближе, польщенные тем, что столь высокая гостья спрашивает у них совета.

– Я еще не знаю, как его обставил мистер Баркер.

– О, можете быть уверены, моя дорогая, что он не справился с этой задачей. Мужчины полагают, что самое главное для них – кровать, чтобы спать, и стол и стул для еды. Они решительно не разбираются в том, как следует меблировать дом! – заявила одна из дам, и остальные яростно закивали в знак согласия.

София вздохнула.

– Боюсь, как и я. Меблировка домов до сих пор остается для меня загадкой. Я понятия не имею, как это делается. Разумеется, отец заказывал себе книги и вино, но вот всего остального я не припоминаю. В наших домах в Лондоне и Сассексе попросту стояла фамильная мебель, а всем остальным, если нам что-либо было нужно, занималась экономка. Но здесь, похоже, принято все новое заказывать из Англии, и я не знаю, что именно и как это делается.

Привыкшая к лондонским торговцам и доступности всего, что можно было только пожелать, София была поражена до глубины души, узнав, что в Вирджинию практически все поставлялось из Англии: обои, оконное стекло, мебель, плуги и экипажи, равно как и огромные бочонки рома, вина и мадеры.

– Я была бы вам очень признательна, если бы вы помогли мне составить список самого необходимого.

Правда, сейчас у нее нет денег, но вскоре они появятся. Она вынула свою карманную бухгалтерскую книжицу и принялась записывать в нее золотым карандашиком имена лондонских торговцев, поставлявших лучшие ножи, вилки и прочую посуду, подсвечники, подставки для ножей и коробки для чая, модные ткани для пологов и портьер, а также краски. Она спросила, где взять чайные пиалы дельфтского фаянса. Она выслушивала рекомендации относительно тех лондонских купцов, которые снабжали виргинских дам одеждой, обувью и шляпками и на кого можно было положиться в том, что вещи будут должным образом упакованы, чтобы выдержать долгую дорогу и плавание через океан. Она также отмечала, кто из них был настолько небрежен, что товары часто прибывали испорченными морской водой. Нахмурившись, София добавила к списку грубую парусину и суконные ткани для того, чтобы одеть рабов. А известно ли Софии, что надобно также заказать иголки и спицы, хлопчатобумажную марлю и мулине? Она не знала и потому тоже внесла их в список, уже понимая, что все это выльется в совершенно непредставимые расходы.

Все уверяли ее в том, что она ни на день не останется одна, поскольку долгие визиты среди владельцев плантаций были в порядке вещей. София вполне может рассчитывать на то, что сразу же по прибытии к ней кто-нибудь непременно пожалует в гости, да и сама она не преминет нанести кому-либо визит. София улыбнулась и ответила, что будет рада видеть своих новых подруг в «Лесной чаще», едва она обустроится там настолько, чтобы обеспечить им комфортное пребывание.

Женщины с готовностью приняли ее приглашение. Они наперебой забросали ее уверениями в том, что приедут погостить как можно скорее, мысленно прикидывая, кого из своих неженатых или овдовевших братьев и кузенов стоит взять с собой.

При этом Софии не давал покоя вопрос о том, как она доберется до «Лесной чащи». Не имея денег, сумеет ли проделать остаток пути от плантации де Болденов? Она даже стала подумывать о том, а не сможет ли кто-либо из ее новых знакомых в Вильямсбурге одолжить ей некоторую сумму, но потом решила, что не знает никого из них достаточно хорошо, чтобы обратиться с подобной просьбой. София никак не могла свыкнуться с тем, что ей не хватает денег, пусть даже временно. Положение, в котором она оказалась, угнетало ее чрезвычайно. Но каким-то образом она должна будет справиться. Дочь лорда Графтона не может просить милостыню.

Она заглянула в свою бухгалтерскую книжицу в сафьяновом переплете. Пока отец был жив, София неуклонно повиновалась установленному им правилу и заносила в нее свои расходы. Но при его жизни все ее расходы, столь послушно записываемые ею, не имели никакого смысла, потому что на все, чего только могла пожелать ее душа, деньги находились неизменно. А вот теперь цифры стали для нее источником тревоги и серьезного беспокойства, и она с испугом смотрела на то, сколь мало денег у нее оставалось. Девушка твердо пообещала себе, что, добравшись до «Лесной чащи» и заполучив в свое распоряжение необходимые ресурсы, она станет практиковать экономию и бережливость.

Открытые судебные заседания почти закончились, нынче вечером давали заключительный бал сезона, и Томасу уже не терпелось поскорее уехать. София со вздохом откинула крышку сундука, чтобы вынуть из него свое бальное платье, но вдруг обнаружила, что на самое дно служанка в Сассексе уложила тот самый ее наряд, в котором она присутствовала на своем первом в жизни балу. После ее представления в Сент-Джеймсском дворце в нем уменьшили размер обручей для юбки по сравнению с теми, что требовались для манто, и горничная сочла, что теперь оно идет Софии еще больше. Она достала платье из сундука и встряхнула его. Серебряные нити чуточку потускнели, но оно напомнило ей о первом бале и тех временах, когда она была счастлива. И вот, словно наперекор всему, что случилось с той поры, София решила, что наденет его сегодня вечером. А еще, как и тогда, она наденет жемчуга и серьги своей матери. Она, быть может, и оказалась в крайне стесненных обстоятельствах, но гордость не позволяла ей выдавать этого.

Присев перед зеркалом в украшенной кружевами сорочке, она принялась приводить в порядок волосы. Не имея в своем распоряжении горничной и будучи не в состоянии позволить себе парикмахера, она была обязана овладеть этим искусством самостоятельно. София надеялась, что, когда она покончит с этим, Венера окажется в пределах слышимости колокольчика, чтобы прийти и затянуть ей корсет, дабы она могла влезть в платье.

Она дала себе слово, что, добравшись до «Лесной чащи», первым делом наймет себе настоящую горничную. Все ее виргинские знакомые в качестве личных служанок использовали девушек-рабынь, умеющих шить, укладывать волосы и крахмалить чепчики, но она настоит на своем и возьмет к себе истую англичанку.

Повертев головой перед зеркалом, дабы оценить результаты своих трудов, София вздохнула. По иронии судьбы прическа ее выглядела очаровательно и очень шла ей. Хотя это не имело ни малейшего значения.

Глава десятая

Именинный бал

Октябрь 1754 года

В Вильямсбург пришла осень. Позднее октябрьское солнышко разбрызгивало позолоту по начавшим менять цвет листьям – красным, желтым и оранжевым, – но погода по-прежнему оставалась теплой. День выдался поистине замечательный и обещал мягкий вечер. На протяжении светлого времени суток улицы Вильямсбурга оставались необычайно пустынными, если не считать рабов, идущих по своим делам, слуг, доставляющих записочки и послания, да парикмахеров и их помощников, снующих из дома в дом, от одной семьи к другой со щипцами для завивки волос и коробками с пудрой и мушками. Все же остальные оставались у себя, выходя лишь к позднему завтраку, ожидали визита парикмахера и только потом начинали приготовления к главному событию сезона в Вильямсбурге – Именинному балу, ежегодному празднованию официального дня рождения короля.

Виргинцы хвастались тем, что Вильямсбург отмечает этот праздник с такой же помпой и пышностью, как и Лондон. Он также обозначал конец сезона открытых судебных и парламентских заседаний, когда полномочные представители виргинского самоуправления и члены губернаторского совета собирались вместе для обсуждения и решения насущных проблем. Впрочем, на этот период приходился и разгар общественной жизни. Проводившиеся два раза в год судебные и парламентские слушания были приурочены к окончанию сбора урожая табака осенью и завершению посевного сезона весной. И вот теперь, когда основные сезонные работы на плантациях закончились, плантаторы с семьями со всех концов колонии стали стекаться в Вильямсбург. Те, кто не имел в городе собственного особняка, останавливались у друзей или же снимали номера и комнаты в гостиницах, тавернах и прочих сдаваемых внаем жилых помещениях, пока они не наполнялись до отказа.

С наступлением сумерек на улицах появлялись рабы в ливреях; они зажигали факелы на пути к губернаторскому дворцу, из открытых окон которого уже доносились звуки настраиваемых музыкантами инструментов.

Все девушки Вильямсбурга прихорашивались перед зеркалом, вплетали в волосы ленты, пудрились и лелеяли надежды на романтические приключения грядущим вечером.

Как и во многих других семьях, в съемных апартаментах Фитцуильямов, расположенных над таверной, царил хаос. Все семь дочерей столпились перед одним зеркалом, препираясь из-за кружев, чулок, розеток и вееров и одновременно взывая к матери по поводу того, кто из них первым должен получить доступ к аксессуарам, ставшим яблоком раздора. Их отец вскоре отказался от попыток прочитать газету и покинул кресло, решив искать спасения вместе с остальными мужьями внизу. Мужчины собрались вокруг чаши с крепким пуншем в ожидании, когда женская половина их семейств даст им знать, что они готовы. Попивая пунш, мужчины качали головами и ворчали насчет того, как дорого нынче стало содержать дочерей. Наряды, оборки, тесьму, мишуру и прочие безделушки приходилось заказывать в Лондоне, и потому все это обходилось в небольшое состояние. Портнихи и парикмахеры в Вильямсбурге выставляли такие счета за свои услуги, что те тянули на еще одно состояние. И в довершение ко всему этот чертов учитель танцев из Италии, петушиной походкой впорхнувший в Вильямсбург, отчего стоимость сезона лишь увеличилась.

– Учитель танцев! – презрительно фыркнул мистер Фитцуильям. – Что такое танцы? Всего лишь две ноги да шаг туда или сюда. На это любой дурак способен. Вот в наши дни никаких учителей танцев и в помине не было! – Ответом ему стало всеобщее одобрительное ворчание.

Наконец, когда еще более приукрасить свой наряд стало решительно невозможно, на улицах, залитых светом факелов, появились первые экипажи и портшезы, в которых восседали сливки виргинского общества. К ним незамедлительно присоединились и другие, направляясь к губернаторскому дворцу. В этой толпе никто не ждал предстоящего бала с бóльшим нетерпением, чем двадцатидвухлетний полковник Джордж Вашингтон, недавно повышенный в должности до командира виргинской народной милиции. Он надел новую батистовую сорочку, бархатный жилет и мужские бальные туфли, доставленные из Англии. Каким-то непостижимым образом туфли оказались не того размера: они были слишком тесными для его крупных ступней, хотя своим английским агентам он отправил результаты тщательно и самолично проведенных обмеров. Но теперь с этим уже ничего нельзя было поделать, и ему придется танцевать, невзирая на боль в сдавленных ногах. Полковник Вашингтон любил танцы почти так же сильно, как и верховую охоту на лис, а на балу будут во множестве присутствовать симпатичные девушки, с которыми можно вволю потанцевать. Не исключено, что он найдет среди них будущую жену – девушку, которая принесет с собой деньги и рабов в Маунт-Вернон. Вот только она должна быть еще и красавицей – ему нравились смазливые мордашки, – а также уравновешенной, с нежным голоском, который так приятно слушать во время завтрака. Впрочем, помимо флирта, сегодня вечером ему предстояла еще одна задача. Он должен исхитриться и вернуть себе расположение губернатора после того, как нечаянно разжег едва тлевший спор между англичанами и французами по поводу американских территорий к западу от Огайо. Полковника Вашингтона, отправленного с важной дипломатической миссией на переговоры с французами, тихой сапой захватывающими английские территории, подвела неопытность: он растерялся и повел своих людей в атаку, когда его проводники-индейцы обстреляли небольшой французский форт еще до того, как переговоры успели начаться. В результате высокопоставленный французский посланник был убит. Одни говорили, что его прикончили томагавком индейцы-проводники Вашингтона, другие – что он погиб от шальной пули. Но миссия завершилась провалом, породив тот самый политический кризис, которого Англия стремилась избежать любой ценой. Губернатор пришел в ярость. И сейчас полковник Вашингтон благодарил судьбу уже за то, что гнев губернатора был не настолько силен, чтобы помешать ему прислать приглашение на Именинный бал.

Несмотря на то что официально высокий молодой полковник пребывал в опале, он стал героем в колонии. Французов и их союзников-индейцев здесь ненавидели лютой ненавистью. Французы подбивали индейцев нападать на английские поселения в удаленных северных и западных уголках колонии, сжигать дома, амбары и урожай, забивать скот, а иногда и захватывать в плен женщин и детей ради выкупа или продажи в рабство. Случалось, что целые семьи англичан были вырезаны подчистую, а с убитых индейцы снимали скальпы, за которые французы платили звонкой монетой. Большинство колонистов втайне жалели о том, что полковник Вашингтон не перестрелял всех французов до единого, когда ему представилась такая возможность.

И сегодня, когда он лавировал на своем гнедом жеребце в потоке экипажей и портшезов, люди махали ему руками и приветствовали радостными криками. Вашингтон в знак признательности галантно приподнимал шляпу и раскланивался с дамами.

Восхитительно элегантный молодой человек в портшезе, который несли двое белых оборванцев, вытянул шею, стараясь получше разглядеть проезжавшего мимо героя. Стремя полковника Вашингтона оцарапало дверцу портшеза. Молодой человек с улыбкой откинулся на спинку сиденья и прикоснулся к черной мушке, украшавшей его слегка нарумяненную щеку.

В самом конце Дворцовой улицы возвышался особняк губернатора, и симпатичная башенка на его крыше, известная как фонарь, мягко светилась в сумерках. Перед дворцом экипажи один за другим вклинивались в толпу, стремясь занять самое выгодное место на круговой подъездной аллее. Мужчины в вельветовых панталонах и украшенных вышивкой жилетах, с напудренными волосами бросались к своим женщинам, чтобы помочь тем сойти по ступенькам экипажей на землю. Дамы высоко приподнимали юбки и шлейфы своих платьев, дабы не запачкать их, при этом выставляя напоказ шелковые чулки и атласные и камчатные туфельки на высоком каблуке без задника, сверкающие бриллиантовыми пряжками.

Носильщики, которые несли портшез, протиснулись между экипажами и фыркающими лошадьми, и молодой человек, наблюдавший за полковником Вашингтоном, едва не был сбит с ног, когда выпрямился и оправил на себе одежду. Он швырнул по монетке каждому из носильщиков и сделал быстрое движение кистью, словно опрокидывая в себя стаканчик горячительного. Он знал, что эти двое несчастных с печальными глазами проданы в кабалу владельцу таверны, славящемуся своим дурным нравом даже в колонии, где грубое обращение с сервентами вошло в привычку. Что бы там ни говорил закон насчет обязанностей хозяина, владелец таверны был известен тем, что заставлял своих контрактных слуг работать на износ, избивал их до полусмерти за малейшее неповиновение, кормил отбросами и заставлял спать на конюшне, где они делили солому с его собаками и лошадьми даже в самые холодные зимы.

– Пойдем, Руфус, – сказал один другому. – Выпьем по стаканчику рома, пока старый дьявол не хватился нас. Чтобы рубцы от бича на твоей спине зажили побыстрее.

– Нет, – отозвался его товарищ, морщась от боли и пряча монетку в карман. – Я приберегу ее для мальчишек. Если я не сумею выкупить их из этой проклятой кабалы, еще пять лет они не протянут. С Джеком обращаются хуже, чем с рабом. По ночам он мочится на свой тюфяк, а в качестве наказания хозяйка, эта дьяволица в юбке, заставляет его пить собственную мочу. А ведь есть еще и Тоби. Он у меня горячая голова, его уже дважды пороли за дерзость, а порют здесь жестоко. Он вспыльчив и зол. Боюсь, его повесят за убийство хозяина раньше, чем закончится его срок… Мне невыносимо видеть, как с моими сыновьями обращаются столь бесчеловечно, и сознавать, что я ничего не могу с этим поделать! Говорю тебе, я долго не выдержу. Что ж, по крайней мере, бедная Молли этого уже не узнает.

Его товарищ придвинулся к нему вплотную.

– Даже думать забудь о побеге, Руфус, – пробормотал он. – Ты сам знаешь, чем это кончится. Тебя найдут и изобьют так жестоко, что ты будешь молить о смерти, а потом магистрат с улыбочкой припаяет тебе еще двадцать лет. И что тогда станется с твоими мальчишками? Ты их единственная надежда, приятель. Ты должен терпеть ради них. Мы получили всего по семь лет, а потом мы предъявим права на какую-нибудь землю и будем работать до упаду, пока не разбогатеем и не станем ровней здешним толстосумам.

Никто из празднично разодетой публики, обменивающейся приветствиями друг с другом, не обратил ни малейшего внимания на двух оборванцев, понуро несущих свой портшез обратно в сторону гостиницы. Гости губернатора, источая фиалковый аромат пудры для волос, проходили в двери, миновали большую залу с королевским гербом и поднимались по широкой лестнице на второй этаж, где улыбающийся губернатор Динвидди и его супруга, леди Рейчел, приветствовали приглашенных на бал под парадными портретами короля Георга II и королевы Каролины.

Заглушая гул голосов, в бальной зале играл оркестр, составленный из рабов. Меж гостей чинно выступали лакеи в ливреях, держа в руках подносы с пуншем, ликером, портвейном и мадерой. Чуть в стороне, у окна, заложив руки за спину, стоял полковник Вашингтон, делая вид, будто любуется английским садом и поздними розами, цветущими между аккуратно вымощенными кирпичом дорожками и рядами фонариков, развешанных среди деревьев. Но при этом своей большой ногой, зажатой в болезненно тесной туфле, он отбивал в такт музыке, краем глаза поглядывая на прекрасную незнакомку в голубом с серебром платье. Сейчас полковник высматривал кого-либо из знакомых, чтобы его представили девушке и он мог бы пригласить ее на танец.

Тут в бальную залу вошел молодой человек из портшеза, мгновенно заметил полковника, после чего с застывшей на губах улыбкой развернулся в сторону восторженных выкриков:

– Вы ищете нас, синьор Валентино? Мы здесь! – Дебелая миссис Фитцуильям, сияя улыбкой, в сопровождении оравы своих крупных незамужних дочек триумфально двинулась к учителю танцев, опередив остальных дам.

Стоявшие в противоположном конце комнаты мужчины презрительно закатили глаза. Их ничуть не интересовал колоритный новичок. Синьор Валентино являл собой экзотическую фигуру даже в обществе, не стесняющем себя ограничениями в одежде, где наряд красноречивее всяких слов говорил о состоятельности и общественном положении его обладателя. Так вот, они не были уверены в том, о чем говорил наряд итальянца. Он носил парчовые сюртуки, отороченные золотой нитью, не брезговал и атласными лентами, завязанными пышными экстравагантными бантами. Даже пряжки на его башмаках были крупнее и вычурнее тех, что обычно носили в колонии. Виргинские сквайры имели в услужении камердинеров-рабов и лакеев с плантаций, а вот синьор Валентино путешествовал в обществе слуг из родной страны. Его камердинер, Теобальдо, поддерживал безупречный внешний вид своего хозяина. В любое время дня и ночи волосы синьора Валентино были идеально уложены и напудрены, его нижнее белье и чулки поражали чистотой и свежестью, а на его башмаках не было и пылинки. Его манеры были очаровательными, поклоны – изящными, а поведение – почтительным, но при этом настолько решительным, что противоречить ему не осмеливался никто. Он брал понюшки ароматизированного нюхательного табака из украшенных эмалевыми узорами табакерок и щеголял носовым платком, на три четверти состоящим из кружев.

Даже музыкант синьор Франческо, аккомпанировавший учителю танцев в ходе его уроков, играл с фатовской и нарочитой жестикуляцией, что служило еще одним источником раздражения. Плантаторы оскорблялись, когда кто-либо полагал рабов-музыкантов Вильямсбурга хоть в чем-либо уступающими оркестрантам Европы. «Менуэт всегда остается менуэтом, где его ни играй!» – ворчали недовольные, втайне желая, чтобы синьор Валентино со своими жилетами, пряжками, камердинером, музыкантом и заоблачными счетами убрался к дьяволу.

Прибыв в конце августа на корабле из Генуи, высокий молодой человек, чьи проницательные черные глаза под темными бровями разительно контрастировали с безупречно напудренными волосами, снял комнаты в таверне, где представился учителем танцев, водящим близкое знакомство с высшими кругами английского общества. Он пообещал, что его ученики, как мальчики, так и девочки, обретут утонченные манеры и умение держать себя и изящную осанку, отличающую аристократическую молодежь Лондона.

Деревенские плантаторы, прибывшие на открытые судебные и парламентские слушания, вовсе не были уверены в том, что это настолько необходимо. Их дети и так были достаточно хороши. Но сопротивление мужской части было сломлено. Синьор Валентино очаровал дамское общество Вильямсбурга, которое, как и миссис Фитцуильям, прижало синьора Валентино к своей коллективной груди и сделало его своим другом. Открытые слушания давали молодым людям возможность встретиться и пообщаться друг с другом, прежде чем им предстояло вернуться на свои уединенные и удаленные семейные плантации. Подобно молодым людям на всех широтах, они любили балы и потому всей душой приветствовали шанс пофлиртовать, добиться чьего-либо расположения и похвастать своими английскими нарядами. Колониальные же матери не намеревались упустить возможность добиться еще большего совершенства в том, что касалось их детей, достигших брачного возраста. Даже дурнушка способна выглядеть привлекательно в вечернем платье при свете свечей, но если она намерена заполучить себе супруга, то не может сидеть у стены как последняя дурочка. Она должна уметь танцевать. И Господь свидетель, их буйным сыновьям не помешает обрести некоторый лоск. Ответом на все эти запросы могли бы стать уроки танцев, а значит, дети будут брать их – и точка.

Что до женщин, то слухи о синьоре Валентино ходили самые благоприятные. Очевидно, у синьора Валентино имелось рекомендательное письмо королевского постельничего, в коем подтверждалась его репутация человека утонченного и обладающего высокими моральными принципами, пользующегося заслуженным уважением в Лондоне и являющего собой образец для подражания в том, что касалось наставления детей знати в социальных искусствах. Однако многие отцы отнеслись к учителю танцев с большим предубеждением, заявляя, что итальянец – пораженный болезнью распутник, дебошир и вольнодумец, подыскивающий себе богатенькую виргинскую женушку. Они клятвенно уверяли, что их не удастся уговорить на еще бóльшие расходы, которых требовали уроки танцев, после всех кружев, платьев, туфелек, шляпок, перчаток, вееров и безделушек, заказанных в Лондоне. Впрочем, в конце концов большинство из них не мытьем, так катаньем удалось уговорить дать свое согласие, и стараниями своих матерей молодые люди Вильямсбурга стройными рядами стали записываться в ученики.

Синьор Валентино оказался требовательным учителем, и его подопечные демонстрировали замечательные успехи. В том, что касалось этикета и манеры вести себя в бальной зале, он был неумолим. Даже пожилые матроны, сидевшие поодаль у стены, превозносили до небес элегантные манеры и образцовое поведение синьора Валентино. Вместо того чтобы демонстрировать признаки распущенности, в чем его обвиняли, он являл собой пример осмотрительности и вежливости. Он никогда не напивался и не натыкался на мебель, не плевал на пол и не забывался каким-либо иным образом. На его жилете не оставалось пятен после ужина. В присутствии дам он не употреблял нюхательный табак. Лицо его не было обезображено оспой. Он целовал воздух над руками замужних дам, но даже самые остроглазые и бдительные дуэньи не могли усмотреть ничего предосудительного в его поведении с вверенными его попечению девушками. Он не имел фавориток и был безупречно корректен, даже строг с молодыми леди, несмотря на все их попытки затеять с ним флирт.

Но более всего привлекало в нем пожилых леди то внимание, которое он уделял им на балах. Невзирая на возраст, каждая дама в зале мечтала потанцевать с синьором Валентино. Он никогда не путал нужные па, прекрасно чувствовал ритм, не кренился пьяно в неверную сторону, никогда не наступал на оборки платьев или на ноги. К вящему сожалению молодых замужних женщин или одиноких девушек, которые втайне вздыхали и тщетно домогались возможности потанцевать на людях с синьором Валентино, учитель танцев неизменно выбирал себе партнерш из числа пожилых матрон, чьи мужья уже покинули этот мир или же были заняты за игорными столами. К их восторгу, дамы, не ступавшие на танцпол вот уже много лет, обнаруживали себя кружащимися в танце с мужчиной, который заставлял их вновь почувствовать себя молодыми и желанными. И поскольку синьор Валентино ограничивал свое внимание исключительно особами преклонного возраста, ему удавалось избегать скандалов. Ни один вспыльчивый супруг молодой красавицы-жены или страдающий от неразделенной любви обожатель даже не подумал бы оскорбиться на оказываемые им знаки внимания, равно как и не вызвал бы его на дуэль.

Выказав ему полное одобрение, дамы, задававшие тон в обществе Вильямсбурга, позаботились и о том, чтобы синьора Валентино приглашали повсюду. Итальянских учителей танцев, решительно заявили они своим мужьям, принимают в высшем обществе Лондона, это стало последним писком моды! В конце концов, он же не какой-то там француз!

И миссис Фитцуильям говорила от лица всех, когда воскликнула:

– О нет! Будь он французом, с ним никто не пожелал бы иметь дела. Мистер Фитцуильям говорит, что, помимо того, чтобы выдать дочек замуж, он мечтает только об одном – пристрелить какого-нибудь француза!

Сегодня вечером синьор Валентино раскланивался с другими дамами, которые присоединились к толпе, окружившей его и состоявшей поначалу лишь из миссис Фитцуильям и ее дочерей. После того как он отвесил каждой из них по экстравагантному комплименту, музыканты, к его невероятному облегчению, заиграли менуэт. Губернатор и леди Рейчел направились к центру комнаты, чтобы открыть бал, и гости стали приглашать друг друга на первый танец. Синьор Валентино поклонился, элегантно взмахнув своим кружевным платочком, протянул руку семидесятидвухлетней Гранни[5] Бурвелл и попросил ее оказать ему честь. Та с восторгом приняла его предложение и заковыляла рядом так, что ленты на ее вдовьем чепце разлетелись в разные стороны, воскликнув:

– Мы еще покажем молодежи, как это делается!

По мере того как один танец сменялся другим, в бальной зале становилось все жарче, несмотря на то что французские окна, выходящие в сад, были распахнуты настежь. Под канделябрами сидели и беззаботно болтали пожилые матроны, потягивая пунш и малиновый сок с ромом и при этом внимательно поглядывая на партнеров своих дочек. Через несколько дней они вернутся домой, где просидят взаперти всю зиму, и снова встретятся лишь будущей весной, на открытии очередных судебных и парламентских слушаний.

Матроны беседовали о желтеющих листьях, заметив, что их цвета еще никогда не были столь красивыми. Они сошлись на том, что по утрам в последнее время в воздухе уже вовсю ощущается осенняя прохлада. Время от времени в разговоре возникала пауза. Над их последними посиделками в сезоне неизменно нависала тень тоски и меланхолии. Каждый год возраст и болезни уносили кого-либо из их числа, к тому же все они зависели от табака, а их мужья стали активнее жаловаться на то, что тот уже не приносит таких прибылей, как раньше. Инспекторы, выдающие сертификаты на табак, были сплошь негодяями, уверяющими, что все бóльшая часть табака оказывается ненадлежащего качества, хотя в действительности это было не так, и даже сжигали его на складах, чтобы не допустить транспортировки. Не следовало забывать и о том, что свою долю от продажной стоимости спешили урвать шкиперы и страховщики, а лондонские торговцы выставляли поистине заоблачные счета столичным агентам плантаторов, что вело к появлению долгов, оплата которых откладывалась до следующего урожая. Поскольку же виргинские плантаторы заказывали из Англии все, начиная от оборудования для ферм, кирпичей и мебели и заканчивая семенами, одеждой и экипажами, то эти долги угрожающе росли. Некоторые землевладельцы испытывали финансовые трудности или вовсе разорились из-за долгов, накапливающихся по мере того, как падали их доходы. Иные уже были ввергнуты в нищету; в результате один из весьма заметных колонистов даже покончил с собой. В довершение ко всему, помимо финансовых проблем, колонисты пребывали в постоянном страхе перед восстанием рабов, в ходе которого сами они и члены их семей были бы неминуемо убиты, а их дома сожжены. Нет, беспокойство не оставляло даже дам.

Но, вознамерившись сполна насладиться своим последним совместным вечером, женщины старательно гнали от себя грустные мысли. Наблюдая за танцорами, матроны рассуждали о вероятных союзах между молодыми людьми. В завершающий день сезона нередко заключались и во всеуслышание объявлялись помолвки и обручения.

В ожидании услышать, подтвердились ли их прогнозы, дамам было что сказать по поводу молодого поколения. Они вовсю осуждали упадок нравов, отсутствие должных манер и поведение нынешних молодых людей, которое столь разительно отличалось от принятого в их времена. Они обменивались последними сплетнями о том, какие горячие головы из почтенных семейств дрались на дуэли из-за какой-нибудь юной красотки, и спорили, уж не сама ли дерзкая шалунья подтолкнула их к этому. Они прикидывали, сколько акров земли унаследует тот или иной молодой человек, обсуждали особенности чьей-либо родословной, решали, кому из вдовцов требовалась приемная мать для его детей и какая девушка должна согласиться на брак с ним, поскольку ей уже вот-вот исполнится двадцать и она превратится в старую деву. Они считали, сколько денег или рабов получит в качестве приданого некая девица, обдумывали, получится ли из того или иного молодого человека достойный супруг, станет ли какая-либо девушка умелой хозяйкой плантации и способна ли она произвести на свет здоровое потомство.

Принимая живейшее участие в общем разговоре, миссис Фитцуильям старалась одновременно не выпускать из виду собственных дочерей и их партнеров, отплясывающих бодрую аллеманду. Она улыбнулась своей четырнадцатилетней Миллисенте, кружащейся рядом с одним из молодых Картеров, который пытался украдкой поцеловать ее. Что это, будущий союз? Пожалуй, в четырнадцать лет все-таки рановато выходить замуж, но если это будет Картер, то она не станет вставать на пути у Милли. Но миссис Фитцуильям тут же нахмурилась, глядя на шестнадцатилетнюю Нэнси, которая танцевала с полковником Вашингтоном и с чрезмерным обожанием, как показалось матери, улыбалась ему. Герой он там или нет, но у молодого полковника не было ни гроша за душой, не говоря уже о достойной упоминания собственности, включая заброшенное поместье на Потомаке, арендованное им у вдовы его покойного брата. Не имелось у Вашингтона и рабов, чтобы работать на нем. Учитывая наличие стольких сестер, приданое самой Нэнси едва ли окажется достаточно значительным, чтобы изменить положение. Так что для Нэнси будет лучше, если она устремит свой взор в другую сторону. Поймав взгляд дочери, миссис Фитцуильям едва заметно покачала головой.

Но тут подруга, миссис Рэндольф, больно пихнула ее под ребра.

– А вот и синьор Валентино! – судорожно помахивая веером, прошептала миссис Рэндольф. – Надеюсь, он не забыл, что сейчас моя очередь.

Синьор Валентино подвел запыхавшуюся Гранни Бурвелл обратно к ее месту, отвесил ей изящный поклон и предложил руку миссис Рэндольф, которая тут же поднялась, сияя от облегчения, и с торжествующей улыбкой удалилась, провожаемая завистливыми взглядами поверх вееров.

Становясь вместе с миссис Рэндольф в шеренгу танцоров, синьор Валентино прижал кружевной платочек к вспотевшему лбу. Казалось, сюда, в эту душную бальную залу, набились все до единой дамы Вильямсбурга, и из-за их жестких юбок двигаться на танцполе было исключительно сложно, а выскользнуть за его пределы так и вовсе невозможно, поскольку те, кто не принимал участия в танце, обступили его со всех сторон, дабы поглазеть на элегантное кружение учителя вместе с его очередной счастливой партнершей. С тех пор как начались танцы, он едва успевал перевести дух.

А еще он знал, что полковник Вашингтон наблюдает за ним ничуть не менее пристально, чем остальные дамы, пытаясь повторять пируэты и изящные поклоны синьора Валентино. Со стороны это выглядело смешно и нелепо. Со своими огромными ножищами и румянцем во всю щеку, свойственным фермерам-поселенцам, полковник произвел на синьора Валентино впечатление неотесанного увальня, но вблизи его пристальный и пронизывающий взгляд вызывал у итальянца ощущение смутной тревоги. В промежутках между поворотами и поклонами менуэта учитель танцев начал даже беспокоиться, уж не выдал ли он себя чем-либо.

В последнее время он и его два спутника пребывали в напряжении, оставаясь настороже. На самом деле ни один из них не был итальянцем, а сам синьор Валентино был таким же учителем танцев, как и его компаньоны – музыкантом и камердинером соответственно. В силу молодости и склонности к авантюрам эта роль показалась ему даже забавной, и поначалу он отнесся к ней как к занимательной игре. Но теперь между Англией и Францией вот-вот готова была разразиться война, и неимущий французский дворянин Анри де Марешаль превратился в правительственного шпиона в Вильямсбурге, так что в случае провала ему грозила неминуемая казнь через повешение. Постоянное нервное напряжение и необходимость носить вторую личину начали сказываться на его душевном состоянии.

Отправила же их в Вирджинию очаровательная маркиза де Помпадур, влиятельная любовница и конфидентка Людовика XV.

В Версале мадам де Помпадур увлеклась Анри де Марешалем, побочным сыном разорившегося графа де Марешаля, коему принадлежал разваливающийся замок в долине Луары в захудалом поместье, непригодном уже ни для чего иного, кроме охоты. Графиня с детьми оставалась в деревне, тогда как сам граф занимал какую-то мелкую должность при дворе, где обзавелся заодно и любовницей. Та умерла, оставив его на руках с Анри. Впрочем, граф отнесся к своим отцовским обязанностям со всей ответственностью, пристроив Анри на обучение при дворе вместе с двумя незаконнорожденными сыновьями кардинала. Все трое мальчишек занимали шаткое и двусмысленное положение на задворках придворной жизни и держались вместе, словно братья. Граф поощрял дружбу троицы и даже позволил кардинальским сыновьям гостить вместе с Анри в деревне, поселив их в сторожке привратника на время каникул. Хотя граф очень любил Анри, у него имелся законный наследник наравне с другими сыновьями и дочерью, о которых ему следовало позаботиться в первую очередь, и потому он был просто не в состоянии составить Анри протекцию. Впрочем, он сделал все, что мог, дав мальчику аристократическую фамилию. Граф добился его назначения пажом и с помощью кардинала, который был благодарен графу за то, что его сыновья имели возможность отдохнуть вместе с Анри в деревне, предпринял кое-какие меры к тому, чтобы его сын в должное время получил сан, пусть даже во второразрядном провинциальном аббатстве.

Но при дворе Анри попался на глаза мадам де Помпадур. Для молодого человека в столь юном возрасте он оказался достаточно привлекателен, хорошо воспитан и на удивление галантен. Ее тронула его юношеская влюбленность, и она частенько просила его выполнить то или иное мелкое поручение. Она также обратила на Анри внимание Людовика XV, отметив, что сожалеет о том, что подающему надежды юноше уготовано постылое монастырское существование в сельской глуши. Ее интерес к мальчишке позабавил короля, и тот, припомнив, что знаком с его отцом, пообещал подумать, что можно сделать для юноши. Но вскоре после этого Анри вынужден был покинуть двор. Неожиданное наследство дало графу необходимые средства для того, чтобы отправить Анри в Италию для завершения образования, а заодно и представления влиятельным фигурам в Римско-католической церкви. Но, оказавшись в Италии, Анри нашел своему времени и деньгам несколько иное применение и вел беззаботную жизнь молодого повесы до тех пор, пока средства не иссякли. Однако во Францию он вернулся только тогда, когда граф оказался при смерти. К тому времени Анри уже исполнилось двадцать три и он оставался столь же обаятельным, но лишенным средств к существованию, как и раньше, обретя некий континентальный лоск, прекрасно сочетавшийся с его французским образованием, полученным им при дворе у наставника-иезуита.

Его появление вновь пробудило к нему самый живой интерес у мадам Помпадур, и она опять задалась целью сделать что-либо для него.

Однажды вечером, уже после возвращения Анри, мадам Помпадур за ужином с королем отметила, что тот выглядит обеспокоенным известиями из американских колоний. А Его Величество и впрямь пребывал в раздражении. Конфликт между Францией и Англией из-за территорий на границе виргинской колонии в Америке мог с большой вероятностью привести к новому финансово изнурительному столкновению всего через несколько лет после окончания последней войны с Англией. Король пожаловался, что Франции почти ничего неизвестно о намерениях англичан. Неужели они еще не устали от своих бесконечных войн, как это случилось с Францией?

Мадам де Помпадур отщипнула крылышко жареной садовой овсянки и позволила себе вслух высказать предположение о том, что французские агенты среди индейцев в западной части виргинской колонии находятся слишком уж далеко от центра событий, переместившегося в Вильямсбург. Гораздо полезнее было бы получать разведывательные данные из самого Вильямсбурга.

Король согласился с нею в том, что было бы неплохо узнать, намерены ли англичане отправить в колонию регулярную армию, ведь в этом случае следует ожидать очередной неизбежной и дорогостоящей войны с Англией на европейском театре. Но, возможно, они предпочтут положиться на свою колониальную милицию, и тогда все закончится пограничными перестрелками, досадными, но зато всего лишь на территории Америки. Полковник Вашингтон, командующий виргинской милицией, был молод и не получил должного военного образования. Судя по тому, что он провалил попытку провести переговоры с французами относительно их возможного ухода из долины Огайо, завершившиеся хаосом и массовой бойней французов, он был явно неподходящей фигурой для того, чтобы возглавить что-либо. Нанести ему военное поражение или сбросить его со счетов, поскольку он мог попросту застрелиться, оказавшись в обстоятельствах крайнего порядка, не представлялось такой уж невыполнимой задачей, что избавило бы Францию от значительных расходов. Но если Англия предпочтет действовать в обход колониальных офицеров, это грозит нешуточными осложнениями. И Его Величество осведомился, что думает мадам насчет того, чтобы забросить шпиона в колонию, дабы получить оттуда точные сведения. Мадам Помпадур призналась, что уже составила подобный план, который позволит им заполучить надежного информатора в самой гуще врагов. И она пустилась в объяснения. Король выслушал все, что она имела ему сказать, немного поразмыслил и согласно кивнул.

Вскоре Анри был приглашен на аудиенцию к Его Величеству, где ему была обещана награда, достаточно большая для того, чтобы он мог отказаться от намерения принять сан, если ему удастся выполнить опасную миссию для блага Франции. Согласен ли он стать шпионом в виргинской колонии?

Анри, пораженный до глубины души, поймал взгляд мадам, отвесил низкий поклон и заявил, что Его Величество может всецело располагать им. Он не имел ни малейшего представления о том, каким образом превратится в шпиона, но вознаграждение и впрямь обещало быть настолько щедрым, что Анри согласился бы отправиться куда угодно и выполнить любое задание.

Он узнал, что ему предстоит провести несколько месяцев в Вильямсбурге. Его будут сопровождать два друга его детства, Тьерри и Франсуа Шарбонне, сыновья кардинала, с которыми он вместе учился. Обоих впереди тоже ждало отнюдь не блестящее будущее, и перспектива щедрого вознаграждения и азартного приключения привлекала их ничуть не меньше Анри.

Всей троице предстояло путешествовать под чужой личиной. Анри должен был превратиться в синьора Валентино, учителя танцев; Тьерри – в синьора Теобальдо, камердинера Анри; а Франсуа, которого должны были на скорую руку обучить танцевальной музыке, ожидало превращение в синьора Франческо, музыканта-аккомпаниатора. Камердинер и музыкант. Подобные персонажи были придуманы мадам Помпадур. Она исходила из того, что учитель танцев способен быстро снискать расположение дам, а итальянское происхождение станет надежным прикрытием для его французского акцента. Благодаря обаянию и изысканным манерам перед Анри должны распахнуться все двери, так что он станет желанным гостем в гостиных влиятельных особ, где с легкостью будет пребывать в курсе всех последних колониальных сплетен. Затем он станет собирать сведения о состоянии местной милиции, равно как и о том, ожидается ли прибытие регулярных английских войск в колонию, дабы двинуться маршем к Огайо, кто будет ими командовать и стоит ли отправлять на север подкрепления из гарнизона Нового Орлеана.

Ему также нужно было предоставить сведения о полковнике Вашингтоне, которого следовало бы попросту сбросить со счетов, так как он не мог похвастать ни состоянием, ни высоким рождением. Но, очевидно, виргинцы судили молодых людей по своим собственным стандартам, о чем свидетельствовал тот факт, что имя полковника постоянно всплывало в разведывательных донесениях.

Ни один из троих молодых французов не имел во Франции ни имущественных, ни финансовых перспектив. Все они были побочными сыновьями без каких-либо надежд на будущее. Анри ожидала унылая карьера в деревенской церковной иерархии. Что до остальных, то в лучшем случае они могли рассчитывать на брак с какой-нибудь благородной девицей, обладающей скромным приданым, которая родит им законного наследника. Перспектива обзавестись законным наследником выглядела весьма заманчиво, поскольку должна была легализовать и укрепить их собственное двусмысленное положение в обществе. Вирджиния же сулила необыкновенное и захватывающее приключение, а вознаграждение по его окончании обещало достойные средства к существованию и подъем по карьерной лестнице. Посему они с легким сердцем отправились в Италию, где их должны были экипировать за казенный кошт, и уже предвкушали, как потратят заработанные деньги. Анри полагал, что вознаграждение позволит ему приобрести поместье со скромным загородным домом, где он сможет на досуге предаваться столь любимой им охоте, азартным играм и интрижкам с представительницами прекрасного пола.

Месяцем позже они отплыли в Вирджинию из Генуи, и каждый получил в свое распоряжение сундук с нарядами по последней моде и большой кошель с гинеями, изрядно похудевший, впрочем, после бурного месяца, проведенного в борделях и тавернах Генуи. В дороге они проверяли друг друга на владение знаниями, как то: имена членов королевской фамилии, названия садов и парков, погода, лучшие игорные дома и последние сплетни, – которые должны были подтвердить, что они действительно провели некоторое время в Лондоне. Легкомысленный Франсуа, которому пришлось изучать музыку, практиковался в воображаемых менуэтах, размашистым жестом выстукивая дробь на поручнях корабля, выразительно закатывая глаза и строя забавные рожи. Тьерри же с Анри разучивали танцевальные па на палубе, споря, чья очередь выступать в роли Гортензии, как они называли партнера-женщину, позаимствовав имя у одной из пассий Тьерри. Они рассуждали о том, нужно ли в Вирджинии постоянно носить на поясе шпагу, как это было принято в Англии. Они отпускали грубоватые шуточки насчет того, что шпага может запутаться в ногах Гортензии, и громко смеялись. Они затевали шуточные трехсторонние дуэли. Они были молоды и горели желанием поскорее разбогатеть.

То, что они окажутся совершенно одни среди врагов и что ближайшим укрытием для них может стать только французское поселение и гарнизон, расположенный далеко на запад от Луизианы, ничуть их не волновало. Пока, во всяком случае.

Но к октябрю приключение уже не казалось им таким заманчивым, как прежде. По сравнению с Францией колония выглядела грубым и застойным болотом, а ее обитатели отличались бескультурьем и хамскими манерами. Вирджиния успела до чертиков прискучить всем троим, а еще они устали строить из себя итальянцев. Поскольку, исходя из соображений безопасности, Тьерри и Франсуа должны были держаться в тени, как и подобает слугам учителя танцев, оба вели унылый и трезвый образ жизни. Хуже всего было то, что обоим приходилось избегать общества местных девиц, дабы не выдать себя в момент страсти.

– Гортензия! – грустно повторяли они.

Они тосковали по Франции и торопились вернуться в Луизиану. Тем временем на Именинном балу Анри произнес тост за здоровье короля Англии.

– Боже, храни короля! – воскликнул он и поздравил себя с тем, что план сработал.

Как и предсказывала мадам де Помпадур, Анри действительно оказался в нужном месте, чтобы подслушать виргинские сплетни, с чем он блестяще справился. В его присутствии люди вели себя на удивление неосторожно, и он сумел составить подробное досье на губернатора, равно как и подготовить отчет о планах Британии, наброски и карты региона, убедиться в общей некомпетентности виргинской милиции и скором прибытии британских войск. А вот отзывы о полковнике Вашингтоне в большинстве своем были благоприятными.

И сейчас для своего отчета Анри уточнял одну важную деталь: способен ли танцующий полковник Вашингтон вообще командовать чем-либо или же он просто очень высокий молодой человек, которому, судя по выражению его лица, жмут туфли. Затем до его слуха вновь донеслось имя Вашингтона, когда группа плантаторов проходила мимо, направляясь от карточного стола в столовую, дабы подкрепиться легкими закусками и промочить горло. Анри извинился, отошел от сплетничающих дам, осторожно промокнул лицо носовым платком и небрежной походкой последовал за мужчинами в столовую.

В столовой было еще жарче, чем в бальной зале. Здесь было не протолкаться среди раскрасневшихся мужчин, которые пожелали ненадолго оторваться от карточного стола и много пили, громко обмениваясь мнениями. Анри вновь промокнул лицо. Комната была залита сиянием множества свечей, укрепленных в светильниках на стенах. Серебряные канделябры освещали огромные столы, заставленные пирогами с дичью, запеченными крабами под острым соусом, черепаховым супом, виргинской ветчиной, сливками, сбитыми с вином и сахаром, фасонными пирожными с марципаном, печеньем, засахаренными фруктами и целой горой доставленных с побережья Карибского моря ананасов, которые занимали центральное место в окружении винограда, груш и персиков из дворцового сада. Анри умирал от голода и как раз направлялся к столу, когда чей-то громовой рев заставил его замереть на месте:

– Синьор Валентино!

Коренастый и краснолицый сквайр Фитцуильям отделился от группы мужчин, старавшихся перекричать общий гул, и нетвердой походкой пробирался сквозь толпу к Анри. Подойдя к учителю танцев, он по-приятельски хлопнул его по спине.

– Идемте, идемте, синьор! Выпивка и закуски ждут вас! Хоть ненадолго оставьте своих дам, да благословит их Господь!

Он поманил к себе раба в ливрее, державшего в руках поднос с высокими бокалами, и взял сразу два. Не обращая внимания на протесты Анри, он чуть ли не силой сунул ему в руку запотевший бокал и повлек за собой в шумный мужской кружок. Виргинцы были необыкновенно привязаны к своим дрянным крепким напиткам домашнего приготовления, которые вкусом напоминали жидкий огонь. Анри не испытывал желания идти к ним. Но он вспотел, и ему хотелось пить после бесконечных танцев на протяжении всего вечера. И потому Анри одним глотком осушил бокал, поперхнувшись неочищенным виски, вкус которого был едва приправлен ароматом какой-то травы. Напиток оставил во рту какой-то осадок, поначалу показавшийся ему песком. Постаравшись незаметно выплюнуть его в платок, он обнаружил, что это – грубый сахар.

– Вот это по-нашему! А ну-ка, теперь еще глоточек джулепа! Ха-ха! – Сквайр Фитцуильям поманил к себе еще одного раба с подносом.

Приятели сквайра рассмеялись и сошлись на том, что после общения с дамами мужчину всегда мучает жажда. Анри тщетно пытался отказаться, но в руку ему всунули очередной бокал, и ему пришлось присоединиться к группе мужчин. Плантаторы как раз обсуждали полковника Вашингтона. Чтобы скрыть тот факт, что он внимательно прислушивается к разговору, Анри поднес бокал к губам и совершил крайне неразумный поступок – вновь осушил его.

– Все, что удалось сделать Вашингтону, – это избавить мир от нескольких жалких французов. Чтоб они все убрались к дьяволу, вот что я вам скажу. Он недолго пробудет в опале. Старому Ферфаксу это не понравится.

От выпитого в голове у Анри зашумело. Он попытался вспомнить, какое отношение имеют Ферфаксы к полковнику Вашингтону. Ферфаксы были влиятельным и могущественным семейством. Лорд Ферфакс оставался единственным пэром Англии, живущим в Америке. Эксцентричный старик, которому принадлежали пять миллионов акров в виргинской колонии, не считая поместий в Англии. Так он что же, друг Вашингтона?

– Да, а еще говорят, что он предпочитает Вашингтона своему собственному племяннику, Джорджу Уильяму Ферфаксу.

– Он терпеть не может жену Джорджа Уильяма, Салли Кери. Называет ее «яловой коровой». Намерен не допустить, чтобы она стала следующей леди Ферфакс.

– Значит, полковник Вашингтон имеет влиятельного патрона в лице англойского… английского лорда? – осведомился Анри.

Мужчины дружно закивали в ответ. Лорд Ферфакс пользовался очень большим влиянием в Вирджинии, но тем не менее пока что не смог добиться для своего протеже патента на офицерский чин в британской регулярной армии. Тут дружный хор выразил всеобщее согласие относительно того, что вскоре губернатор успокоится и Вашингтон вновь окажется в фаворе. Ведь на балу-то он уже присутствует.

– Вашингтон клянется, что подаст в отставку, если ему не присвоят британский офицерский чин. Ему нужен красный мундир со всеми регалиями, и тут он прав, разумеется.

– Да, но я совсем не уверен, что он его получит, ведь Вашингтон – уроженец колонии, – с горечью заметил кто-то. – А они смотрят на нас с презрением.

– Динвидди не настолько глуп, чтобы потерять его. Дебри, простирающиеся от Голубого хребта до Огайо, он знает как свои пять пальцев. Он им нужен, если они намерены раз и навсегда избавиться от французских ублюдков.

К несчастью, за вторым джулепом последовал третий, пока Анри пытался разобраться во взаимоотношениях полковника Вашингтона с лордом Ферфаксом и колониальной администрацией. На сей раз он все-таки поперхнулся напитком, закашлялся и прижал ко рту носовой платок. Сквайр со всего маху заколошматил его по спине.

– А вон и полковник Вашингтон собственной персоной! Кажется, он решил приударить кое за кем, – многозначительно изрек он, когда высокий молодой человек прошел мимо них и подхватил с подноса два серебряных кубка со сливками, взбитыми с вином и сахаром.

Но тут к ним присоединился какой-то кряжистый краснолицый мужчина, и мистер Фитцуильям повернулся к нему, на ходу меняя тему:

– Ага, а вот и тот, кого мы ждали! Томас де Болден, наконец-то! Давай-ка покончим с этим, Томас. Где твои обещанные лотерейные билеты?

Краснолицый господин криво ухмыльнулся, когда его компаньоны дружно полезли за кошелями. Анри видел его за игорным столом и слышал, как его называли членом местного самоуправления. Насколько он сумел понять из отрывочных слухов, богатая супруга принесла ему в приданое недурную плантацию, расположенную в неделе езды верхом к югу, но сейчас Анри спрашивал себя, что это за женщина, которая смогла выйти замуж за столь неприятный экземпляр человеческой породы. От Томаса де Болдена, обладателя маленьких острых глазок, носа с красными прожилками и толстой влажной нижней губы, разило алкоголем, а неприятная ухмылка обнажала гнилые зубы. Невольно отступив на шаг, Анри задался вопросом, а правда ли, что, как он слышал, у виргинцев оттого плохие зубы, что они регулярно употребляют в пищу горячий хлеб.

Томас де Болден рыгнул и принялся раздавать лотерейные билеты мужчинам, которые наперебой совали ему деньги – фунты стерлингов и виргинские банкноты.

– Томас, дай-ка один билет и синьору. – И мужчины расхохотались, выталкивая вперед Анри.

Комната вдруг поплыла перед глазами Анри. Он пробормотал, что более всего на свете мечтал о том, чтобы приобрести лотерейный билет, и вновь промокнул потный лоб платком. От виски голова у него шла кругом.

– Так, так, синьор… Виргинские напитки оказались слишком крепкими для итальянского желудка? – злорадно ухмыльнулся Томас де Болден, но все-таки сунул руку в карман. – Хотел бы я иметь ваш чертов итальянский талант, чтобы делать деньги из воздуха. Всего один лотерейный билет, сэр? На один фунт можно купить сразу шесть. Наверняка вы можете себе позволить, учитывая, что все эти джентльмены, – он обвел рукой столпившихся вокруг плантаторов, – клянутся, будто ваш кошель распух от платы за уроки танцев?

Мужчины дружно закивали.

– Да, так оно и есть, – сказал кто-то. – Продай ему несколько штук за раз, Томас!

На мгновение Анри отвлекся от лотерейных билетов, стоивших непомерно дорого. Через открытые двери столовой он увидел, как полковник Вашингтон протягивает взбитые сливки девушке, которая немедленно обратила на себя его внимание. Девушка была более чем привлекательна, но еще не красавица, с интеллигентным лицом, тут же приковывавшим к себе взор, живыми глазами и маленьким аккуратным носиком, который она забавно морщила, разговаривая с полковником. Она выглядела стройной и элегантной в бледно-голубом, свободного покроя платье с кремовой юбкой; волосы у нее были уложены несколько выше, чем это принято в колонии, напудрены и украшены жемчугами. Анри, привыкший к элегантным туалетам дам в Версале, с первого же взгляда понял, что она была единственной красиво одетой женщиной в комнате, переполненной колониальными девушками крепкого телосложения в их дурно сидящих английских платьях.

Ему не давало покоя ощущение, что где-то он уже видел ее, хотя, если она англичанка, это было маловероятно. Да и невозможно помнить каждую виденную вами девушку, в самом-то деле. Бедный учитель танцев, не сводя глаз с полковника Вашингтона, девушки и взбитых сливок, которые она отправляла ложечкой в свой очаровательный ротик, пробормотал:

– Si![6] Окажите мне честь… полдюжины лотерейных билетов, будьте любезны. – Да, он наверняка знал ее и, несмотря на опьянение, ощутил укол тревоги, не сомневаясь, что в этом случае и она наверняка узнает его.

Рядом, дабы привлечь его внимание, откашлялся Томас де Болден. Спохватившись, Анри отвел глаза и принялся поспешно рыться в кошеле в поисках денег. Толстяк выхватил у него из рук соверен и протянул ему взамен шесть засаленных обрывков бумаги.

– Достойный приз, – заявил Томас де Болден, закрывая свой кошель. Окружающие вновь согласно закивали.

– Простите, но каков же приз? – поинтересовался Анри, высматривая поверх плеча собеседника девушку и полковника, которые куда-то исчезли.

Толстяк хитро прищурился:

– Моя черная красотка Венера. – Он выразительно поцеловал кончики пальцев, и остальные засмеялись, подталкивая друг друга локтями. – Четырнадцать лет, спелая малышка. Обещает стать хорошей матерью. Я сам заделал ей ребенка, чтобы быть уверенным в этом, а разыгрываю ее, потому что… Ну, вы меня понимаете. – С этими словами он указал на игорные столы в соседней комнате. – Тот, кто выиграет в лотерею, получает двух рабов. Выгодная сделка! Я лично доставлю девчонку победителю во время весенней сессии, если она благополучно разродится к тому времени, а если нет – тогда следующей осенью. – Он громко расхохотался, пересчитал деньги, рыгнул и, облизнув губы, повернулся к игорным столам.

У Анри отвисла челюсть.

Ошеломление, отразившееся у него на лице, сквайр Фитцуильям истолковал по-своему:

– Знаю-знаю, досадная штука эта игорная лихорадка. Сущее проклятие плантаторов. Де Болден к тому же удачно женился на богатой наследнице. Кстати, ему принадлежит один из самых больших пожалованных правительством земельных участков после Кустисов, Парков и Кинга Картера. Но он лишился большей его части, а также денег, которые принесла ему жена, серебра, ее драгоценностей, а потом и полевых рабов одного за другим, пока их не осталось так мало, что табак уже не окупается. Он заключает пари на все, до чего может дотянуться, и в конце концов проигрывает. Говорят, что он уже влез в долги у здешних ростовщиков, да и в Англии его задолженность продолжает расти. Ходят слухи, что уже совсем скоро одни только проценты по долгам окончательно разорят его и он угодит в долговую тюрьму.

Еще один мужчина покачал головой.

– Его лондонские агенты не ссудят ему ни пенни в счет будущего урожая. Мошенники, они жалуются на плохое качество и с каждым годом платят все меньше. Чума их всех забери!

А сквайр Фитцуильям объяснил, как Томасу де Болдену удается на шаг опережать своих кредиторов:

– Последние пятнадцать лет он держит молодых рабынь и зарабатывает на том, что осеменяет их, а потом продает потомство, когда его отлучают от груди.

Анри пришел в ужас:

– Он продает своих детей?

– Мой добрый сэр, они рабы! Вы же знаете, ребенок наследует матери – и дитя матери-рабыни остается рабом. Таков закон. Но это хорошо для нас, когда сама природа увеличивает нашу собственность. Он выставляет их на невольничий рынок, когда им исполняется четыре года – лучший возраст для обучения, – сообщил мистер Фитцуильям. – Я сам прикупил у него рабыню в минувшем году. Моим девочкам нужна новая горничная. Плюс они мулатки. Светлокожие рабыни прекрасно смотрятся в доме. Но Томас – похотливая скотина, он выжимает из своих племенных производителей все соки, так что ему пришлось перейти на тех, кого он сам и зачал. А вот у его жены нет детей, и она уже давно болеет. Говорят, она умирает, так что вскоре ему предстоит жениться во второй раз.

Несмотря на опьянение, Анри был потрясен услышанным. С собственными дочерями?..

– Кое-кто утверждает, что Анне де Болден помогают умереть, – негромко сказал еще один мужчина. – На горизонте появилась очередная наследница. Якобы его подопечная… – Он кивнул на спутницу полковника Вашингтона. – Недавно приехала из Англии.

– Очаровательная особа! В Вильямсбурге она недолго будет одна.

– Сирота, единственный ребенок. Король пожаловал ее отцу один из самых больших земельных участков в колонии, но он расположен слишком далеко к югу. В самой гуще индейских поселений. Неудачное место. Ходят слухи, будто девушка намерена поселиться там, но ее скальпируют раньше, чем она успеет обосноваться. Так далеко на юг разведчики еще не забирались. Похоже, эту задачу намерен взять на себя молодой полковник Вашингтон. Ха-ха-ха! Да ему просто нужна богатенькая жена, вот и все!

– Скорее уж старый лорд Ферфакс воспользуется случаем и сам женится на ней.

– Только не он! Ведь Ферфакс ненавидит женщин. Однажды его уже бросили – прямо у врат церкви, насколько я слышал. Помяните мое слово, она либо достанется Вашингтону, либо Томас приберет ее к рукам, когда умрет его жена.

Анри содрогнулся при мысли о том, какая судьба ждет женщину, оказавшуюся в полной власти такого человека, как Томас де Болден, особенно если она красавица. Ему вдруг стало казаться, что он извалялся в грязи, оттого что в кармане его жилета лежат засаленные клочки бумаги. Этот человек – настоящее чудовище.

– Значит, де Болдену стоит держать ушки на макушке. Полковник Вашингтон танцевал с нею уже пять раз.

– Если он женится на ней, то сможет забыть о своем пришедшем в упадок поместье на Потомаке. Тамошние земли решительно не годятся для выращивания табака…

Разговор перешел с Вашингтона на излюбленную тему в колонии – табак и беззаконие, творимое их лондонскими агентами, и мужчины принялись живо обсуждать падающие цены на товар.

Анри поклонился и оставил их одних. Нетвердой походкой он вернулся в бальную залу, к своим танцевальным обязанностям, и застонал в душе, сообразив, что подошла очередь миссис Фитцуильям, которая смотрела на него с надеждой во взоре и напряженным ожиданием.

А миссис Фитцуильям и впрямь была напряжена. Ей буквально было нечем дышать. На плантации она практически никогда не носила корсет, а сегодня вечером его пришлось затянуть особенно сильно, чтобы она смогла влезть в свое лучшее платье. Она едва переводила дыхание, когда синьор Валентино увлек ее в самый центр танцпола, где она торжествующе улыбнулась собравшимся в кружок дамам у стены. Анри же краем глаза наблюдал за тем, как полковник Вашингтон занимает свое место в конце шеренги для следующего танца. Партнершей полковника оказалась та самая девушка в голубом.

Захмелевший и проклинавший виргинцев, которые совокуплялись со своими рабынями, дочерями и наверняка с овцами, коровами и свиньями, с их дрянным виски и ненавистью к Франции, Анри испытывал безмерное раздражение ко всем присутствующим, что вскоре неизбежно проявилось и в танце. Отбросив всяческую осторожность, он принялся кружить бедную миссис Фитцуильям в собственной импровизированной плясовой. Надеясь, что ее хватит апоплексический удар, он сообщил партнерше, что они танцуют последнюю, самую модную итальянскую кадриль, придуманную в Венеции, которая теперь пользуется бешеной популярностью в высшем обществе всей Европы. Отбросив всякую осторожность и оставив свои манеры в столовой, стараясь лишь двигаться в такт музыке и в самых общих чертах соблюдать фигуры танца, он совершенно забылся, выделывая невероятные кренделя и широко размахивая над головой кружевным платочком.

– Как… как… как называется этот танец, синьор Валентино? – задыхаясь, пролепетала миссис Фитцуильям, стараясь из последних сил не отстать от своего партнера.

– Павлины, токующие весной, миледи, – лукаво усмехнулся он, кружась и кланяясь с таким задором, что фалды его сюртука взлетали выше головы. – Самец павлина стремится привлечь внимание самочки! Очаровать и ослепить ее, если хотите! Прошу вас, скажите, мне это удалось? Вы очарованы, cara signora?[7]

– Совер… совершенно… честное слово, совершенно очарована… – судорожно выдохнула миссис Фитцуильям. – А этот… танец… токующих павлинов… – едва справляясь с дыханием, вымолвила она, – популярен в Лондоне?

– Очень! Но его танцуют только в избранном кругу, синьора! – И синьор Валентино, одарив партнершу лукавой улыбкой, добавил: – В Сент-Джеймсе. Ради дня рождения короля мне пришлось ждать сегодняшнего вечера, чтобы станцевать его с единственной женщиной в Вильямсбурге, которая способна оценить его по достоинству! С вами, дорогая леди!

– Ах! – воскликнула весьма польщенная миссис Фитцуильям, надеясь при этом, что завязки ее корсета выдержат и не лопнут.

– Любимый танец принцессы Амелии! – провозгласил он и принялся импровизировать далее, отпрыгнув влево и дрыгнув ногой. После этого, когда пары поменялись местами, синьор Валентино совершил прыжок в правую сторону, вновь дрыгнул ногой и взмахнул платочком. Когда мужчины и женщины в кругу двинулись к новым партнерам, он, каким-то чудом ухитрившись не упасть, выпрямился и лицом к лицу оказался со своей следующей партнершей, той самой девушкой в голубом, с которой начинал танец полковник Вашингтон.

– Ты! – воскликнула она изумленно, не сбившись при этом с ритма. Будучи изрядно подшофе, Анри поначалу решил, что на нее произвела неизгладимое впечатление его манера танцевать. – Что ты здесь делаешь? – прошипела девушка, но, прежде чем Анри смог придумать убедительный ответ, она, кружась, шагнула влево, к новому партнеру.

Он пробормотал, что она, должно быть, обозналась.

Следующие па вынудили их вновь оказаться плечом к плечу, а потом и лицом к лицу.

– Объяснись, будь любезен! – воскликнула она. Ее карие глаза, искрящиеся весельем и выступившими от смеха слезами, в упор взглянули поверх веера прямо на него. – Ты устроил самое настоящее представление! Или ты сошел с ума? – В уголках ее глаз собрались морщинки, и она прикрылась веером, но плечи ее все равно содрогнулись от смеха.

Совершив изящный пируэт, она скользнула к мужчине с правой стороны от себя. Голова у Анри уже начала кружиться от всех его немыслимых прыжков и кривляний. Но тут она вернулась к нему, готовая обойти его по кругу. Сделав шассе у него за спиной, девушка опять уставилась на него поверх веера и прошипела ему на ухо:

– Павлины! Токующие! Особенно в таком цветастом сюртуке! Синьор Валентино. А ну-ка, скажите мне, когда самец павлина распускает хвост и начинает токовать? Жду не дождусь, чтобы услышать это собственными ушами!

А потом она исчезла за шеренгой мужчин и женщин. Даже Анри заметил ошеломление на лицах других танцоров, которые с неприкрытым изумлением воззрились на него.

К счастью, музыканты перестали играть, и Анри передал миссис Фитцуильям, лицо которой цветом напоминало пареную репу, с рук на руки ее подругам. Она повалилась на стул, судорожно переводя дыхание и обмахиваясь веером, а его взяла в осаду стая ее коренастых дочек, горящих нетерпением узнать как можно больше о любимом танце принцессы Амелии. Анри, бормоча извинения и кланяясь, сумел вырваться на свободу, умоляя их не сердиться на него.

Вечер был в самом разгаре, музыканты заиграли веселую музыку, и молодежь вновь вскочила на ноги, спеша занять свои места. Виргинцы предпочитали английские контрдансы менуэту, и многие уже притопывали в такт и хлопали в ладоши. Он выскользнул из бальной залы как раз в тот момент, когда молодые люди принялись яростно кружить друг друга в танце. Анри же стал переходить из комнаты в комнату, нетвердо держась на ногах и высматривая девушку в голубом, но она как сквозь землю провалилась.

В конце концов он заметил ее сложную прическу поверх голов и принялся пробираться к ней сквозь толпу. Анри подошел к ней как раз вовремя, чтобы увидеть, как она приседает в прощальном реверансе перед губернатором и леди Рейчел с их двумя дочерями, младшая из которых, будучи всего четырнадцати лет от роду, порывисто обняла гостью и расцеловала ее. Леди Рейчел, прощаясь, протянула ей руку. Кем бы ни была эта девушка, она явно пользовалась всеобщей любовью. И вдруг, к ужасу Анри, рядом с ней появился Томас де Болден, громко откашлялся, прочищая горло, предложил ей руку и увел прочь. Ливрейные лакеи низко кланялись, когда они проходили мимо.

Анри поспешил наружу и увидел, как Томас подсаживает девушку в экипаж, на козлах которого сидел кучер-раб в какой-то непривычного вида шляпе, чрезвычайно походившей на птичью клетку. Зачем кому-то понадобилось надевать на голову кучера птичью клетку? Он протер глаза. Экипаж покачнулся и просел, когда внутрь забрался Томас де Болден и захлопнул за собой дверцу. Кучер с клеткой на голове щелкнул кнутом, и карета покатилась по подъездной аллее, оставив Анри смотреть ей вслед.

– Nom de Dieu![8] – прошептал он.

Из тени на свет факелов вышли двое мужчин. Одним из них был полковник Вашингтон, беседовавший о чем-то с помощником губернатора, но при этом не сводивший глаз с девушки, которую сопровождал Томас де Болден. Трое мужчин обменялись поклонами, и полковник вежливым жестом показал опьяневшему Анри, чтобы тот шел первым. Учитель танцев, покачиваясь, неуверенно поднялся по ступеням и вернулся во дворец.

Прозвучал громкий хлопок, и небо за их спинами расцвело мириадами праздничных огней фейерверка. Именинный бал завершился.

Глава одиннадцатая

После бала

В последующие дни Анри никак не мог вспомнить, кем была девушка, которая узнала его, и это невероятно раздражало его. Быть может, она приняла его за кого-то другого? Не выдаст ли она его? Он искал ее повсюду, но остерегался открыто расспрашивать о ней. Гости покидали Вильямсбург, и улицы были запружены отъезжающими каретами, фургонами для рабов и конными всадниками. Повсюду слышны были женские крики «Прощайте!», доносившиеся из экипажей и окон гостиных. Золотые осенние деньки внезапно сменились резким похолоданием, и по утрам бывало уже по-настоящему морозно. За какую-нибудь неделю сильный ветер оборвал с деревьев горящие багрянцем листья, и оставшиеся обитатели Вильямсбурга спешили укрыться от непогоды, чтобы провести время у жарких каминов. Улицы пропахли древесным дымом, и Вильямсбурга достигли известия о том, что жесткая конфронтация между Англией и Францией на границе северного Огайо переросла в настоящую войну.

В Вирджинии высадился полк регулярной британской армии под командованием генерала Брэддока, который взял под свой контроль разношерстную виргинскую милицию, отстранив от дел полковника Вашингтона, и возглавил экспедицию в Огайо. Вследствие начала военных действий положение Анри, и без того ненадежное, еще более ухудшилось. Ему стало известно, что помощник губернатора Динвидди, который в ночь бала разговаривал с полковником Вашингтоном, начал пристально следить за ним и задавать неприятные вопросы насчет камердинера и музыканта Анри.

Беспокойство его лишь усилилось, когда он узнал, что в горах расположенного к западу Голубого хребта выпал ранний снег. Они оказались заперты в Вильямсбурге до прибытия обещанных индейцев-проводников, которые и должны были отвести их во французский гарнизон на Миссисипи. Отчет Анри был готов. Едва ли можно было рассчитывать на поступление свежих новостей, и он вместе с Тьерри и Франсуа торопился доставить его по назначению, подняться на борт корабля в Новом Орлеане и отплыть домой за наградой. Но день проходил за днем, а проводников все не было.

Пока тянулось ожидание, Анри, Тьерри и Франсуа старались играть роль итальянцев, но опасная игра более не приносила им никакого удовлетворения. Анри наносил визиты дамам, очаровывал их своим поведением, пил чай и мадеру и выслушивал сплетни у камина. Он открыто упоминал о том, что намерен отбыть в Англию, как только позволит погода, намекая, что его-де срочно ожидают в Лондоне, где нужно подготовить молоденьких девушек к предстоящему сезону.

Было ли это игрой его воображения или же вильямсбургские дамы и впрямь заметно охладели к своему недавнему фавориту?

На улицах рябило в глазах от красных мундиров, и обитатели Вильямсбурга продолжали жаловаться на то, что британцы по-прежнему свысока посматривают на их местную милицию. Полковник Вашингтон имел опыт ведения боевых действий на фронтире, а генерал Брэддок таковым не обладал. Они азартно спорили о том, когда и как генерал Брэддок перейдет в наступление, чтобы преподать французам урок. По ночам Анри записывал все услышанное и, складывая воедино все известные ему факты и географические сведения, пришел к выводу, что генералу Брэддоку придется ждать весны, когда теплая погода вновь сделает горные перевалы проходимыми, чтобы перебросить своих людей в Огайо и начать наступление. Насколько мог судить Анри, исходя из рассуждений местных жителей, переброска большой армии со всеми многочисленными припасами через труднопроходимые горы представляла собой настолько невыполнимую задачу, что британской атаки на позиции французов следовало ожидать никак не раньше наступления весны. Тем временем недели складывались в месяцы, а обещанные проводники все не появлялись.

В середине декабря через Вильямсбург проследовал бродячий лудильщик на ветхой повозке, запряженной мулом, в которую была свалена оловянная и жестяная посуда, большей частью пребывающая в непригодном к употреблению состоянии. Он сумел разыскать Анри в его квартире и под видом продажи ему кривого канделябра выпросил у него монету, взамен сунув ему в ладонь засаленный клочок бумаги, после чего покинул Вильямсбург, громко сетуя на то, что честному человеку в этом городе не дают заработать ни гроша.

На грязном листке содержалось зашифрованное сообщение о том, что отряд индейцев и их толмач готовы забрать отчет Анри и доставить его в Луизиану. Не стесненные присутствием белых людей, непривычных к странствиям по дикой местности зимой, индейцы смогут двигаться быстрее. Анри же со своими спутниками должны дождаться весны в Вильямсбурге, после чего отплыть в Европу.

Анри пришел в ярость. Он прекрасно понимал, что должен доставить свой рапорт лично, в противном случае у него не останется никаких рычагов влияния, чтобы гарантировать их возврат домой.

Тем временем Тьерри и Франсуа в роли синьоров Теодоро и Франческо оказались на грани провала. Нынешнее прозябание им опостылело, обоим срочно нужна была Гортензия, и они пристрастились проводить вечера в тавернах. Спиртное развязало им язык, и они отпускали двусмысленные замечания в адрес британских солдат. А потом Тьерри завел интрижку с местной девушкой, официанткой, служившей в таверне своего отца. Однажды поздно ночью пьяный в дым Тьерри встал на улице под окном Нэнси и во весь голос затянул разухабистую французскую песенку. Мимо как раз проходили трое британских солдат. Обозвав всех французов непечатными словами, они избили Тьерри до потери сознания. На следующее утро Анри пришлось рассказывать всем, кто желал его выслушать, что любовь его камердинера к французским песенкам объясняется исключительной непристойностью французской лирики, но после этого случая отношение к троим итальянцам со стороны обитателей Вильямсбурга заметно изменилось. Опасность провала с последующим их разоблачением в качестве французов становилась все более вероятной. Им нужно было уносить ноги из Вильямсбурга. Причем как можно скорее.

К тому времени как Тьерри поправился настолько, что уже мог сесть на лошадь, Анри в ходе своих визитов постарался собрать побольше сведений о той местности, что лежала к западу от Вильямсбурга. Он даже ухитрился раздобыть указания о том, как добраться до Нового Орлеана, расположенного на юго-западе, в том месте, где невообразимо широкая Миссисипи впадала в Мексиканский залив. Насколько он сумел понять, туда вели два пути. Первый был известен как «западный маршрут», который проходил через обширный горный проход в Кентукки, где, как ему было сказано, он рано или поздно наткнется на Миссисипи, если только будет двигаться на запад достаточно долго. Но имелся и второй путь, которым обычно пользовались поселенцы и охотники, сплавляясь по рекам и идя по бизоньему следу через проходы в горных грядах поменьше, чтобы выйти на берег реки Тинасси на юго-западе. И вот эта самая Тинасси – или какая-нибудь другая река – текла на запад и впадала в Миссисипи. Гарнизон подле Нового Орлеана тоже стоял в форте на Миссисипи. О том, что касалось расстояния, Анри не удалось узнать ничего конкретного, кроме того, что оно было очень большим и что там повсюду свирепствуют индейцы. Анри довелось выслушать жуткие истории о творимых ими зверствах на границе, когда краснокожие нападали на английские поселения, поклявшись отомстить за убитых белыми сородичей, и вытирали слезы скальпами поселенцев.

Он понимал, что дорога будет опасной и трудной, но при этом не имел ни малейшего представления о том, удастся ли троим мужчинам целыми и невредимыми миновать территории, занятые индейцами, и убедить их в том, что они не намерены ни сражаться с ними, ни захватывать их земли. Указания о том, как добраться до Луизианы, выглядели неточными и расплывчатыми, а путь по бездорожью в самый разгар зимы был опасным сам по себе, но оставаться в Вильямсбурге было еще рискованнее. Кроме того, у Анри заканчивались деньги. Уроки танцев больше давать было некому, а снимаемое ими жилье стоило очень дорого.

На последние деньги Анри подкупил одного из рабов в таверне, чтобы тот приобрел для всей троицы грубую одежду, мушкеты, пули и порох, а также длинные охотничьи ножи. Они отправятся в путь под видом охотников. Анри заучил наизусть составленный им рапорт, а листы бумаги, на которых были сделаны записи, сжег, уничтожив все, что могло быть использовано в качестве улик в случае, если их схватят. Оставив свои изысканные наряды хозяину гостиницы в качестве платы за проживание, утром накануне Рождества, еще до рассвета, пока Вильямсбург крепко спал после разгульных ужинов на сочельник, они украли пять лошадей из конюшни – по одной для каждого из них и еще две в качестве вьючных. Поднявшись в седла, французы надвинули шляпы пониже и повели своих нагруженных вьючных лошадей в стылое, мрачное утро, направляясь на юг. С неба сыпал слабый снежок, и Анри надеялся, что он скроет их следы и, когда их отсутствие будет обнаружено, никто не догадается, в какую сторону они направились.

Уже за городом из-за дерева вдруг выскочил какой-то мужчина, размахивая мушкетом.

– Стойте!

Лошадь под Анри испуганно попятилась и встала на дыбы. Пока Анри пытался вытащить из ножен свой охотничий нож, у него с головы слетела шляпа. Он, не сдержавшись, выругался. Но тут мужчина опустил мушкет, и Анри узнал одного из тех несчастных, которые носили портшезы по Вильямсбургу.

– Идиот! Совсем спятил? – накинулся на него Анри, но все-таки полез в кошель и швырнул грабителю-оборванцу несколько мелких монет. – А теперь прочь с дороги!

Но тут из тени деревьев выскользнул какой-то мальчишка.

– Простите нас, ваша милость, – сказал он и бросился подбирать монеты, а потом и шляпу Анри. – Только не бейте отца, прошу вас. Мы слышали, как в таверне говорили о вас, уверяя, что никакие вы не итальянцы. Они говорили, что если арестуют вас и окажется, что вы французы, то они вас повесят. Поэтому отец и следил за вами, думая, что вы непременно уедете. Пожалуйста, не убивайте нас, ваша милость, а возьмите с собой. Наши хозяева очень жестокие, мой брат болен, и они избивают нас почем зря.

Рядом с ним возникла еще одна тень, поменьше, и тоже взмолилась жалобным голосом:

– Пожалуйста…

Несостоявшийся грабитель обнял обоих мальчишек за плечи, и все трое застыли у лошадей на пути, загораживая узкую дорогу.

– Мы не будем обузой, сэр, и готовы взяться за любую работу. Я могу подковать лошадей. Вам понадобится кузнец, куда бы вы ни направились. Возьмите нас с собой или убейте на месте. Наш кабальный договор – сущий ад, а если нас поймают, то нам вообще житья не станет. Я украл мушкет своего хозяина, и если вы не возьмете нас с собой, то сначала я убью мальчиков, а потом застрелюсь сам.

– Дети! Это невозможно, – сердито бросил Тьерри.

– Прошу вас, ваша милость, отец пытался остановить хозяина, когда тот начал избивать нас, – храбро заговорил тоненьким голоском младший из мальчишек, – но судьи назвали его бунтовщиком и увеличили наш срок до десяти лет. Это убьет сначала нас, а потом и отца. Пожалуйста, сэр. – Мальчик был очень худ, и зубы его выбивали дробь.

Анри яростно выругался, понимая, что перед ним встала неразрешимая дилемма. Он не мог оставить их здесь, чтобы они указали милиции, в какую сторону направились беглецы, но и просто взять и убить этих троих жалких представителей рода человеческого у него тоже не поднималась рука. Им придется взять этих несчастных с собой, пока он не сможет оставить их там, где они сами о себе позаботятся. Анри приказал мужчине сесть на одну из вьючных лошадей, а затем, наклонившись, подхватил младшего мальчишку и посадил на седло перед собой. После этого он распорядился, чтобы Франсуа посадил позади себя второго, и тот неохотно подчинился. Заметив, что малыш дрожит от холода, Анри укутал его полой своего плаща, и они двинулись дальше, слыша за собой гневные проклятья Тьерри.

Они ехали медленно, пригнув головы и пряча лица от пронизывающего ветра. Дорога была изрыта замерзшими колеями, отчего лошади ступали очень осторожно. Спустя десять дней тяжелого пути они угодили в снежную бурю и сбились с дороги. Вынужденные остановиться, путники попытались разбить лагерь, чтобы переждать плохую погоду, и даже сумели соорудить некое подобие укрытия и развести огонь, но неминуемо погибли бы от голода, если бы из снежной круговерти не вынырнули четверо индейцев чероки и гугенот-толмач с бегающими глазками. Пытаясь расспросить их о том, в какую сторону им следует идти, Анри узнал, что они направляются в Вильямсбург, чтобы забрать его рапорт.

Толмач пришел в бешенство и пожелал узнать, почему французы двинулись в путь самостоятельно, ведь это следовало сделать индейцам, которым посулили ружья и ром, если они доставят бумаги Анри по назначению. Тот в ответ гневно заявил, что никаких бумаг у него нет и что он вместе со своими двумя товарищами заучил рапорт наизусть, чтобы передать добытые сведения лично. А этот человек, который идет с ними, Руфус, он кузнец и нужен им для того, чтобы подковать лошадей. Двое же его сыновей были слугами.

Индейцы выслушали всю эту перепалку во враждебном молчании. Им никто и ничего не говорил насчет того, что они должны привести с собой кого-либо еще, кроме толмача. Но Анри пообещал, что командующий французским гарнизоном даст им в награду еще ружей и одеял сверх оговоренного, да присовокупит бочонок бренди за хлопоты. Толмач перевел эти посулы чероки, а после короткого разговора, в ходе которого воины выразили свое неудовольствие, пожал плечами и кисло сказал, что они согласны.

Индейцы заставили отряд Анри двигаться ускоренным маршем по занесенной снегом местности. Дорога запетляла меж горных склонов, поросших редкими деревьями, которые грозными силуэтами выделялись на фоне свинцового неба. Анри и его спутники оказались совершенно не приспособлены к жизни под открытым небом в такую погоду, когда приходилось ехать верхом в стужу и слякоть, в промокшей одежде, и ночевать на голой земле. Вскоре они заболели, у всех началась лихорадка, сопровождавшаяся кашлем. В висках стучало, все тело ломило, дышать было тяжело, а из-за воспаленного горла они не могли глотать. Однако Анри, которого била дрожь, пытался подбодрить Тьерри, скорчившегося в седле и заходящегося хриплым кашлем. Руфус, сжигаемый лихорадкой, закутал сыновей в одеяло и поддерживал их, чтобы они не свалились со спотыкающейся вьючной лошади. Низко нависшая над дорогой ветка выбила Франсуа из седла, а сил, чтобы подняться, у него уже не осталось. Анри приказал толмачу остановиться, заявив, что мертвые они не принесут никакой пользы ни французам, ни индейцам. Они должны сделать привал, согреться и набраться сил.

Индейцы, в свою очередь, потребовали бросить Франсуа и Драмхеллеров, заявив, что те слишком ослабли и все равно вскоре погибнут. Анри в глубине души полагал, что индейцы правы. Драмхеллеры и впрямь выглядели так, словно стояли одной ногой в могиле, но тем не менее отказался бросить их и Франсуа. Анри настаивал на том, что он, Франсуа и Тьерри запомнили разные сведения, которые лишь дополняют друг друга. Между толмачом и индейцами разгорелся очередной спор на смеси французского и языка чероки. Судя по всему, индейцы предлагали вырвать у них нужные сведения под пыткой, но ушлый толмач, рассчитывавший получить собственное вознаграждение от командующего гарнизоном, хотел сохранить им жизнь.

После продолжительных и жарких препирательств с толмачом, в ходе которых последний заявил, что живые бледнолицые принесут им больше ружей, нежели мертвые, чероки согласились устроить привал и разбить лагерь. Они принялись сооружать тесную хибарку без окон, именуемую «зимним домом». Весь отряд набился внутрь, люди прижались друг к другу, чтобы согреться, и укрылись шкурами бизонов, дрожа в лихорадке и задыхаясь в дыму костра. А погода снаружи оставалась неизменной: шел снег, подмораживало, потом наступала короткая оттепель, после которой вновь ударял мороз. День и ночь стали неразличимыми, превратившись в сплошной сгусток боли. Драмхеллеры и французы, сжигаемые лихорадкой, лежали внутри шалаша, потеряв счет времени. Они тупо жевали полоски твердого как камень сушеного мяса, сосали снег и кашляли, кашляли, кашляли.

Франсуа было хуже всех, щеки на его вытянувшемся исхудалом лице горели огнем, а кашель буквально разрывал грудь.

– Помоги мне, Анри, – снова и снова, задыхаясь, умолял он в темноте. – Матерь Божья, помоги мне сделать вдох! Грудь у меня горит, как в огне!

Но Анри и сам был слишком болен и потому мог лишь обнять Франсуа, когда того начинала бить дрожь и он заходился в очередном приступе удушливого кашля. Как-то утром Анри почувствовал, что рука его намокла, и в свете костра разглядел, что губы и подбородок Франсуа перепачканы темной кровью.

Франсуа с безумным блеском в глазах стал бессвязно выкрикивать, что снаружи их караулит сама Смерть, пытаясь пробраться внутрь через узкое отверстие, занавешенное шкурой.

– Смотрите, Смерть уже здесь! – в ужасе крикнул он, тыча дрожащим пальцем в хлопающую на ветру шкуру.

Анри в ответ пробормотал, что это всего лишь ветер, но Франсуа бессильно расплакался и стал умолять их не впускать Смерть. В промежутках между приступами горячечного бреда и тревожного сна Франсуа успокаивался, ему казалось, будто он вновь стал мальчишкой и вернулся во Францию. Чтобы подбодрить друга, Анри рассказывал ему о полях и лесах вокруг замка своего отца, где мальчишками они вместе проводили лето, поселившись в сторожке привратника. Он вспоминал, как жена сторожа сытно кормила их, цокая языком и сокрушаясь по поводу плачевного состояния их штанов и башмаков, и как сам сторож водил их по утрам на рыбалку, когда поля окутывал густой туман, а церковный колокол еще не созывал прихожан на заутреню. Затем они вместе вспоминали, как дикий кабан гонял охотничьих собак, как раненым гончим запихивали внутрь вывалившиеся потроха, а потом зашивали распоротые брюха суровыми нитками. И как позже они соревновались в том, кто первый затащит в постель какую-нибудь деревенскую девчонку.

– Да, – прошептал Франсуа. – Мы ведь еще приедем туда, верно, Анри? Ведь скоро наступит лето? И Гортензия…

– Конечно. Мы не должны забывать о Гортензии.

В последнюю ночь Анри держал друга за руку, то засыпая, то вновь проваливаясь в беспокойный сон, пока Тьерри умолял брата не умирать. Уже в самом конце Франсуа принялся твердить, что Анри – священник, и мольбы об отпущении грехов пробились в его сознание даже сквозь тяжелую дрему. Тьерри потряс его, чтобы разбудить.

– Ты должен…

В голове стоял туман, но Анри попытался вспомнить слова и наконец хрипло забормотал молитву:

– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти вся согрешения твоя. Властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Франсуа прошептал:

– Аминь. – Закрыл глаза и умер.

За ночь тело Франсуа остыло и закоченело. Анри, лежавший рядом, понимал, что они должны похоронить его, но земля замерзла, да и в любом случае они с Тьерри настолько ослабели, что не сумели бы вырыть могилу. Утром Анри с Тьерри, дрожа от холода и озноба, вылезли из-под буйволовых шкур и с величайшим трудом выволокли труп наружу. На большее у них просто не хватило сил. Ночью пришли дикие звери, и на следующее утро трупа рядом с шалашом уже не было.

То проваливаясь в горячечный сон, то вновь выныривая из него, Анри подслушал, как толмач и индейцы общаются на своей дикой смеси французского и языка чероки. Несмотря на свое состояние, он понимал достаточно, чтобы уловить общий смысл разговора: о следах и военных отрядах, о трусости бледнолицых, о стоимости скальпов мужчин, женщин и детей, об охоте, о повадках животных, змей, духов и оборотней, обитающих в здешних местах. А потом он опять забылся тревожным сном. В бреду к нему снова пришла та девушка из Вильямсбурга. «Кто ты?» – прошептал он. «Павлин!» – рассмеялась девушка и сделала пируэт, шурша юбками, которые превратились в павлиний хвост. А затем она растаяла в воздухе подобно колдунье из сказки.

Анри отдался на милость других снов: о грациозной мадам де Помпадур; об Италии и вкусе апельсинов; об изукрашенных позолотой дворцах, лошадях и охотничьих собаках; о своих редких визитах в замок отца с его изъеденными молью гобеленами, огромными каминами, в которых жарилась на вертелах оленина, с круглыми хлебами, сыром и бутылями вина, когда он сидел рядом с челядью, где все равно было тепло и где он мог есть до отвала, глядя, как его сводные братья ужинают по обе стороны от отца в дальнем конце комнаты. Он ощущал дразнящий аромат хорошо прожаренного мяса со специями, отпивал глоток грубого вина, чувствовал, как зубы его впиваются в сладкий пирог с фруктовой начинкой…

Но реальность, когда он очнулся, встретила его неприветливо. Вирджиния превратилась в настоящий ад с ее отвратительными и свирепыми обитателями, непроходимыми лесами, замерзшими реками, пронизывающим холодом и дымным привкусом мясного концентрата, жесткого, как подошва. А когда он вновь забылся сном, его опять навестила девушка из губернаторского дворца, чтобы и далее насмехаться над ним. «Ты совсем спятил! – проговорила она так ясно, словно сидела рядом. – Спятил, спятил, спятил». Вскоре она растаяла вдали, но смех ее продолжал звучать у него в ушах. Он пытался поймать ее, но всякий раз руки его ловили пустоту.

Глава двенадцатая

Неожиданная встреча

Молодость и крепкое здоровье все-таки взяли свое, и Анри начал поправляться, несмотря ни на что. Его мучила сильная слабость, но он понимал, что скорее жив, чем мертв. Теперь он должен набраться сил и помочь в этом Тьерри. Они пили горький чай, который индейцы заваривали из коры деревьев, и ели зерна кукурузы, размоченные в снегу и сваренные до жидкой кашицы, а тощие кролики, которых изредка ловили краснокожие, становились настоящим лакомством. Анри заставил себя встать на ноги и выйти наружу. К его удивлению, Руфус и мальчишки не умерли, хотя по виду походили на лежачие мешки костей. Он силой влил им в горло чай и вареную кукурузную кашу, после чего заставил сначала сесть, а потом и встать.

Наконец Анри надоело изображать сиделку и он заявил, что ему их жаль, но у него и так хватает забот, ибо нужно спасать и себя, и Тьерри. Он не несет за них никакой ответственности.

– Поправляйтесь или умирайте, – без обиняков сказал он.

Это заставило Руфуса выпить чай, а мальчиков – последовать примеру отца.

– Вы должны встать и немного пройтись, – скомандовал Анри.

Он попытался поднять настроение Тьерри, заявив, что они выжили и что теперь им остается лишь идти вперед до тех пор, пока они не достигнут Луизианы. А оттуда можно будет отправиться во Францию, и уже через несколько месяцев они станут обладателями обещанного вознаграждения.

Но Тьерри в ответ на его оптимистические заявления лишь простонал:

– Убирайся к дьяволу. – И закрыл глаза.

Анри не имел ни малейшего представления о том, как долго они провалялись в горячке и где находятся, за исключением того, что лагерь их был разбит на берегу какой-то замерзшей реки в Вирджинии, к западу от Вильямсбурга. Однажды утром его разбудил далекий шум бегущей воды. Лед растаял, и это могло означать только одно – наступала весна.

Крепкий организм, который помог ему справиться с болезнью, вновь проявил себя, когда к нему стали потихоньку возвращаться силы. Каждый день он отправлялся на прогулку, уходя от лагеря все дальше, отмечая приход весны и злясь на остальных, что они не хотят последовать его примеру. Погода за пределами шалаша изменилась, а горы на другом берегу реки начали зеленеть. Река вздулась от потоков талого снега, и вода с ревом мчалась по камням. С неба вовсю пригревало солнышко. Тьерри и Драмхеллеры зябко кутались в шкуры до полудня, пока солнце не поднималось в зенит, и только потом выползали наружу, чтобы погреться в его лучах.

У Анри не хватало терпения сидеть рядом с ними, и он повадился совершать прогулки вдоль берега, причем каждая последующая была чуточку длиннее предыдущей. При этом он прикидывал, сумеют ли они с Тьерри ускользнуть от своих охранников и самостоятельно добраться до Нового Орлеана. Один из многочисленных недостатков этого плана заключался в том, что индейцы присвоили себе мушкеты, которые беглецы прихватили с собой, уезжая из Вильямсбурга, и теперь из оружия у Анри оставался лишь охотничий нож.

Однажды утром Анри вышел из лагеря до рассвета, заявив толмачу, что отправляется на рыбалку. Его мучил голод, но на высушенные полоски мяса он уже смотреть не мог. Индейцы лишь равнодушно передернули плечами в ответ. Они не верили, что с одним ножом он сумеет поймать хоть что-нибудь. Он вернется. А если нет, то или погибнет, или его схватят.

Косые лучи восходящего солнца пробивались сквозь деревья, когда Анри по своим давешним следам зашагал вверх по реке, раздумывая, не миновали ли они по пути сюда плантацию, на которой были лошади. Если так, то они с Тьерри могут украсть лошадей, удрать от остальных и направиться на запад, ориентируясь по солнцу. Руфуса с его сыновьями придется бросить. Солнце понемногу начало припекать ему спину, и он подумал, что нужно быть настороже, чтобы не напороться на кугуара или змей, которые тоже могли вылезти погреться на солнышке, равно как и на индейцев. Солнце пригревало все сильнее, и он ускорил шаг, получая удовольствие от прогулки и прилива жизненных сил. В конце концов он вспотел и у него зачесалось тело. Ему показалось, будто под рубашкой у него что-то ползает. Вскоре он подошел к тому месту, где крутые склоны на другом берегу переходили в пологий спуск, а камни на его стороне образовали небольшую заводь.

Анри не сомневался, что даже родной отец не узнал бы его в этой короткой куртке и штанах из плохо обработанных оленьих шкур, которые он не снимал вот уже несколько месяцев. Ни дать ни взять завшивленный фермер-поселенец. Его давно нечесаные волосы свалялись в колтун, он отрастил бороду, а по коже и в волосах у него ползали вши. Недолго думая, он решил искупаться. Раздевшись догола, он вывернул одежду наизнанку и развесил ее на ветках поваленного дерева, чтобы она проветрилась, в надежде заодно избавиться и от насекомых, что кишели внутри. Затем, осторожно ступая по влажным камням, Анри отошел от берега. Когда он прыгнул в ледяную воду, у него перехватило дыхание.

Окунувшись с головой, он принялся растираться речным песком и делал это до тех пор, пока холод стал невыносимым. Стуча зубами, он выбрался на берег и потянулся, подставляя тело лучам солнца, чтобы обсохнуть, и вспоминая утонченного синьора Валентино, который брился каждое утро и благоухал нюхательным табаком с ароматом фиалок. Кое-как обсохнув, он уставился на провонявшую потом одежду, которую не снимал несколько месяцев, и содрогнулся. Надев шапку, он сильно встряхнул одежду и принялся выбивать ее об дерево, рассчитывая избавиться от последних паразитов, как вдруг услышал треск в подлеске на другом берегу – кто-то пробирался к воде через кустарник. Схватив одежду в охапку, Анри нырнул за скалу, не сомневаясь, что это индейцы. Он слышал рассказы толмача-гугенота о том, как индианки пытают захваченных пленников, сдирая с них кожу острыми раковинами или сжигая живьем. Индейцы согласились с ним и презрительно рассмеялись, заметив, что бледнолицые плачут при этом, как дети. Сами же индейцы под пытками никогда не выказывали ни страха, ни боли.

Его единственный шанс на спасение заключался в том, что они пройдут мимо, не заметив и не услышав его. Он затаил дыхание.

Внезапно в голову пришла мысль, что индейцы передвигаются совершенно бесшумно, значит, это, скорее всего, какое-нибудь животное, причем крупное, судя по треску сучьев. Пантера или кугуар идут к большой плоской скале на другом берегу? Или, хуже того, медведь, злой и голодный после зимней спячки, направляется к реке, чтобы половить рыбу? Или самый плохой вариант из всех возможных – медведица с медвежонком, которого она будет защищать до последнего? Из оружия у Анри был с собой только охотничий нож, и он понимал, что у него не хватит ни сил, ни умения, чтобы справиться с разъяренным зверем. Он прищурился, всматриваясь в то место, откуда доносился шум, и стал молиться про себя, чтобы это оказался олень, решивший напиться воды.

На другом берегу, в кустах, как раз напротив заводи, где купался Анри, появилась огромная косматая бурая туша, которая направилась к плоской скале, выступающей в реку. Поскольку убежище Анри оказалось достаточно близко, он подумал, что вскоре медведь учует его запах. Стиснув в руке нож, Анри принялся высматривать медвежонка. Он понимал, что от медведя ему не убежать, ибо эти животные были способны догнать скачущую лошадь и умели карабкаться на деревья, преследуя свою жертву. А потом у него вдруг отвисла челюсть. У огромного косматого животного оказалась человеческая голова, позади которой виднелась розовая шляпка, перевязанная широкими лентами.

И вот на яркий свет на другом берегу реки вышли две фигуры. Одна принадлежала рабыне-мулатке в коричневом платье. Она была беременна и несла в руках корзину. А за нею показалась стройная белая девушка в платье из цветастого муслина, нагруженная еще одной корзиной и стеганым одеялом. Широкополая розовая шляпа прикрывала ее лицо, но из-под нее выбивались каштановые кудри, рассыпавшиеся по плечам. Анри был истым французом и потому не мог не отметить, что шаль была индийской, причем очень хорошего качества.

– Эта плоская скала, что выступает в реку, выглядит сухой, Венера. Мы можем остановиться здесь, позавтракать и подождать, пока они не уйдут. Не волнуйся, они не следили за нами. Этим людям не терпится поскорее доставить Томаса в Вильямсбург. Не волнуйся, на этот раз он обойдется без тебя. А в следующий… Пока он наступит, я что-нибудь придумаю. – Обе опустили свою ношу на землю. Девушка в розовой шляпе развернула сложенное одеяло и расстелила его на скале, нагретой солнечными лучами.

Анри прищурился и неосторожно подался вперед, высунувшись из своего укрытия, чтобы рассмотреть их получше. Прислушиваясь к говорящей по-английски девушке, он понял, что слышал этот чистый и звонкий голос раньше.

Беременная рабыня со вздохом опустилась на колени.

– Может, они и уехали, как вы говорите, мисс Софи, но мне все равно страшно. Потому что когда-нибудь они вернутся и он увезет меня с ребенком и продаст. Масса всегда так делает, продает девушек-рабынь вместе с их детьми. Но иногда оставляет себе, а потом повторяет все сначала.

– Я знаю, Венера. Он злой человек. Если я придумаю, как забрать тебя с собой на мою плантацию, то сделаю это, клянусь тебе. А там я тебя освобожу.

– Я не знаю, что это такое – быть свободной, мисс Софи. И что я стану делать? Куда пойду? Ведь меня схватят и доставят обратно к масса. Я поеду с вами на вашу плантацию. Я могу остаться там и работать на вас. Хорошо работать, много. Сет тоже поедет, если вы возьмете его. – Венера вздохнула, открыла свою корзинку и принялась выкладывать на одеяло ветчину, хлеб, сыр, масло и куски нарезанного пирога. – Мисс Софи, я хочу есть.

Девушка в розовой шляпе уселась на одеяло, открыла свою корзинку и достала оттуда пачку бумаги и небольшую коробочку с красками и кисточками.

– Ешь, Венера, не стесняйся. Я пока немного порисую.

Она осторожно придавила коробку и стопку листов камнем, зачерпнула воду из реки в небольшой кувшин, а потом вздохнула и запрокинула голову, подставляя лицо солнечным лучам. На мгновение Анри вновь показалось, что это сон. Под экстравагантной шляпкой он разглядел похудевшее и ставшее еще печальнее личико, отпечатавшееся у него в памяти. Это была та самая таинственная незнакомка с губернаторского бала.

Окунув кисточку в воду, она взяла в руку лист бумаги и сказала:

– Я нарисую вон ту иву, что полощет свои ветви в воде, и большую скалу позади нее.

Анри с улыбкой выступил из своего укрытия.

София уставилась на мертвенно-бледного и худого, как скелет, бородатого мужчину с идиотской улыбкой на лице, совершенно голого, если не считать шапки, которой он прикрывал низ живота, с охапкой одежды и большим охотничьим ножом в руках. Она пронзительно вскрикнула. Коробочка с красками полетела в сторону, когда она вскочила на ноги, а рабыня выронила галету, которую жевала, и заверещала:

– Мисс Софи, нас сейчас убьют! Ох, мисс…

Анри поспешно вернул на место узел с одеждой, дабы сохранить максимум благопристойности, возможной в этих обстоятельствах. Продолжая сжимать в руке нож, он сорвал с головы шапку и поклонился девушке на другом берегу с таким изяществом, словно они прогуливались по парку в Версале. Он попытался придать себе все былое достоинство синьора Валентино, но обнаружил, что ему приходится орать во все горло, дабы перекричать вопли рабыни.

– Мои поздравления, мадам! Боюсь, я напугал вас. Прошу вас, скажите своей служанке, чтобы она не кричала так громко. Надеюсь, вы простите… мое дезабилье, я знаю, что едва ли одет так, как подобает одеваться в обществе дам, но я никак не ожидал встретить леди и ее горничную, которые пожелали устроить пикник в столь уединенном и опасном месте. Здесь повсюду бродят воинственные индейцы, кугуары и… э-э… медведи. Смертельно опасные рептилии. Позвольте дать вам совет: немедленно возвращайтесь домой… Но перед тем как вы сделаете это, не могли бы вы угостить меня несколькими крошками вашего завтрака? Признаюсь вам, я ужасно голоден. – Анри осторожно шагнул в реку, и Венера завопила еще громче.

– Венера, не кричи! Ты мешаешь мне целиться. – Девушка достала что-то из кошеля у нее на поясе и навела этот предмет на Анри. Она держала в руке маленький пистолет.

Анри замер как вкопанный.

– Быть может, где-нибудь поблизости обретается ваш опекун или… э-э… супруг, способный защитить вас? – Вода уже доходила ему до середины бедер. Он вдруг вспомнил о Томасе де Болдене. Неужели он каким-то образом оказался на плантации этого ненавистного человека? А что, если вдруг сейчас сюда явится сам де Болден, отправившийся на поиски девушки, и обнаружит его, стоящего голышом в реке в двух шагах от нее? Что, если супруга де Болдена умерла и девушка вышла за него замуж?

– Я еще не замужем, слава богу.

Столь бесстрастное замечание повергло Анри в недоумение.

– Неужели такая очаровательная леди, как вы… живое воплощение красоты… еще не замужем… э-э… и ваше сердце до сих пор свободно? – запинаясь, забормотал Анри, утеряв нить витиеватой пустопорожней болтовни, которую дамы в Вильямсбурге полагали последним веянием англо-итальянской моды. Он уже не чувствовал ног. Надо было срочно выбираться из воды, пока его мужское достоинство не пострадало необратимо.

Он переступил с ноги на ногу, чтобы разогнать по жилам кровь, самодовольно ухмыльнулся и предпринял новую попытку.

– Ваши чувства, дорогая мадам… э-э… свидетельствуют о вашей скромности… и… э-э… но со временем они могут уступить настойчивым домогательствам какого-либо мужчины, который окажется достоин столь дивного образчика женской добродетели… э-э… будем надеться, что ваши чувства не окажутся вовсе уж безнадежными и могут еще измениться… – Оказалось, что умение поддерживать светскую болтовню окончательно покинуло его, и потому он взмахнул рукой в стиле синьора Валентино и вновь поклонился.

Девушка прищурилась.

– Что за вздор вы несете! В жизни не слышала ничего глупее, – сказала она, опуская пистолет. – Значит, это вы. Синьор Валентино, которого еще совсем недавно видели в Вильямсбурге выделывающим кренделя, как пава – а не павлин – на горячих угольях, в золотой парче и кружевах, кои развевались у вас на шее и запястьях, – тут она сдавленно хихикнула самым неподобающим для леди образом, – словно перья у линяющего лебедя. Но ваш нынешний наряд выглядит… крайне необычно. – Она приставила ладонь козырьком ко лбу. – По-моему, на голове у вас целый енот. Должно быть, вам очень холодно стоять в воде по самые… самые… – Она вновь звонко рассмеялась.

– А! Да. Сейчас я все объясню. – Рукой с зажатым в ней ножом Анри вновь переместил узел с одеждой, мимоходом отметив, что на солнце от шапки из меха енота и впрямь исходит ужасающий запах. Но что тут можно объяснить?

Она оборвала его на полуслове:

– И, синьор, если только память мне не изменяет, вы мучитель моих детских лет, Анри де Марешаль. Вы разве не помните меня? Шамбор. А потом Версаль. Вы уговорили меня прокатиться на своем пони по зале с зеркалами, надеясь, что меня накажут. Но вместо этого я получила огромное удовольствие от скачки, а вот вас…

– Что? – опешил Анри, переступая с ноги на ногу. – Шамбор? По-моему, в Шамборе не было никаких английских девушек, за исключением разве что нескольких шлюх. Придворные дамы обыкновенно… и Версаль? Не припоминаю… О нет! А-а-а! Боже мой! Только не вы! – воскликнул он, и в его голосе прозвучало невыносимое страдание. Анри наконец вспомнил пятилетнюю девочку в дорогом, но рваном платье, босоногую, с грязным личиком, с мольбой глядевшую на него; отвратительную и гадкую девчонку, которая погубила его единственный шанс принять участие в королевской охоте. Уродливая маленькая обезьянка, как про себя называл он ее. Он до сих пор помнил, как ему хотелось придушить ее. – Мадемуазель Singe![9] Какой ужас! Наверное, сам дьявол прислал вас сюда!

– Значит, вы все-таки вспомнили меня!

Анри содрогнулся. Он бы предпочел забыть ее навсегда. Он ненавидел девчонку всей душой и приложил все усилия, чтобы превратить ее жизнь в ад. Без особого, впрочем, успеха.

В знак благодарности за услуги, оказанные ему отцом Анри при дворе, король пригласил его самого и его примерного сына Анри присоединиться на неделю к королевской охоте в лесу Шамбора, устроенной в честь английского посланника, виконта Графтона. Когда же отец Анри рассыпался в благодарностях за оказанную честь, но с сожалением заметил, что у де Марешалей имеются только рабочие лошади, которые решительно не годятся для подобного случая, Его Величество одним взмахом руки отмел его возражения, заявив, что и виконт, и Анри могут выбрать себе лошадей на королевской конюшне. Анри обожал охоту, да и приглашение принять участие в подобной забаве для двенадцатилетнего мальчишки было делом неслыханным. К тому же на чистокровном жеребце вместо его старенького пони. Он уже представлял, как мчится галопом по лесу под звуки рогов и лай собак. И когда они отправились ко двору в Шамбор, королевскому охотничьему замку в долине Луары, окруженному темными, непроходимыми лесами, кишащими дичью, Анри пребывал на седьмом небе от счастья.

Шамбор! От волнения он не мог заснуть, с нетерпением ожидая, когда закончатся приготовления к первому дню охоты. Они с отцом одевались при свече в предрассветных сумерках, когда отца Анри вдруг срочно вызвал к себе королевский камергер. Оставшись в гордом одиночестве, Анри не смог усидеть за завтраком. Он спустился во двор, где царила восхитительная суета – лаяли собаки, лошади нервно перебирали ногами, косясь на державших их под уздцы грумов, пылали факелы, перекликались рога, – и стал с нетерпением ожидать команды подняться в седло, мысленно поторапливая отца. Тот действительно вернулся, но лицо его было мрачным. Когда же Анри восторженно заявил ему, что навсегда запомнит этот день как самый лучший в своей жизни, отец прервал его, заявив, что он никуда не едет.

Анри, не веря своим ушам, уставился на него.

– Это невозможно, отец! Моя лошадь уже оседлана! Нет, нет!

Отец вздохнул и сказал:

– Не забывай, что ты всего лишь паж и при дворе находишься из милости Его Величества. И потому, что у него сложилось о тебе хорошее мнение, он велит тебе остаться, чтобы присмотреть за дочерью английского посланника. Это маленький дьяволенок в юбке, но мать ее умерла, и она стала для отца единственным светом в окошке. Говорят, лорд Графтон возит ее с собой повсюду, и королю только что доложили, что виконт настоял на том, чтобы взять девчонку с собой в Шамбор. Разумеется, король пришел в ярость: англичане начисто лишены благопристойности и чувства этикета, вообще любых цивилизованных представлений, но теперь ничего уже нельзя поделать. От ребенка же одни только неприятности, она постоянно убегает от своей няньки, слишком толстой, чтобы гоняться за нею. Лакеи много раз выуживали девчонку из фонтанов, грумы находили ее на конюшне под копытами любимого гунтера короля, где она так сильно испугала коня, что он едва не затоптал ее. А вчера, уже в Шамборе, эта девчонка из любви к щенкам пробралась на псарню и выпустила на волю ценный выводок, натасканный на оленей. Они разбежались по лесу и, не исключено, стали легкой добычей диких кабанов-секачей. Не мне рассказывать тебе о том, в какую ярость привела короля потеря этих собак, но он намерен любой ценой заключить договор, чтобы не дать втянуть Францию в очередную войну. Мы как раз подошли к очень деликатному моменту в переговорах. Знай, что, если с этой избалованной девчонкой что-нибудь случится, все усилия пойдут прахом. Его Величество заверил лорда Графтона, что его любимый и достойный всяческого доверия паж обеспечит ее безопасность.

Вот почему тебе придется остаться и присмотреть за ней, пока нас не будет. Позаботься о том, чтобы она не утонула, чтобы ее не затоптали лошади и чтобы она не провалилась в хлев, где ее могут сожрать свиньи. Короче говоря, ты не должен отходить от нее ни на шаг. Обеспечь ей безопасность, чего бы это ни стоило.

– Но, отец, как можно променять охоту на то, чтобы нянчиться с какой-то девчонкой, – запротестовал Анри, расстроенный до глубины души.

– Ш-ш, тише! А вот и мадемуазель София, – проговорил отец, когда к ним, переваливаясь с боку на бок, как утка, подошла нянька, чтобы передать с рук на руки свою подопечную. «Только бы избавиться от нее поскорее», – было написано у нее на лице.

– Мадемуазель, позвольте представить вам моего сына Анри. Ему выпала честь стать вашим другом и опекуном на то время, пока ваш папа будет охотиться.

София подмигнула Анри и улыбнулась. Анри же с ненавистью смотрел на нее сверху вниз. Она сунула свою липкую ладошку ему в руку, и Анри тут же отдернул ее.

Но вот из замка вышли король, английский посланник и их свита, и прозвучал сигнал садиться в седла. Зазвенела сбруя, и собаки натянули поводки. Охотникам, уже сидящим на конях, поднесли по глотку бренди, и загонщики первыми сорвались с места. Заревел рог, подающий сигнал к началу охоты.

Анри устремил страдальческий взор на отца. Но тот резко бросил:

– Анри, это знак королевского благоволения. Это очень важно для меня. И для тебя тоже! А теперь сделай все, что должен, чтобы с ребенком ничего не случилось до возвращения ее отца. – С этими словами отец Анри вскочил в седло и присоединился к свите короля.

Вновь заревели рога, и охотники направились к темному лесу, оставив Анри в отчаянии взирать им вослед. Чуть не плача от подобной несправедливости, он смотрел, как они скрылись из виду, пока звуки рогов и собачьего лая не стихли в чаще темного и такого манящего леса.

Он со злобой уставился на дрянную девчонку и по-французски сообщил ей, что она страшна, как мартышка. И звать ее он будет мисс Мартышка – Mademoiselle Singe. По-французски она не говорила и потому радостно улыбнулась ему. И хотя другого выбора, кроме как обеспечить ее безопасность, у него не было, он поклялся, что превратит ее жизнь в ад. Он будет обращаться с ней столь же сурово и безжалостно, как егеря обращаются со своими собаками. Разговаривать со своей подопечной по-английски Анри отказался наотрез и обращался к ней исключительно по-французски и с нескрываемой холодностью. Кипя от негодования, он принялся скармливать ей конфеты, тайком поплевав на них, и позволил ей прокатиться на своем пони, которого исподтишка ткнул острой палкой, чтобы тот пустился вскачь и взбрыкнул, сбросив ее на землю.

Но все его усилия пропали втуне. Как ни шпынял ее Анри, она продолжала смотреть на него с немым обожанием. Анри обнаружил, что заставить ее расплакаться практически невозможно.

И даже после того, как они вернулись из Шамбора в Версаль, где, как надеялся Анри, его избавят от обязанностей няньки, она продолжала тенью следовать за ним. Подобное поведение девчонки раздражало Анри до невозможности, но он не осмеливался выказать его на людях, поскольку сложившаяся ситуация изрядно забавляла мадам де Помпадур. Анри оставалось лишь стиснуть зубы и страстно желать скорейшего окончания миссии лорда Графтона. Он прилагал все усилия к тому, чтобы втравить девчонку в неприятности. Анри действительно усадил ее на своего пони и отправил скакать галопом по роскошной зеркальной зале Версаля, но, несмотря на поднявшийся гвалт, суматоху и разбитое стекло, она отнюдь не получила той трепки, на которую он рассчитывал. А вот ему самому изрядно досталось от взбешенного отца.

Когда же настал день отъезда в Англию, София вцепилась в него и требовательно осведомилась на вполне приличном французском, которым к этому времени овладела:

– Анри, когда я вырасту и стану такой же красивой леди, как мадам, ты приедешь в Англию, чтобы жениться на мне?

Мадам де Помпадур лишь рассмеялась да пощекотала девчонку под подбородком, а король улыбнулся и сказал:

– Думаю, Анри, ты не сможешь отказаться от столь выгодного союза. Это решено, не так ли? Я поздравляю тебя.

Презирая всех взрослых розно и совокупно, кипящий от негодования Анри вынужден был согласиться, демонстрируя любезность и хороший тон. Он ответил изящным поклоном опытного придворного и предложил девчонке руку, дабы сопроводить ее к ожидающему экипажу, словно она была принцессой по крови. К вящему негодованию Анри, София обвила его руками за шею и поцеловала. А ему безумно захотелось придушить ее. «Пожалуйста, пожалуйста, проваливай в свою Англию, отродье Сатаны», – жарко молился он про себя, когда дверца экипажа захлопнулась. София так далеко высунулась из окошка, чтобы помахать ему на прощание и послать воздушный поцелуй, что едва не вывалилась из кареты.

– Чтоб твой корабль затонул в Ла-Манше, – пробормотал Анри себе под нос и помахал в ответ.

Но здесь, в этой невероятной глуши, он, пожалуй, был даже рад видеть ее.

– Разумеется, mademoiselle Singe! Я восхищен нашей встречей. А теперь отвернитесь! – воскликнул Анри.

– Это еще зачем?

– Затем, что я иду к вам. Впрочем, можете смотреть, если хотите! – беззаботно заявил он. До сих пор ни одна женщина не жаловалась на подобное зрелище. Держа одежду над головой, он побрел через реку и сумел добраться до другого берега, не замочив ее. София целомудренно отвернулась, но при этом услышала, как ахнула Венера, и велела ей не смотреть на него.

– Моя дорогая mademoiselle Singe, позвольте мне объяснить то затруднительное положение, в котором я оказался, – начал он, поспешно натягивая на себя одежду и понимая, что шапка его стала вонять пуще прежнего. Но тут его внимание привлекла еда, по-прежнему разложенная на одеяле и совершенно нетронутая. – Ох, София, моя маленькая обезьянка, это и в самом деле ветчина? А это… пирог? Последние несколько месяцев я питался исключительно дубленой кожей и потому умираю с голоду!

София повернула голову и в упор взглянула на него:

– Мне следовало бы догадаться, что вам на самом деле нужно после этого вашего «я восхищен нашей встречей!». Называйте меня «достопочтенная София Графтон», будьте любезны! Полагаю, вы уже заметили, что я стала вполне взрослой. Вы можете обращаться ко мне «мисс Графтон», а не «София» и уж, конечно, никак не «мисс Обезьянка». И тогда, пожалуй, я позволю вам съесть кусочек…

– О да, вы уже совсем взрослая, вне всякого сомнения! Это я заметил сразу же. Мисс Граф… Софи, пожалуйста! – Анри упал на колени и набросился на галеты и ветчину.

– Нет, вы ничего не заметили. На балу вы даже не узнали меня!

– Я увидел перед собой элегантную мисс в прелестных жемчугах. Как я мог узнать в ней пятилетнего дьяволенка в грязных юбках? – парировал Анри с язвительностью, какую только позволял набитый рот.

Она улыбнулась, и в улыбке ее проскользнул намек на прежнее озорство.

– Вы обещали приехать в Англию, чтобы жениться на мне. Перед лицом самого короля. Но оказались обыкновенным обманщиком. Это так похоже на французов. Моя крестная мать полагала французов недостойным доверия народом, и она была права.

– М-м. Ветчина! Восхитительно. Пожалуй, я доем ее, если можно… Моя дорогая София, вам было пять лет. Король и мадам полагали вас ангелочком во плоти, но они жестоко ошибались. Вы были очень настойчивы, когда вам что-либо было нужно, вы привыкли добиваться своего и оставались совершенно избалованным и непослушным ребенком.

– Ничего подобного! Я обожала вас. Я делала все, что вы велели. Хотя вы были не очень-то добры ко мне и я часто набивала синяки и шишки. Но с вами мне было гораздо интереснее, чем с нянькой, ибо меня поджидали настоящие приключения. Знаете, после того как мы расстались, я ужасно скучала по нашему общению. Мне было так весело с вами. А потом я вдруг встречаю вас на балу у губернатора в Вильямсбурге, где вы кружитесь так, словно земля горит у вас под ногами, и прыгаете вокруг бедной миссис Фитцуильям, размахивая своим носовым платком, как будто хотите погасить огонь. – И она вновь звонко рассмеялась.

– Моей вины в случившемся нет. Какие-то джентльмены чуть ли не силой влили в меня адскую смесь под названием джулеп. Это был кошмар!

– Я заметила. – София еще раз хихикнула. – Но что заставило вас приехать в Вирджинию? Англия вот-вот начнет войну с Францией из-за каких-то территориальных споров в колониях. Хотя в Вильямсбурге все только и говорили, что об итальянском учителе танцев… Ага! Позвольте…

Анри передернул плечами, будучи не в силах ответить, поскольку рот его был занят хлебом с ветчиной. Но правдоподобное объяснение придумать он все-таки попытался.

– Весьма странно было встретить вас в Вильямсбурге, Софи, не говоря уже о здешней глуши. Но, полагаю, вашего отца перевели в Вирджинию? – спросил он, хотя и был озадачен тем, что при нем никто и не заикнулся о лорде Графтоне, пока он пребывал в Вильямсбурге, несмотря на то что очень внимательно прислушивался к обрывкам сплетен.

Покончив с ветчиной, хлебом и двумя персиками в бренди, он вновь запустил руку в корзинку.

Ее улыбка увяла.

– Ах, Анри, если бы вы только приехали в Англию и женились на мне. Поверьте, вы бы не пожалели об этом. В Англии у нас имеется очень большое поместье, а я единственная наследница отца. Хотя, должна признаться… в настоящий момент… с наследством в Англии возникли некоторые сложности.

– Вот как. Очень жаль.

– Да, но у меня есть собственность здесь, переписанная на меня. Плантация «Лесная чаща», часть моего приданого, на которую английские сложности не распространяются. Быть может, вы еще передумаете и женитесь на мне? – беспечно бросила София.

Анри перестал жевать и задумался над ее предложением. Лорд Графтон был важным человеком, занимавшим видное место среди английской аристократии, и весьма состоятельным. Если София была его единственной наследницей, то жениться на ней ради ее состояния в любом случае предпочтительнее нынешней его авантюры. Не то чтобы она выросла сущим страшилищем, нет, просто он, хоть и питал к ней отвращение, но все же, будучи истым французом, полностью отдавал себе отчет в том, что любить будущую супругу вовсе не обязательно. А учитывая, что она обладает завидным приданым… Интересно, если он сейчас попросит ее руки, заявив, что готов выполнить свое обещание, и помолвится с ней, даст ли лорд Графтон согласие на их брак? И пренебрежет ли тем фактом, что он, Анри, – француз? И воспользуется ли своим влиянием, чтобы вытащить жениха Софии из колонии и вернуть его во Францию? И станет ли помогать ему в этом фарсе София? Да и вообще, поймет ли она, что был именно фарс? И поверит ли ему лорд Графтон? В общем и целом, решил он, ответом на все эти вопросы станет решительное «нет».

– Кекс с цукатами и орехами? Какая прелесть! – воскликнул он.

София прищурилась.

– Я все еще не понимаю, что вы делали в Вильямсбурге, выдавая себя за итальянца… Нет, пожалуй, все-таки понимаю. Об этом говорил весь Вильямсбург: будет ли война с Францией и атакуют ли британские войска французов в Огайо. Вы занимались шпионажем, разумеется! И если бы вас заподозрили в этом, то, несомненно, повесили бы. Хотя, смею заметить, едва ли на виселице вы выглядели бы хуже, чем сейчас. Или, превратившись в труп, смердели бы сильнее. – Она сморщила носик и чихнула. – Ваша шапка – это просто… Фу!

Анри зашвырнул шапку в кусты.

– Для начала скажите мне, что вы делали на балу с этим cochon[10] плантатором? Говорят, что он женат, но, насколько я понимаю, его супруга должна вот-вот умереть, и он якобы подыскивает себе новую жену. Но… неужели вы сочли его привлекательным? А еще я не могу себе представить, что он нравится вашему отцу, – пробормотал Анри, принимаясь за кекс.

Она положила руку ему на плечо:

– Не ешьте так быстро, иначе вам станет плохо. Мой отец скончался в прошлом году, и я застряла в этом аду с Томасом де Болденом, который является моим опекуном. Вы должны помочь мне сбежать от него, и Венере тоже. Бедная Венера носит ребенка Томаса. А вы достаточно хитры и ловки, чтобы помочь нам.

Анри умудрился хмыкнуть с набитым ртом, что, очевидно, должно было означать либо удивление, вызванное тем, что София умудрилась угодить в столь отчаянное положение, либо же протест против предположения, что его изобретательность и смекалка помогут им и на этот раз.

– В самом деле? Какой кошмар! Вы должны рассказать мне все, – заявил он, доедая последние крошки кекса.

Глава тринадцатая

Рассказ Софии

– Томас сделал меня пленницей, и я опасаюсь за свою жизнь.

– Софи, вы наверняка преувеличиваете, не так ли? Насколько я помню, отец в вас души не чаял. И он никогда не назначил бы столь опасного типа вашим опекуном.

София вздохнула:

– Мой отец дружил с Томасом, когда они оба были еще мальчишками. Но потом Томас уехал в Вирджинию, чтобы составить себе состояние, и отец даже не подозревал о том, в кого он превратился. А со смертью моего отца все изменилось. Впрочем, зерна были посеяны раньше, когда отец ушел в отставку с королевской службы и король вознаградил его большим участком земли здесь, в Вирджинии.

Мой отец нанял агента, приехавшего сюда почти четыре года назад и уже имеющего опыт выращивания табака. Тот сообщил, что здесь можно выращивать лучший сорт, который принесет целое состояние, но для этого требуется расчистить землю, посеять урожай и построить дом. По совету стряпчих отец влез в долги под залог своего английского поместья, дабы получить средства, необходимые для вложения в табачную плантацию, названную «Лесной чащей».

После смерти папы я узнала, что он совершал займы вновь и вновь, причем под очень высокий процент, и в качестве обеспечения заложил нашу собственность в Англии в то самое время, когда она стала приносить все меньше дохода. Боюсь, что папа не обращал внимания на подобные вещи и при этом жил на широкую ногу. Он и представить себе не мог, что Графтоны должны экономить. Кроме того, он полагал, что табак решит все его проблемы. Я не знаю, чем это можно объяснить, но к моменту смерти моего отца ни одной партии табака так и не было отправлено нашим английским агентам, которые ждали их прибытия. Все это время из-за накапливающихся долгов поместье постепенно приходило в упадок. Папа никогда не заговаривал со мной о финансовых делах, а потом я была в трауре и ничего не знала об этом вплоть до минувшего лета, когда семейные поверенные сообщили мне, что от поместья Графтонов придется избавиться.

– Но почему просто не продать эту «Лесную чащу»?

– «Лесная чаща» стала частью моего приданого, и долг на нее не распространяется. Вот почему папа назначил Томаса моим опекуном. Он решил, что из всех его друзей именно Томас, благодаря тому, что живет здесь, сможет наставить меня во всех вопросах, имеющих касательство к плантации. Я приняла приглашение Томаса навестить его в Вирджинии, но цель моего приезда – вступить во владение «Лесной чащей», получить полный отчет от нашего агента, мистера Баркера, и сделать так, чтобы табак покрыл все долги по нашему поместью в Англии. Пока не стало слишком поздно.

– Вы табачный плантатор? – презрительно фыркнул Анри, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Женщина? К тому же знатная английская мисс?

София с вызовом тряхнула головой:

– А почему бы и нет? Я научусь. Я должна. Правда, до «Лесной чащи» все еще очень далеко, но, приняв приглашение Томаса, я одним выстрелом убила двух зайцев. Я сочла своим долгом нанести визит Анне де Болден, поскольку она тяжело больна. И, прибыв сюда из Вильямсбурга, проделала часть пути, отделяющего меня от плантации.

– И где же находится эта ваша «Лесная чаща»? – осведомился Анри.

– Где-то на юго-западе. Но я не знаю, как туда добраться. Когда я уезжала из Англии, денег у меня было совсем немного, и бóльшую их часть я потратила в Вильямсбурге. Едва ли я сумею добраться туда одна. – София жестом обвела реку и лес. – На балу я встретила полковника Вашингтона, который показался мне настоящим джентльменом, и я уже совсем было решила довериться ему и попросить его совета или помощи. Но потом я узнала вас, синьора Валентино, чье имя было у всех на устах, несмотря на ваш нелепый маскарад. И тогда я решила вместо него обратиться к вам. Мне пришлось бы выдумать какой-нибудь предлог, чтобы принять протекцию учителя танцев, и вы прекрасно понимаете, что подумали бы окружающие. Но прежде чем я успела предпринять хоть что-нибудь, Томас настоял, чтобы мы покинули бал, заявив, что на следующее утро нам нужно выехать на его плантацию пораньше.

Передать вам записку времени уже не было. Когда мы уезжали из Вильямсбурга, я то и дело оглядывалась назад: мне казалось, будто я упустила последний шанс на спасение. По мере продвижения это чувство лишь усугубилось. К моему облегчению, Томас ехал верхом и я осталась одна в неудобном экипаже. Женщины-негритянки следовали за нами в открытой повозке, причем некоторые из них явно были беременны. Мы провели в пути целую неделю. Плохие дороги, таверны, полные блох, и немногочисленные жалкие фермы. Тем не менее местность показалась мне достаточно красивой, и в конце пути я ожидала увидеть приятный гостеприимный дом с побеленными надворными постройками и аккуратными полями, похожими на те плантации, которые я посетила в окрестностях Вильямсбурга. Но мы свернули на заросшую подъездную дорожку и уперлись в запущенное здание, построенное частью из кирпича, частью из дерева. Позади него виднелись полуразвалившиеся сараи, за которыми тянулись поля, а вдалеке стеной стоял лес. Повсюду царила атмосфера запустения и уныния.

Моя спальня оказалась обставлена разнокалиберной мебелью, которая некогда была красивой, но постельное белье и портьеры выглядели истрепанными до дыр и грязными, подсвечники позеленели, а умывальник и кувшин треснули. Мыши бегали едва ли не у меня под ногами. Пыль забивала ноздри, и мне все время хотелось чихнуть. В качестве приглашенной гостьи я ожидала совсем не такого приема, но напомнила себе, что мадам де Болден очень больна.

Я сказала Томасу, что хочу быть полезной и готова помочь ему ухаживать за супругой, но он грубо отказался, заявив, что это его прямая обязанность как мужа. Он позволил мне ненадолго зайти в комнату Анны, и я разглядела лишь бледное лицо на подушке. Томас сказал, что она почти все время спит. Несмотря на то что о характере Томаса у меня сложилось неблагоприятное впечатление, я была тронута, заметив, как он заботится о своей бедной страдалице-жене и как настаивает на том, чтобы лично давать ей лекарство утром и вечером.

– В самом деле? – задумчиво протянул Анри, вспомнив сплетни, услышанные им в столовой губернаторского дворца о супруге Томаса де Болдена, и насторожился.

– Я стала тяготиться своим визитом и уже подумывала о том, как бы прервать его и отправиться в свой новый дом. В жилище же Томаса атмосфера стала гнетущей из-за грязи, молчания и болезни. Его домашние рабы ходили мрачными и угрюмыми, старательно уклоняясь от любой работы, если только не пригрозить им избиением. Я уговорила Венеру постирать занавески и постельное белье в обмен на теплую шаль и нижнюю юбку. У бедной девушки имелось лишь одно грубое платье, и она была рада заполучить что-либо из теплых вещей. Как правило, рабы Томаса натягивали на себя любое старье, лишь бы уберечься от холода.

Так проходили дни, и вскоре я поняла, что смогу уехать отсюда лишь с началом очередной сессии открытых судебных и парламентских слушаний. К тому времени я уже знала, что «Лесная чаща» лежит к юго-западу, а Томас поедет на северо-восток, к Вильямсбургу. Состояние Анны не претерпело никаких изменений, Томас не позволял мне нарушать ее отдых, а сам он неизменно отсутствовал с завтрака до ужина, что стало для меня настоящим благословением. Я сидела у камина в своей комнате и читала или шила, ожидая окончания зимы, чтобы уехать. Стряпчие вручили мне купчую на мою собственность и карту, на которой было обозначено ее местоположение, полагая, что я передам их Томасу на сохранение, но я, разумеется, не совершила подобной глупости. Поначалу я надеялась, что у Томаса окажутся соседи и кто-нибудь из них поможет мне, но мы находимся в такой глуши, что никаких соседей здесь нет и в помине. Даже местную милицию приходится собирать издалека, и, что вообще крайне необычно для Вирджинии, у нас не было других визитеров, кроме двух мужчин, прибывших с Томасом.

После Рождества наступила оттепель, и Томас заявил, что ему надо отлучиться по делам и что он будет отсутствовать две недели. Я вновь предложила ему взять на себя заботу об Анне. Он согласился, но при условии, что я стану давать ей лекарство. Все упиралось именно в ее лекарство. Он несколько раз повторил мне, сколько именно столовых ложек его следует разбавлять водой утром и вечером, когда ей подавали чай. Я пообещала ему в точности выполнять его указания. Есть же она – в тех случаях, когда вообще соглашалась принять пищу, – должна была только особую жидкую кашу, которую варила для нее кухарка.

– Софи, это лекарство… вы давали ей его? – резким голосом осведомился Анри.

– Я пыталась, но она отказалась принимать его. На следующее утро после отъезда Томаса я поднялась с подносом для чая в комнату Анны и отпустила рабыню, разжигавшую камин, сказав, что сама позабочусь о хозяйке.

Раздвинув занавески, я обнаружила, что спальня выглядит убогой и буквально утопает в грязи. Полог и постельное белье, некогда отличного набивного ситца, оказались еще грязнее и обтрепаннее, чем в моей спальне, одна ножка у кровати была сломана, а вместо нее подставлен бочонок. Больная посмотрела на поднос, а потом взглянула мне в глаза, когда я помогла ей сесть, подложив под спину подушки. Прижав исхудалую руку к моей щеке, она прошептала:

– Мисс Графтон, у вас доброе лицо. Не давайте мне пока лекарство. Позвольте мне сначала выпить чаю.

Я испугалась, не зная, что будет, если она пропустит прием лекарства, но выполнила ее просьбу. Она слабо улыбнулась и похлопала рукой по постели, предлагая мне присесть. Я помогла ей выпить капельку чая и съесть пару ложек каши, прежде чем она вновь откинулась на подушки. Она выглядела исхудавшей и хрупкой, но когда-то, несомненно, была настоящей красавицей.

Она попросила меня почитать ей вслух, заявив, что давно уже не имела удовольствия послушать свои любимые псалмы. Рядом с нею, на ночном столике, лежала Библия, и я стала читать ей, пока больная мелкими глотками потягивала чай, полагая, что вскоре она уснет. Но, подняв голову, я увидела, что сна у нее нет ни в одном глазу и что она пристально смотрит на огонь, потрескивающий в камине.

– Выпейте лекарство с тем чаем, что у вас еще остался, – сказала я и подняла склянку со снадобьем, но она отвела мою руку и прошептала:

– Нет! От него меня клонит в сон. Я все время сплю, а когда бодрствую, то становлюсь все слабее и слабее. За исключением вот этой жидкой каши, которую мне дают время от времени, я больше ничего не могу есть. Все время сплю. Томас… лекарство… он настаивает, что оно мне нужно… но…

Она выглядела бледной, болезненной и исхудавшей, ничуть не лучше любого попрошайки на улицах Лондона, но жидкая каша, которой чуть ли не силой кормил ее Томас, была бесцветной и отвратительной на вид. Мне показалось странным, что Томас не сумел обеспечить ей должный уход, но потом я решила, что это случилось только потому, что мужчины не понимают, как следует ухаживать за больными. Вспомнив, как ухаживала наша экономка за отцом, когда он болел, я стала готовить ей еду сама, принося молочные гренки, бульон и сладкий крем из яиц и молока, и ей стало лучше, хотя она по-прежнему отказывалась принимать свое лекарство.

По просьбе Анны я читала ей псалмы, а потом сидела со своей рабочей корзинкой, пока она спала. Когда же Анна просыпалась, мы разговаривали и она расспрашивала меня о том, кто я такая и как оказалась в Вирджинии. Я рассказывала ей о моем отце, о том, что в детстве он дружил с Томасом, о своей прежней беспечальной жизни в Англии, когда я не знала ни забот, ни хлопот. Анна любила и умела слушать. У меня сложилось впечатление, что она идет на поправку, и ее прогресс показался мне поистине удивительным.

– И вы надеялись, что Томас скажет вам за это «спасибо»? – хрипло рассмеялся Анри.

– Ну конечно! И потому я взяла на себя смелость заявить его старшему надсмотрщику, Макленду, что принимаю на себя обязанности хозяйки и что с этого момента домашние рабы – молодая горничная Венера, женщина средних лет по имени Саския, выполнявшая, судя по всему, обязанности экономки и кухарки, ее сын Кулли, прислуживавший за столом, и Сент-Питер, несчастный кучер, – останутся в доме и будут выполнять мои распоряжения. Но надсмотрщик, от которого разило спиртным, лишь ухмыльнулся в ответ и заявил: «Вы еще не хозяйка, и если я прикажу им отправиться в поле, то там они и будут работать». Но я напустила на себя высокомерный и неприступный вид и предостерегла его, что Томас непременно накажет его, если я пожалуюсь. Он поверил и угрюмо произнес, что я могу поступать так, как мне заблагорассудится.

Я испытала облегчение, когда у меня появилось хоть какое-то полезное занятие, и стала ухаживать за Анной, а домашние рабы были только рады избавиться от полевых работ. Я же велела им заняться уборкой, вымыть и натереть полы, выбить ковры, проветрить постельное белье и привести в порядок кладовую. Они принялись ворчать и даже выказали неповиновение, насколько у них достало смелости, но, вместо того чтобы пригрозить поркой, я пообещала им цыпленка на ужин и стакан рома, если все будет сделано хорошо. После этого они проявили куда больше усердия, и мне стало казаться, что если я помогу Анне выздороветь и приведу в порядок дом, то смогу с чистой совестью уехать отсюда в «Лесную чащу». К Анне же я мало-помалу прониклась искренней симпатией.

Однажды она захотела немного пройтись. Я позвала Венеру, чтобы та поддержала ее. Мы втроем прогулялись по коридору и обратно, но тут Анна рукой вдруг случайно коснулась живота Венеры, скрытого под бесформенным платьем, и догадалась, что та беременна. Она гневно пожелала узнать, уж не Томас ли отец ее ребенка. Венера перепугалась и кивнула: «Миссус, я не хотела, чтобы он это делал!»

В голосе Анны появились жесткие нотки, которых я не замечала раньше. «Шлюха! – вскрикнула она. – Ты нарочно соблазнила его! Вот как ты меня отблагодарила за то, что я оберегала тебя, когда ты была ребенком. В противном случае он бы к тебе и не прикоснулся. Следовало бы выпороть тебя до потери сознания. Оставь нас!»

Это было грубо, несправедливо и ужасно. И когда я помогала Анне улечься в постель, она, должно быть, прочла по моему лицу, что я об этом думаю, и проворчала, что рабыни – блудницы, все как одна, а мужчины – они и есть мужчины. Дескать, что с них возьмешь. Девушки сами виноваты, что забеременели от Томаса. Обычно он продавал детей еще до того, как им исполнялось шесть лет, и оставлял некоторых из них, если они были очень красивыми. Ей было мучительно видеть малышей, очень похожих на Томаса, и, будь на то ее воля, их бы продавали намного раньше. Однако мужья, как правило, не обращают внимания на чувства каких-то там жен. Сын Саскии, Кулли, был как раз из таких, но его не продали до сих пор только потому, что он хромал и не годился для работы в поле, и сейчас обучается прислуживать за столом. Домашние рабы-мулаты пользовались большим спросом, и Кулли может принести много денег, когда придет его время. Она говорила с обреченностью преданной жены, но в голосе ее не было и следа того негодования, которое должен испытывать добрый христианин. И это женщина, долгими часами слушавшая псалмы!

Видя, что я потрясена до глубины души, Анна лишь пожала плечами, заметив, что в Вирджинии так принято и что рабы являют собой ценную собственность, подобно хорошей лошади. Она привела с собой многих рабов в качестве приданого, включая четырехлетнюю Венеру, которую совсем недавно отняли от груди и разлучили с матерью. «А как еще мы могли бы содержать свои плантации, если бы не рабы? – вопрошала она. – Негры по природе своей свирепы, злонравны и рождены для того, чтобы служить белым хозяевам». Анна уверяла меня в том, что исполнила свой долг, обратив их в христианство, и пояснила, что они должны покорно нести свой крест служения, возложенный на них Господом. По воскресеньям она даже читала им Библию.

Ох, Анри, рабство превращает белых хозяев в чудовищ и лицемеров, извращающих христианские верования. Со стыдом должна признаться, что никогда всерьез не задумывалась об этом, по крайней мере, применительно к себе самой или «Лесной чаще». А еще я боюсь, что мистер Баркер купил рабов и для моей плантации. Я не желаю превратиться в одного из таких монстров и потому должна освободить их.

– Это делает вам честь, Софи, однако кто будет выращивать ваш табак? Вам предстоит нелегкий выбор.

– Но я не могу допустить, чтобы все оставалось по-прежнему. Моя крестная мать верила, что все, кто занимается работорговлей, попадут в ад. Признаться, я не понимала этого до тех пор, пока не попала в Вирджинию, – с горечью произнесла София.

– После того как вы столь заботливо ухаживали за Анной, выказал ли Томас вам свою благодарность? – спросил Анри. После сытного завтрака его неудержимо клонило в сон и он с трудом держался, чтобы и дальше обсуждать проблемы Софии. Он закрыл глаза.

– Сейчас я расскажу вам о его благодарности. На следующий день Томас прибыл вместе с двумя грубыми людьми, один из которых был явно болен. Томас кликнул Кулли и приказал ему отвести мужчин в спальню наверху, после чего прямиком отправился в комнату Анны. В бешенстве выскочив оттуда, он пожелал узнать, почему я ослушалась его приказа насчет лекарства. Я принялась уверять его, что жене его стало намного лучше именно оттого, что она перестала принимать его. Он побагровел от ярости, и я уже решила, что он или ударит меня, или с ним случится апоплексический удар. Затем он грязно выругался и заявил, что Анна сейчас же примет дозу, достаточно большую для того, чтобы компенсировать недостачу. Он вновь бегом поднялся к ней в комнату, и до меня донесся слабый вскрик, а потом все стихло. Когда же Томас вышел оттуда, то запер ее дверь и спрятал ключ в карман. После этого я Анну больше не видела.

От Саскии я узнала, что Томас очень много задолжал тем людям, которых привез домой. Рабы заподозрили, что это работорговцы, и испугались, что Томас намерен продать кого-либо из них, чтобы погасить долг. Но Саскию охватил настоящий ужас, поскольку она всегда страшилась того, что Кулли будет продан, и думала, что только хромота спасает его от подобной участи. Впрочем, их страхи оказались безосновательными, пусть и на время, потому что тому из мужчин, который был болен, стало намного хуже. Раз или два я приносила ему миску с кашей, жалея, что не могу отравить его, вместо того чтобы кормить с ложечки, но потом я сказала себе, что вопросы жизни и смерти следует оставить Господу. Глаза мужчины покраснели, он дрожал всем телом и жаловался на жар и боль в руках и ногах, что дало мне повод с удовлетворением заключить, что Господь наверняка заставил его страдать за все то зло, что он сеет вокруг. Второй же мужчина, оставшийся здоровым, зорко следил за Томасом, словно ястреб, и не отходил от него ни на шаг.

Кулли было сказано отнести еду больному, и, вернувшись, мальчик сообщил, что тот покрылся красными пятнами. Я испугалась, что это оспа, но Томас отмахнулся от моих страхов, заявив, что речь идет о кори, которой как раз болели дети его гостя, когда он уезжал от них. Но потом он пробормотал себе под нос, что лучше бы болезнь и впрямь оказалась оспой и тогда бы они умерли от нее.

Не знаю, что стало тому причиной – то ли Анна заразилась корью, то ли ее подорванное здоровье дало о себе знать, – но через две недели после возвращения Томаса она умерла. Ее похоронили сразу за фруктовым садом безо всяких церемоний и даже не позвали священника. Присутствовали лишь Томас да два раба, которые и выкопали могилу. Я держалась поодаль, а потом прочла заупокойную молитву на ее могиле.

Анри широко распахнул глаза.

– Софи, этот ваш Томас – настоящий убийца. Он отравил свою жену.

– Да, теперь и я так думаю. А когда я вернулась в свою комнату, то обнаружила, что кожаный мешочек с купчей и картой пропал. Я сразу поняла, что это Томас забрал его, и очень испугалась. И если раньше я только подумывала об отъезде, то теперь хочу уехать отсюда как можно скорее, но сначала я должна отыскать карту и какое-нибудь средство передвижения.

На той же неделе Томас вернулся в приподнятом расположении духа: несколько его рабынь родили детей. Обычно он пребывал в дурном и раздражительном настроении из-за двух своих визитеров, и я решила воспользоваться представившейся возможностью, пока он подкреплялся стаканчиком рома в своей захламленной берлоге, которую именовал библиотекой. Подойдя к дверям кабинета, я с коварным лицемерием поздравила его с увеличением числа рабов, а потом улыбнулась и добавила, что очень хочу взглянуть на свою собственность. «В этом нет нужды», – отозвался он и пояснил, что, дескать, я все равно не смогу унаследовать ее до тех пор, пока мне не сравняется двадцать один год. То есть ждать придется еще около года. Разве что, добавил он с кривой ухмылкой, я выйду замуж раньше. Болден признался, что купчая и прочие бумаги у него и что он самовольно забрал их из моей комнаты, дабы поместить в надежное место. «Надо сберечь их любой ценой, сами понимаете, – сказал Томас, – а здесь нам приходится постоянно помнить об опасности пожара. Черные дьяволы сожгут нас живьем, стоит мне хоть на минуту ослабить хватку».

Я вздохнула, прикинулась полной дурочкой и сделала большие глаза, вот такие. Анри, просыпайтесь же и слушайте. Я сказала, что попыталась прочесть бумаги сама, но они показались мне чересчур длинными. Кроме того, я решительно ничего не смогла понять из купчей, а карта так и вовсе стала для меня тайной за семью печатями. Интересно, где бы я могла научиться читать карты Вирджинии? Там все так сложно! Не мог бы он помочь мне разобраться?

Он посмеялся над моим невежеством. Красивой девушке, по его словам, решительно незачем забивать себе голову подобными вещами, пока рядом есть мужчина, который сможет помочь ей.

«Ах, Томас, я полагаю, вы достаточно умны, чтобы прочесть карту. Пожалуйста, покажите мне, где находится моя плантация, – с жеманной улыбкой попросила я. – Как можно до нее добраться? Это далеко?»

«Сейчас я покажу вам», – ответил он, угостился еще одним стаканчиком рома, подозвал меня к себе и открыл небольшой кожаный саквояж, набитый бумагами. Когда он вынул оттуда ту, что лежала сверху, я увидела, что это было его свидетельство о браке. Он задумчиво уставился на него, а потом улыбнулся и пробормотал, что это ему больше не нужно. Далее он заявил, что виргинской девушке в моем возрасте, должно быть, стыдно оставаться незамужней и что мне пора подыскать себе супруга. При этих словах он громко рассмеялся, словно счел их весьма удачной шуткой. Внутри саквояжа я заметила и свой кожаный мешочек. «А моя собственность расположена по соседству с вашей?» – осведомилась я. «Нет. Подойдите ближе, и я помогу вам найти ее на карте, – заявил он, с вожделением косясь на меня и раскладывая мои бумаги на столе. – А может, и мужа заодно».

Мне отчаянно нужны были те сведения, которые он мог дать мне, но прижиматься к нему было омерзительно, и потому я попыталась отвлечь внимание Томаса, а заодно и его руки от собственной персоны и начала нести всякую ерунду насчет того, как умны мужчины, если разбираются в таких делах! И хотя причин для тщеславия у Томаса было много меньше, чем у любого другого человека, он оказался настолько падок на лесть, что буквально раздулся от самодовольства и пустился в объяснения.

Он взял в руки несколько документов, которые назвал «жалованной грамотой». «Это дарственная грамота, выданная Его Величеством вашему отцу, в которой говорится, что он оказал неоценимые услуги короне и все такое прочее, – принялся объяснять Томас. – Не забивайте себе голову, читать все это вам совершенно ни к чему. А вот здесь речь идет о передаче правового титула и описание собственности. Да и этим тоже можете не забивать себе голову».

Он разгладил последний документ, большой лист толстого пергамента, усеянный какими-то непонятными линиями, выступами и значками. «А это карта. Ваша собственность находится вот здесь, в самой южной части колонии, и обозначена пунктирной линией и гербом Графтонов. А Вильямсбург находится здесь. – Томас указал на надпись „В-бург“ на другой стороне карты и повел пальцем на запад. – Мы же находимся вот здесь. Эта черная линия обозначает Флаванну, границу моей плантации на юге. М-м?» – Его палец скользнул к моему корсажу, и я постаралась отодвинуться, при этом не выпуская из виду карту. Дыхание его участилось, когда он повел грязным пальцем вдоль Флаванны и далее по маршруту с какими-то черными линиями, пока не уперся в герб Графтонов. Мне приходилось отбиваться от него, так что рассматривать карту особенно было некогда, но я все-таки сумела заметить какую-то реку Нью-Ривер, горную гряду и долину между Лягушачьей горой и горой Лягушонок.

Продолжая прикидываться дурочкой, я глупо захихикала и сказала, что Лягушачья гора – очень смешное название, а потом спросила: «А далеко до нее? Мне бы очень хотелось взглянуть на горы в виде лягушек!»

И тут мне вновь пришлось отстраниться от его руки, поскольку ему надоело указывать направление. Он вновь ткнул пальцем в карту, но, боюсь, я слушала его вполуха, потому что Томас жарко дышал мне в шею. По-моему, он показывал, где соединяются реки и пролегает сухопутный маршрут по бездорожью, на одном из участков которого расположен торговый пост. Через этот пост, именуемый факторией, на запад часто идут охотники и поселенцы. Я сказала, что, на мой взгляд, это совсем недалеко, а Томас ответил, что на лошади туда ехать несколько недель, заметив при этом, что он удивлен тому, что Его Величество пожаловал землю именно в этой части колонии. Он бы, дескать, ни за что в это не поверил, если бы своими глазами не видел жалованную грамоту и карту. Но потом Томас добавил, что сам он там не бывал, разумеется, поскольку индейцы частенько нападают на поселения в западной части колонии.

«О, так это опасно?» – спросила я.

«Понимаете, это самое сердце индейских владений. И корона стремилась удержать поселенцев от захвата принадлежащих индейцам земель в этой части страны. Но, полагаю, с краснокожими был заключен какой-то договор, если уж у вас есть дарственная. Англия всегда стремилась заключить соглашение с этими дикарями. А вот я говорю, что они могут убираться к дьяволу и что земля должна принадлежать тем, кто умеет извлекать из нее профит. Одно время я держал нескольких дикарей в качестве рабов, но их очень трудно заставить делать что-либо. В результате они умерли. Черными управлять куда легче, – продолжал разглагольствовать он, пытаясь навалиться на меня, и тогда я отступила на шаг, потому что более не могла выносить его зловонного дыхания. – Но вам достался огромный и лакомый кусочек земли, который стоит целое состояние!» Облизнув губы, он вновь с вожделением уставился на меня и продолжил: «Говорят, этот малый, Баркер, назвал его „Лесными дебрями“. Полагаю, там целая куча строевого леса. Англии нужен лес из Вирджинии. Он очень дорог. Жаль, что у меня его мало». – «Собственно говоря, моя плантация называется „Лесная чаща“. Ой, как же мне хочется увидеть ее собственными глазами!» – «Если бы вы будете хорошей девочкой, я отвезу вас туда. Полагаю, этому дому нужна женская рука, а?»

Он снова придвинулся ко мне, а я ускользнула от него. Впрочем, сколь бы он ни был мне отвратителен, я не осмеливалась дать ему решительный отпор. Попасть на свою плантацию я могла только с помощью Томаса, хотя подобная перспектива отнюдь не вызывала у меня особого восторга. Посему я прикинулась недотрогой и пискнула: «Ой, сэээээр!» Делая вид, что кокетничаю, я отстранилась от него. Томас громко расхохотался и отпустил меня.

На следующий день он зажал меня в углу и без обиняков сделал предложение. Дескать, если уж мне так хочется взглянуть на плантацию, то лучше сделать это в качестве его супруги, поэтому мы должны пожениться. Я возразила, заявив, что тело Анны еще не успело остыть в могиле. А он лишь ухмыльнулся в ответ и посоветовал мне подумать о собственной репутации. Теперь, когда Анна мертва, не думаю ли я, что мне предосудительно находиться с ним под одной крышей, оставаясь незамужней девушкой?

«А мы непременно поженимся, – продолжал Томас, – как только я вернусь с весенней сессии судебных и парламентских слушаний. Объявление о нашей помолвке и свадьбе я лично размещу в газете Вильямсбурга».

Я сделала вид, будто согласна, и стала умолять его взять меня с собой, чтобы мы могли обвенчаться в тамошней церкви, поскольку поблизости от плантации Томаса нет даже часовни. Сама же я, если бы только удалось добраться до Вильямсбурга, собиралась броситься к губернатору и рассказать ему обо всем. Но Томас, очевидно, полагая себя самым хитрым и умным, заявил мне в ответ, что в Вирджинии принято, чтобы девушки выходили замуж вдали от дома, а потому я должна буду остаться здесь, чтобы заняться приготовлениями к свадьбе. Он попытался было поцеловать меня, но я выскользнула из его объятий и убежала.

Тот человек, что прибыл больным, выздоровел, и я подслушала, как Томас сказал ему: «Можете поздравить меня, сэр. Я снова женюсь, и моя будущая супруга очень богата. Так что вы получите свои деньги».

Но затем корью заболел второй его гость. Первый же, по примеру своего друга, следил за Томасом, не выпуская из рук пистолет. День ото дня Томас злился все сильнее, пока не заявил наконец, что сегодня они втроем должны отбыть в Вильямсбург, хотя второй мужчина выглядел так, что краше в гроб кладут, и едва смог подняться в седло. Томас должен вернуться в следующем месяце со священником, чтобы тот обвенчал нас. Слава богу, что здесь оказались вы! Отвезите меня с Венерой на мою плантацию, прежде чем он вернется. Мы не отваживаемся уехать одни… Анри? Вы меня слушаете?

Глава четырнадцатая

Избавители

Анри с трудом разлепил веки.

– Софи… какая жуткая история! Но я ничем не могу помочь вам. Мы с моим спутником должны добраться до Нового Орлеана. Причем как можно скорее, а ведь мы и так изрядно задержались. Мой товарищ ждет меня ниже по течению с несколькими проводниками-индейцами и толмачом.

– Вы не можете оставить меня здесь одну после всего, что я рассказала вам, – с негодованием заявила София. – Вы не посмеете!

Анри очень устал, к тому же объелся. В довершение ко всему у него разболелся живот. Солнце уже скрывалось за деревьями, и в лагерь ему предстояло возвращаться в полной темноте. Дорога наверняка будет нелегкой и опасной. Но спорить он был явно не в настроении.

– Я вернусь за вами, как только… э-э… как только покончу со своими делами в Новом Орлеане. Клянусь.

– И сколько времени вам понадобится?

– Не очень долго, Софи, неделя, может быть, две. Во всяком случае, это произойдет до того, как Томас вернется из Вильямсбурга. Разумеется, я не позволю этому человеку жениться на вас. Даю вам слово, – пообещал он.

София вздохнула и с благодарностью взглянула на него. Анри всегда мог сказать, о чем думает женщина, и сейчас с облегчением понял, что она ему поверила. Правда, оттого что он лгал, ему было немного не по себе, но ведь он уже не в первый раз обманывал женщину. Ему часто приходится лгать им, бедняжкам.

– Ах, Анри! – выдохнула она. – Я знала, что могу положиться на вас! По крайней мере, я могу снабдить вас припасами в дорогу. У нас есть еда – окорока в коптильне и сухофрукты, оставшиеся с прошлой осени, а сыр я сделала сама. Нам не понадобится много времени, чтобы принести их. Томас со своими друзьями уехал, и потому я могу дать вам лошадь. Конюшня – единственное, о чем Томас заботится на плантации, поскольку он или выставляет своих лошадей на бега, или продает. Только с ними на плантации обращаются хорошо.

– Сыр? И лошадь? – Право слово, это было великодушно со стороны девушки, которую ему, увы, придется бросить на произвол судьбы. Вспомнив опостылевшее вяленое мясо, Анри подумал, что готов продать душу дьяволу за приличную еду, однако было уже очень поздно, ему нужно было возвращаться. – Это очень мило с вашей стороны, Софи, но мне пора…

– А еще, по-моему, у нас в кладовой лежит целый пирог с цукатами и орехами.

– Мне нужно спешить, – сказал он. Казалось, живот у него уже болел не настолько сильно. Он встал и протянул Софии руку, чтобы помочь ей встать.

Она улыбнулась и приняла ее.

– Ну конечно! Чем скорее вы уедете, тем быстрее вернетесь за мной. И за Венерой, разумеется.

– И за Венерой. – Нечего было и думать о том, чтобы он взял с собой беременную рабыню. Только этого еще не хватало! Он даже улыбнулся столь абсурдной мысли.

– Идем, Венера, – сказала София, подбирая коробочку с красками и стеганое одеяло.

Анри зашагал вслед за Софией и Венерой по заросшей тропинке, что вела от реки через лес. За деревьями вскоре показались расчищенные поля и обветшалый дом, окруженный надворными постройками. На поле трудились рабы, выкорчевывая из земли большой пень. На другом пне стоял надсмотрщик и наблюдал за ними, держа в руке кнут. На поясе у него висели пистолеты, а у ног стоял кувшин – такие обычно используются для домашнего приготовления горячительных напитков. Надсмотрщик сплюнул, сделал долгий глоток и поудобнее перехватил хлыст.

– Эй ты, Сет! – угрожающе крикнул он. – Копай глубже.

Огромный негр выпрямился во весь рост.

– Земля еще твердая, масса. – Но при этом он заработал своей мотыгой куда усерднее.

– И ты, Нотт, – прорычал надсмотрщик, обращаясь к еще одному рабу, который тоже распрямился и теперь потирал спину. – Не вздумай сачковать, иначе я дам тебе попробовать этого хлыста.

София протянула руку и остановила Анри, прежде чем они вышли из-за деревьев.

– Не показывайтесь ему на глаза. Это Макленд, главный надсмотрщик, – негромко проговорила она. – Он настоящее животное, злобное и жестокое. Это ведь он надел клетку на голову Сент-Питеру, а еще, подобно Томасу, охотится на негритянских женщин и девушек. Томасу нет никакого дела до того, от кого рождаются новые рабы, – сердито сказала она. – Про Макленда говорят, что, когда ему не удается заполучить себе рабыню, которая ему нравится, он готов удовлетвориться домашним животным. – Девушка содрогнулась от отвращения. – Он непредсказуем и опасен, особенно когда пьян. И он ненавидит Сета, все время подбивает Томаса продать его. Полагаю, он просто боится его.

За их спинами Венера прошипела нечто нечленораздельное, что можно было принять за выражение согласия или проклятие. Анри быстро обернулся и успел заметить, как в глазах Венеры вспыхнула ненависть. Но в следующий миг рабыня постаралась придать своему лицу непроницаемое выражение.

– Вон в том амбаре, – негромко заговорила София, – держат коров. И там же стоят фургоны. А рядом – конюшня. – Она показала на полуразрушенное здание, находившееся в центре грязного скотного двора, к которому приткнулся хлев. Какая-то рабыня неспешно брела от дома к утопающей в грязи постройке, напомнившей Анри курятник. – Помещения для рабов, – прошептала София. – У надсмотрщиков есть ключ, и на ночь они запирают их там, за исключением приглянувшихся им нескольких несчастных женщин. А Венеру я оставляю на ночь с собой, и мы подпираем дверь сундуком.

Макленд закричал что-то, глядя в сторону дома:

– Лейзер! Лейзер! А ну-ка, бегом сюда! У нас тут Сет хочет попробовать кнута, да и Нотт тоже. Если мы не посадим табак к возвращению де Болдена, он сократит нам жалованье.

– Нет, масса, мы работаем, – наперебой загомонили рабы.

Но тут из дома донесся крик, и на пороге показался молодой мужчина. Шляпа на голове у него сидела набекрень, он слепо шарил рукой в поисках свернутого хлыста, висевшего у него на поясе, и нетвердо стоял на ногах.

– Это второй надсмотрщик, Лейзер. Когда Томаса нет, они совершенно бесцеремонно обращаются с его ромом, после чего перед возвращением хозяина разбавляют напиток водой. Томас знает об этом, но, поскольку с рабами они обходятся жестоко, обеспечивая выполнение работы, он смотрит на их шалости сквозь пальцы, – сказала София.

Лейзер, конечно, был пьян, но вот он резко взмахнул рукой, и до них донесся громкий щелчок сыромятного кнута, за которым последовал крик боли Сета, который повалился на землю, закрывая руками голову. Вновь свистнул кнут, а потом еще раз, и еще. Лейзер свернул хлыст в кольцо. Поддернув штаны, он сильно ударил Сета пару раз ногой. Затем, обернувшись, стегнул хлыстом Нотта, после чего, пошатываясь, направился в дом. Загремели кандалы, и раб по имени Мешак, скованный, как теперь разглядел Анри, одной цепью с Сетом, помог тому подняться на ноги.

– Ох, Сет, – прошептала Венера. Анри обернулся, чтобы взглянуть на нее, и невольно отступил на шаг. Прищурившись, она смотрела на Лейзера. – Дьявол заберет его с собой в ад, где ему самое место. Он умрет страшной смертью. Я вижу, как это будет… – негромко проговорила рабыня. – Он откроет глаза и увидит, что за ним пришла Смерть, а за ее спиной стоит дьявол. Я знаю. Я все вижу.

– Тише, Венера, помолчи, – шепотом сказала София. – Скоро совсем уже стемнеет. Они запрут рабов и продолжат пьянствовать.

Солнце уже готово было скрыться за горизонтом, и надсмотрщики, щелкая хлыстами, начали сгонять рабов в их жалкую деревянную лачугу, напоминающую курятник. Гремели кандалы.

– Лезьте внутрь, да поживее! – рявкнул Макленд, с грохотом захлопнул дверь и, заперев ее, нетвердой походкой направился к дому.

София затолкала Анри в амбар.

– Я постараюсь вернуться так быстро, как только смогу. Дайте мне свои грязные обноски. Я их сожгу, а вам принесу что-нибудь из одежды Томаса.

– Но, Софи, в доме полно людей, как вы справитесь одна? – пробормотал Анри, быстро раздеваясь. Бедная Софи делала все, что в ее силах, дабы помочь ему, а он в ответ собирался бросить ее одну на растерзание убийце и двум жестоким скотам. Разумеется, его мучила совесть, но что он мог поделать?

– С помощью вот этого. – Она сунула руку в украшенный вышивкой мешочек с рабочими принадлежностями, который носила на поясе, и извлекла оттуда маленькое оружие великолепной работы. – Дамский карманный пистолет, – холодно произнесла она. – Мой отец приобрел его в Испании и привез домой в качестве забавной безделицы. Видите, здесь есть небольшой кинжал, который выдвигается вот с этого конца. Его можно смазать ядом из пузырька, закрепленного здесь. Это мавританское оружие. Просто прелесть, не правда ли?

Анри перестал раздеваться и замер.

– Он заряжен?

– Разумеется, заряжен! В чем вы едва не убедились сами, пока я не узнала вас. В противном случае он был бы бесполезен. В Вильямсбурге я приобрела некоторый запас пуль и пороха, после чего стала тренироваться, чтобы набить руку. При этом я постаралась сделать так, чтобы Макленд и Лейзер убедились, что я постоянно ношу его при себе. А теперь давайте остальные ваши вещи!

София и Венера удалились. Голый и продрогший до костей, Анри зарылся в сено, чтобы хоть немного согреться, пока не вернется София.

В сарае было темно, но сено оказалось теплым и мягким. Впервые за много месяцев ему стало по-настоящему удобно и комфортно. Он задремал. Ему снилось, что он вновь оказался во Франции и что девушка, лежащая рядом, зовет его… Он с улыбкой повернулся к ней, чтобы обнять, и тут услышал, как кто-то властно окликает его. Вздрогнув, он очнулся, не в силах сообразить со сна, где находится и почему его окружают какие-то незнакомые люди. Но потом он понял, что это всего лишь София, державшая в одной руке лампу, а в другой – узелок с одеждой.

– Ну наконец-то, Анри! Вы спали так крепко, что я испугалась, подумав, уж не умерли ли вы. Надевайте вот это, – распорядилась она.

Протирая глаза, Анри взял рубашку, которую она ему протягивала, а потом отвернулся, дабы соблюсти хотя бы видимость приличий, и принялся натягивать какие-то штаны.

– А я уже начал бояться, что вы забыли обо мне… Ааах! – Он блаженствовал, ощущая прикосновение чистой льняной материи и сукна к своему телу. Брюки Томаса оказались ему чересчур велики, но их наверняка можно будет подвязать найденной тут же веревкой.

– Который час? – осведомился он, пытаясь подпоясаться веревкой, как ремнем. – И еда… Вы не забыли пирог?

– Я никогда и ничего не забываю, – отрезала София. – Но сейчас уже десять часов. Позже, чем я планировала, и приготовления заняли куда больше времени, нежели я рассчитывала. А теперь идемте.

– Что? – Подпоясавшись, Анри повернулся и увидел, что София надела костюм для верховой езды. Стоявшая рядом Венера куталась в дорожную накидку. Позади нее сумрачными тенями высились Сет, Нотт и Мешак. Анри буквально кожей ощущал разлитые в воздухе возбуждение, страх и отчаяние.

– Какие приготовления? И почему вы одеты для охоты, Софи?

– Не для охоты, а для верховой езды. Потому что мы едем с вами.

– Что?

– Мы все едем в «Лесную чащу». Я забрала сундучок с документами из кабинета Томаса. Там есть карта, и мы будем ориентироваться по ней. Нет ничего легче.

– Это невозможно, Софи! Надсмотрщики бросятся за нами в погоню.

– О них я позаботилась. Я добавила в ром старое лекарство Анны, а бутылку оставила на видном месте в буфете. Полагаю, она спала все время, потому что в лекарстве содержались опиаты. Макленд и Лейзер выпили ее, и теперь бесчувственными валяются на полу в столовой. Мы с Венерой крепко связали их и отдали Мешаку, Сету и Нотту их сапоги, оружие и кнуты. Затем мы отперли помещение для рабов, и Нотт спилил с мужчин кандалы, а с головы Питера снял клетку. И теперь рабы свободны и могут идти, куда им вздумается.

– Вы едете со мной? – не веря своим ушам, вскричал Анри. – Вы освободили рабов Томаса? О чем вы только думали, ради всего святого? Макленд и Лейзер скоро освободятся от пут и приведут с собой милицию.

Но София осталась непреклонна.

– Сомневаюсь, что это случится так уж скоро. Мы очень хорошо связали Макленда и Лейзера. Но если им все-таки удастся освободиться, они будут думать, что это ром и собственная неосторожность позволили рабам связать их и сбежать. К тому времени мы будем уже далеко, так что в первую очередь они подумают о том, каким образом обезопасить себя от Томаса, а не о том, чтобы преследовать нас. К тому же они наверняка сочтут, что мы двинулись на юг, через индейские территории, ведь именно там и находится моя плантация. Макленд был совсем еще ребенком, когда его родителей скальпировали. Он куда больше боится индейцев, чем Томаса, а Лейзер не отважится преследовать нас в одиночку. Кроме того, у них нет оружия: я забрала из дома все, что нашлось, и раздала рабам, в том числе порох и пули. Правда, кое-что я приберегла для нас. К тому времени как Томас вернется – а это случится не раньше, чем через месяц, – надсмотрщики исчезнут. Он, конечно, предупредит местную милицию, но она здесь очень малочисленна, да и Анна жаловалась, что ополченцы ленивы и проявили себя самым худшим образом даже в лучшие времена.

Большинство рабов намерено отправиться во Флориду, к испанцам. Рабы из Чарльстона рассказывали об одном местечке в испанской Флориде, Форт-Мосее – или что-то в этом роде, – где они могут получить свободу, если примут католичество и согласятся служить в испанской армии. Они рассчитывают пройти через болото в восточной части колонии. Охотники за рабами едва ли отважатся преследовать их там, поскольку кое-кто из сбежавших рабов нашли себе жен и мужей среди индейцев. Кроме того, там водятся аллигаторы и змеи, а еще попадаются зыбучие пески, способные засосать человека с головой. Я надеюсь, что с рабами Томаса ничего не случится.

– Софи, это безумие!

Но София лишь покачала головой.

– Нет, ничуть! Я еще не закончила. Выслушайте меня до конца. Венере уже скоро рожать, столь трудная дорога ей не по силам, и поэтому она поедет со мной. Сет не бросит Венеру, Мешак приходится ему сводным братом, а Нотт – какой-то их родственник, кузен, по-моему. Остальные члены семьи были проданы в рабство, и потому они намерены держаться вместе. Свои драгоценности я оставила Томасу в уплату за то, что взяла с собой лошадей, фургоны и рабов, а также написала купчую, дабы подтвердить, что теперь они принадлежат мне. Один экземпляр я взяла с собой, а второй оставила на письменном столе Томаса, подделав его подпись на обеих. Так что все выглядит совершенно законно. Я пообещала освободить всех, как только у меня появится время дать вольную грамоту каждому, а если они пожелают остаться и работать на меня, то взамен получат по участку земли. Сет, Мешак и Нотт согласились.

Мужчины запрягли всех мулов в фургоны, и мы также забираем коров, овец и свиней, равно как и по одной лошади на каждого из нас. Остальные рабы разобрали оставшихся лошадей и скот, угнали их в лес, поскольку провести животных с собой через болота они не смогут. Мы разделили кукурузную муку и то, что нашлось в коптильне, а еще прихватили стеганые одеяла. Ниже по реке, по пути на мою плантацию, располагается фактория – она обозначена на карте, – и потому я взяла с собой кое-какую серебряную посуду, подсвечники и еще кое-что для обмена, на тот случай, если нам понадобятся припасы, прежде чем мы доберемся до моей собственности. Я подумала обо всем, а мои драгоценности стоят очень дорого, и их более чем достаточно в качестве платы. Идемте.

Анри, потеряв дар речи, уставился на нее.

– Вам не удалось обмануть меня, Анри. Ведь вы, пообещав помочь мне, не собирались возвращаться сюда. Да и на то, чтобы добраться до Нового Орлеана, а затем вернуться сюда, вам понадобились бы не недели, а месяцы, скорее всего. И если раньше мне просто не терпелось сбежать отсюда, то теперь мы никак не можем оставаться здесь. Нам придется идти по дикой и неизведанной территории, а ведь есть еще индейцы, и путь будет полон опасностей, так что вы должны позволить – и непременно позволите нам – присоединиться к вашему отряду. У вас есть проводники, а чем больше нас соберется, тем безопаснее будет для всех. Когда же мы доберемся до моей плантации, я компенсирую вам все неудобства, снабдив вас и ваших товарищей лошадьми и всем необходимым для того, чтобы вы достигли Луизианы.

Их ждали четыре оседланные лошади.

– Анри, вы, я, Мешак и Венера поедем верхом. Нотт и Сет поведут фургоны.

– Я отказываюсь возглавить… эту кавалькаду, эту… пышную процессию! – захлебываясь от негодования и брызгая слюной, выпалил Анри. – Беглецы. Фургоны… коровы. И не воображайте, что сможете увести за собой кого-либо в глушь подобно Моисею. Вы не Моисей, и далеко вам не уйти. Томас бросится за вами в погоню с милицией, рабов поймают, выпорют, повесят или живьем закопают в землю – и это будет на вашей совести, – а вас саму, несмотря на то что вы высокородная женщина, закуют в колодки, или посадят в тюрьму, или просто выпорют. Что до вашей «Лесной чащи», то ее конфискуют. Вы знаете, что здешние жители – сущие варвары, для них помочь беглецам – хуже, чем совершить убийство. Это невозможно. Я не стану помогать вам бежать. Вы понятия не имеете, насколько опасна здешняя глушь, дикие животные, индейцы… – Он умолк, потому что внезапно у него перехватило дыхание. София целилась в него из своего маленького пистолета.

– Если будет надо, я выстрелю в вас. В колено. И тогда вы не сможете уйти от нас. Кроме того, у вас может начаться заражение, и тогда ногу придется ампутировать. К счастью, я захватила с собой пилу. С одной ногой вам будет нелегко добраться до Луизианы. Говорю вам, Анри, мы все оказались в отчаянном положении, и мы уйдем отсюда нынче же ночью. И мы идем с вами! – София прищурилась, и пистолет в ее руке не дрожал.

Рабы у нее за спиной глухо зароптали.

– Связать его, мисс Софи? – Сет принялся разматывать веревку.

Анри прикинул свои шансы. Милиция вовсе не будет сидеть сложа руки; их вскоре догонят и схватят, и тогда он ничем не сможет помочь Софии и ее беглецам. И лучше не давать им повода связать его, чтобы можно было удрать, когда подвернется случай. Он пожал плечами и сдался.

– Как вам будет угодно, Софи. Я согласен. С нами зимовали несколько проводников-чероки. Когда мы доберемся до стоянки, то составим план и, быть может, уговорим одного из них отвести вас в «Лесную чащу».

Нотт помог Софии подняться в седло, а Сет подсадил нервничающую Венеру на широкую спину фермерской лошади и сказал:

– Не бойся. Конь крупный, но спокойный и неторопливый. Я сам выбрал его для тебя. Тебе ничего не грозит. Ударь его пятками, только несильно, чтобы заставить идти.

Сет с Ноттом сели каждый в повозку, запряженную парой мулов, а Мешак, вооружившись мушкетом, взобрался еще на одну фермерскую лошадь, чтобы подгонять стадо коров. Животные нервничали, словно и им не терпелось поскорее уйти отсюда. Мулы перебирали ногами и звенели сбруей, а коровы, привязанные к повозкам, негромко мычали и натягивали веревки. Лошади, даже тот флегматичный конь, на котором сидела Венера, встряхивали головами и тихонько ржали.

Горячий гунтер, оказавшийся под седлом у Софии, тряхнул головой и попятился, нервно прядая ушами.

– Да что с ними такое? – воскликнула София, направляя своего скакуна по кругу. – Ничего себе! Что их так напугало? Дикие звери?

– Вы чувствуете запах дыма? – принюхиваясь, произнес Анри.

– Должно быть, мы оставили дверь коптильни открытой, когда забирали оттуда окорока, и теперь там занялся пожар. Вот это да! – вскричала София.

И вдруг позади них из темноты донесся задыхающийся женский голос:

– Мисс София, мисс София! Подождите, мы идем с вами! После того как родится ребенок, Венере понадобится моя помощь. Мисс София, не бросайте нас!

– Саския? – воскликнула София, вглядываясь в темноту. – А я-то думала, что ты ушла вместе с остальными.

– Мы с мамой пойдем с вами! – прозвучал совсем еще детский голос.

– Остальные бросили нас. Они не захотели взять Кулли с собой, потому что он хромает. Они сказали, что он слишком молод, чтобы идти через болота, и что ему будет очень тяжело. Но и здесь мы оставаться не можем. Масса Томас вернется и скажет, что мы помогли другим сбежать, и продаст нас еще кому-нибудь, если не запорет до смерти, потому что не останется больше никого, кого можно было бы выпороть. Нет, здесь нам оставаться нельзя. Мисс Софи, пожалуйста!

Анри запротестовал, говоря, что это невозможно. Будь он проклят, если возьмет еще одну женщину с ребенком, но София пропустила его возражения мимо ушей.

– Конечно, Саския. Кулли, полезай к Сету. Венера, Саския сядет на коня позади тебя.

Мешак помог Саскии усесться за спиной Венеры, а Кулли вскарабкался на облучок фургона, и мулы потянули повозку вперед.

А вот Нотту пришлось чуть ли не всем телом повиснуть на уздечке своей упряжной лошади.

– Что ты творишь? – пожелал узнать он, обращаясь к ней. А та испуганно заржала, переполошив остальных животных. Мулы принялись вращать глазами и пронзительно заревели, лошади начали ржать, а коровы замычали и натянули веревки, которыми они были привязаны к фургонам. Между тем от дыма становилось трудно дышать.

Даже крестьянская лошадь Венеры и та попыталась отойти в сторонку.

– Сет! – закричала девушка.

Сет спрыгнул с облучка, схватил коня под уздцы и повел, успокаивая, по кругу.

– Что там происходит? – прорычал Анри.

Они обернулись, глядя на поместье. В окнах дома мелькал свет, и София ахнула:

– Это невозможно! Лейзер и Макленд никак не могли освободиться! Но им, наверное, это удалось, смотрите, они держат фонари…

Огонь, мерцавший в доме, стал ярче, подсвечивая и окна на верхних этажах. До слуха беглецов донеслись треск и звуки лопающегося стекла.

Пока они смотрели на здание, даже не сообразив впопыхах, что надсмотрщики просто не могли зажечь в каждой комнате по лампе, из-под крыши вырвался желтый язык пламени.

– Это не лампы! – вокликнул Анри. – Это пожар!

– Но ведь там остались надсмотрщики! – закричала София.

Огонь распространялся очень быстро. Вот изнутри дома донесся грохот, из окон и из-под крыши вылетели снопы искр, а в лицо дохнуло таким жаром, что все поспешно отвернулись.

– Идемте отсюда, пока кто-нибудь не увидел пожар, – сказал Анри и, потянув за уздечку мулов, впряженных в первый фургон, стал разворачивать их к реке. – Нам здесь больше нечего делать.

– Они оказались в западне! – не унималась София. – Надсмотрщики! Нет, нет! Они же сгорят заживо! – Но тут из-за резкого порыва ветра из нескольких окон выстрелили языки пламени, раздался звон лопающегося стекла, и во все стороны разлетелись колючие искры. Лошадь Софии испуганно заржала, взбрыкнула, ударив копытами коня позади себя, и встала на дыбы, отчаянно стараясь сбросить седока. София попыталась удержаться в седле, но лошадь лишь еще выше поднялась на задних ногах.

Анри оставил мулов и бросился к Софии. Ухватив уздечку, он изо всех сил потянул за нее, заставляя лошадь опустить голову.

– Идемте же! Это не дом, а какая-то пороховая бочка, раз занялся так быстро! – прокричал он и потянул гунтера к реке. Порыв ветра вновь осыпал их градом искр, а дом превратился в бушующий огненный ад. Животные, нервничая, пошли живее.

София отчаянно выкрикнула:

– Мы не можем бросить их умирать! Не можем! – Но Анри не слушал ее и не позволял ей остановиться; спасать надсмотрщиков никто не собирался.

Позади нее закашлялась Саския, когда их настигли клубы дыма.

– Это не вы, мисс Софи, – сказала она, – это Питер устроил поджог, и правильно сделал. Когда они надели ему клетку на голову, он поклялся, что убьет их, как только представится такая возможность. Они натворили много чего, всякие плохие вещи, о которых вы не знаете и даже не подозреваете. Это были злые люди, мисс Софи. Злые и жестокие. Пусть они сгорят, оставьте их дьяволу.

– Правильно! Пусть сгорят к дьяволу! – закричала Венера. – Так им и надо. Лучше бы и масса сгорел с ними заодно. Но он и так скоро умрет, я знаю. Я видела, как лицо его потемнело, стало совсем черным, вот как я, а потом он упал прямо на улице. Он уже мертвый. Выгорел изнутри. Дьявол придет за ним и заберет к себе, а я буду только рада.

Анри крепко держал коня Софии под уздцы, чтобы гунтер не понес и не умчался в темный лес, и четверть часа спустя они уже гнали остальную скотину по тропинке к реке. Здесь вся процессия наконец остановилась и они оглянулись. От дома к тому времени остался лишь пылающий остов, а теперь занялись помещения для рабов и сарай, в котором спал Анри. Все поместье должно было неминуемо выгореть дотла.

– Но это я связала их, – всхлипнула София, у которой начиналась истерика. – Если бы я не…

Анри остановил лошадей, подошел к Софии и хорошенько встряхнул ее.

– Софи, вы еще и опоили их. Но если бы вы не сделали этого, то ни вам самой, ни рабам не удалось бы сбежать. Вы не собирались убивать их, однако едва ли можете винить рабов за то, что они сделали это. А теперь мы должны поспешить, потому что кто-нибудь обязательно заметит пожар и поднимет тревогу. Река, – сказал Анри и потянул лошадь Софии за собой. – Тропа на другом берегу ведет в наш лагерь, и мы можем добраться туда к утру, если поторопим этих животных.

София уронила голову на грудь.

– Что я наделала… – едва слышно простонала она. Она живо представила себе, как пламя пожирает лежащих без сознания людей. За какие-то несколько мгновений она превратилась в убийцу. Она никогда не помышляла ни о чем подобном и была просто раздавлена случившимся, но сейчас ее лишь несло по течению. София чувствовала себя песчинкой в массе людей, животных и фургонов, вереницей двигающейся по тропе к реке. Анри по-прежнему вел ее лошадь под уздцы.

Оглянувшись на нее, он резко бросил:

– Софи, вы подвергли этих людей смертельной опасности и теперь несете ответственность за то, чтобы они добрались до вашей плантации. Слезы и дамская истерика – проявление слабости, чего ни вы, ни они не могут себе позволить. Подумайте лучше об этом, а не о надсмотрщиках. – С этими словами он отпустил уздечку ее коня.

София чувствовала себя так, как будто он отвесил ей хлесткую пощечину. Шмыгнув носом, несколько минут она ехала в полном молчании. Наконец, утерев рукавом слезы, она проворчала:

– Да, вы правы. – То, что поначалу представлялось ей захватывающим приключением, вдруг превратилось в нечто куда более серьезное и опасное. Чтобы не позволить страху захлестнуть себя с головой, она должна думать о том, как довести всех до своей плантации живыми и здоровыми, о чем только что говорил Анри. Еще несколько мгновений прошли в молчании, а потом София спросила: – Сколько человек насчитывает ваш отряд? Полагаю, чем больше нас будет, тем лучше.

– Со мной в Вирджинию прибыли двое французов, но один из них погиб этой зимой, когда мы отправились в Новый Орлеан. Другой остался в лагере. В Вильямсбурге к нам присоединился англичанин с двумя своими сыновьями – они были проданы в рабство, но сбежали. С нами идут двое проводников-чероки, которым не терпится поскорее избавиться от нас и вернуться на войну. И еще толмач.

– Разве индейцы воюют с кем-то? Вы полагаете, что на нас могут напасть?

– Не знаю. Я где-то слышал, что индейцы никогда не нападают в темноте, и надеюсь, что до утра нам ничего не грозит.

– Вы считаете, что это правда?

– Не знаю.

– Вот как… – София задумалась. Что ж, теперь у нее появился новый повод для беспокойства. Она вдруг поняла, что рассказы о нападениях индейцев на фронтире – это одно, а вот вероятность самой стать жертвой подобного нападения – совсем другое. Она со страхом огляделась по сторонам, отвлекшись на мгновение от мыслей о надсмотрщиках. Что таит в себе темный и мрачный лес вокруг?

– Вы говорили, что у вас есть карта, на которой отмечена ваша плантация. Она у вас с собой? – спросил он.

– Разумеется, Анри. За кого вы меня принимаете? Я захватила весь саквояж Томаса с документами.

Анри огляделся и застонал. Фургоны были перегружены всевозможным скарбом, громко скрипели и двигались очень медленно. Сидящие на облучках Сет и Нотт вооружились мушкетами и кнутами, отобранными у надсмотрщиков. Мешак где-то раздобыл старинное короткоствольное ружье с раструбом и замыкал тыл, погоняя коров. Анри возглавлял процессию.

– Софи, поезжайте позади меня, не зевайте и держите пистолет наготове.

Весенняя ночь принесла с собой прохладу. Возглавляемая Анри колонна медленно двигалась по тропе к реке. Над их головами, в ветвях деревьев, перемигивались звезды, а над горизонтом повисла весенняя луна, осветившая им путь, когда они вышли из леса, вот только тени при этом стали гуще. Тропа нырнула в тень, и колеса фургонов стали натыкаться на корни деревьев или застревать в промоинах, так что они то и дело останавливались, ожидая, пока Сет и Нотт отведут мулов назад и направят их в объезд или же срежут ветки, чтобы подложить их под колеса тяжелых повозок. Несколько раз вдалеке раздавался рык кугуара, и животные нервничали и пугались. Обоз двигался со скоростью коров, издавая такой шум, что Анри не сомневался – все окрестные индейцы уже знают об их приближении.

Из зарослей временами доносились едва слышные звуки – треск сучьев или легкий шорох прошлогодних листьев, словно кто-то крался за ними в темноте. Он попытался воззвать к голосу рассудка, чтобы отогнать ненужные страхи и убедить себя, что уж индейцы точно не производили бы ни малейшего шума.

Ехавшая позади него София тоже обратила внимание на странные звуки. Одну руку она держала на заряженном пистолете, а другой пыталась управлять лошадью. Животное то и дело шарахалось в сторону, пугаясь незнакомой местности и ночных звуков. Кулли заснул под грудой стеганых одеял, и только Мешак, Венера и Саския негромко разговаривали о чем-то в хвосте обоза, но вскоре, когда от реки начал подниматься предрассветный туман, замолчали и они. В серых сумерках окружающий мир обрел призрачные, кажущиеся нереальными очертания.

И Анри потерял ориентировку, будучи не в силах распознать какие-либо приметы на тропе, по которой шел только вчера. Должно быть, он поднялся куда выше по реке, чем предполагал, потому что, по его расчетам, они уже должны были подходить к лагерю. Он вертелся и ерзал в седле, пытаясь разглядеть знакомую местность.

Постепенно становилось светлее. Тишину нарушали лишь скрип да лязг повозок, редкое щелканье кнута Мешака, погоняющего коров, шум реки да крики птиц. Треск сучьев и шорох мертвых листьев в подлеске стихли. Кто бы ни преследовал их в ночной темноте, сейчас он исчез. Или затаился. Анри остановился и огляделся. Солнце уже взошло, и его косые лучи просачивались меж стволов деревьев. Казалось, вокруг царили мир и покой, но Анри ощущал, что это не так.

– В чем дело? – спросила София, останавливаясь рядом.

– Наш лагерь. Я уверен, что мы совсем близко. Я помню вот это. – Он указал на необычной формы валун, из-за которого в воду свешивалось дерево. – Но я не чувствую запаха дыма от костра.

Анри тронул каблуками бока своей лошади, посылая ее вперед. За следующим поворотом взору его предстала знакомая поляна, но лагеря на ней уже не было. Там, где раньше стоял зимний дом, теперь лежала лишь груда обгорелых обломков. Нигде не было видно ни проводников, ни лошадей – вообще никого. А потом он увидел чье-то тело, лежавшее на земле. Это был толмач – он лежал ничком, с раскроенным томагавком черепом, в луже крови и мозгов.

Но куда подевался Тьерри? Анри доводилось слышать жутковатые рассказы о голоде и жестоких избиениях от тех, кого взяли в плен, но кому удалось сбежать, и им еще повезло. Менее удачливых пленников пытали, сжигали заживо или медленно убивали, понемногу сдирая с них кожу остро заточенными раковинами.

К опушке подошли София вместе с остальными. Он крикнул им, чтобы они держали оружие наготове, поскольку лагерь подвергся нападению. Но тут из леса донесся слабый вскрик:

– Анри!

Он спешился и крикнул:

– Тьерри! Матерь Божья! Ты где? Где?

– Ici![11]

Анри бросился в лес и вскоре обнаружил Тьерри, который заполз под поваленное дерево и застрял, запутавшись ногой в корнях. Анри, Мешак и Нотт общими усилиями освободили ему ногу, и Анри вытащил Тьерри из укрытия. Тот выплюнул грязь и песок изо рта и прохрипел:

– Я уж думал, что ты бросил нас. Слава богу, ты вернулся, иначе бы я умер! Вчера, после твоего ухода, только я присел облегчиться за этим деревом, как из леса выскочили дьяволы. Они взяли в плен проводников, убили толмача, сожгли зимовку, забрали лошадей и ушли. Наверное, это были маскоги. Я едва успел заползти под дерево и все время думал, что они непременно найдут меня. Я молился лишь о том, чтобы они убили меня прежде, чем снимут скальп… Англичанин с сыновьями ушли из лагеря одновременно со мной… Я не знаю, что с ними сталось, пожалуй, их тоже убили или взяли в плен… – Тьерри мешком осел на землю, дрожа всем телом, как осиновый лист. – Будь проклята эта Вирджиния! – с чувством выдохнул он и в отчаянии обхватил голову руками.

– Анри! – окликнула его София. – Смотрите!

Первым из леса осторожно выполз Руфус, за которым последовали его исхудавшие мальчишки. Тоби был бледен как смерть, его била крупная дрожь, а лицо Джека исказилось в гримасе, как если бы он хотел заплакать, но не мог.

– Спокойно, ребята, – сказал Руфус, поднимаясь на ноги и обнимая сыновей за плечи. Он тоже дрожал всем телом, и голос его звучал надтреснуто и хрипло. – Мы в безопасности. Мы пошли… – кивнул он на деревья, – за белой косулей. Тоби и Джек увидели ее и побежали за ней в лес. И там мы услышали крики… А потом… – Он жестом показал на тело толмача. – Мы спрятались в кустах, не сомневаясь, что нас тоже найдут и убьют, но им были нужны только проводники и лошади… Мы лежали и смотрели. Они убили толмача… Быстро… – выдавил он, глядя прямо перед собой пустыми глазами. – Очень быстро. А он умолял их пощадить его… – И Руфус как подкошенный повалился на землю рядом с Тьерри.

– Анри, нам нужно сделать привал и дать отдых животным. Похоронить… его. – Голос у Софии дрогнул и сорвался, когда она кивнула на толмача.

Нотт помог ей спешиться, привязал лошадей и пустил их пастись. Анри приказал Мешаку и Руфусу охранять их. Мальчиков он отрядил подоить коров. Сет отвязал деревянное ведро и сказал:

– Ступайте, подоите коров. Возьми с собой брата, пока мы не закончим.

Джек взял за руку Тоби, который так и не пришел в себя, и повел его к коровам. Вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая лишь мычанием животных. Сет, Нотт и Анри выкопали могилу и похоронили толмача, а потом ненадолго застыли подле нее, пока Анри сбивчиво читал «Отче наш».

Посмотрев, как братья Драмхеллеры доят коров, София приказала Венере отдыхать, а Саскию попросила развести костер. Порывшись в одной из повозок, София вернулась с чайником, небольшой жестяной коробкой, серебряной ложкой и несколькими фарфоровыми чашками.

– Нам нужно позавтракать, – заявила она.

– Позавтракать? – переспросил Анри, не веря своим ушам.

– Все мы слишком устали, чтобы двигаться дальше. После того что здесь случилось, ваши друзья скорее мертвы, чем живы. По крайней мере, надо выпить чаю.

– Чаю? – взорвался Анри. – Здесь вам не fête champêtre![12] Военный отряд вернется. Или другой вместо него. Эти леса буквально кишат индейцами, воюющими друг с другом.

– Анри, оглядитесь вокруг! Мы оказались в самой глуши! Мы понятия не имеем, в какую сторону ушел военный отряд, и индейцы с равным успехом могут найти нас, уйдем мы или останемся на месте.

Анри заметил, что остальные согласны с Софией. Саския и Венера принялись решительно разводить костер и накалять камни, чтобы испечь на них кукурузные лепешки. Кулли, взяв котелок, похромал к реке, чтобы набрать воды, после чего подвесил его над огнем. Анри, приоткрыв от удивления рот, смотрел, как София открыла жестяную коробку и ложечкой насыпала в чайник чаю, залив его кипящей водой.

– Джек, ты не мог бы принести молока…

Отвернувшись, Анри удалился с гордым и независимым видом.

София разлила чай по чашкам и осушила свою. Затем она заварила чай еще раз и съела несколько лепешек, которые передала ей Саския. Покончив с едой, она поднялась на ноги, ополоснула и насухо вытерла чашки, аккуратно сложила все принадлежности обратно в корзинку и отнесла ее в повозку.

– А теперь давайте взглянем на карту, – окликнула она Анри, доставая ее из мешка.

Анри, все еще кипевший негодованием, подошел и развернул карту. Прижав галькой края, он принялся рассматривать ее. Она была грубо намалевана густой тушью, а в правом верхнем углу красовалось изображение компаса. Основными ориентирами служили кривые линии, протянувшиеся с севера на юг и обозначавшие, как решил Анри, горные гряды, а также несколько небрежно изображенных хижин с дымящимися трубами, раскиданными здесь и там. Кроме того, на карте присутствовали черные извилистые полоски, похожие на реки, с короткими усиками, отмечавшими, очевидно, ручьи и притоки.

– София, вы знаете, где мы находимся? – проворчал он, раздраженный чаепитием и тем, что ему приходится обращаться к ней за помощью, поскольку она была единственной, кто имел хоть какое-то представление о том, где они оказались.

София склонилась над картой.

– Судя по тому, что показывал мне Томас, мы, я думаю, находимся где-то здесь. – Она ткнула пальцем в жирную черную линию, бегущую с востока на запад. – Видите, река Джеймс начинается у побережья, а вот здесь написано «река Флав», то есть Джеймс переходит в Флаванну. Плантация Томаса расположена где-то вдоль этой реки, как бы она ни называлась. – Она провела по ней пальцем. – И дальше река течет на запад через горы. Вот эти изгибы должны обозначать горы, а между ними петляет извилистая линия реки, правильно? Затем река, очевидно, обрывается, но, насколько я помню, Томас говорил, что на карте не показан Бивер… как и проход Отто. Проход Отто – это место, где река протекает сквозь горную гряду и соединяется с другой рекой на этой стороне. Вот этой? Скорее всего. Идем по ней вниз и видим крошечное изображение хижины и надпись «Факт». Томас сказал, что это фактория, после которой надо идти вдоль реки до «Л. г.», что означает «Лягушачья гора», а «г. Ляг.» обозначает гору Лягушонок. Плантация же «Лесная чаща» находится вот здесь, в этой долине, – пояснила София, постукивая ногтем по гербу, обведенному пунктирной линией. – Хотя здесь и не написано «Лесная чаща», потому что она еще не имела названия в то время, когда рисовали эту карту. Собственно говоря, там и дом еще не был построен, но купчая крепость выдана на участок земли, обозначенный пунктирной линией с гербом Графтонов внутри. Река протекает прямо через нее. Похоже, до нее не слишком далеко. Отвести нас туда не займет у вас много времени, а потом я смогу дать вам лошадей и припасы.

– Сколько туда дней пути?

– По слова Томаса, примерно две недели, – отозвалась девушка.

Анри уже собрался было возразить, что не может потерять зря целых две недели, как вдруг заметил черную линию к югу от владений Софии, которая наверняка обозначала реку, отмеченную крошечными буковками «Тинасси». Это в корне меняло дело. Получается, он вполне может отправиться на юго-восток вместо запада, после чего Тинасси приведет их к Миссисипи, и им не придется пересекать горную гряду. Пожалуй, им действительно имело смысл добраться сначала до плантации Софии, особенно учитывая ее обещание дать им лошадей и припасы.

И тут внимание его привлекла одна зловещая подробность.

– А что это за маленькие треугольнички на карте? По-моему, они обозначают индейские деревни, причем даже на вашей земле, если я не ошибаюсь. А ведь индейцы ненавидят поселенцев, Софи. – Анри подумал, как это типично самонадеянно или крайне глупо со стороны англичанина выстроить роскошный манор в самом сердце фронтира, в ужасающей глуши. В Вильямсбурге он вдоволь наслушался жутких историй о том, как индейцы нападают на пограничные поселения, и теперь вполне готов был допустить, что агент Графтонов давно мертв, особняк сожжен, а плантация лежит в руинах. Но даже если и так, он без колебаний оставит там ее саму, негров и англичанина с сыновьями.

– Мистер Баркер никогда не упоминал о каких-либо разногласиях с индейцами в отношении границ, хотя полковник Вашингтон и говорил мне, что земельный участок Графтонов никогда толком не обследовался. Впрочем, не думаю, что это имеет какое-либо значение. Карта достаточно ясно показывает, что именно принадлежит мне.

– Это может иметь значение, причем немаленькое, – мрачно изрек Анри. Неужели София не слышала леденящих кровь историй о том, как индейцы убивают и скальпируют семьи поселенцев на фронтире? Неужели она не отдает себе отчета в том, на какой риск идет? Если с нее снимут скальп, это послужит ей хорошим уроком, подумал он. И чем скорее они с Тьерри оставят Софию с ее проблемами позади, тем лучше для них.

Глава пятнадцатая

В неизведанной глуши

После тревожной и бессонной ночи, когда при малейшем подозрительном шорохе мужчины вскакивали, хватаясь за оружие, они выступили с первыми лучами солнца. Процессию вновь возглавил Анри, Тьерри замыкал колонну, а Венера и Саския ехали рядом с фургоном, в котором сидел Кулли. Они не могли двигаться быстрее коров, которых приходилось погонять, и к концу дня нервы у всех были на пределе. Люди то и дело оглядывались назад, будучи уверенными, что видели или слышали своих преследователей.

София ехала рядом с Анри, и они обсуждали, сколько времени у них осталось, прежде чем обнаружится, что плантация Томаса сгорела. Анри пробыл в колонии дольше Софии, и потому он, в отличие от нее, имел более полное представление о местной милиции, патрульных и всеобщем страхе перед беглыми рабами. Он полагал вполне вероятным, что кто-нибудь, пусть даже дальний сосед, мог заметить ночью зарево пожара и поднять тревогу. Когда выяснится, что особняк и хозяйственные постройки сгорели дотла, на месте пожара осталось два трупа, а рабы сбежали, то беглецов начнут ловить с удвоенной энергией, чтобы жестоко отомстить им. В случае необходимости для поиска могут нанять и охотников за головами, равно как и предложить крупную награду за их поимку. Виргинцы живут в постоянном страхе перед крупномасштабным восстанием рабов и потому безжалостно преследуют беглецов, дабы не дать им объединиться с теми, кто сбежал ранее. А когда их все-таки ловят, что случается почти всегда, то рабов жестоко наказывают в назидание остальным.

Ни София, ни Анри не имели ни малейшего представления, можно ли идентифицировать обугленный труп. Поймут ли те, кто придет на пепелище, что погибшие были надсмотрщиками? Или же сочтут, что одно из тел принадлежит Софии? Если же сожженная плантация и трупы не подвигнут милицию начать поиски, то это окажется не под силу никому, особенно если выяснится, что в огне погибла и англичанка.

Но спустя неделю, прожитую в постоянном страхе погони, Анри заявил, что милиция, скорее всего, ищет их на востоке и юге, полагая, что беглые рабы Томаса направляются к болотам. И пока они их не догонят, то и не узнают, соответственно, что Саскии, Кулли, Венеры, Сета и Мешака с ними не было. А вот если Томас решит, что София осталась жива, то может и догадаться, что они отправились в «Лесную чащу», и тогда, не исключено, отправит за ними охотника за головами. Таковых в колонии насчитывалось немало, и в жилах многих из них текла индейская кровь, так что в глуши, куда не отваживалась соваться милиция, они чувствовали себя как дома, и потому их легко можно было нанять для охоты на беглых рабов.

– Но к тому времени мы уже прибудем в «Лесную чащу», где окажемся в полной безопасности, – с надеждой заключила София. – Мистер Баркер и те рабы, которых он купил, хотя я намерена освободить их, помогут нам, если нагрянет милиция.

Ее наивность несказанно раздражала Анри.

– Если только ваша «Лесная чаща» не мощная крепость, окруженная рвом с водой, – заявил он и добавил: – Софи, вам не поможет ничто, если по вашу душу пожалует милиция.

Но в отсутствие преследователей напряжение, в котором пребывали путники, понемногу ослабело. Софии, привыкшей к непредсказуемой и обыкновенно холодной английской весне, местная погода казалась восхитительно теплой. Река раздалась вширь, и девушка то и дело обращала внимание Анри на живописные пейзажи, жалея, что у нее нет времени достать свою коробочку с красками или хотя бы карандаш, чтобы зарисовать некоторые из полевых цветов. Руфус ловил рыбу вместе с Анри и Тьерри, а Саския готовила их улов на костре. Изредка им попадались полянки, усеянные необыкновенно благоуханной земляникой. Однажды они остановились, чтобы собрать ее, и Кулли, Джек и Тоби принялись наперегонки выискивать и есть ягоды, а позже начали жаловаться, что у них разболелись животы. София же настаивала на том, чтобы каждый вечер пить чай перед сном, хотя французы и подшучивали над нею.

Несмотря на предостережения Анри, что опасность еще не миновала, расположение духа Софии улучшилось и она даже начала получать удовольствие от экспедиции, ночных костров и ночевки под открытым звездным небом, уверяя Анри и Тьерри, что всегда мечтала постранствовать недельку-другую подобно цыганам. По ее расчетам, до «Лесной чащи» оставалось совсем немного, не более нескольких дней пути. Это известие путники восприняли с нескрываемым облегчением и даже немного расслабились.

Но однажды ночью Сет заснул на посту.

Буколическая идиллия вдребезги разбилась на следующее же утро. На рассвете их разбудил пронзительный визг Кулли и дикие крики Саскии, от которых кровь стыла в жилах. Мужчины вскочили на ноги и схватились за оружие. В предрассветных сумерках у фургона, в котором спал Кулли, молча стояли два воина с разрисованными лицами и бесцеремонно ощупывали стеганые одеяла, которыми он укрывался. Анри приказал Тьерри и остальным опустить мушкеты, заодно не дав Саскии наброситься на них с железной сковородкой в руках, и проворчал, что немного говорит на языке чероки. Самым разумным в их положении представлялось успокоиться и приготовить завтрак. Индейцы проявляли скорее любопытство, нежели враждебность, и он собирался пригласить их разделить с ними трапезу.

Саския повиновалась и испекла несколько кукурузных лепешек. Стряпней она занималась машинально, не глядя, что делает, поскольку все время не сводила глаз с сына. Она была готова наброситься на них, как пантера, если бы они только посмели тронуть Кулли хоть пальцем. Пока готовилось угощение, воины слонялись по лагерю, поднимая и рассматривая незнакомые им вещи, после чего, потеряв интерес, вновь клали их на землю.

Анри поинтересовался у них, не видели ли они чикасавов или маскогов. Те в ответ покачали головами и принялись хвастаться, скольких бы они убили, если бы это случилось. Затем Анри спросил, известно ли им, где находится проход Выдры, через который можно было попасть на реку Нью-Ривер. Но они никогда не слыхали о проходе Выдры, а названия рек, которыми пользовались бледнолицые, ни о чем им не говорили. Тем не менее место, где река проходила через горную гряду, индейцы знали.

– Далеко ли до него? Сколько дней пути? – попытался уточнить Анри, но краснокожие в ответ лишь пожали плечами.

Впрочем, после недолгих переговоров они согласились отвести туда бледнолицых в обмен на мушкет и немного пороха и пуль.

Русло реки было извилистым, но Анри надеялся, что проводники знают, как пройти напрямик к горам и проходу. Однако его ожидало разочарование. Индейцы принялись жестикулировать, показывая на фургоны и коров, давая понять, что с животными подняться по крутым склонам или пройти сквозь густой лес будет невозможно. Поэтому они были вынуждены и дальше двигаться по бизоньей тропе, а индейцы уходили вперед, обогнав медленно ползущую процессию, и надолго пропадали из виду. Анри знал, что они высматривают своих врагов. Появившись же вновь, воины не отходили от Кулли, снова и снова спрашивая, сколько бобровых шкурок он стоит. Как и Саския, Анри тоже не сводил с мальчика глаз. Индейцы похищали детей, чтобы использовать их в качестве рабов, а иногда и для того, чтобы заменить своих умерших малышей. Он постарался сделать так, чтобы они заметили, что Кулли хромает.

Он и София каждый вечер внимательно вглядывались в карту, пытаясь по отметкам на ней вычислить свое местонахождение и определить, далеко ли вниз по реке они спустились. Прошло уже десять дней с тех пор, как они оставили позади плантацию Томаса, и сейчас по-прежнему двигались вдоль Флаванны среди невысоких холмов.

– Разве мы не должны уже подойти к проходу Выдры? – с нетерпением и тревогой спросила София. – Я, признаться, не думала, что до него окажется так далеко.

Анри придерживался того же мнения.

Их разговор прервала обеспокоенная Саския:

– Кулли весь горит, как в огне, и не шевелится. Глаза у него красные и болят. Он очень болен, и я боюсь, что у него черная оспа.

София поднялась на ноги и отправилась взглянуть на мальчика. Глаза у Кулли и впрямь покраснели и припухли, да и выглядел он очень жалко: его мучил кашель и била дрожь, мальчик жаловался, что ему холодно, несмотря на то что утро сменилось жарким полднем. Он просил мать укрыть его еще несколькими стегаными одеялами.

– Будем надеяться, что это корь, – сказала София. – Те люди, которых Томас привел с собой, тоже переболели корью. Кулли приносил им еду и заходил к ним в комнату. Должно быть, он просто заразился корью, как и второй мужчина. – Она осмотрела руки и грудь Кулли. – На коже у него видны пятна, но вот похожи ли они на оспины? – Девушка вздохнула. – Надеюсь, что это простая корь. Не волнуйся, Саския. Если это корь, то Кулли непременно выздоровеет. Я сама переболела корью. Дети легко переносят ее. Просто укрой его еще несколькими стегаными одеялами, и с ним все будет в порядке.

Пока повозки неспешно двигались по тропе, мимо проплыла целая флотилия плотов, перевозивших охотников на бизонов и поселенцев с семьями, живностью и домашним скарбом. Завязался короткий разговор, в ходе которого выяснилось, что путники направляются в Кентукки.

– Нам нужен плот, – сказал Анри, глядя, как они с завидной скоростью исчезают вдали. – Или даже целых три.

Они шли уже три недели, но пока так и не достигли ни гор, ни прохода через них. Экспедиция успела утратить для Софии все свое очарование, да и ее спутники устали и негромко ворчали, выказывая свое недовольство. Пятна на теле Кулли исчезли, а Венера настолько раздалась в талии, что едва могла ходить. Ехать верхом на лошади она больше не могла и потому сидела рядом с Сетом на облучке крытой повозки.

– Девочка моя, ты снова собираешься учить меня, как надо погонять этих мулов? – каждое утро спрашивал он, подсаживая ее наверх.

– Я не скажу тебе ничего, чего ты не знаешь сам, Сет, – дерзко отвечала она. Повозку изрядно встряхивало на ухабах, что время от времени она невольно хваталась за Сета, чтобы не свалиться на землю. Причем встряхивало так сильно, что Сету приходилось обнимать Венеру одной рукой, помогая ей усидеть на облучке. При этом оба только молча улыбались друг другу.

Когда они останавливались, Венера просила Саскию потрогать ее живот и посмотреть, не пора ли уже ребенку появиться на свет. Саския отвечала, что нет, время еще не пришло. Наконец Саския сочла, что ребенок опустился вниз, да и Венера периодически разражалась криком:

– Да! Я чувствую его! Он готовится выйти наружу!

Саския потеряла терпение и отвесила ей пощечину, заявив, что Венере лучше помолчать и поберечь силы до того момента, когда у нее действительно начнутся схватки. Вот тогда ей достанется по-настоящему! Венера притихла и лишь принималась негромко стонать всякий раз, когда Саския оказывалась поблизости, но та не обращала на нее внимания. Так продолжалось еще несколько дней, пока перерывы между стонами не стали короче, а крики боли – громче. В конце концов даже Саския сочла, что у Венеры вот-вот начнутся схватки.

София потребовала, чтобы они остановились. Хотя о родах она ничего не знала, но была уверена, что Венера не может рожать в повозке, трясущейся и подпрыгивающей на ухабах. Это привело к грандиозному скандалу с Анри, который тоже не разбирался в родовспоможении, но не видел никаких причин для остановки. Руфус и Мешак предпочли не вмешиваться в перепалку и отошли в сторонку, но София властно заявила:

– А я говорю, что мы должны сделать привал!

Анри взревел, что никакого привала не будет, это всего лишь ребенок. Венера, уже изрядно перепуганная к этому времени, расплакалась. Сет и Нотт решили спор в пользу Венеры по-своему: они попросту распрягли мулов, после чего Сет повел их пастись к клочку зеленой травы.

Одну из повозок разгрузили, освободив в ней достаточно места, чтоб соорудить там ложе. Саския попросила Сета нарезать несколько охапок веток, затем сложила их на дно, накрыла сверху стеганым одеялом, и, таким образом, у нее получилась импровизированная родильная постель. После этого она призвала на помощь нервничающую Софию, а Венеру уложила в постель. К наступлению ночи Венера стала заходиться криком, и Анри с Тьерри негромко проклинали женщин, которым так не вовремя вздумалось рожать.

Роды выбили из колеи всех мужчин, особенно Сета. Появились двое воинов. Руфус сначала возился с упряжью мулов, после чего принялся расхаживать взад и вперед, стараясь оказаться как можно дальше от фургона. Тоби и Джек заткнули пальцами уши и отошли подальше. Кулли хотел пойти вместе с ними, но Саския заставила его остаться на месте, где она могла бы присматривать за ним. Всякий раз, когда Венера начинала кричать, лицо мальчика искажалось мукой и он умолял мать сделать так, чтобы Венера замолчала.

Наконец, после того как минули целый день и целая ночь, на свет появился ребенок, маленькая девочка. После пережитых испытаний София чувствовала себя опустошенной и испытывала глубокую благодарность к Саскии за то, что та знала, что нужно делать. Кроме того, София оказалась потрясена собственной бесполезностью. Она едва не лишилась чувств, когда ребенок показался из лона матери, и невероятно обрадовалась, когда Саския отправила ее принести ведро горячей воды и скрутить в узел носовой платок.

Уже на рассвете преисполненную гордости Венеру усадили, чтобы она смогла покормить малышку, и Саския вытащила из-под нее стеганое одеяло, намереваясь прополоскать его в реке, вода в которой моментально окрасилась в алый цвет. Все мужчины выглядели потрясенными до глубины души и дружно отвели глаза.

– Слабаки! – презрительно бросила Саския, выколачивая одеяло о камень. Затем она выварила его в кипящей воде и повесила сушиться на ветку на солнце на самом видном месте. Оно висело, словно именинный флаг, украшенный едва заметными пятнами крови, такой большой, что его невозможно было не заметить.

Венера настояла на том, чтобы назвать ребенка Сюзанной еще до того, как они двинутся в путь. София вызвалась быть крестной матерью.

– А что это такое? – пожелала узнать Венера.

София задумалась, как бы получше объяснить ей это понятие, и после паузы сказала:

– Это кто-то вроде тетки, только необычной. Если с матерью что-нибудь случится, то крестная обещает присматривать за ребенком.

Венера не на шутку встревожилась. За свои пятнадцать лет жизни она усвоила, что единственное, что может случиться с рабынями, ставшими матерями, так это то, что детей отберут у них и продадут или же они сами будут проданы, причем без детей. Венера была еще слишком молода, чтобы всерьез задумываться о смерти. Да, во время родов мысль об этом приходила ей в голову, но ведь теперь все уже закончилось.

– Это значит, что вы заберете у меня Сюзанну? – с подозрением осведомилась она.

Саския пробормотала:

– Теперь ты свободна, девочка моя. И твое дитя тоже. Никто не заберет ее у тебя.

Анри был готов на что угодно, лишь бы поскорее тронуться в путь, и потому быстро провел обряд крещения речной водой, пробормотав несколько слов по-латыни, а София подсказывала ему все, что смогла вспомнить об отречении от дьявола и всех его проделок от имени Сюзанны. Вернулись индейские воины, мрачные и неразговорчивые, и беглецы вновь отправились в путь. Венера и Сюзанна ехали на задке крытой повозки Сета. Там, устроившись между прялкой и маслобойкой, они лежали на постели из свежих листьев и веток, укрытые сухим стеганым одеялом.

На следующее утро, перед самым рассветом, Саския поднялась, чтобы разжечь костер для завтрака, и пошла разбудить Кулли, дабы тот принес ей сучьев для растопки. Но Кулли, как и стеганые покрывала, которыми он был укрыт, исчез из фургона, а вместе с ним исчезли и оба воина, которые прихватили также несколько мешков кукурузной муки и двух лошадей. Она разразилась истошными воплями, моментально разбудив весь лагерь.

– Мой мальчик! – в отчаянии причитала Саския. – Они забрали моего мальчика! Кулли пропал!

Она плакала и звала его, но ответа не было. Остальные прочесали кусты на опушке и спустились к реке, но следов мальчика обнаружить не удалось.

Саския была безутешна, заливаясь слезами подле крытой повозки.

– Я должна была внимательнее следить за ним! Но я думала, что если Кулли не может хорошо ходить, то он никому не нужен, ни торговцам рабами, ни индейцам, и никто не купит его и не отберет у меня. Я совершила дурной поступок, чтобы он был в безопасности! Чтобы он был в безопасности, а его мамочка присматривала бы за ним! А теперь он пропал! Это я во всем виновата, раз сделала такую плохую вещь! И вот что из этого вышло!

София опустилась на колени рядом с Саскией.

– О какой плохой вещи ты говоришь? Ох, Саския, я не могу себе представить, чтобы ты дурно обошлась с Кулли. Ты же любишь его.

Саския спрятала лицо на груди Софии.

– Когда он был маленьким, я порезала ему ногу, чтобы он не мог хорошо ходить, тогда масса не продал бы его. – Она вновь зарыдала от отчаяния и безнадежности. – Я не хотела причинить ему вред, он ведь мой сын, и я поступила так, чтобы он остался со мной. Бедный малыш, он так плакал, а глаза его говорили: «Мамочка, почему ты делаешь мне больно?» И я тоже плакала, потому что ему было больно, у него шла кровь, но я сделала так, чтобы он остался со мной! И вот теперь его отняли у меня! О мой Кулли!

– Боже милосердный, – прошептала София, обнимая Саскию за трясущиеся от рыданий плечи. – Анри? Мы можем поискать его?

Анри пожал плечами.

– Вот только где? Мы же понятия не имеем, в какую сторону повели воины Кулли… Послушай, Саския, индейцы часто похищают людей ради выкупа.

– Что такое выкуп? – всхлипнула Саския.

– Это значит, что индейцам надо будет дать что-нибудь, а они взамен вернут нам Кулли. Если Кулли был так им нужен, то он жив, Саския.

– А еще он напуган и плачет, призывая свою мамочку! А мы даже не знаем, куда они увели его. Как мы можем выкупить его, если не знаем даже этого? Ох, мисс София, а я-то думала, что мой мальчик будет в безопасности!

София попыталась утешить ее, говоря, что они будут молиться о том, чтобы с Кулли ничего не случилось, и что они найдут способ вернуть его.

– Нам нужен индеец-посредник, – негромко проговорил Анри, обращаясь к Софии.

Они вновь тронулись в путь. Теперь французам пришлось идти пешком. У них осталась всего одна фермерская лошадь, неторопливая и спокойная, которую по всеобщему согласию отдали Саскии. Позади нее устроились Тоби и Джек, а также мулы, тянувшие крытые повозки. Был еще и гунтер Софии, но он отличался непокорным нравом и кусал всех, кроме самой хозяйки. Тьерри попытался было сесть на него верхом, но он сбросил его на землю, дважды ударил копытом и так сильно цапнул зубами за плечо, что оно болело несколько дней. Руфус и Нотт по очереди правили второй крытой повозкой или шли рядом с нею, а французы менялись с Мешаком в арьергарде, охраняя тыл. С потерей кукурузной муки их съестные припасы значительно уменьшились, а голод и влажная духота подтачивали силы.

Перемены произошли и в окружающем пейзаже. Листья на деревьях уже распустились, но за ними по обоим берегам реки, которая выглядела какой-то сонной и неторопливой, вздымались холмы и горы. Анри, попробовав однажды половить рыбу, очень быстро выяснил, что в некоторых местах она изобилует глубокими омутами и быстрым течением. А потом один за другим заболели корью Тоби, Джек и Руфус. Венере пришлось покинуть повозку и идти пешком, поскольку Руфус был настолько плох, что не мог стоять, а мальчики были не в состоянии удержаться на лошади. Руфуса уложили на место, которое прежде занимала Венера с малышкой, а мальчики втиснулись по обеим сторонам от отца. Все трое Драмхеллеров до сих пор не оправились от своих зимних злоключений, и корь поставила их на грань жизни и смерти. Стояла невыносимая духота, поверхность воды блестела на солнце, а Драмхеллеры походили на горячечные скелеты. Когда путники достигли очередной рощицы и ровного места на берегу реки, София потребовала разбить лагерь, чтобы отдохнуть и подождать до тех пор, пока они не поправятся.

Спустя пять дней Анри настоял на том, чтобы двинуться дальше. Их съестные припасы окончательно и опасно оскудели, так что им предстояло любой ценой попытаться добраться до фактории. Если Драмхеллерам суждено было выжить, они останутся в живых; если им суждено умереть, они умрут. София с неохотой согласилась с тем, что он прав.

Неделей позже воды реки уже струились меж невысоких холмов, а за ними вдали вставали на горизонте горы. Мужество изменило Софии. Ее мучил голод, у нее разболелись ноги, потому что конь ее потерял подкову и ей пришлось идти пешком; нос ее обгорел на солнце и шелушился. Только теперь она поняла всю глубину своего невежества относительно здешних нехоженых мест и подозревала, что они заблудились. На карте все выглядело легко и просто, но в данный момент она усомнилась в ее надежности. По обоим берегам реки стеной стояли деревья, временами так низко нависая над тропой, что им приходилось продираться сквозь переплетающиеся ветви, раздвигая их руками.

Тропа то и дело ныряла в лес, где их подстерегали дикие звери. По ночам мужчины по очереди охраняли коров и мулов, потому что именно в это время лес оживал и из него доносились непонятные шумы и шорохи, крики койотов, сопение и визг дерущихся диких кабанов и далекий кашель оленей. Иногда путники замечали, как рыжие языки большого костра, который они поддерживали до самого утра, отражаются в глазах волков, следящих за ними из темноты. Однажды Тьерри подстрелил рысь, которая лакомилась мясом убитого ею олененка. Они разделали остатки олененка и поджарили их на костре, поскольку не могли позволить себе, чтобы его мясо пропало даром. Они научились отгонять хищных зверей горящими сосновыми ветками, связывая их наподобие факелов. Время от времени вниз по реке проплывали плоты с охотниками и редкими переселенцами с семьями, везущими с собой весь домашний скарб.

– Ах, если бы у нас был плот, – с тоской говорила София, глядя им вслед.

– Вам понадобится целая флотилия, – язвительно парировал Анри.

Понемногу, один за другим, они привыкли все больше полагаться на Анри, признавая его главенство. Он сохранял ясную голову, когда речной берег превратился в каменные дебри, а бизонья тропа вильнула в сторону и исчезла в лесу. Вместе с Тьерри он шел по холмам и кряжам, слишком крутым, чтобы на них могли вскарабкаться повозки, и намечал путь, который следовало проложить через нижнюю границу леса, чтобы вновь выйти на тропу у берега реки, когда та расширялась. А если это было невозможно, они рубили ветки и подкладывали их под колеса фургонов на самых крутых участках пути, нахлестывая мулов. Вдали от реки София безнадежно терялась, а вот Анри, в отличие от нее, безошибочно ориентировался благодаря какому-то шестому чувству.

Если Анри безупречно выдерживал нужное направление, то Тьерри обрел заслуженную славу лучшего охотника. Чтобы разнообразить их скудный рацион, он стрелял опоссумов и белок или по меньшей мере умудрялся подранить их, чтобы затем добить, – мушкет и в лучшие времена не демонстрировал особенной точности попадания.

София встревожилась, подслушав однажды, как Тьерри на французском убеждал Анри в том, что они должны сесть на следующий же проходящий мимо плот. Она гнала от себя страхи о том, что они никогда не доберутся до «Лесной чащи» и умрут в этой безжалостной глуши, но при этом старалась не выказывать их перед остальными. Но если Тьерри и Анри уйдут, все они неминуемо погибнут. Она должна удержать их при себе до тех пор, пока они не достигнут «Лесной чащи».

Следующим вечером, когда они встали на ночевку, София сказала, что пойдет к реке.

– Собираетесь удить рыбу? До сих пор вам ничего поймать не удалось, – съязвил Анри.

– Нет, я хочу искупаться, – откликнулась она и тихо пробормотала себе под нос: – Готова держать пари, что сейчас я поймаю кое-что покрупнее рыбы. – При этом София подумала, что леди Бернхэм пришла бы в ужас от задуманного ею, но нужда научит и калачи есть.

София заприметила дерево, упавшее в реку и отгородившее нечто вроде заводи у самого берега. То, что надо. За ее спиной Анри крикнул что-то насчет змей. София попыталась отогнать от себя мысль о них. Быстро раздевшись, она развесила свои вещи на кустах, а потом по пояс зашла в воду, стараясь не думать о том, что может таиться в топком иле под ногами. Девушка принялась шумно плескаться, чтобы он точно знал, где она находится, а потом, убедившись, что он подсматривает за нею, поскольку реплики его внезапно оборвались, зашла в воду поглубже и немного поплавала. Выгнув спину, она промыла в воде волосы, еще раз шумно поплескалась и наконец выпрямилась и медленно пошла к тому месту, где оставила одежду.

В ту ночь, когда они с Венерой готовили ужин, София заметила, что Анри как-то по-новому поглядывает на нее, одновременно храня несвойственное ему молчание и сосредоточенность, словно обдумывая что-то. Очень хорошо, пусть подумает на сон грядущий. После этого случая София старалась купаться при первой же возможности.

Холмы подступили к реке с обеих сторон, она сузилась, став глубокой и быстрой, и у Анри затеплилась надежда, что они наконец-то добрались до прохода Выдры, правда, утверждать это наверняка он бы не взялся. Бизонья тропа куда-то вдруг запропала, но Тьерри вновь обнаружил ее петляющей меж деревьев над рекой, где она превратилась в каменистую насыпь, непроходимую для тяжелых повозок. Выбора у них не оставалось. Они принялись рубить ветки, подкладывая их под колеса фургонов, а Сет и Нотт безжалостно настегивали мулов. Две коровы сорвались с неожиданно открывшегося обрыва, сломали ноги, и их пришлось зарезать. Путники приготовили и съели столько свежего мяса, сколько было возможно, но коровы были худыми и костлявыми, а мясо оказалось жестким и волокнистым. То, чего они съесть не смогли, вскоре протухло на жаре.

Путники углубились в лес, и иногда им казалось, будто они по-прежнему идут по тропе, а иногда – что бредут по бездорожью. Вошли ли они уже в предгорья, которых должны были достичь? Или же сбились с пути, миновали проход Выдры и заблудились в горах? Если реки впереди не окажется, то, как опасался Анри, они заблудились.

– Слушайте! – однажды после изнурительного дня воскликнула София.

Она сидела возле костра, который Мешак развел у родника, бившего из-под скалы. Девушка пересыпáла последние крошки чая в чайник, который неизменно доставала из багажа каждый вечер, ожидая, пока закипит вода в чугунном котелке. Она упрямо цеплялась за этот ритуал, который представлялся ей последним напоминанием о прежней цивилизованной жизни. Издали доносился какой-то шум, похожий на плеск воды.

– Слышите?

Анри направился в ту сторону и, вернувшись через полчаса, взволнованно сообщил:

– Софи, вы были правы. Река впереди, и она стала намного шире. Теперь она бежит по камням. Господи, благодарю тебя за бизонов.

– Дай бог, чтобы это оказалась та самая река! Тогда до фактории осталось совсем немного. Томас говорил, что там есть мельница. Мы обменяем что-нибудь на пшеничную или кукурузную муку. – София старалась, чтобы голос ее звучал уверенно и решительно. – У нас есть серебряные изделия. – От голода зубы в деснах у нее уже шатались. Она залила чай кипятком, а потом насыпала в котелок тщательно отмеренную порцию оставшейся кукурузной муки и прикинула, сколько воды в нее следует добавить, чтобы растянуть как можно дольше. Если тесто получится чересчур жидким, то испечь лепешки не получится. Тщательно распределив взвесь так, чтобы каждому досталось по одной лепешке, она принялась жарить их на камнях.

Анри предостерег их, сказав, чтобы они не возлагали слишком большие надежды на то, что фактория уцелела: за это время ее вполне могли атаковать краснокожие.

– Но мы же нигде не видели индейцев, Анри. С тех самых пор, как воины увели с собой Кулли.

– Знаю, и это очень странно. Они должны быть где-то поблизости. Индейские поселения отмечены на карте.

Наконец они вышли из леса, но утверждать, что река течет на запад, было бы преждевременно, поскольку русло ее постоянно петляло, чего не было на карте. Судя по солнцу, они шли не напрямик, а потому теряли драгоценное время. Все окончательно пали духом, за исключением Венеры. Она соорудила перевязь для Сюзанны и на ходу что-то негромко напевала малышке. Она пела о том, какое славное сегодня выдалось утро, о том, как мамы, освободившиеся от гнета массы, баюкают своих маленьких деток и как скоро у них будет свой дом, в котором они будут жить. Она напевала почти шепотом, чтобы ее не слышала погруженная в скорбь и печаль Саския.

Повозкой теперь управлял Руфус, который еще недостаточно окреп для того, чтобы долго идти пешком, а Сет вышагивал рядом с Венерой.

– А ты хороший ходок, Венера. Все остальные измучились до смерти, а ты поешь. И даже не выглядишь усталой.

– И как же я тогда выгляжу? – осведомилась Венера, потупив глаза.

– Отлично. Ты выглядишь просто отлично, как и всегда. Красивая, словно раннее утро. И Сюзанна у тебя тоже красавица. То есть для ребенка красавица. Вся в тебя.

– Не хочу, чтобы она походила на кого-нибудь еще! – резко бросила Венера.

– Еще бы. Так я и думал.

– Сюзанна – моя дочка. Только моя!

– Твоя, твоя, но я могу понести ее немножко. Пусть твои руки отдохнут.

Венера на минуту задумалась, а потом сказала:

– Тебе придется прижать ее к груди, вот так. Когда устанешь, я возьму ее обратно.

– Как я могу устать? Малышка же совсем ничего не весит! И ощущения приятные. Теплая, милая кроха.

– На твоей широченной груди она смотрится совсем маленькой.

Вот так они и шли, все дальше и дальше, люди и животные, отчаявшиеся и обессилевшие, но при этом нашедшие в себе силы поддерживать друг друга.

Не заблудились ли они и не прошли ли мимо фактории? Или же до нее осталось совсем немного? Но они не спрашивали друг друга об этом, а просто молча и упорно шли вперед.

Глава шестнадцатая

Малинда

Поначалу неприятный запах долетал до них вместе с порывами ветра, усиливаясь по мере того, как солнце карабкалось вверх по небосклону, но чем дальше они шли, тем вонь становилась все сильнее, пока им не пришлось зажать носы. София закашлялась:

– Фу! Какая гадость! Это то, что здесь называется скунсом?

– Это не скунс, – возразила Саския. – Разве что мертвый.

– И размером с бизона, – подхватил Анри.

София прижала к носу скомканный кружевной платочек и пожалела о том, что у нее нет лавандовой воды.

Возможно, запах исходил от разлагающегося в воде трупа: кто-нибудь мог попасть в ловушку и угодить в случайную заводь, образованную кое-где упавшими деревьями или камнями, но, спустившись к реке, они ничего не обнаружили.

– Что бы это ни было, пахнет оно просто ужасно, – прикрыв лицо носовым платком, сказала София. – Давайте ускорим шаг, чтобы побыстрее уйти отсюда.

Но их попытка потерпела неудачу. Чем быстрее они шли, тем сильнее становился приторный, жуткий и сладковатый запах.

Венера уткнулась носом в плечо Сету и пробормотала:

– Фуууу! Что это так сильно воняет?

– Смотри, – сказал Сет, показывая куда-то вверх. Впереди над деревьями кружили канюки. – Что бы это ни было, мы уже совсем скоро увидим.

И действительно, спустя несколько минут они вышли на небольшую поляну, образовавшуюся в том месте, где тропа вновь становилась ровной и через нее в реку сбегал ручей. Хижина, одной стороной примыкавшая к берегу, даже не походила на человеческое жилье; скорее уж она являла собой кое-как срубленное из бревен продолжение звериной норы, но у нее имелась сложенная из камней дымовая труба, окно, затянутое промасленной бумагой, и дверь из грубо распиленных досок, стоявшая распахнутой настежь. Позади хижины простиралось поле, на котором все еще торчали пеньки деревьев и виднелись остатки сожженного урожая зерна. И повсюду сидели огромные черные стервятники. Тишина стояла мертвая, нарушаемая лишь жужжанием мух да хлопаньем птичьих крыльев.

В грязи лежали туши двух мертвых коров и теленка. Головы коров были расколоты, а туши вздулись на жаре и буквально кишели мухами. Канюки вырывали клювами куски плоти, и, судя по состоянию коров и нескольким белым костям, проглядывающим из-под полчищ мух, трапеза эта продолжалась уже довольно долго. Чуть дальше, на берегу ручья, наполовину погруженные в воду, виднелись какие-то холмики, черные от мух, из которых торчали копыта на концах неподвижных, окоченевших ног. Это были мулы, два или три, точнее сказать было трудно, поскольку туши животных разбухли и лопнули и вокруг них толпились стервятники, вырывая куски мяса.

Анри и Тьерри, уткнув носы в сгибы локтей, направились к еще одной куче, покрытой мухами и лежавшей на некотором удалении от хижины. Она была окружена несколькими стервятниками, с жадностью расклевывавшими ее. Приближение людей вспугнуло их, и они, хлопая крыльями, отлетели чуть в сторону, разразившись сердитыми криками. У кучи оказались потрепанные штаны и заплатанные башмаки, повернутые носками внутрь. В руках трупа была мотыга – оружие, которым он, наверное, отбивался.

На месте головы красовался голый череп с пустыми глазницами, и лишь на полоске кожи, уцелевшей у его основания, еще оставалось несколько волосков. Стервятники потрудились на славу, просовывая клювы внутрь черепа, чтобы добраться до мозга.

– Он скальпирован, – сказал Анри. – Индейцы.

– Господи Боже милосердный, – пробормотала София, прижимая носовой платок к лицу.

Руфуса, стоявшего у борта повозки, стошнило.

И вдруг из лачуги донесся крик.

– Там есть кто-то живой, – произнесла Саския.

Никто не выказал особой спешки взглянуть, что там происходит, но пронзительный крик раздался снова, и Анри подошел к хибаре, толкнул дверь и вошел внутрь. Спустя минуту он вышел наружу. Судя по его лицу, он был потрясен до глубины души, но сказал, что женщины наверняка захотят увидеть все собственными глазами.

Прижимая к носу платочек, София переступила порог и остановилась у двери, ничего не видя в тусклом свете, сочившемся снаружи. Саския последовала за нею.

Венера подняла глаза на Сета.

– Я не пойду, – решительно заявила она. – Никто не знает, что там может случиться. Я не хочу этого видеть.

Послышался чей-то стон, и в воздухе появился другой запах, не гнилостный, как снаружи, но легко узнаваемый. Это была кровь. Вновь застонала женщина.

– Воды, Малинда, мне нужен глоток воды.

Внутри было темно, и София схватила Саскию за плечо.

– Где она, Саския? Я ничего не вижу.

– Ой, мисс Софи, – тихонько ахнула Саския. – Вон там.

Когда после яркого солнечного света их глаза привыкли к темноте, царившей внутри, они разглядели какие-то смутные контуры у того, что могло бы называться стеной, не будь это норой, вырытой в береговом обрыве. Это оказалась кровать, на которой кто-то был. Женщина полусидела на ней, прижимая обеими руками к груди какой-то сверток.

– Что случилось? – щурясь и растерянно моргая, спросила София. – Она ранена в грудь?

– Нет, – отозвалась Саския, которая подошла ближе.

Силуэт на кровати жалобно заговорил:

– Уильям? Это ты? Где ты был? Я звала тебя. Пришли индейцы? Ты боялся, что они придут… Я слышала крики, но ничего не могла сделать… Ребенок рождался тяжело, как и говорила мама. Мне нужна мама. Она знает, что делать. Мама, это ты? Ты не хотела, чтобы я выходила замуж за Уильяма, но теперь у нас родился ребенок. Это мальчик. Он плакал, но я покормила его. И сейчас он затих. Спит. – Женщина поднесла палец к губам. – Я тоже хочу спать, но мне больно… Мама?

– Она обозналась, бедняжка, – сказала София.

И тут Саския сдавленно ахнула.

– Ох, мисс София! Хуже!

Сверток, который женщина прижимала к груди, оказался ребенком. Поначалу складывалось впечатление, будто женщина убаюкала его. И только потом Саския и София заметили, что младенец был привязан к веревке, протянутой между ног женщины, и в лужу подсохшей крови, что окружала ее, сочилась и натекала свежая. Женщина дрожала всем телом и смотрела невидящим взглядом куда-то в одну точку.

София сказала:

– Мы не Уильям и не ваша мать, но мы пришли помочь вам. – Повернув голову, она прошипела: – Саския, что будем делать? – Младенец пошевелился. – Слава богу, ребенок еще жив! Я возьму его. А ты посмотри, что можно сделать для нее.

Но Саския лишь покачала головой:

– Не знаю, чем тут можно помочь. Это ее внутренности, то, что должно было выйти наружу вместе с ребенком, но не вышло. – Она отогнала мух, ползающих вокруг младенца и женщины. – О Господи Иисусе, ребенок…

Теперь, когда глаза ее привыкли к темноте, София поняла, что шевелится вовсе не младенец, а мухи, облепившие его. Отогнав мух взмахом руки, она увидела, что малыш изжелта-бледен и мертв. Желудок рванулся у нее к горлу, и она с трудом подавила рвотный позыв.

Женщина затянула колыбельную и принялась баюкать младенца, не обращая на них никакого внимания.

– И она тоже очень плоха и скоро умрет. Ей уже ничем не поможешь, – прошептала Саския на ухо Софии.

– Откуда ты знаешь? Ох, Саския, прошу тебя, попытайся помочь ей.

– Не знаю, что тут можно сделать… Я могу попробовать и вытащить все, что у нее внутри. Я видела, как одна рабыня сделала это дома у массы, но подозреваю, что от этого она умрет быстрее, чем если я вообще ничего не буду делать. Тогда, после такого вытягивания, сильно потекла кровь. Девушка, у которой родился ребенок, умерла. Масса приказал больно выпороть нас.

Женщина подняла голову и взглянула на них, видя и не видя их.

– Как вас зовут? – спросила София.

– Лавиния… Но ты же знаешь, что Уильям зовет меня Лавинни, мама. Мне больно. Мне очень больно, даже после того, как ребенок родился. Помоги мне, мама.

– Я не ваша мать. Я… Меня зовут София. Мы поможем вам, Лавиния… Лавинни, позвольте мне… позвольте мне взять вашего ребенка. – И она протянула к женщине руки.

Лавиния инстинктивно отодвинулась.

– Нет, мама! Уильям хочет сына. Я должна показать его ему, мама. Скажи Уильяму, пусть идет сюда. Он будет счастлив, когда увидит малыша. Воды… хочется пить… Я сказала Малинде, чтобы она сходила к ручью, но она до сих пор не вернулась. Плохая девчонка.

– Малинда? – одними губами прошептала София, обращаясь к Саскии. Кем бы ни была эта Малинда, скорее всего, сейчас она лежит мертвой снаружи.

София предприняла еще одну попытку.

– Я покажу Уильяму ребенка, Лавинни. Он… ждет снаружи. Он попросил меня вынести ребенка, пока… пока Саския устроит вас поудобнее. – Но она не могла забрать младенца, потому что тот по-прежнему был привязан к чему-то черному, что тянулось от него и исчезало между ног Лавинии. София в отчаянии взглянула на Саскию.

– Мне нужен нож, – распорядилась Саския.

София вернулась к двери:

– Нож. Быстрее!

Анри уже принес из фургона лопату и сейчас подошел к ней и протянул свой охотничий нож.

Саския приняла клинок и отсекла им почерневшую пуповину. Потом София протянула к женщине руки, и после секундного колебания Лавиния позволила ей забрать покрытое мухами тельце, которое, к ужасу Софии, уже начало разлагаться.

– Как… как его зовут?

– Джон, – простонала Лавиния. – Джонни. Покажи его Уильяму, обещай, что покажешь его Уильяму, мама.

– Мне нужна вода. В ведре осталась вода? – требовательно спросила Саския.

София опустила выдолбленный из тыквы черпак в ведро и покачала головой.

– Пусто!

– Надо попробовать остудить ей голову. Она вся горит, как в огне, – сказала Саския, оглядываясь по сторонам. – Дайте мне свой платок, чтобы я могла намочить его, и принесите воды.

София отдала ей свой носовой платок. Но заглушить запах смерти было невозможно. Она должна похоронить младенца.

– Скажи кому-нибудь из мужчин, чтобы тебе принесли воды, Саския.

– Мама! – вскричала Лавиния и вновь застонала. – А где Малинда? Я совсем забыла о ней. Она до сих пор у ручья? Скажи ей, что у нее родился братик.

– Я здесь, мам, – прозвучал вдруг чей-то слабый голос. – Я же говорила тебе, что не могу принести воды, потому что папа привязал меня. Я не могу дотянуться до ведра.

Саския и София обернулись. Девочка со спутанными волосами и в изодранном платье глядела на них из угла. Она была привязана веревкой, обмотанной вокруг ее талии, к столбу, вбитому в земляной пол.

– Я хорошо вела себя, – вновь зазвучал тоненький голосок. – Совсем не шумела, как и велел папа. Лепешки еще остались? Я положила их на тарелку. Папа сказал, что испечет еще, если я буду сидеть тихо. – Малышка держала в ладошках мятую оловянную тарелку. – Но не испек.

– Малинда, – выдохнула женщина на кровати. – Малинда.

Саския взяла ведро, подошла к двери и окликнула Нотта:

– Мне нужна вода, и побыстрее. Сходи к ручью и набери воды. Только не там, где лежит мертвый мул, слышишь?

София опустила облепленное мухами тельце младенца на пол и попыталась унять дрожь в руках, чтобы развязать Малинду.

– Сколько тебе лет, Малинда? – спросила она.

Ребенок выставил перед собой растопыренную ладошку, показывая пять пальцев.

– Мама говорит, вот столько. Они с папой сказали, чтобы я вела себя тихо, тогда родится ребенок. Но мама не вела себя тихо. И индейцы тоже. Папа сказал, что они не знают о ребенке, и пошел сказать им об этом. А к ручью, как просила мама, я сходить не могла, потому что была привязана.

Когда ее развязали, Малинда захотела подойти к матери, но над нею склонилась Саския, делая что-то такое, отчего Лавиния застонала и стала умолять ее прекратить. Одной рукой София подхватила тельце умершего ребенка, а другой потащила за собой Малинду. Снаружи Тьерри и Анри только что закончили копать могилу. У них получилась разверстая яма, в которую они уложили то, что осталось от Уильяма. Тоби и Джек с невыразимым ужасом таращились на труп. София пожалела, что они не успели забросать тело землей, и теперь Малинда увидела его. Окликнув Венеру, она приказала ей передать Сюзанну Сету и помочь ей управиться с Малиндой, чтобы девочка не вбежала внутрь хижины. Когда же Венера запротестовала, София властно велела ей делать то, что ей говорят, и та, насупившись, оставила Сюзанну и повиновалась.

– Нам нужна еще одна могила, – сказала София, и Анри, взглянув на мертвое тельце у нее на руках, вновь взялся за лопату.

Когда Нотт принес Саскии ведро чистой воды, София, повинуясь неосознанному порыву, остановила его, смочила кончики пальцев и начертала крестное знамение на лбу ребенка.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа нарекаю тебя… Джоном.

Оторвав кусок ткани от своей обтрепанной нижней юбки, она соорудила из него маленький саван, в который и завернула мертвого младенца. Когда небольшая могилка была готова, она опустила в нее крошечный белый сверток, а потом сказала Анри, что надо выкопать еще одну. Кивком указав на хижину, она прошептала, что, по мнению Саскии, мать долго не проживет. Анри насыпал два могильных холмика и обложил их камнями. София подозвала к себе Малинду и велела девочке опуститься рядом с нею на колени, а сама принялась декламировать по памяти двадцать третий псалом и «Отче наш».

– Я буду нужна маме, – прервала ее девочка и убежала обратно к матери, прежде чем София успела подняться с колен. Анри попытался уговорить ее немедленно двинуться в путь, но София резко развернулась к нему и гневно заявила, что им придется обождать. Могила для женщины, с маленьким могильным холмиком, возвышавшимся между нею и последним пристанищем Уильяма, застыла в безмолвном и безжалостном ожидании.

София надеялась, что Саския уже сделала то, что должна была сделать, и что Лавиния узнает дочь и успеет сказать ей последнее «прости». Ей же самой оставалось лишь пообещать Лавинии, что они не оставят малышку в беде.

– Мы должны взять Малинду с собой, – заявила София.

– Пойду взгляну, не осталось ли здесь чего-нибудь съестного, – сказал Тьерри. – Жаль, что мы не оказались тут раньше стервятников.

При мысли о еде к горлу Софии вновь подступила тошнота. Нетвердой походкой она вернулась в зловонную хижину. Лавиния уже была укрыта потрепанным и окровавленным стеганым одеялом, а в воздухе висел удушливый запах горячей свежей крови. Дыхание женщины было хриплым и прерывистым, а по телу ее то и дело пробегала судорога. Саския вытирала ей лоб, а Малинда держала мать за руку.

– Мама, – шептала она сквозь слезы. – Мама!

– Забери Малинду, мама! – воскликнула умирающая женщина, стуча зубами. – Малинда – хорошая девочка, мама. Она будет вести себя тихо.

– Хорошо, – сказала София. – Я позабочусь о ней.

Малинда отчаянно воскликнула:

– Мам! Я не хочу ни с кем уходить! Я хочу остаться с тобой!

– И Джонни… Узнал ли Уильям… Он видел… Джонни…

– Да, – ответила София. – Он сейчас с сыном.

– Уильям счастлив?

– Очень. Он… увидится с тобой… уже скоро.

– Хорошо, – вздохнула Лавиния. Она закрыла глаза, и мало-помалу сильная дрожь, сотрясавшая ее тело, прекратилась. Прошло еще несколько минут, и грудь ее перестала вздыматься и опадать.

Саския наклонилась над женщиной, пытаясь уловить ее дыхание, а потом пощупала пульс. Затем она с головой накрыла Лавинию испачканным кровью стеганым одеялом.

– Она умерла. Я ничего не могла сделать. Я пыталась, но она была горячая, лихорадка сделала свое дело, а когда я вынула из нее все, кровь потекла сильно-сильно. Там, у нее внутри, все сгнило.

– Мама! Мамочка! – отчаянно закричала Малинда, отбрасывая стеганое одеяло в сторону.

София мягко отстранила девочку от матери и вновь накинула покрывало на мертвое лицо.

– Малинда, теперь ты должна быть храброй девочкой. Простись со своей мамой. Она… ушла. Она отправилась… на небо с твоим папой и Джонни. Но она не сможет вознестись туда до тех пор, пока ее не похоронят. Мои папа и мама тоже на небесах. Они позаботятся обо всех. А ты поедешь со мной и будешь жить в моем доме. Этого хотела твоя мама.

Малинда окинула последним долгим взглядом накрытое одеялом мертвое тело, глубоко и прерывисто вздохнула, давясь слезами, и позволила Софии увести себя наружу. Она смотрела, как хоронят ее мать, завернутую в окровавленное стеганое одеяло, смотрела, как наваливают камни на третью подряд могилу. А потом она подняла на Софию темные бездонные глаза и ничего не сказала. Малинда больше никогда не скажет ни слова.

Глава семнадцатая

Гидеон Волчья Лапа Ванн влюбляется

Когда я спустился к реке, из-под скалы выплыл старый сом, чтобы поприветствовать меня на языке тсалаги[13]. Он сказал, что отряд воинов убил нескольких поселенцев и что однажды бледнолицые пришлют своих солдат, чтобы отомстить, а также о том, что другой отряд свиноедов с животными, крытыми повозками, женщинами и детьми идет по Большой тропе, а не по воде. Они выбились из сил, страдают от голода и болезней и запросто могут умереть, но если этого не случится, то еще до восхода следующей луны они выйдут к фактории братьев Карадок. Они попросят меня стать их проводником, и я должен ответить согласием. Я спросил, куда они направляются, но сом вильнул хвостом и уплыл. В воздухе повисла напряженность. С той стороны, откуда приближались свиноеды, надвигалась опасность, осязаемая совершенно отчетливо, словно дымка или туман, что иногда прячет горы и накрывает реку. Я закинул леску и стал думать.

Мой народ уважает меня, сына белого человека, охотника с рыжими волосами, и избранной женщины тсалаги, которая еще в юном возрасте могла столь точно толковать сны, что ей было дозволено сидеть в доме совета. Я принадлежу двум мирам, и это дает мне особые силы и возможности. Подобно своей матери я слышу, а иногда и вижу духов. Она научила меня использовать целебную силу трав и растений и разговаривать с животными. Я научился охотиться, терпеть боль и в должное время прошел обряд посвящения, но воином так и не стал. Вместо этого я овладел священными обрядами шаманов, их песнопениями и заклинаниями на удачную охоту, на то, как просить прощения у оленя перед тем, как убить его, на исцеление ран, богатый урожай кукурузы и защиту в бою. Я знаю, какие церемонии и танцы следует исполнять для Большого смерча и Желтой гремучей змеи. Я умею молчать и слушать, и потому ко мне приходит знание.

Но из-за того, что мой отец был белым, я знаю, какое зло исходит от бледнолицых, против которого бессильны заклинания и священные песнопения. Мать рассказывала мне об одном таком бедствии, во время которого наши люди падали на землю и умирали. Это случилось в те времена, когда она была еще девчонкой. Шаманы сказали, что это зло пришло к нам от пятнистых лягушек, которых мы когда-то обидели. Они исполнили священный обряд, чтобы прогнать беду, и люди ели зловонную плоть стервятников, дабы извести болезнь, и применили лечение водой, когда у нас началась огненная лихорадка и тела наши покрылись пятнами. Несмотря на это, люди продолжали умирать, и смерть ходила из поселения в поселение, в которых звучали поминальные песнопения по старикам и детям, сильным молодым воинам и девушкам.

Все это пришло к нам от бледнолицых. И я страшусь того, что еще они могут принести нам.

А бледнолицые все чаще приходят в долину, иногда пешком, а иногда на каноэ и плотах. Иногда поодиночке, иногда только мужчины, которым нужны шкуры, а иногда – со своими женщинами и детьми, и тогда им требуется земля. Меня часто просят проводить их в Кентукки, где живут наши враги – чикасавы и шауни. Я помогаю им безопасно пройти между племен, показываю, какие животные для еды чистые или нечистые, и предупреждаю, как они должны вести себя, чтобы не оскорбить окружающих духов. Я говорю им, что со мной им ничего не грозит только в том случае, если они делают все, что я велю. И они верят этому, потому что знают, что еще ни один бледнолицый не был убит, когда он со мной. Кое-кто из них полагает, что шауни не посмеют напасть на спутников избранного, который разговаривает с миром духов. Я в это не верю. Никто и никогда не возьмется утверждать, что чикасавы или шауни отличаются выдержкой, особенно весной, когда их молодые воины теряют покой и им хочется сражений.

Птицы, звери и рыбы разговаривают со мной так же, как и горы, небо, вода и растения; у них есть свой собственный язык. Они предупреждают об опасности и врагах, что позволяет мне избежать засады и нападений. Поэтому я всегда могу провести бледнолицых безопасным путем.

Но чем больше их становится, тем чаще они ссорятся между собой. Если это мужчины-охотники, им нужны меха, медвежий жир, соль, щелок и шкуры, за которые они предлагают ржавые ружья и пули с порохом, бусы и прочие блестящие безделушки, равно как и отравленное питье, которое так любят сами бледнолицые и которое крадет у мужчины разум, а взамен дает ему гнев и слабость.

Сом давным-давно предостерег меня, что огненная вода – яд для чероки и что души тех, кто хоть однажды попробовал ее, будут всегда жаждать ее, пока не съежатся и не растворятся во тьме. Я отказываюсь пить ее. А еще у меня есть лук, стрелы и силки, и потому мне не нужны их ружья. И деньги их мне тоже не нужны: у нашего народа есть поля для урожаев, бизоны и мужество, а больше нам ничего не надо. Но когда я веду за собой бледнолицых, которые не могут найти безопасный путь в одиночку, они дают мне свои монеты.

Теперь у меня нашлось применение их монетам.

У старого Карадока есть дочь Кейтлин, девушка с глазами цвета неба и той же самой мелодичной манерой вести разговор, что и у ее отца и дядьев. Их голоса грубые, как камни, но, когда говорит Кейтлин, ее голос похож на журчанье воды, бегущей по камням. Мне нравится слушать, как она смеется шуткам своего отца и поет за работой, набирая воду, готовя еду или ухаживая за коровами и цыплятами. Стоило впервые увидеть ее, когда она была совсем еще маленькой, как я сразу понял, что она и есть та самая девушка, чей образ грезился мне в языках пламени и дыма. И хотя я сам был тогда мальчишкой, я пожелал, чтобы она стала моей женой. Я выучил песню-заговор, которая должна покорить ее сердце, однако не уверен, что любовный приворот сработает в случае с белой женщиной.

Я хотел сразу же спеть и посмотреть, что из этого получится, но сом посоветовал мне подождать и сначала понять образ жизни ее народа. И целых семь лет я наблюдал, учился и был их другом. За эти годы я принес Карадокам много дичи в дар, как делает воин для женщины, которую хочет взять в жены. До недавнего времени это были странствующие голуби, рыба и белки, но в прошлом году, в самом конце лета, я убил медведя, когда он набирает жир перед зимней спячкой. А в этом году я принес ей оленя.

Карадок благодарит меня за добычу, но не подает виду, что понимает, почему я так делаю. Кейтлин еще подросла и теперь, благодаря за дичину, улыбается мне по-новому. Сейчас ей исполнилось уже шестнадцать лет. Когда я подхожу ближе, она сначала опускает глаза, а потом смотрит на меня и вновь опускает их. При этом щеки ее розовеют, как утренняя заря.

Сому я сказал, что спел для нее свою песню в лесу. Время, которого я ждал, пришло. После того как сом уплыл, я раздал пойманную рыбу женщинам, которые сажали кукурузу и тыквы. По рыбе на каждую кучу зерен, чтобы кукуруза выросла высокой. Прихватив с собой сушеное мясо буйвола и новую корзину, сплетенную моей бабушкой, я отправился на своем каноэ в сторону фактории, вверх по реке. Большая река течет медленно; дождей не было уже давно, и потому я плыву быстро. Я прибываю туда на третий день, когда солнце уже низко висит над горизонтом. Руку мне оттягивает мешочек с монетами.

Старый Карадок очень ценит их. Он и его братья – валлийцы, а имя их, как они говорят, означает «те, кто странствует по бесконечным водам». Они говорят, что восемь лет тому их привел сюда почитаемый ими бог, потому что в своей стране они вершили злые дела, заманивая корабли с воды на берег, где огромные камни перемалывали их в щепки. Когда такое случалось, тамошние обитатели захватывали товары, плавающие в воде, и обменивали их на монеты, пока у Карадоков их не оказалось очень много, а люди на кораблях не умерли, хотя они и не были врагами Карадоков.

Это было неправильно, и эти смерти будут отомщены гибелью Карадоков, точно так же, как свершается кровная месть, когда убивают кого-нибудь из членов племени. Солдаты из их народа захватили Карадоков в плен, и они оказались в тюрьме. Пока они ждали смерти, один уважаемый человек бледнолицых сильно отругал их за совершенное зло и предательство по отношению к собственному народу. Братья пообещали этому уважаемому человеку, что будут вести достойный образ жизни, если он поможет им избежать заключения. Он так и сделал, и они сбежали ночью со всеми монетами, которые смогли унести, нашли большую воду и переправились через нее со своими женщинами и детьми. А сюда, на это место, они приплыли на плотах, нагруженных многочисленными пожитками, которые они купили на свои монеты, и построили жилища из бревен на берегу реки. Вскоре после этого их женщины и дети умерли вместе с двумя братьями: их лодку затянуло в Пасть, водоворот, когда они пытались подняться вверх по реке против течения. Утонули все дети, за исключением Кейтлин, которую спас отец.

Теперь у Карадоков есть паром, и они заняли много земли своим домом и полями, своими животными и складом, который превратился в торговый пост. На многих плотах туда привозят товары для братьев Карадок, а они продают их охотникам и поселенцам. Бочонки белой муки и огненной воды, гвозди и подковы, плужные лемеха и бруски сахара-рафинада, бочки с черной патокой и селедкой. Иногда попадаются вещи, которые Кэйтлин просит отца купить для нее – отрезы ткани и кастрюли. Взамен торговцы берут меха и сухую соль из солевых лизунцов, выделанные шкуры оленей и буйволов, бобровые шкурки, лес, сушеную кукурузу и бобы, а также корзины, которые наши женщины плетут из камыша.

Будучи в целом людьми невежественными, бледнолицые, однако, имеют некоторые интересные и полезные вещи. В минувшем году плоты привезли большое колесо, разделенное на части, и круглый камень. Мулы притащили все это к тому месту, где ручей падает с горы, неподалеку от хижины Карадоков, и братья построили здесь еще один деревянный дом для этого большого колеса с лопастями, которое они собрали воедино. У нашего народа перемалывание зерна считается женской работой, но это колесо и камень, которые вращает водопад, быстро перемалывают столько же зерна, сколько и двадцать наших женщин. Старый Карадок и его братья выменивают молотое зерно на шкуры, сушеную рыбу и корзины, которые имеются у наших людей, равно как и на то, что им нужно у проплывающих мимо бледнолицых. Эту перемалывающую штуку они называют «мельницей».

Кроме того, они продают плоты и плоскодонки, которые изготавливают младшие братья. Плоты у них получаются не очень хорошие; они тяжелые, и ими нелегко управлять, в отличие от каноэ. Они часто текут, поэтому их приходится конопатить смолой, или же попросту тонут, а остальные способны лишь сплавляться по реке вниз по течению. А потом они вообще ломаются. Те же, кому нужно подняться вверх по реке, вынуждены идти по бизоньей тропе, и именно этим путем идут торговцы мехами и охотники со шкурами, которые говорят, что, будучи англичанами, они не рискуют заходить на французскую территорию и наведываться в город к югу.

За повышенную плату, поскольку течение сильное, а плот приходится разбирать и нести обратно по суше, Карадоки соглашаются отвезти людей с их пожитками вниз по реке. Если у путников есть монеты, они платят монетами. В противном случае старый Карадок требует отдать ему взамен курицу, горшок, прялку или даже, как случилось однажды, теленка. Люди жалуются и возражают, но вынуждены давать ему то, что он хочет.

Таким вот образом Карадоки обзавелись многими вещами и устроились весьма недурно. Но с тех пор как через год после их прибытия умерла мать и тетки Кейтлин, ей приходится одной ухаживать за коровами, свиньями и курами, а еще и работать в огороде. В тот первый год я застал ее плачущей во время сбора урожая, потому что олени съели почти все, что посеяли ее мать и тетки. Тогда они были очень голодны. Я принес им сушеную кукурузу и вяленую оленину, чтобы они не умерли, а весной я показал ей, как наши женщины сажают кукурузу, бобы и тыквы вместе, чтобы побеги бобов могли виться вокруг стеблей кукурузы, а олени не осмеливаются ступить туда, где на земле раскинулись плети тыквы. А еще я велел ей зарыть рыбу среди овощей и потихоньку проговорил заклинание, чтобы у них выросла еда. Я принес ей косточки персикового дерева и сказал, чтобы она посадила их позади хижины. На следующий год урожай у Кейтлин удался на славу, и я показал ей, как сушить нарезанную дольками тыкву, бобы и сливы на сетке под солнцем, чтобы они пролежали всю зиму. Я научил ее вялить оленину и показал, где растет земляника, орех гикори и виргинская хурма, а заодно объяснил, как моя бабушка печет хлеб из сладких каштанов и сушеных бобов. Кейтлин всегда радуется, когда я рассказываю ей подобные вещи, и теперь она часто спрашивает у меня совета.

В хижине Карадоков есть кровати, на которых они спят, и деревянная маслобойка, чтобы сбивать масло. Кейтлин не стирает вещи в реке. У нее есть металлический чан, достаточно большой, чтобы там поместился взрослый мужчина. Она наполняет чан горячей водой и моет одежду мылом, которое сама же и делает. А еще у них есть такая странная высокая штука, в которой видно отражение, словно в неподвижной воде. Она окружена завитушками в виде листьев и виноградных лоз, а на поверхности воды, в углу, видна трещина в том месте, где она разбилась. Кейтлин гордится этой штукой, как и тем, что у них есть сделанные из олова тарелки, с которых они едят. Она выгребает золу из очага, а потом чистит свои горшки и кастрюли, делает мыло и натирает стол воском от пчел. Она шьет одеяла из маленьких клочков старой одежды и кусочков своей драгоценной материи. Кейтлин говорит, что этому ее научили мать и тетки. Одеяла выглядят очень красиво, а когда я похвалил одно из них и сказал, что даже моя бабушка пришла бы от него в восторг, она настояла на том, чтобы я отвез ей его в подарок.

Оттого что Карадок и его братья родились далеко отсюда, за большой бескрайней водой, где они ловили рыбу, они верят, будто понимают воду и лодки. Но они уже осознали, что белые люди не понимают реку. Сразу же за факторией Карадоков есть два опасных места. Первое – это мелководье, где громкая вода предупреждает плот или плоскодонку о том, что они быстро разобьются о скалы, если только не удастся осторожно вывести их на спокойную воду. Но еще ниже, там, где река сужается между скал, находится самое глубокое, как убедились Карадоки, место.

Бледнолицые называют его Пастью, в которой скрытая сила реки внезапно засасывает людей и лодки. Обычно они замечают водоворот, только когда становится слишком поздно. Любое каноэ или плот, пересекающие эту воду, тревожат духов утопленников, которые притаились под поверхностью, навсегда пойманные в ловушку всесильным богом воды. Он держит их в плену, душит и постепенно топит, если только этим духам мертвых не удается утащить живое существо, чтобы оно заняло их место. В противном случае они должны страдать вечно и уже никогда не попадут в Края Сумерек. У духов мертвых не принято показывать свои страдания. Вместо этого речной бог играет музыку над водой, и мертвые выглядят счастливыми, танцуя и пируя в глубине. Благополучно пересечь Пасть можно только в определенных местах, но тот, кто отважится на это, должен быть готов услышать музыку.

Всего несколько беспечных молодых и отчаянных воинов слышали музыку и уцелели, а потом рассказали остальным о том, как их товарищей унесла в пасти огромная рыба и как их самих кружила гигантская воронка, затягивая на дно, где большая толпа мужчин и женщин с открытыми ртами выкрикивала их имена и тянула к ним руки, чтобы схватить за миг до того, как сильное течение вынесло их наверх и в конце концов выбросило на берег.

Я показал трем оставшимся братьям Карадок, как следует пересекать опасное мелководье и вести плот, чтобы не потревожить злых духов под поверхностью Пасти.

Солнце уже клонится к горизонту, когда я вытаскиваю каноэ на берег. Наступает самое благоприятное время для рыбной ловли, и, прежде чем подняться к хижине, я складываю улов в корзину. При этом я слышу, как братья Карадок наигрывают на своих скрипках. Они сделали их из отполированной сосны, а струны сплели из конского волоса. И по вечерам, когда они начинают играть все вместе, звуки сливаются в шелест ветра.

Когда я подхожу к хижине, они кивают мне и продолжают играть. Я сажусь и начинаю слушать, а они играют еще некоторое время. Они рады гостям, потому что те слушают их. Они играют все громче и быстрее, пока мне не начинает казаться, что поднявшийся ветер унесет всех нас. Кейтлин своим присутствием наполняет окружающий мир. Она смотрит на меня и улыбается. Сидя рядом с отцом и дядьями на подвешенных к балке веревках, она слушает музыку и шьет. При этом она постукивает ногой в такт музыке, а иногда что-то негромко напевает.

Когда мужчины прекращают играть, я говорю:

– Я принес вам известие о том, что скоро этой дорогой пройдут путники. – И показываю на Большую тропу.

Я передаю Кейтлин корзину с рыбой, все еще холодной от воды. Она улыбается, обнажая зубы, мелкие и белые, словно речной жемчуг.

– Ой, какая красивая корзина! И как много рыбы! Спасибо тебе, Гидеон.

Кейтлин любит лососей. Она обваливает их в кукурузной муке и жарит на медвежьем сале. Так они получаются очень вкусными. Я знаю, что сейчас она предложит мне остаться и поужинать с ними, и по тому, как она смотрит на меня, я понимаю, что Кейтлин видит перед собой не Гидеона, друга своего отца, а Гидеона-воина. В ее присутствии я стараюсь держать спину ровно и расправляю плечи. Она смотрит на меня, а потом опускает глаза, и лицо ее заливает жаркий румянец. Старый Карадок впервые обращает внимание на поведение дочери. Прищурившись, он с удивлением смотрит на нас обоих, после чего переводит взгляд на меня.

Карадоки протирают свои скрипки и смычки тряпицами, пропитанными медвежьим салом, и убирают их с глаз долой. Отец Кейтлин говорит:

– Два дня тому здесь проходил отряд плоскоголовых. Они обменяли соль на одеяла. У них большая скорбь. Многие их люди умерли. Мы подумали, что было сражение, но они сказали, что их забрали злые духи. Быть может, ты видел чоктавов?

Я качаю головой. Чоктавы. Они обвязывают головы своих детей, чтобы сделать их плоскими. Такие новости мне не нравятся. Они враги и должны находиться дальше к западу. Однако сейчас меня тревожат не они, а то непонятное, что идет сюда и чего я не понимаю. Я должен наблюдать и делать все, что в моих силах.

Но я мужчина, и мне нужна жена. Сюда я пришел как раз за нею, так что обо всем услышанном подумаю позже. И сейчас я говорю то, что им приятно слышать:

– По Большой тропе сюда идут бледнолицые и рабы с крытыми повозками и лошадьми. Думаю, им понадобятся плоты.

Я не называю их свиноедами, хотя именно такое прозвище дали бледнолицым и их черным рабам старейшины, – и даже старый сом. Это плохое прозвище. Чероки не едят домашнюю свинину и мясо диких кабанов. Это нечистая еда, наподобие сов и лис.

– По Большой тропе? Немного найдется охотников, которые рискнут пойти по Большой тропе об эту пору. Слишком опасно.

– Да.

На Большой тропе полно поваленных деревьев. Это чикотавы подготовили ловушку. Но она не сработает… не могу сказать почему. И вновь меня охватывает тревога, но сейчас я думаю о других вещах, и она отступает.

– Они попросят вас построить для них плот. Я пойду с ними. Им нужен проводник, а я знаю реку. В зависимости от того, как далеко они направляются, я могу отсутствовать долгое время, – добавляю я, внимательно глядя на Кейтлин.

Кейтлин поднимает на меня глаза и закусывает губу, но потом быстро опускает голову, глядя на свое шитье. Вскоре она говорит:

– Ты ведь останешься на ужин, Гидеон? – И, не дожидаясь моего ответа, откладывает шитье и уходит в дом. Я слышу, как она возится у очага.

– Мне нужна Кейтлин, – говорю я. Старый Карадок смотрит на меня, разинув рот от удивления. – Я хочу взять ее в жены.

– Мою Кейтлин? – Он хмурится. – Нет!

– Кейтлин, – повторяю я, затем вынимаю кошель с монетами и протягиваю ему. Вес кошеля изумляет его. Развязав тесемки, он вынимает оттуда желтую монету, самую большую из всех. И теперь, вместо того чтобы с удивлением посмотреть на меня, он уставился на монету.

– Дублон! – вытянув шею, чтобы получше разглядеть, восклицает его брат. Он хватает кошель, и оттуда высыпается пригоршня монет. Он с жадностью принимается собирать их.

А потом старый Карадок гневно смотрит на меня. Я чувствую, что он готов убить меня, чтобы оставить монеты себе и не отдавать дочь.

– Ты не можешь купить христианку! Особенно Кейтлин!

«Бледнолицые считают, что за деньги можно купить все», – презрительно думаю я и говорю:

– Я не хочу покупать ее. Я даю тебе эти монеты, которые ты ценишь, потому что я ценю ее.

Старый Карадок побаивается меня и моих связей с духами и молчит, задумавшись о том, что следует сказать в ответ. Я знаю, что желание убить меня покинуло его и он не хочет оскорбить моих чувств. Для слишком многих племен бледнолицые являются врагами, которые захватывают их земли, и потому индейцы считают, что их следует брать в плен, чтобы получить за них выкуп или же передать женщинам, чтобы те пытали их, а затем убили. Старый Карадок и его братья считают, что другие индейцы не нападают на их пост, потому что считают меня их другом.

Хотя все Карадоки жадные и всегда хотят заполучить еще больше монет, не думаю, что другие племена нападут на них, потому что многие люди из нашего и других племен приносят сюда зерно, чтобы смолоть его в муку жерновами, которые вращает водяное колесо. Я заметил, что, в отличие от некоторых белых торговцев, Карадоки стараются вести дела честно, отдавая им без обмана меры смолотой муки и соли, и не оставляют себе тайком некоторую часть, как и не обманывают тех, кто приносит им меха и шкуры.

Они говорят, что повинуются повелениям своего бога, который дарует им жизнь. Они больше не должны совершать плохих поступков, должны отдавать правильную меру и не должны притворяться, будто меха испорчены или истончились, если это не так. Они повинуются законам своего бога и ведут дела честно. Это и защищает их от кровной мести за злодеяния, совершенные ими в прежние времена, когда они были глупыми молодыми людьми. Они говорят, что их утонувшие братья забыли этот обет; они обманом выманили у нескольких индейских охотников груз буйволовых шкур, чем навлекли на себя несчастье, и потому вскоре утонули вместе со своими семьями. Старый Карадок и двое его последних братьев верят, что тоже умрут, если нарушат свою клятву.

– Со мной Кейтлин будет в безопасности, – говорю я, зная, что он будет бояться за дочь, если разлучится с нею. – Мы будем жить ниже по течению реки в племени моей матери, в нашем поселении за Лягушачьей горой. Моя бабушка согласна, а остальное племя в конце концов смирилось с тем, что таково мое желание.

Я не упоминаю о том, что все они предпочли бы, чтобы я выбрал себе в жены девушку из нашего племени. Дитя принадлежит племени его матери, и ее брат, а не отец, отвечает за то, чтобы научить мальчика тому, что он должен знать. Моя мать происходит из рода Волка, защитника людей; но мои сыновья и дочери не будут принадлежать ни одному племени, а брата у Кейтлин нет. Тем не менее я научу их всему, чему только смогу, и, быть может, мой старый дядя, брат моей матери, сделает для моих сыновей все остальное.

Старый Карадок пробует монету на зуб, но я знаю, что сейчас он думает вовсе не о монетах. Он кривится в гримасе, чтобы показать, будто размышляет.

– Хм. Поселенцы идут в самую глушь, с каждым месяцем их становится все больше, они ищут землю и тащат с собой женщин и детей. Мы с ребятами подумываем открыть новую факторию ниже по реке, не доходя того места, где она впадает в Тинасси. Тогда мы заполучим и те плоты, что идут по реке Талекво. И нам требуется партнер, потому что мы втроем нужны здесь. Кейтлин помогает мне еще с тех пор, когда она была совсем маленькой, и она разбирается в том, как нужно управлять факторией. Кроме того, нам нужно место с ровным берегом, достаточно глубоким для пристани… – Он задумчиво потирает подбородок и искоса поглядывает на меня. – А что, если ты построишь дом на реке, а не в своем поселении? Мы недавно видели одно местечко, как раз подходящее для торгового поста, на большой излучине реки. Там есть отмель, которая годится для высадки.

Я киваю. Карадок имеет в виду место, где река расширяется и течет к закатному солнцу, в Края Сумерек. И он прав, думаю я, ведь сейчас по реке сплавляется много плотов, плоскодонок и торговцев. Бледнолицые понемногу осознают опасность мелководья в Пасти и учатся избегать его, чтобы не утонуть, по крайней мере.

– Ремонт и починка, – говорит Карадок, угадав ход моих мыслей. – Можно даже поставить кузницу. Говорят, там, в горах, есть железо. А поселенцам нужны кастрюли, подковы, молотки и гвозди, бочарные обручи и тому подобное. Взамен они предложат шкуры и поташ. Как только ты построишь причал, мы снабдим тебя всем остальным. А еще ты сможешь обменивать товары на оленьи шкуры и мех бобра. Там неподалеку есть солевые лизунцы, которые привлекают животных, и ты можешь отправлять нам соль. – Он потирает руки. – А тащить сюда плоты с солью и шкурами можно будет на мулах, шестами тут не обойдешься. Кроме того, ты можешь соорудить там мельницу, наподобие нашей. Людям нужно же где-то молоть муку. – И Карадок смотрит на меня в ожидании ответа.

Я отвечаю, что он прав и что я построю хижину там, где он хочет.

Он кивает, кряхтит и неохотно произносит:

– Я разрешу тебе сделать ей предложение, но только если вас поженит приходской священник, чтобы все было как полагается. Безо всяких языческих обрядов. Мы богобоязненные люди, Гидеон.

У старого Карадока есть потрепанная Библия. Кейтлин однажды вынесла ее мне, чтобы показать, где записаны имена ее предков, отца, дядьев и теток. Она показала мне свое имя, дату рождения и имя своей матери, которую тоже звали Кейтлин. Карадоки удивились, когда я прочел записи не хуже самой Кейтлин, но и обрадовались тому, что я умею читать. Я рассказал им, что у моего отца, охотника с рыжими волосами, тоже была Библия. Он научил меня читать, перед тем как уйти. Моя мать говорила, что в книге содержится другая сила и что я должен овладеть ею.

Я киваю. Под «приходским священником» Карадок имеет в виду Джона Баптиста, шамана бледнолицых, который тоже пользуется этой книгой. Он построил себе дом из веток и шкур на острове ниже по течению, где некогда жили строители холмов. Это священное место; там проходили встречи и советы племен и никогда, даже во время войны, никого не убили. Там обитают духи предков, и потому никто не тревожит Джона Баптиста. Лицо у него заросло волосами, как у бизона, он иногда впадает в транс, и у него бывают видения. Случается, что он наведывается к Карадокам выпить с ними огненной воды, после чего братья достают скрипки и они вместе начинают петь свои священные песни. У него тоже есть Библия, и Карадоки уверяют, что он может сделать мужчину и женщину мужем и женой, хотя я в это не верю. На это способны только сами мужчина и женщина, которые хотят этого. А еще он проводит церемонию окунания людей в реку, словно собирается утопить их – хотя и не топит. Это похоже на исцеление водой от болезней. Бледнолицые говорят, что так они выказывают уважение своему богу. Кейтлин тоже окунали в воду. Она хотела, чтобы и я совершил этот обряд, но я лишь рассмеялся и отказался.

– Решено! – говорит старый Карадок и по-дружески хлопает меня по спине. – Можешь сделать ей предложение сегодня вечером.

Кейтлин говорит, что ужин готов и мы можем приступать к трапезе. Рыба разложена по бело-голубым тарелкам, на которых нарисована ива. Она добавила перечную траву с огорода позади хижины, где у них имеется небольшой домик, в котором она на холоде хранит свои сыры и масло. На столе также стоит глиняный горшочек со сбитым ею маслом и лежат ломти хлеба, который так любят бледнолицые, из сладкого маиса с белой мукой, большой ценностью для них, вместо сладких каштанов или бобов. Это необычный хлеб, очень мягкий, хлеб женщины, а не воина. Но он действительно очень вкусный, особенно с маслом и приготовленными особым способом ягодами боярышника, которые Кейтлин называет «вареньем».

Кейтлин перевязала волосы лентой, которую никогда не носила раньше.

После того как мы поели, братья вышли на крыльцо, прихватив с собой кувшин с виски. Я остаюсь внутри и выпиваю ковшик родниковой воды, а Кейтлин тем временем моет деревянный поднос и чистит тарелки золой и речным песком.

– Идем, – говорю я, когда она заканчивает, – прогуляемся немного.

Кейтлин берет шаль и набрасывает ее себе на плечи. Мы идем от хижины к мельнице и садимся на берегу. Смеркается, вокруг нас крошечными искорками света порхают светлячки, и мы смотрим, как вращается мельничное колесо, и слушаем песню, которую поет вода. Я говорю ей, что просил ее отца позволить ей стать моей женой, и рассказываю о том, каким был его ответ.

– Ой, Гидеон! – восклицает она. Несмотря на темноту, я вижу, как на лице ее проступает удивление, а глаза расширяются. – Выйти за тебя замуж! – Но потом она улыбается, словно ничего не может с собой поделать. – Но, Гидеон, сначала ты должен спросить меня, а хочу ли я этого. Девушка, которая проходила здесь в минувшем году с мужем и ребенком, рассказывала мне, как это делается. Когда мужчина хочет жениться на девушке, он делает ей предложение и говорит много ласковых слов. Ухаживает за нею. А потом они женятся с венчанием и цветами и принимают брачные обеты.

Девушке с мужем и ребенком очень повезло, что она встретила Кейтлин. В том отряде, с которым она шла, других женщин не было. В нашем племени незамужние девушки всегда держатся вместе, они подруги. Но других девушек, кроме Кейтлин, здесь нет, и у нее нет подруг, и моя бабушка говорит, что ей, наверное, очень одиноко от этого. Кейтлин была счастлива тому, что у нее появилась знакомая. А потом разразилась буря и мужчинам пришлось чинить плоты, прежде чем они смогли продолжить путь. Несколько дней обе девушки сидели у костра, смеясь и перешептываясь, и Кейтлин баюкала малыша, пока его мать болтала без умолку, словно никак не могла наговориться. Вскоре погода наладилась, и обе девушки расплакались, когда плот уносил новую подругу и ее ребенка прочь.

Кейтлин приглаживает волосы и отворачивается, словно в темноте происходит что-то очень интересное. Она ждет. Я улыбаюсь про себя и тоже жду. Наконец Кейтлин вздыхает.

– Ну, придумай же и скажи хоть что-нибудь, Гидеон! А то мне уже начинает казаться, что тебе нужен лишь деловой партнер. К тому же это наверняка отцовская идея! Например, – говорит она, – молодой человек может сказать, что девушке очень идет лента в волосах. Или что у нее красивая улыбка… или легкая рука в выпечке хлеба… или… или что она поет, как ангел. Гидеон!

И тогда я говорю. Я говорю ей о том, что знаю: все это правда, но не только.

– Твоя душа навсегда вошла в мою душу, – говорю я. – Мы будем вместе всю нашу жизнь, мы будем укрывать друг друга в дождь и согревать друг друга в холод, мы будем делить на двоих одно одеяло, одну жизнь и одно сердце, и мне не нужна никакая другая женщина.

– Ой! – У Кейтлин перехватывает дыхание. Затем она поворачивается и кладет мне руку на грудь. – Ой, Гидеон! Да, да, я выйду за тебя замуж! – Ее прикосновение обжигает меня, как огнем.

На следующий день я ухожу рано утром, сказав Кейтлин, что вернусь за нею, когда построю дом, в котором ее отец хочет открыть факторию. Кейтлин отвечает, что она счастлива, и всхлипывает при этом. Она хочет, чтобы я поспешил и ушел поскорее, хотя мы расстаемся надолго. Я буду очень спешить.

Глава восемнадцатая

Еще одно предложение руки и сердца

Анри взял на себя обязанности лазутчика и двигался впереди обоза, взбираясь на холмы по обеим сторонам реки в надежде увидеть колечко дыма или иной признак фактории, но разглядеть что-либо за деревьями было невозможно. Им то и дело попадались поваленные деревья, лежавшие поперек тропы, и Анри опасался, что это дело рук индейцев, которые хотели замедлить их продвижение, чтобы напасть из засады. При этом каждый раз им приходилось останавливаться и ждать, пока мужчины распилят ствол и освободят путь. И все это время три женщины, вооружившись, охраняли их и четверых детей. Хотя индейцев они не видели, их присутствие вполне ощущалось, ибо ветер временами приносил с собой жутковатые завывания или пение. Но звуки эти походили на эхо, и определить, с какой стороны или с какого расстояния они доносятся, не представлялось возможным.

Жаркая погода принесла с собой комаров и мошек, тучами вьющихся над солончаками вдоль берега реки, что лишь добавило путникам мучений. Люди стали раздраженными и нетерпеливыми. Во время сборов София распорядилась загрузить в фургоны все, до чего только смогла дотянуться. Но при этом она настаивала, что взяла с собой лишь предметы первой необходимости, поскольку ее будущий дом, дескать, еще не меблирован. Поэтому они везли сундук Софии, корзинки для шитья, письменные принадлежности, посуду, маслобойку, несколько горшков и кастрюль, огромный медный таз для варки варенья и заварочный чайник. Кроме того, в фургонах находились ночные горшки, постельное белье, пяльцы, несколько фонарей и остатки свечного запаса Анны де Болден. А ведь был еще и небольшой сундучок с бумагами Томаса, плуг, коллекция всевозможных инструментов со сломанными ручками, все боеприпасы из комнаты надсмотрщиков и два мешка семян табака.

Когда Анри вздумал подшутить над ней и заявил, что ее повесят, как последнюю воровку, София с жаром возразила, что оставила свои драгоценности, которые стоили немалых денег, в качестве платы за то, что она забрала с собой, да и, кроме того, еще целый месяц некому будет заявить о пропаже. Или воспользоваться всеми этими вещами, даже если бы они остались на месте. Рабы разбежались, Анна умерла, и она сомневалась, что какая-либо женщина окажется в положении настолько отчаянном, чтобы согласиться выйти замуж за Томаса. А сам он, не имея супруги, в силу собственной лени и неопрятности едва ли заметит отсутствие домашней утвари, например горшков, постельного белья, маслобойки или таза для варки варенья. Впрочем, София вынуждена была признать, что недостача инструментов, оружия, фургонов и лошадей не пройдет мимо его внимания. Вне всякого сомнения, обнаружит он и пропажу сундучка с документами, включая купчую крепость Графтонов. Но ее драгоценности стоят куда больше того, что она забрала с собой. Взять, к примеру, хотя бы ее жемчуга…

Анри пренебрежительно фыркнул и заявил, что ее доводы не имеют никакого смысла, поскольку дом сгорел, а вместе с ним пропали и ее драгоценности.

София быстро сменила тактику.

– В таком случае совесть моя чиста. Не окажись я настолько предусмотрительной, чтобы взять с собой все эти вещи, они бы сгорели тоже и не достались бы никому. Именно так и подумают люди, когда увидят, что от дома остались одни головешки, они сочтут, что все имущество погибло в огне. А мне оно пригодится, – беззаботно продолжила София. – Дамы в Вильямсбурге были совершенно уверены в том, что мистер Баркер и не подумал обставить дом. Так что я все хорошо спланировала и действовала из лучших побуждений, когда заплатила за все.

Вскоре тропа стала практически непроезжей и фургоны, переваливаясь на ухабах, поползли по ней с черепашьей скоростью. Анри потребовал бросить крытые повозки, но София отказалась наотрез, в чем ее поддержали Руфус и негры, куда более осведомленные в вопросах выживания. Они клятвенно уверяли, что им понадобятся плуг, пилы, топоры и другие сельскохозяйственные орудия, даже если София так не считает. Саския решительно заявила, что ни за что не расстанется со стегаными одеялами, кастрюлями и тарелками, а София поддакнула, что они не могут бросить мушкеты, порох и пули. В конце концов споры прискучили Анри. Едва ли дорога могла стать хуже, а их продвижение по ней – еще медленнее.

Но именно так и случилось. Один из мулов умер, и с подковой или без нее, но им пришлось впрячь лошадь Софии в повозку. Гунтер к этому времени пребывал в настолько подавленном расположении духа, что и не подумал кусаться или оказывать иное сопротивление. Ребра выпирали у него из-под кожи, а сил лягаться уже просто не было. Коровы тоже исхудали до крайности и молока больше не давали. Путникам приходилось останавливаться везде, где имелся хотя бы намек на пастбище, и отпускать животных пощипать то, что им удавалось найти. У одной из крытых повозок сломалось колесо, и у них ушла масса времени на то, чтобы сначала разгрузить, а потом, после нескольких неудачных попыток, починить его и вновь нагрузить фургон. Переправляясь через ручей, Сет приметил каймановую черепаху и поймал ее, а Саския сварила из нее жиденький суп с мясом. Затем Тьерри обнаружил несколько грибов и заявил, что это лисички. Из них и опоссума, пойманного в силки Анри, он приготовил рагу, и все, за исключением Малинды, были настолько голодны, что съели его без остатка. Малинда же сморщила носик и отрицательно покачала головой, отказываясь прикоснуться к блюду. В результате все, кроме девчушки, получили на свою голову серьезное отравление.

Малинда была предоставлена самой себе и лишь посасывала палец, пока они не оправились. Она оказалась настолько тихим и серьезным ребенком, что остальные иногда попросту забывали о ее существовании. С тех пор как умерла ее мать, малышка не вымолвила ни слова и лишь молча шагала вместе с остальными, выказывая куда большую выносливость, чем можно было ожидать от такого маленького ребенка. София соорудила для девочки тюфяк, чтобы та могла спать рядом с нею, и, просыпаясь ночью, часто замечала, что, хотя Малинда и лежала тихо, глаза девочки были широко раскрыты. Джек проникся к Малинде несомненной симпатией и развлекал ее тем, что скакал, прыгал и строил забавные рожицы, пытаясь заставить ее улыбнуться. Он показал ей, как запускать гальку блинчиком по воде, и вытащил малышку из воды, когда та случайно сорвалась с берега. Малинда по-прежнему оставалась серьезной и молчаливой, но теперь она следила за каждым шагом Джека и старалась держаться поближе к нему.

Однажды Джек забрел в лес и пропал. Им пришлось удерживать Тоби чуть ли не силой, чтобы он не отправился на поиски брата, а Руфус не находил себе места от беспокойства. Они обыскали окрестности и выкрикивали его имя: «Джек! Джек! Джек!» – до тех пор, пока оно не вернулось к ним эхом. Малинда молча глотала слезы и вздрагивала всем тельцем от отчаяния. Тьерри потребовал, чтобы они продолжили путь, оставив Руфуса и Тоби продолжать поиски. София вытащила пистолет и заявила, что они не двинутся с места, пока не отыщут Джека. А немного погодя из леса вышел и сам Джек. Выглядел мальчик растерянным и ошеломленным, сбивчиво рассказывая о белой лани, которая подошла к нему и принялась столь забавно скакать вокруг, что он последовал за нею в лес и забрел очень далеко, где наткнулся на поляну, на которой бил родник с очень вкусной водой. Он напился, а когда поднял голову, то обнаружил, что лань исчезла.

Джек не мог объяснить, каким образом ему удалось отыскать обратную дорогу. София припомнила, как в Вильямсбурге слышала историю об одной девочке-англичанке, Вирджинии Дэйр, которая исчезла, обратившись в белую лань. Саския и Венера переглянулись и забормотали что-то насчет духов.

Тьерри с укоризной заметил, что, если бы ему вовремя рассказали о косуле, он мог бы подстрелить ее и тогда у них была бы оленина на ужин. Съестных припасов у Лавинии и Уильяма не обнаружилось, за исключением бочонка муки грубого помола, зараженной долгоносиком, но у нее оказался затхлый привкус, да и лепешки из-за насекомых получились несъедобными. А Малинда стала лишним ртом, который нужно было кормить.

Когда Анри и Тьерри не пререкались друг с другом, первый изо всех сил пытался развеселить и приободрить друга, вслух размышляя о том, как они прибудут в «Лесную чащу» и как долго смогут наслаждаться гостеприимством Софии, прежде чем оседлают новых лошадей, запасутся провиантом и отправятся в Луизиану. Тогда у них будет много еды.

Слушая их разговоры, София решила прибегнуть к озорству и принялась расписывать вслух, какие обеды она для них будет готовить до отъезда, смакуя малейшие подробности.

Они умолкали, когда она начинала описывать жареного каплуна, баранью ногу с зеленым горошком, шпигованного фазана, жареную оленину, фрикасе из утки, говядину со специями, лобстеров, а также пироги с черносливом, соусы из сливок и бренди, тающие во рту кондитерские изделия и пудинги. Говоря откровенно, она попросту выдумывала блюда, которых никогда не готовила. Ее поварские таланты, обретенные под чутким руководством миссис Беттс, были основательными, но довольно устаревшими, однако воспеваемая ею ода еде заставляла французов умолкнуть.

Слушая ее и глотая слюнки, Тьерри и Анри тем не менее сочли ее слова лишним доказательством тому, что английская знать напрочь лишена гордости и чувства собственного достоинства. Французы были шокированы тем, что высокорожденная девушка была вынуждена свести близкое знакомство со столь приземленными вещами, как приготовление пищи, ведь для этого на свете существовали повара и кухарки. Они закатывали глаза и пренебрежительно отмахивались от объяснений Софии, что поколение ее крестной матери полагало подобные навыки жизненно необходимыми. Ни одной француженке знатного происхождения, к какому бы поколению она ни принадлежала, и в голову бы не пришло заглянуть на кухню.

Но не слушать они не могли, и София надеялась, что голод и жадность не позволят двум мужчинам бросить ее раньше, чем их отряд достигнет места назначения.

Вконец изголодавшийся Анри ловил каждое слово, когда София описывала пиршество чревоугодия, выспрашивал подробности, облизывал губы, издавал страстные стоны и бормотал: «Ах, Софи!». Тьерри однажды даже обронил, что Анри ведет себя, как влюбленный мужчина. Анри парировал, что он всего лишь голоден и что София – самая неприятная и властная особа, каких он только встречал, настолько грубая, что он даже не видит в ней женщину.

Однако с тех самых пор как София повадилась купаться по вечерам, разум Анри вступил в противоборство с его же чреслами. Он оказался бессилен прекратить за ней слежку и не обращать внимания на прилив желания. Анри продолжал подсматривать за нею, несмотря на то что уговаривал себя отказаться от подобных чувств и напоминал себе о том, что она последняя женщина в мире, на которой он по собственной воле остановил бы свой выбор. Она вовсе не была милой и податливой, как подобает женщине, и в ней не было ничего, что он привык видеть во француженках. Она выказывала истинно мужскую решительность в намерении добраться до своей собственности, была о себе слишком высокого мнения и имела дурную привычку распоряжаться остальными, словно они были ее крепостными. И единственная причина, по которой она волновала его сейчас, заключалась в том, что у него слишком давно не было женщины. Пойти на подобный риск в Вильямсбурге он не отважился.

Его физическое влечение к Софии, сколь бы иррациональным оно ни было, оставалось неудовлетворенным и со временем превратилось в наваждение. Всякий раз, когда она направлялась к реке, чтобы выбрать себе место для купания, Анри тайком крался за нею. Он остро ощущал ее присутствие, стоило ей оказаться поблизости, в воде или на берегу. Это возбуждало его, заставляя забыть о ее растрепанных волосах или порванном платье.

И еще он не мог не отдать должное ее мужеству. София никогда не жаловалась на голод, стертые в кровь ноги или укусы насекомых. Невзирая на все трудности, она упорно двигалась вперед, теперь уже пешком, подобно всем остальным. Она не позволила Тьерри пустить ее коня на мясо, пригрозив застрелить любого, кто осмелится поднять на него руку.

А вот Тьерри, Руфус, его сыновья и негры жаловались на все подряд. Видит бог, у них было достаточно поводов для жалоб. Они захватили с собой копченые окорока из коптильни Томаса, но в их нынешнем состоянии те стали несъедобными и жесткими, как подошва. София и Саския уверяли, что, для того чтобы приготовить их, требовались варочный котел и большая плита с постоянным огнем в придачу, да и только после нескольких дней замачивания. В отчаянии Анри предложил соорудить походную плиту, но обе женщины усомнились в том, что окорока удастся сделать удобоваримыми без вымачивания и соответствующей обработки, в противном случае их придется выбросить. Заодно и время будет потрачено зря. А они не могли и далее затягивать прибытие на торговый пост. Не имея надлежащего пастбища, их домашний скот и так превратился в кожу да кости на одном только выпасе вдоль тропы. Несмотря на то что их окружали леса, дичи им попадалось на удивление мало, а после катастрофического эксперимента Тьерри с грибами они перестали собирать растения, которые могли – или не могли – оказаться съедобными.

Голод заглушил беспокойство Анри по поводу ловушки, которую устроили им индейцы, но в которую они почему-то до сих пор не попали, и даже прогнал похотливые мысли насчет самой Софии и обещанных ею ужинов. Ну и самое главное – где, дьявол их раздери, они сейчас находятся? Он проглядел все глаза, стараясь высмотреть хоть что-нибудь, хоть какой-то ориентир, который можно было бы привязать к карте.

Дни, долгие и жаркие, монотонно сменяли друг друга.

Как-то вечером, на закате, они с Софией сидели на камне, еще теплом от солнечных лучей, и, опустив ноги в воду, наслаждались прохладой. Между ними была расстелена карта, с помощью которой они пытались вычислить расстояние, определиться со своим местоположением и перенести на нее то, что они видели днем на местности. Этот маленький ежевечерний ритуал был абсолютно бессмысленным, но они не отказывались от него только потому, что он вселял в них слабую надежду, что рано или поздно им все-таки удастся добраться до фактории.

Анри мрачно уставился на карту, с ее изгибами, крестиками и линиями, обозначавшими реки, которые в одном месте назывались так, а чуть дальше – совершенно иначе, что сбивало его с толку. Например, река Тинасси именовалась также Талекво, Тиски и даже Наличуку. На ней же имелась отметка «мелководье» с черепом и скрещенными костями, равно как и безымянный приток, протекавший между «Л. г.» и «г. Ляг.». Именно здесь герб Графтонов был обведен пунктирной линией, которую пересекал тот самый безымянный приток. При этом ни Анри, ни София не имели ни малейшего представления о том, где находятся.

Анри ладонью прихлопнул одну из мошек, которые тучами вились над рекой и лезли в волосы и уши. Бесконечная жара и голод действовали ему на нервы. Как и всем им. Даже у Тьерри уже не осталось сил на то, чтобы жаловаться. Венера боялась, что у нее пропадет молоко и Сюзанна умрет с голоду. Саския, некогда крупная женщина, превратилась в бледную тень самой себя, и сморщенная кожа висела на ней складками. У Джека и Тоби руки и ноги стали похожими на спички, а животы, наоборот, вздулись. Руфус выглядел как живой скелет. На исхудавшем личике Софии резко выступали скулы.

– Анри, а вдруг мы заблудились и я обрекла всех вас на смерть в этой глуши? Я все время думаю о Лавинии, Уильяме и бедном малыше. И Малинде. Что было бы, если бы мы не наткнулись на них? – Нижняя губка у нее задрожала.

Анри видел Софию всякой, но еще никогда – плачущей. Он инстинктивно обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Просто расстояние оказалось чуточку больше, чем выглядит на карте. Не волнуйтесь, София, в конце концов все будет хорошо. Я знаю, что мы идем примерно в южном направлении, да и река никуда не делась. Рано или поздно, но мы непременно достигнем фактории, раздобудем припасы и плот и найдем проводника, который сможет общаться с индейцами. Быть может, мы даже сумеем узнать, куда они отвели Кулли, и вернем его. И мы обязательно дойдем до вашей плантации. Мы с Тьерри получим тот роскошный ужин, который вы нам обещали, и хорошенько отдохнем перед тем, как двинуться дальше. В Версале только и будет разговоров, что о нашем захватывающем приключении.

София вздохнула.

– Я много думала…

– О чем?

– Если со мной что-нибудь случится… индейцы, или же я упаду в реку и утону, или… ну, вы понимаете, с нами многое может произойти.

– Не нагоняйте на себя тоску!

– Так вот, если вдруг нас нагонит милиция, то они – мне ведь еще нет двадцати одного – отвезут меня обратно к Томасу, а он заставит меня выйти за него замуж, чтобы заполучить мои земли и рабов, которых купил мистер Баркер. Венеру и остальных закуют в кандалы и погонят назад. Я скорее умру, чем смирюсь с этим. Клянусь, что никогда не буду владеть рабами, а еще клянусь, что сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить возвращение кого-либо из них в столь жалкое состояние. Негры согласились работать на меня в обмен на получение собственных земельных наделов. Тех же, что купил мистер Баркер, я рассчитываю освободить аналогичным образом и надеюсь, что они останутся на схожих условиях.

– Но закон не допускает освобождения рабов в Вирджинии.

– Возможно, и нет, но ведь мы не встретили здесь более ни души, кроме нас самих да путешественников на реке. Папа всегда говорил, что пожалованный ему участок вызывает у него подозрения, словно его специально выбрали на самой границе колонии из-за французов. Не исключено, что «Лесная чаща» находится в такой глуши, что там просто некому обеспечивать соблюдение закона. А у меня есть план.

– Но если нас догонит милиция, они вернут рабов Томасу. И вы не сможете этому помешать.

– Да, но есть один способ. А что, если у вас будет расписка, подтверждающая, что вы выиграли их в карты?

Анри ненадолго задумался.

– Ага… у меня и вправду есть нечто подобное. – Он сохранил тот лотерейный билет, который некогда продал ему Томас, в своем теперь уже пустом кошеле, и не забыл, что Томас объявил Венеру главным призом.

– Очень хорошо. В случае необходимости вы сможете сказать, что Венера и Сюзанна принадлежат вам, а я могу выписать долговую расписку, в которой будет указано, что Сета и других вы выиграли в карты. Томас пользуется славой отчаянного игрока, так что милиция, скорее всего, поверит в это.

– Гм, Софи. Кто бы мог подумать, что женщины настолько умны.

– Это всего лишь часть плана.

– А остальное?

– После того как я позабочусь о том, чтобы Томас не смог получить обратно своих рабов, я буду вынуждена принять меры к тому, чтобы он не отобрал моих и не заполучил мои земли, женившись на мне. А добиться этого можно только одним способом…

– Даже не думайте о том, чтобы лишить себя жизни, Софи! Это грех.

– Я думаю кое о чем другом. Если бы я уже была замужем и моя земля принадлежала бы моему супругу, то Болден не смог бы отобрать ее. Я хочу, чтобы вы женились на мне, Анри.

– Что? – Одной рукой Анри по-прежнему обнимал Софию за плечи, а вот другая рука, словно повинуясь собственной воле, подбиралась к глубокому вырезу у нее на платье. Он резко отдернул руку и выпрямился, с недоумением глядя на нее. – Что вы сказали?

– Женитесь на мне. Если я выйду за вас замуж, то мое имущество будет принадлежать вам. Все, чем я владею, достанется вам. Таков закон. «Лесная чаща» и рабы, купленные мистером Баркером, станут вашими на законных основаниях. У вас больше шансов выжить, чем у меня. Кроме того, вы ведь действительно обещали жениться на мне много лет назад, причем перед лицом самого короля.

– Нет уж, благодарю покорно! Мне не нужны ни вы, ни ваша плантация! Я не претендую на собственных рабов. Я вернусь во Францию как цивилизованный человек и не буду иметь ничего общего с этим американским адом. Получив заслуженную награду от короля, я куплю поместье, в котором землю будут обрабатывать французские пейзане, найду себе девушку с приданым, женюсь на ней, обзаведусь французскими детьми, буду охотиться или наезжать в Париж, когда мне станет скучно дома. Я намерен жить так, как подобает истинному французу. Я мечтаю исполнить свой долг, обзавестись наследником, после чего наслаждаться жизнью до конца дней своих. Девочка моя дорогая, поймите же, мы с вами и в лучшие-то времена, не говоря уже о нынешних, не подходили друг другу, и, даже предложи вы мне всю виргинскую колонию с ее табаком, вам не удалось бы заставить меня остаться здесь. Простите, но мне придется напомнить о том, что в те далекие годы мое обещание жениться на вас было вырвано у меня силой и против моей воли. Даже будучи маленькой девочкой, вы уже тогда проявили свою властную натуру, буквально загнав меня в угол перед королем и мадам. Но сейчас их здесь нет. Так что нет, нет и еще раз нет!

– Перестаньте твердить свое «нет» с этим отвратительным французским прононсом! И перестаньте вспоминать всю ту детскую ерунду! Это будет всего лишь брак по расчету, пустая формальность, которая вовсе не обязательно должна помешать вашим планам.

Анри вздохнул, изобразил на лице страдальческое выражение, столь характерное иногда для мужчин, и принялся растолковывать ей все недостатки ее плана – медленно и терпеливо, словно разговаривал с несмышленым ребенком.

– Софи, дорогая моя, даже если бы я хотел жениться на вас, чего нет и в помине, в этих дебрях поженить нас просто некому. Я католик, и обвенчать нас может только священник, но даже это неосуществимо, поскольку вы, будучи англичанкой, являетесь протестантской еретичкой. И даже если бы здесь отыскался священник, как бы мы потом смогли добиться признания брака недействительным или хотя бы развода? А? Получить развод – удовольствие дорогое и практически невозможное. В самом лучшем случае на это ушли бы годы, потребовалось бы применение частного права и, скорее всего, разрешение от Папы, да и бог знает что еще. Полагаю, добиться признания брака недействительным легче, но и это непросто, ведь, насколько мне известно, придется подавать прошение в церковный суд, а потом…

– Да забудьте вы об этом! Не хватало еще нам с вами забивать себе голову всякой ерундой, – отмела София его возражения небрежным взмахом руки. – К тому же сейчас не самое подходящее время для того, чтобы терзаться угрызениями вашей католической совести, которая, если мне будет позволено заметить, до сих пор нисколько вас не беспокоила. – С этими словами она поддернула свою обтрепанную юбку выше колен и плеснула водой на бедра, длинные и стройные, подавшись вперед так, что в низком вырезе платья стали отчетливо видны ее груди.

Анри попытался отвести взгляд от столь соблазнительного зрелища, но это оказалось настолько трудной задачей, что, едва переводя дыхание, он взмолился:

– Прошу вас объяснить, каким образом женитьба на вас оставит меня свободным для последующего брака с француженкой?

– Все очень просто. Наш брак будет выглядеть достаточно законным в Вирджинии, дабы послужить моим целям, и в то же время во Франции он будет недействителен по причинам, которые вы назвали. Так что, вернувшись во Францию, вы сможете с чистой совестью забыть о нем. Очень удобное и счастливое решение, вы не находите?

– Что? – Логика ее выглядела крайне извращенной и беспринципной, особенно если учесть, что исходила она от женщины. Кроме того, Анри оказался буквально заворожен тем, что еще одна пуговка на корсете Софии расстегнулась, и девушка принялась брызгать водой на шею, чтобы охладиться. Капельки побежали по ее груди, и корсет тут же намок…

– Право слово, Анри, все очень просто и логично. Если мы найдем священника, чтобы обвенчаться, то поженимся. Хотя, я думаю, на самом деле нам достаточно того, что он подпишет свидетельство о том, что мы были женаты. Но мы можем и просто обручиться, дав брачный обет друг другу, – этот обычай, насколько я понимаю, пользуется большой популярностью у шотландских фермеров на границе, где наблюдается явная недостача священников, – и провозгласим себя мужем и женой. Я прихватила с собой сундучок Томаса, в котором вместе с моей купчей крепостью лежит и свидетельство о браке Томаса и Анны. Я могу скопировать его и подделать. И тогда, благодаря свидетельству о том, что мы женаты, я и все, что мне принадлежит, раз и навсегда окажется вне досягаемости Томаса.

– Что? Двоеженство и подлог! – Анри воззрился на Софию, разрываясь между восхищением и возмущением.

– Не смотрите на меня так. И не вздумайте воображать, Анри, будто я всерьез хочу выйти замуж за вас, этого не пожелает ни одна женщина, пребывающая в здравом уме и твердой памяти. Но если со мной что-либо случится, то свидетельство будет означать, что мою собственность унаследуете вы, а не Томас. Разумеется, это доставит вам некоторые неудобства, если я умру здесь, пока вы будете находиться во Франции, но, полагаю, вы что-нибудь придумаете, поскольку собственность моя представляет большую ценность… Анри, да вы слушаете меня или нет? Боже милостивый, как же душно сегодня вечером! – И она вновь принялась брызгать водой на руки и шею, не обращая внимания на то, что юбка ее задирается все выше и выше, пока она беззаботно болтает ногами в воде.

– Гм… – Анри больше ни капельки не интересовала теоретическая дискуссия. Он придвинулся ближе, но София, поливавшая себя водой, похоже, ничего не заметила.

– Поскольку вы никогда не сможете стать законным наследником своего отца, то вас должна привлекать возможность заполучить собственный манор. Мой дом выглядит достаточно соблазнительно даже для француза, да и огромная плантация сулит вам дополнительные богатства. Мне ничуть не больше вас хочется выйти замуж за виргинца и застрять здесь навсегда. Я хочу вернуться в Англию, и если и выйти замуж, то за достойного англичанина. А еще я хочу, чтобы Томас не досаждал мне, пока я здесь, и, поскольку мое пребывание наверняка затянется на несколько лет, мне нужен дом, настолько приятный, насколько это вообще возможно в жутких здешних местах.

Вы сможете получить плантацию после того, как я расплачусь по долгам за свою собственность в Англии. Я более не желаю иметь ничего общего с «Лесной чащей»: она принесла мне одни только неприятности. А вы тем временем сможете вернуться в свою Францию и подыскать себе в жены славную маленькую француженку, которая будет говорить вам «да» по десять раз на дню. Поверьте, у меня нет решительно никаких мотивов преследовать вас во Франции, чтобы обвинить в двоеженстве. Вернувшись в Англию, я дам вам знать об этом, и вы сможете или сдать плантацию в аренду и получать с нее доход, или же попросту продать. Мне нет до этого дела.

Анри попытался сосредоточиться на мысли о том, какое из двух преступлений, которые предлагала ему София, является более серьезным. «Двоеженство», – заключил он спустя некоторое время. Но является ли устный договор двоеженством? Или нет? Строго говоря, пожалуй, что нет. И он решил, что таинство брака, освященное кем-либо иным, а не католическим священником, которого они вряд ли отыщут в этой глуши, не будет иметь никакой ценности ни в глазах церкви, ни в его собственных глазах. Вернувшись во Францию, он с чистой совестью сможет забыть об этом. Он не обмолвится о своих брачных узах с Софией ни словом, а когда придет время предъявить права на ее плантацию, он попросту покажет свидетельство о браке и заявит, что первая супруга, поименованная в нем, скончалась от оспы.

Ранее совесть никогда особенно не беспокоила его, не потревожили Анри и нынешние ее угрызения. Похоже, он действительно ничего не теряет и ничем не рискует. Тогда как взамен… Он широко улыбнулся. Женщины – двуличные и коварные создания. Но почему бы и нет?

– Если есть возможность жениться на вас, я согласен. Однако за это вам придется заплатить, – сказал он и провел пальцем по краю выреза на ее платье.

– Что? – София сделала большие невинные глаза.

– Вы должны вести себя так, как подобает верной супруге. Право мужа, знаете ли.

– Ага, так вот в чем состоит ваше условие! Очень хорошо. После того как мы каким-либо образом поженимся, я позволю вам уложить меня в постель.

Анри не нуждался в дальнейших поощрениях и наклонился, чтобы расстегнуть последние пуговицы на ее корсаже и опрокинуть ее на спину, но София вывернулась из его объятий и ловко вскочила на ноги.

– Только после того, как мы поженимся, Анри!

Уходя прочь, она с улыбкой оправила юбку, пригладила волосы и постаралась привести в порядок корсаж.

Анри откинулся на скалу и, глядя ей вслед, стиснул зубы. Ладно, пусть ему придется подождать брачной ночи, но уж потом он покажет Софии, кто из них главный. О да, в качестве мужа он будет иметь над ней полную власть. Она решила подразнить его? Уж он продемонстрирует ей, что такое брачная постель, а потом, когда она захочет большего, что случится непременно, с женщинами так бывает всегда, он заставит ее умолять себя об этом. Мысль эта доставила ему несказанное удовольствие.

Глава девятнадцатая

Свадьба на реке

Июнь 1755 года

Над рекой висел густой туман, и, с тех пор как две недели тому назад София, Анри и их оборванный, измученный и умирающий с голоду отряд, волоча за собой сломанные фургоны и изможденных животных, выполз из леса к фактории Карадоков, все время шел дождь. На торговом посту, похоже, всем распоряжалась симпатичная голубоглазая девушка в домотканом платье и фартуке. Трое мужчин, которых она представила как своего отца и дядьев, лишь смотрели на пришельцев и яростно скребли в затылках, пораженные тем, что кто-то сумел пройти по бизоньей тропе и не подвергся нападению индейцев. Торговцы с вьючными лошадьми отваживались на такое мероприятие лишь под усиленной вооруженной охраной.

Девушка, Кейтлин, быстро разобралась с путниками. Мужчинам она указала место, где можно поставить фургоны, куда отвести животных на выпас и где лежит корм для скота; женщин, мальчишек и Малинду она завела в дом, бормоча себе под нос: «Бедняжки». Она пришла в восторг при виде новорожденной малышки и обняла Малинду, напоила детей молоком с медом, а немного погодя накормила всех супом с кукурузными клецками, правда, позволив им съесть совсем немного, поскольку полагала, что от обильной пищи им станет плохо. Джек и Тоби возмутились и попробовали было стянуть кусок вяленого мяса, но получили по рукам от Кейтлин, которая заявила, что непременно даст им больше, как только желудки их вновь привыкнут к нормальной пище. Она заварила чай из свежих сосновых иголок и добавила в него капельку меда. У нее нашлась мазь для их сбитых в кровь ног, сделанная из медвежьего жира и толченого корня сенны. Затем она раздала им стеганые одеяла и вся команда заснула мертвым сном прямо на веранде, выходящей на реку. Малинда плотнее прижалась к Софии и наконец-то закрыла глаза.

Малышка Сюзанна не находила себе покоя, ее глазенки казались безжизненными и тусклыми, и Венера перепугалась, что она умрет. Молоко у Венеры почти пропало, но девочка не кричала от голода. На торговом посту Саския быстро соорудила для Сюзанны соску из чистой тряпицы, молока и сорго, а Венера спустя несколько тревожных дней обнаружила, что от нормальной еды у нее снова появилось молоко. Уже через неделю, после еды и отдыха, ко всем вернулись силы, животные оживились, а коровы опять начали давать молоко, пусть и немного. Тоненькие всхлипы Сюзанны, требующей накормить ее, перешли в здоровый рев голодного ребенка. До них доносился сонный голос Венеры, которая брала малышку на руки, чтобы покормить и убаюкать, и бормотала: «Сюзанна, у нас все в порядке. Все живы и здоровы. Мамочка сейчас покормит тебя. Успокойся, родная».

Фактория Карадоков являла собой небольшое поселение и после долгого пути представлялась им раем на земле. На берегу реки раскинулся просторный плес, где стоял двухэтажный бревенчатый дом с широкой верандой, окружавшей его с трех сторон. На одном ее конце грудой были свалены шкуры. Внутри главная комната была разделена пополам, и одну половину ее занимали бочки с солью, кукурузной мукой и сорговым сиропом, тюки домотканой холстины, железные кастрюли и сковородки, копченые окорока, одеяла, корзины, инструменты и подковы. Во второй половине наличествовал огромный камин, обложенный камнем, а вдоль стен протянулись полки, на которых стояла Библия, горшки и кастрюли Кейтлин, оловянные тарелки, равно как и разнокалиберная коллекция фарфоровой посуды. Также здесь имелся большой деревянный стол со скамьями по обеим сторонам и огромный глиняный горшок на нем, в который Кейтлин ставила полевые цветы или цветущие ветки, если они ей нравились. К одной из стен приткнулся большой деревянный буфет с резными дверцами, украшенными изображениями переплетенных виноградных лоз и сердец.

У сбегавшего с холма в реку ручья, который заодно вращал и мельничное колесо, стояла крупорушка. В хозяйстве также имелись амбары и свинарник, птичий двор, пакгауз и нечто вроде лодочного сарая с недостроенным плотом внутри него. Позади сарая раскинулось поле, на котором раскачивались под ветром высокие и густые колосья. Карадоки с гордостью продемонстрировали поле, заявив, что им чертовски повезло, что кто-то из сплавлявшихся на плоту переселенцев выменял у них чугунную сковородку и курицу на семена сорго. Сваренные, они давали сладкий сироп; с тех пор они торговали и им тоже, а заодно гнали из него виски.

Женщины стали помогать Кейтлин по хозяйству; трое мальчишек пасли скот и пропалывали огород; Малинде поручили кормить кур, собирать яйца и подметать пол; мужчины разгрузили фургоны и занялись их починкой, после чего вместе с Карадоками взялись достраивать плот. Тьерри помогать отказался, проворчав, что это работа для крестьян, а джентльменам полагается охотиться. Он регулярно приносил подстреленных кроликов, опоссумов и странствующих голубей, которых Кейтлин жарила на вертеле.

Над рекой, которая расширялась в этом месте, постоянно висел густой туман. На другом берегу, за плесом и полями, стеной стоял лес, настолько дремучий и непроходимый, что София поняла, почему мистер Баркер нарек поместье Графтонов «Лесной чащей». София и Анри показали Карадокам карту и спросили, не знакома ли им ее плантация и далеко ли до нее плыть по реке.

Братья Карадок ответили, что до «Лесной чащи» примерно десять дней пути вниз по реке, и добавили, что, когда Кейтлин и Гидеон поженятся, они сами собирались наведаться в ту сторону, так почему бы им не подождать свадьбы? Чем больше людей отправятся в дорогу вместе, тем лучше. Софии и Анри нужен плот? Плыть по реке быстрее и безопаснее, но при условии, что вы знаете, как миновать опасные места, правда, обойти их поможет Гидеон. Проведя пальцем по пунктирной линии, отмечавшей собственность Графтонов, отец Кейтлин выразительно присвистнул, отметив обширность земельных владений по обеим сторонам реки.

– Похоже, вы обзавелись и собственным участком реки! Никогда не слышал ни о чем подобном! – воскликнул он.

Карадоки были знакомы с агентом Графтонов, мистером Баркером, поскольку он впервые остановился на фактории три года тому с рабами и белым надсмотрщиком, сообщив, что направляется на плантацию Графтонов. С тех пор он возвращался сюда еще несколько раз, чтобы встретить плоты с товарами и сельскохозяйственным инвентарем, который заказывал. Иногда ему приходили письма от жены, приводившие его в чрезвычайное возбуждение. Он читал и перечитывал их, после чего отвечал немедленно, чтобы их можно было отправить с первым же плотом, идущим в том направлении, с чего и начинался их долгий путь в Англию. Немного погодя, отведав виски братьев, он жаловался на то, сколь дорогое это удовольствие – содержать молодую жену и ребенка, но потом соглашался, что поделать здесь ничего нельзя и ему остается лишь отдать распоряжение своему агенту снабдить ее всем необходимым.

– Он и у нас покупал припасы. Муку. Порох. Солонину. И виски. Чтобы согреться! И уж согревался он будь здоров! – При этих словах братья Карадок расхохотались от души.

София продала им два серебряных подсвечника Анны в обмен на постройку двух плотов, необходимых для перевозки ее отряда со всем скарбом.

Но младший из Карадоков, глядя на патент, почесал в затылке и заявил, что здесь какая-то путаница. Конечно, английский король мог от щедрот своих пожаловать любой участок земли и реки́ кому пожелает, но, если верить карте, собственность Графтонов заходила и на индейскую территорию. На бумаге она могла принадлежать Софии, а вот на деле все было далеко не так просто. Краснокожие частенько нападали на будущих поселенцев. Разве мистер Баркер не писал им, что ему уже несколько раз доводилось отбивать нападения индейцев?

София пришла в негодование. Разумеется, ее земли находились в Вирджинии. И жалованная грамота короля остается таковой при любых раскладах. Так что здесь и говорить не о чем. Едва ли король мог бы пожаловать ее отцу собственность французов. Что же до индейских территорий, то в одном из писем мистер Баркер упоминал о каких-то договорах с индейцами.

– Очень хорошо, мисси, – согласился дядя и тихо пробормотал, обращаясь к отцу Кейтлин: – Она еще хуже нашей Кейтлин.

Тем временем София и Кейтлин подружились, и Кейтлин призналась, что обручена с Гидеоном Ванном, полукровкой, как называли его Карадоки и она сама, и добавила, что они с мужем собираются открыть факторию и мельницу ниже по реке. Буквально светясь от счастья, девушка рассказала Софии о своем Гидеоне: как он ходил на охоту, как принес оленя, а однажды даже медведя, тушу которого оставил у дверей фактории.

– Знаешь, Софи, это ведь означало, что он хочет жениться на мне, вот только тогда я этого не понимала. Когда он впервые принес нам дичь, я была маленькой девчонкой. Подумать только, вот уже несколько лет Гидеон хочет взять меня в жены! Ой, Софи, скоро я тебя с ним познакомлю! Ты увидишь, что он самый лучший мужчина на всем белом свете!

София попросила Карадоков отметить на ее карте, где будет располагаться фактория Кейтлин и Гидеона. Младший из братьев провел пальцем по самому краю плантации Графтонов и с вызовом уставился на нее. Выходило, что новый торговый пост на реке будет стоять на земле Графтонов.

– Похоже, что он находится на границе моих владе… но, разумеется, я ничуть не возражаю, моя это собственность или нет, – поспешно заверила София Карадоков, лица которых вдруг обрели угрожающее выражение. – Я очень рада тому, что Кейтлин и Гидеон будут нашими соседями.

Когда на свадьбу прибыл Гидеон, в разговоре с ним София предположила, что он должен знать «Лесную чащу», но тот лишь равнодушно пожал плечами и заявил, что не видел ее плантацию.

Отцу же Кейтлин он сообщил, что дом и причал для Кейтлин готовы, и добавил, что место очень хорошее и всего в двух долинах к западу от него живет его собственное племя. В долине полно дичи, а в реке – рыбы; сама фактория и поля, которые будут посажены вокруг нее, не заходят на территорию племен, охотящихся в этих краях. Напротив, индейцам будет удобно обменивать там свои меха и шкуры.

Когда Карадоки объяснили ему, что долина принадлежит Софии, Гидеон сначала не поверил, а потом поразился тому, что человек, живущий по ту сторону большой воды, может «пожаловать» кому-либо землю, которую он никогда не видел, словно это было одеяло, ружье или шкура. Гидеон также заметил, что отец Кейтлин уже жалеет о том, что не запросил цену повыше за постройку плотов.

Он вновь ощутил укол тревоги. Но София пришлась по душе Кейтлин, и невеста стала умолять его дать согласие на то, чтобы они отправились в путь вместе, поскольку Гидеон знал реку, а они – нет. Гидеон был рад тому, что у Кейтлин появилась подруга, и согласился проводить Анри и Тьерри до Миссисипи после того, как отвезет Кейтлин в ее новый дом.

И они стали ждать прибытия Джона Баптиста для проведения церемонии бракосочетания.

– Мне так хочется, чтобы он поторопился! – призналась Кейтлин Софии, когда дни шли за днями, а священника все не было.

Карадоки объяснили, что Джон Баптист действительно был рукоположен на служение, но не английской церковью, а какой-то раскольнической сектой. Кажется, их еще называли пуританами или диссентерами. Таких было много в Уэльсе. София же заявила, что духовное лицо всегда остается человеком Божиим, кто бы ни рукоположил его. Удовлетворенные таким ответом, Карадоки согласно закивали и подтвердили, что в Вирджинии это столь же верно, как и в Уэльсе.

София предложила Анри попросить священника, чтобы он заодно обвенчал и их после того, как поженит Кейтлин и Гидеона. При этом она подчеркнула, что вполне обойдется без оглашения в церкви имен вступающих в брак и что ей нет дела до неувязок с его рукоположением. Зато цель их будет достигнута. Анри пожал плечами и согласился. Но один день сменялся другим, а Джона Баптиста все не было, и раздраженный Анри вызвался привести его самолично. Однако Карадоки в ответ лишь пожали плечами и заявили, что тот непременно явится, когда сочтет нужным. На следующее утро громкий бас, распевающий в тумане церковные псалмы, провозгласил о его прибытии.

Свадьба была назначена двумя днями позже. Кейтлин призналась Софии, что хотела бы иметь больше времени на организацию свадебного завтрака, но…

– Если затянуть с ожиданием, то Джон Баптист вылакает столько виски, что начнет гонять красно-зеленых демонов, – сказала она. – А мне не нужны никакие демоны, когда я выхожу замуж за Гидеона! Подумать только, а ты выйдешь замуж за Анри! Как здорово, Софи, что мы выходим замуж вместе!

София же ревнивым взором наблюдала за приготовлениями к свадьбе. Ей хотелось одного – чтобы церемония, которую эти люди называли бракосочетанием, закончилась побыстрее. Она пребывала в мрачном расположении духа, что не могло не удивлять окружающих, и даже сожалела о столь поспешно заключенной сделке. С одной стороны, Анри покорил ее воображение еще тогда, когда она была девчонкой. Да, он был не очень-то мил с нею, зато с ним она веселилась от души. К тому же она вынуждена была признаться самой себе, что изо всех знакомых ей мужчин именно он был единственным, за исключением ирландского дворянина, из кого мог получиться замечательный супруг и партнер по постели. «Но ведь я не люблю Анри, – думала она. – Влюбиться в него было бы безрассудством». Конечно, у него имелись свои привлекательные стороны: он не убил Драмхеллеров, именно благодаря ему и его прекрасному чувству направления все они добрались до фактории Карадоков живыми; но Анри не любил ее, она даже не нравилась ему, да и вообще София сомневалась, что он станет верным супругом какой-либо женщине. Она смутно подозревала, что это несвойственно французам. Леди Бернхэм частенько весьма неодобрительно отзывалась о моральных устоях французской нации.

Впрочем, мужем и женой они пробудут совсем недолго, после чего Анри и Тьерри уедут и все это закончится. О том, чтобы отправиться вместе с ним и Тьерри в Луизиану, не говоря уже о возвращении во Францию, не могло быть и речи. Тем не менее Софию терзало жгучее любопытство – а какой же окажется ее первая брачная ночь с Анри? Пожалуй, ей надо постараться, чтобы сполна насладиться своим кратковременным замужеством.

Подобные резоны и рассуждения угнетали ее, особенно при виде счастья, которым лучилась Кейтлин. София сказала себе, что ее невзгоды ни в коей мере не должны омрачить бракосочетание молоденькой девушки. Она постарается проникнуться духом свадебных торжеств хотя бы ради Кейтлин.

Им предстояло приготовить один из драгоценных окороков для свадебного завтрака, и поэтому они с Саскией сначала отскребли, а потом замочили его в самом большом котле Кейтлин, оставив готовиться на целые сутки, отчего весь дом наполнился сочным праздничным ароматом. Сама же Кейтлин, засучив рукава и взяв в помощницы Малинду, месила тесто и пекла сдобу. Следуя указаниям Кейтлин, Малинда просеивала муку, удаляя из нее насекомых, и откалывала куски от большой серой сахарной головы, после чего энергично дробила их в порошок деревянным молотком. Она перемешивала, насыпала и отмеряла, так что к концу дня с головы до ног покрылась мучной пылью, но при этом выглядела весьма довольной собой, особенно после того, как Кейтлин сказала, что у нее еще никогда не было такой славной маленькой помощницы.

К рассвету дня свадьбы окорок охлаждался на бело-голубом подносе с ивами, а Саския поливала его сорговым сиропом, чтобы глазировать. Рядом застыло в ожидании блюдо с сушеными яблоками, предварительно вымоченными, а потом зажаренными в жиру от окорока. Кроме того, она приготовила индейский пудинг из кукурузной муки, молока и яиц с медом. Малинда помогала Венере, поворачивая вертел, а сама Венера поливала пару диких индеек медвежьим салом, пока Сюзанна мирно спала у нее на коленях. В наличии имелся и кувшин с напитком из черной смородины с ромом, а еще один – с мускатным вином, которое Кейтлин приготовила еще минувшей осенью, «чтобы дамы могли освежиться», как шутили по этому поводу Карадоки. Для себя мужчины с помощью перегонного куба изготовили кое-что покрепче.

Большую часть предыдущего дня Кейтлин потратила на то, чтобы испечь особый дрожжевой пирог на нутряном сале с начинкой из копченой оленины и голубя по старинному рецепту своей матери, записанному на клочке бумаги и вложенному в Библию Карадоков. Кроме того, из драгоценной белой муки, которую удалось выменять в минувшем месяце у семьи переселенцев из Пенсильвании, Кейтлин испекла уэльский кекс с изюмом, который, как с гордостью сообщила она Софии, пользуется у валлийцев особой популярностью. В утро свадьбы из будки-кладовки над родником она принесла сыр и круг масла, смыла соль и украсила его земляникой.

– Готово! – с гордостью провозгласила она, закрывая яства муслином, чтобы уберечь их от мух.

Наскоро перекусив, четыре женщины убрали остатки завтрака, после чего тщательно прибрались в комнате. Мужчины были изгнаны на веранду, где и укрылись от дождя в компании с кувшином виски. Братья извлекли скрипки и заиграли серенаду для новобрачных, пока женщины и Малинда украшали хижину. Кейтлин же с Софией с утра пораньше отправились собирать под дождем цветы боярышника, желтого жасмина и магнолии, с помощью которых превратили главную комнату дома в зеленую благоухающую беседку. Кейтлин воткнула цветок за ухо Малинде и попросила ее посидеть тихонько, пока они с Софией переоденутся.

Мужчины начали с любимого псалма Кейтлин «Веди меня прямою стезею, о великий Иегова». Кейтлин, продолжая заниматься своими делами, принялась радостно подпевать этому и другим псалмам на английском и валлийском.

Тьерри решительным шагом удалился в лес, заявив, что не желает иметь ничего общего со свадьбой. Гидеон провозгласил, что носить воду – женское дело, после чего отправился удить рыбу, но остальные мужчины выстроились цепочкой и стали передавать друг другу ведра с водой от реки к хижине. Женщины нагрели ее в чугунном котле, где раньше замачивался окорок, после чего по очереди искупались в лохани. Малинда тоже захотела принять ванну, в чем ей никто не отказал. Затем они втроем промыли друг другу волосы дождевой водой из бочки, которую Кейтлин держала специально для этой цели.

А на веранде кувшин с виски пошел по кругу. Правда, Анри, содрогнувшись всем телом, пропустил свою очередь. Пение становилось все громче.

– Тебе не кажется, что Джон Баптист будет слишком пьян, чтобы поженить нас? – поинтересовалась у Кейтлин София, пока они причесывали друг друга перед треснувшим зеркалом.

Та в ответ лишь вздохнула:

– Надеюсь, что нет! Но давай переодеваться поскорее. Ой, Софи, а что это ты делаешь?

София распорядилась перенести свой сундук из фургона в дом и теперь рылась в нем в поисках чистого платья. Она заранее побеспокоилась о том, чтобы встретить свое виргинское приключение во всеоружии, и большая часть новых нарядов так и осталась пока ненадеванной. На плантации Томаса нужды наряжаться у нее не было, и она ходила в двух своих старых дневных платьях. Ее костюм для верховой езды пребывал в жалком состоянии после нескольких месяцев пыли, грязи и дождя, зияя многочисленными прорехами, полученными в лесу. Подумав, она решила, что ради Кейтлин в день их свадьбы должна выглядеть прилично. И хотя в пути она позабыла о собственной внешности, сейчас ей хотелось предстать перед Анри во всем блеске, чтобы, уезжая, он запомнил ее именно такой.

Подняв голову, она увидела, что Кейтлин и Малинда с открытыми ртами рассматривают содержимое ее сундука.

– Ой, Софи! Какая прелесть! – воскликнула Кейтлин, бережно проводя ладонью по отороченному кружевом платью.

София покраснела, внезапно устыдившись того, что у нее столько прелестных нарядов, тогда как у Кейтлин имеется всего два домотканых коричневых платьица да несколько грубых балахонов.

– Я… я хочу собрать приданое для нас с тобой.

– Приданое? Это еще что такое?

– Увидишь.

Порывшись в своих вещах, София извлекла на свет два неношеных простых дорожных платья с длинными жакетами, дополненными капюшонами и известными как «брауншвейгские». Они были сшиты из тонкой, легкой шерсти. Серое с черными лентами она выложила на один край стола для себя, а голубое с клетчатой лентой – на другой, для Кейтлин. К каждому платью она присовокупила по паре деревянных башмаков, в которых разгуливала по болотистым лугам своего поместья в Сассексе, а также несколько пар шерстяных чулок и подвязки на лентах.

У Кейтлин от изумления округлились глаза, когда София достала из сундука два новых утренних платья простого покроя, поскольку лондонская портниха сочла, что именно такой фасон как нельзя лучше подойдет для колонии. Она выбрала одно из них – тонкого муслина с голубыми цветами и отороченными кружевом рукавами, – решив, что оно станет прекрасным свадебным нарядом для Кейтлин. Голубые цветы превосходно оттеняли глаза девушки. Собственный выбор она остановила на платье в красно-белую полоску, после чего добавила к каждой кучке еще по два платья. Вновь нырнув в сундук, она разделила его содержимое пополам: белые косынки, чепчики с лентами, мягкая индийская шаль для каждой из них, равно как и кружевные платья и нижние юбки, ночные сорочки и халаты, батистовые носовые платки, шелковые чулки и расшитые бисером атласные туфельки без задника на высоком каблуке. Правда, они будут великоваты Кейтлин, но выглядели просто очаровательно, тогда как башмаки юной валлийки являли собой уменьшенную версию той рабочей обуви, в которой щеголяли ее отец и дядья. Корсеты София оставила лежать на самом дне сундука. В этой глуши затягиваться в них не было решительно никакой необходимости.

Кейтлин с легкой завистью провела пальцами по шали.

– Ой, какие у тебя шикарные и прелестные вещи! Я и представить себе не могла, что где-то есть такие красивые наряды. Их не постыдилась бы надеть и сама королева.

София улыбнулась и вложила стопку нарядов с муслиновым платьем с голубыми цветами, которое лежало сверху, в руки Кейтлин.

– Это тебе. Твое приданое. Одежда для начала замужней жизни. А в том платье, что сверху, ты выйдешь замуж.

– Мне?! Нет! Ни за что на свете! – вскричала Кейтлин, руки которой оказались заняты. – Я и мечтать не смела, что когда-нибудь у меня появятся такие наряды! – И девушка расплакалась. Осторожно отложив в сторону обновки, она обеими руками обвила Софию за шею и крепко прижала к себе. – Ох, Софи! Ты такая добрая! Спасибо тебе! Большое спасибо.

– Дорогая Кейтлин, это ты проявила к нам необыкновенную доброту и щедрость. А теперь перестань плакать, иначе Гидеон, увидев твои красные глаза, решит, что ты несчастлива и передумала. Кроме того, не годится шмыгать носом в день собственной свадьбы. Ну-ка, надень вот это платье-сорочку, а потом примерь вот эту юбку, и мы посмотрим, не нужно ли попросить Саскию подшить ее… Да, платье слишком длинное. Ты наступишь на подол и споткнешься. Постой смирно, пока мы подколем его булавками.

Малинда, как завороженная, во все глаза смотрела на прелестные платья. София поцеловала ее и выудила из сундука отороченный кружевами чепец. Сама она никогда особенно не любила чепцы. Волосы у нее были пышными и длинными, и, когда она собирала их на затылке, ей казалось, что в чепце она выглядит так, будто носит на голове птичье гнездо. Надев чепец на голову Малинде, София потянула за локоны девочки, влажные и вьющиеся после недавней ванны, выпустив их на виски с обеих сторон. Затем, взяв простую льняную сорочку, сказала:

– Кейтлин, помоги мне соорудить из нее платье для Малинды.

Перетянув девочке талию кушаком, они принялись подворачивать, подбирать и подшивать подол, пока у них не получилось нечто вроде длинного платья для ребенка. Все это время Малинда стояла совершенно неподвижно, затаив дыхание, словно боялась разрушить колдовское очарование.

– Все равно оно волочится по земле. Ты можешь ходить, Малинда? Нет? Софи, нам нужно еще подобрать его спереди с помощью вот этих лент. – Наконец пальчики босых ног Малинды выглянули из-под подола.

– Но бегать нельзя, – предупредила Кейтлин. – Иначе ты споткнешься и упадешь.

– Даже с Джеком, – подхватила София. – Но как же славно ты выглядишь! Ты затмишь нас обеих, дорогая! – воскликнула она, думая, что до сих пор не замечала того, что Малинда, чистая и умытая, на самом деле очень симпатичная девочка, с маленьким курносым носиком и большими карими глазами. В чепце, слишком большом для ее маленькой головки, и сорочке Софии, подпоясанной на талии кушаком, Малинда походила на сверток свежего белья из прачечной. Девочка зарделась от удовольствия, сообразив, что стала объектом восхищения. Она присела на табуретку и стала смотреть, как прихорашиваются взрослые.

Свадебные платья висели на колышке, вбитом в стену. Поскольку Кейтлин была ниже Софии, то в фургоне пришлось раскопать и корзинку с шитьем, и сейчас Саския быстро орудовала иголкой, подшивая подол новых платьев Кейтлин, чтобы они не перепачкались в грязи. А на веранде уже вовсю разгоралось веселье. Исчерпав свой репертуар псалмов, музыканты перешли на любовные баллады и шотландские плясовые. Отец Кейтлин и ее младший дядя принялись отплясывать джигу вместе с Тоби и Джеком, распевая во все горло, пока их брат наяривал на скрипке, а Джон Баптист стучал кувшином с виски по полу в такт музыке и мощным басом подпевал остальным:

Ты должна мне сшить рубаху из голландского полотна,

Дуйте, дуйте, дуйте, ветры, дуйте,

Без стежка и без иголки,

Дуйте, злые ветры, дуйте, дуйте.

Ты должна выстирать ее в ручье вон там,

Дуйте, дуйте, дуйте, ветры, дуйте,

А в нем нет ни капли воды,

Дуйте, злые ветры, дуйте, дуйте.

– А теперь, пока Саския подшивает тебе платья, я выпишу нам свидетельства о браке, – сказала София.

И она распорядилась принести свои письменные принадлежности и маленький саквояж Томаса, в котором хранились документы. Достав из него свидетельство о браке Томаса и Анны, она аккуратно переписала формулировки, вставив свое имя и имя Кейтлин, после чего задумалась, а не обнаружит ли кто-либо подлог. Но после Вильямсбурга она не видела ни единой живой души из тех, кого даже с натяжкой можно было бы отнести к представителям власти. Джона Баптиста София в расчет не принимала.

– В Англии браки записываются в приходскую метрическую книгу, но, поскольку прихода здесь нет, это невозможно. Вот поэтому мне самой пришлось выписать свидетельства для нас. На тот случай, если они когда-либо понадобятся.

Кейтлин заглянула через плечо Софии, когда та присыпала чернила речным песком, дабы они поскорее высохли, и прочла вслух:

– «…Настоящим подтверждаю, что сегодня, 26 июня 1755 года от Рождества Господа Бога нашего Иисуса Христа, Кейтлин Карадок, шестнадцати лет, с согласия ее отца заключила освященное браковенчание и вышла замуж за Гидеона Ванна, чероки, в соответствии с таинством всевышнего Господа Бога нашего на фактории Карадоков, расположенной на реке Нью-Ривер в колонии Вирджиния, проведенным преподобным Джоном Баптистом».

– Жених и невеста должны поставить свои подписи. Вот здесь.

– Ой, Софи! – Кейтлин вгляделась в свидетельство и тщательно расписалась в том месте, где София написала: «Невеста».

Затем София выписала собственное свидетельство о браке: «Настоящим подтверждаю, что сегодня, 26 июня 1755 года от Рождества Господа Бога нашего Иисуса Христа, достопочтенная София Графтон, двадцати лет, незамужняя девица, дочь виконта Графтона Сассекса, вышла замуж за Анри де Марешаля на фактории Карадоков, расположенной на реке Нью-Ривер в колонии Вирджиния, в соответствии с церемонией, проведенной преподобным Джоном Баптистом».

– Полагаю, они должны быть подписаны и Джоном Баптистом тоже, – сказала она и задумалась: «Вот только умеет ли он писать? Наверняка нет. Мне придется подделать его подпись. Он слишком пьян, чтобы расписаться самому, и слишком пьян, чтобы заметить, что я сделала это вместо него».

– Свидетельства! Как хорошо, что ты оказалась здесь, Софи. Ты знаешь столько всяких вещей, куда больше папы, и следишь, чтобы все было сделано как полагается. Я так рада, что мы поплывем вместе, когда ваши плоты будут готовы. У меня такое чувство, будто ты моя старшая сестра. А ведь я даже не знала, что Гидеон построил дом, где будет находиться наш торговый пост, на самой границе твоих владений. А как ты отличаешь, где чья земля?

– Никак. Для этой цели есть живые изгороди и каменные стены, – туманно отозвалась София. Она попыталась припомнить, что говорил ей полковник Вашингтон о межевании и границах, но потом решила, что должны быть какие-то вехи, отделяющие ее земли от тех, что принадлежали племени Гидеона, в противном случае мистер Баркер непременно упомянул бы об этом. – К черту границы! Самое главное, что мы будем соседями. А еще мы будем дружить и ходить друг к другу в гости.

София вытерла перо, радуясь про себя тому, что Кейтлин с Гидеоном будут жить поблизости. Что, ради всего святого, она будет делать, если они решат переехать? Малинда – чудесная девочка, которая все схватывает на лету, но едва ли ее можно считать подходящей компанией. Софии пришло в голову, что в один прекрасный день она привезет Малинду в Англию и объяснит, что удочерила ее, а любому мужчине, который пожелает ухаживать за ней, придется принять в качестве члена семьи и Малинду. Перспектива обзавестись мужем-англичанином, пусть даже в отдаленном будущем, вдруг породила у нее в душе новые сомнения относительно предстоящего бракосочетания с Анри, кое недвусмысленно подразумевало двоемужие и аморальность. Но она сказала себе, что теперь уже поздно сомневаться. К тому же иного выхода у нее просто не было.

А снаружи нарастали шум и веселье. Мужчины вновь и вновь горланили одну и ту же песню. Очередь музицировать с кувшином виски перешла к Руфусу, и он подхватил припев: «Дуйте, дуйте, дуйте…» Джек, которого отправили накормить животных, вскоре вернулся и стал запускать камешки из пращи, сделанной для него отцом Кейтлин. Нотт, Сет и Мешак собрались кучкой на дальнем конце веранды и смотрели, как Джек целится в кур, роющихся в поисках зерен на огороде, вполголоса обсуждая, а не сваляли ли они дурака, отправившись с белыми на юг, вместо того чтобы пойти на восток через болота со своими друзьями.

– Там, в болотах, водятся большущие змеи, – проворчал Сет. – Ненавижу змей. Венера их тоже боится. К тому же теперь мы свободны. Так говорит мисс Софи, и она даст нам бумагу, в которой это будет написано черным по белому. А если она еще выделит нам землю, как обещает, то, думаю, мы с Венерой построим себе дом, посадим сад, заведем кур. Может, еще и корову.

– Звучит недурно. Ты полагаешь, мисс Софи выполнит свое обещание насчет земли? Да, она так говорит, но белым нельзя верить на слово.

– Она выходит замуж, Нотт. Не имеет значения, веришь ты мисс Софи или нет. Теперь она будет делать то, что скажет масса Анри.

– Они поженятся и будут думать одинаково, а если у тебя есть голова на плечах, Мешак, то ты знаешь, что думает мисс Софи. Кроме того, масса Анри – француз, масса Тьерри – тоже, и у него не все дома, если он хочет уговорить его идти дальше на запад. Да и сам он рехнулся, однако.

– Зачем же он тогда женится? И для чего он нужен мисс Софи, если хочет уйти? Какой ей в этом прок? Нет, белые – странные люди.

– Не знаю, что тебе ответить, но я думаю, что она сдержит слово и даст нам землю, и потому мы останемся и будем работать на нее.

– Угу! Мы станем работать на нее, а она опять сделает нас рабами.

– Вряд ли она пойдет на это, Нотт. Ей нравится командовать, но…

– Но ведь там, в ее поместье, будут рабы. А если есть рабы, значит, есть и надсмотрщик. И когда мы придем туда, что получится? Надсмотрщик заставит нас работать! И мы снова станем рабами, вот что получится. А если мы уже не рабы, то кто они? Мы получим землю, построим дома, а рабы – нет? Не нравится мне это. Будет беда.

– Может, мисс Софи освободит всех, Мешак.

– Ха, ничего такого быть не может, – возразил Мешак. – Нужно было нам идти через болота, есть там змеи или нет. А еще я знаю, что когда-нибудь туда придут патрульные. И найдут нас. Так всегда было. Ты сам видел, что тогда бывает. Клянусь, если патрульные придут, я или убью их, или погибну, но рабом не буду больше никогда.

– Аминь, – сказал Сет.

– Да. Аминь, – согласился Мешак.

Но тут их прервали. Дверь домика отворилась, и Кейтлин, в новом платье и с гребнем, украшенным блестящими камушками, которым она по настоянию Софи заколола волосы, прокричала, чтобы ее было слышно за громом музыки и грохотом кувшина с виски:

– Папа! Дядя Герайнт, дядя Оуэн, мы готовы к свадьбе!

– Ой-ой-ой!

Отец Кейтлин замер на полушаге, приподняв ногу.

– Кейтлин! Дорогая! Ты сейчас вылитая мама – так она выглядела в тот день, когда мы поженились. Какое несчастье, что она утонула! – Он вытер глаза. – По справедливости, тебя нужно посадить на коня. Нам нужна лошадь. – И он огляделся по сторонам, словно каким-то чудом лошадь могла материализоваться на веранде.

Кейтлин выразительно закатила глаза и обернулась к Софии:

– Папа говорит, что в Уэльсе невесте полагается во весь опор скакать прочь на лошади, а жених должен догнать ее. Во всяком случае, так было с мамой, но я не желаю испортить свое новое платье. А тут еще дождь. Кроме того, если я ускачу, Гидеон может попросту уйти, а не гоняться за мной. Так что я бы предпочла поскорее выйти за него замуж.

Но отец Кейтлин по-прежнему вертел головой.

– Нет, все равно мы должны оседлать лошадь… Ладно, возьмем метловище. Где у нас метловище?

– Прыгаем через метлу, – хором подхватили дядья, весело притопывая.

– Метловище! – взревел Джон Баптист. Он непристойно подмигнул невестам и поднес к губам кувшин с виски.

Кейтлин вздохнула:

– На валлийской свадьбе без метловища не обойтись.

– А для чего оно нужно?

– Так было и у мамы с папой, так было у всех в Уэльсе. Я уже объясняла этот обычай Гидеону. Мои дядья будут держать метловище каждый за свой конец, а мы с Гидеоном, взявшись за руки, должны перепрыгнуть через него. Будет лучше, если и ты с Анри перепрыгнешь тоже, чтобы никого не обидеть. Папа говорит, что валлийцы полагают, будто этого достаточно, чтобы стать мужем и женой, но сейчас он настоял на том, что нас с Гидеоном должен поженить Джон Баптист. Одна девушка, проплывавшая здесь в прошлом году и сама недавно вышедшая замуж, рассказывала мне, как это делается. Священник должен сказать: «Я объявляю вас мужем и женой», иначе это будет не по-настоящему.

– А Джон Баптист – настоящий священник? – поинтересовалась София, хотя, в общем-то, ей было все равно. Для ее целей сойдет и такой.

– Сам он уверяет, что да, причем еще и английской церкви, но он каким-то образом скомпрометировал себя и приехал сюда, а потом поселился на маленьком островке ниже по реке. Но что с ним случилось дома, он не говорит.

Затем Кейтлин принялась разнимать троих Карадоков, которые жарко заспорили о том, на какую высоту следует поднять метловище. Но, заслышав резкий окрик Кейтлин «Папа!», они тут же умолкли. Она вырвала у них метловище и зашвырнула его в угол.

– Только после того, как нас обвенчает Джон Баптист. Только тогда мы сделаем это так, как принято в Уэльсе. А теперь идемте внутрь. Я хочу, чтобы вы посмотрели, как мы все там красиво украсили и прибрали. Идемте с нами, Джон Баптист, идемте же. Я хочу, чтобы вы встали вот здесь, перед очагом. – Крепко взяв бородатого старика за руку, она подвела его к очагу и вручила ему семейную Библию. Затем она приказным тоном велела своим уже нетвердо стоящим на ногах дядьям встать по обе стороны от него. – Поддерживайте его и сами держитесь! – скомандовала Кейтлин. – А теперь, Софи, вы с Анри становитесь вот сюда, мы с Гидеоном встанем вот здесь, а папа будет стоять рядом со мной, потому что… потому что, когда он женился на маме, их родители стояли рядом с ними, а мамы нет… Папа, не смей оплакивать маму и не порти мне праздник! – Кейтлин смахнула слезинку и прошептала: – Не понимаю, отчего я плачу!

Руфус, ты с Джеком и Тоби становитесь вот сюда, позади Софи и Анри, а мы с Гидеоном будем венчаться. Мальчики, не хихикайте и не толкайтесь! Джек, пусть Тоби встанет рядом с тобой. Венера, становись вот сюда, ближе к Сюзанне и Саскии. А Сет, Нотт и Мешак могут выстроиться в ряд позади Венеры и Саскии. Малинда, иди сюда, ты будешь стоять рядом со мной и Софией. Малинда, шагай осторожненько, иначе швы на твоем платье разойдутся! А теперь я хочу, чтобы все замолчали и вели себя уважительно. Джек и Тоби, прекратите немедленно!

Сет прочистил горло и прервал ее:

– Мисс Кейтлин, я и Венера… мы тоже хотим пожениться. После вас. Говорят, что рабам нельзя жениться по-настоящему, но мисс София говорит, что мы больше не рабы. Если так, почему мы не можем пожениться?

Венера ахнула:

– Ох, Сет!

София обернулась:

– Вы действительно больше не рабы, Сет, и никто из вас тоже. Разумеется, вы можете обвенчаться.

– Вместе с нами, – решительно заявил Анри, не обращая внимания на недовольное ворчание Джона Баптиста. – Подвинься немножко, Софи, пусть Венера и Сет войдут в круг.

Саския протянула руки и забрала Сюзанну у Венеры со словами:

– Отдай мне малышку, иначе со всеми этими замужествами ты ее уронишь.

Венера отдала дочурку и одарила Сета ослепительной улыбкой.

Джон Баптист прочистил горло и поднял глаза к потолку. Слегка покачиваясь, он проревел гулким басом:

– Надеюсь, все наконец-то готовы! Пусть женихи и невесты возьмутся за руки!

Все три пары сделали так, как он велел.

– Давайте помолимся. Э-э… Господи Боже, мы стоим перед престолом благодати, потому что все эти люди желают обвенчаться. Кейтлин выходит замуж за Гидеона, София выходит замуж за Генри, а Венера выходит замуж за Сета. Господи милосердный, мы сознаем, что имена вступающих в брак не были оглашены в церкви, но ты, Господи всевидящий, знаешь всех детей своих поименно, и всем это известно, и ни у кого нет возражений. Так что в оглашении имен в церкви нет нужды. Как нет и нужды повторять одно и то же. А теперь приступим.

– Кейтлин Карадок, согласна ли ты взять в мужья Гидеона Ванна и обещаешь ли ты оставаться ему верной женой в… э-э… здравии, болезни и благополучии… едва ли можно рассчитывать на особенное благополучие в этой части Вирджинии, хотя Карадокам не на что жаловаться, но и в бедности тоже, если вам пошлет ее Господь, в радости и в горе, до тех пор, пока… э-э… смерть не разлучит вас? И обещаешь ли ты повиноваться ему и… зачать от него детей, и шить ему одежду, и ухаживать за его огородом, и поддерживать огонь в доме? Кормить скотину, а по ночам…

– Да! – воскликнула Кейтлин. – Согласна!

– Хорошо. А ты, Гидеон Ванн, согласен ли ты взять в жены Кейтлин в болезни и здравии – на мой взгляд, она всегда была здоровой, славная девочка, знаю ее еще с тех пор, когда она макушкой не доставала мне и до колена, она не причинит тебе хлопот своим здоровьем – и… э-э… во всем остальном? И заботиться о ней, как подобает мужу? Отгонять диких зверей, если они нагрянут к вам? При условии, что она будет вести себя так, как я ей говорил… повиноваться тебе? – Гидеон явно выглядел растерянным и так долго собирался с мыслями, что Джон Баптист нетерпеливо взревел: – Итак?

Кейтлин прошептала:

– Ты тоже должен сказать «да». Просто скажи «да», Гидеон! Пожалуйста! Иначе нас не поженят.

– Да.

– Хорошо. Генри, согласен ли ты взять в жены Софию? В болезни и здравии… и до конца дней своих, как я только что спрашивал у Кейтлин? Ты уже слышал все это, мы все слышали, и потому нет нужды повторять одно и то же.

– Je suppose. Oui, – пробормотал Анри.

– Он имеет в виду, что согласен, – вмешалась София.

– Я слышал его, мисси, и потому вам не следует говорить вместо него. София, согласны ли вы взять в мужья Генри Маршалмана? И все такое прочее насчет богатства и бедности, болезни и радости, пока смерть не разлучит вас. Ну же, молодая леди, отвечайте поскорее за себя так же, как вы ответили за него. Вы берете Генри в мужья или нет?

– Да. Да, беру.

– А ты, девушка, которая перестала быть рабыней… как, кстати, тебя зовут?

– Венера, – вновь вмешалась София.

– Венера и… А ты кто такой?

– Сет, – громко отозвался Сет.

– Ни к чему орать! Должен же я знать, кого венчаю перед лицом Господа нашего! Вы уже слышали, что я говорил, что обещают делать муж и жена, и, раз уж вы свободны, полагаю, вы тоже можете стать мужем и женой. Что скажете?

– Я говорю, что мы поженимся, будем вместе и умрем вместе, прежде чем они разлучат нас, – сказал Сет, глядя сверху вниз на Венеру. – И Сюзанна – только наш ребенок и ничей больше.

– Аминь, – негромко проговорила Венера. – Аминь. Ох, Сет!

– Что ж, в таком случае вы обвенчались, как и все остальные. Именем Господа нашего объявляю вас всех мужьями и женами! И смотрите не перепутайте, кто из вас и с кем связан отныне священными узами брака. Все друг друга знают. А теперь помолимся.

Прижав Библию к груди, Джон Баптист затянул долгую бессвязную молитву, в которой помянул дождливую погоду, Ноев ковчег, хороших пастырей, послушных овец и детей, воспитываемых в страхе Божием. Последнее навело Джона Баптиста на мысль продолжить молитву с новой точки зрения, и он, раскачиваясь все сильнее и сильнее, заговорил о супружеской постели и зачатии детей. Тоби захихикал. Кейтлин покраснела. София, отчаянно стараясь сдержать нервический смешок, поймала взгляд Анри, и оба склонили головы, вздрагивая от едва сдерживаемого смеха. Малинда же широко распахнула глаза, впитывая новые сведения.

– Метла! Ничего еще не кончено, пока они не перепрыгнут через метлу! – на полуслове перебил Джона Баптиста отец Кейтлин и принес из угла метлу. Его младший брат взялся за другой ее конец, и они подняли ее. – Давай, Кейтлин, сначала ты с Гидеоном.

– Папа, вы задрали ее до пояса! Мы же не великаны!

Затем последовала очередная жаркая дискуссия насчет того, что следует сделать, дабы брак по старинному обычаю был официально признан в Уэльсе, по окончании которой Кейтлин протянула руку Гидеону:

– Идем, иначе этот спор будет длиться вечно. Мы должны перепрыгнуть ее вместе. Чтобы показать, что, как муж и жена, мы всегда будем заодно. – Гидеон кивнул. Кейтлин подобрала юбки и сбросила чересчур большие для нее туфельки на высоком каблуке. – Раз, два, три! – И они перепрыгнули через метловище. Карадоки в знак одобрения затопали ногами и разразились радостными криками.

– Теперь вы! – Отец Кейтлин кивнул Анри.

– Разумеется! – сказала София, подобрала юбки и взяла Анри за руку. Они прыгнули. Карадоки одобрительно взревели. «Что ж, по крайней мере, в Уэльсе теперь нас будут считать мужем и женой», – подумала София.

Затем настала очередь Сета и Венеры. В прыжке Сет радостно завопил, после чего подхватил Венеру на руки и закружил ее по комнате. Карадоки вновь разразились одобрительными воплями, затопали, сплясали импровизированную джигу и пустили по кругу кувшин с виски. Подкрепившись, самый младший из Карадоков вновь взялся за скрипку и стал наигрывать любовную валлийскую песенку. Джон Баптист завладел кувшином и предложил его троим новоиспеченным мужьям. Гидеон и Анри отказались, а вот Сет с радостью приложился к нему, пока Венера кормила Сюзанну, которая начала хныкать.

София раскрыла шкатулку с письменными принадлежностями и выписала свидетельство о браке для Венеры и Сета.

– Для документа нужно указать вашу фамилию, – сказала она.

Венера и Сет переглянулись.

– Никак не предполагал, что у меня будет и другое имя, – заметил Сет. – У рабов, как правило, не бывает фамилий.

– Но теперь ты свободен, Сет. Итак, Венера становится миссис…

– Еще одно имя! Я хочу красивое имя для Венеры, меня и Сюзанны. Самое красивое из всех.

– Гм, – задумалась София. – Как насчет Венера и Сет Ганновер? Так в Англии… э-э… зовут короля.

– Звучит недурно.

Писать они не умели, и поэтому сначала Венера, а потом и Сет просто поставили крестики, а София сама вписала их имена, расписавшись заодно и за Джона Баптиста, и пообещала себе, что первым делом откроет в «Лесной чаще» школу и научит освобожденных рабов читать и писать. Покончив с этим, она встала и принялась помогать Саскии и Кейтлин накрыть на стол. Кейтлин повязала фартук поверх своего нового платья и стала ломтями нарезать окорок охотничьим ножом отца.

Мужчины, за исключением Анри и Гидеона, вернулись к своим скрипкам – столь торжественное событие требовало музыки – и кувшину на веранде. От выпитого на Руфуса нашла сентиментальность, и он захотел рассказать сыновьям, какой была у него свадьба с Молли, но они не слушали его. Тоби и Джек попытались было подкрасться к столу, чтобы стянуть ломтик ветчины или отщипнуть кусочек от золотистого пирога на блюде, но Руфус вовремя поймал их и, схватив за шкирку, потащил обратно на веранду.

– Ваша мать, да упокоит Господь ее душу, учила вас хорошим манерам! Только посмейте опозорить ее память, и я надеру вам уши, клянусь!

– Ооууу! Паааа! – взвыли они, умирая от голода, но что-то в поведении Руфуса удержало их от повторной попытки.

Уже много позже, после полудня, дождь наконец прекратился и выглянуло солнышко. Стол был завален остатками пиршества: обглоданными дочиста скелетами индеек и золотистыми корочками от сдобного пирога, которые плавали в растаявшем желе. Оставшийся несъеденным кусок окорока, завернутый в муслин, был убран в буфет. Но к тому времени даже мальчишки наелись до отвала и теперь лишь лениво отщипывали кусочки от уэльского кекса, смазанного сладким маслом Кейтлин. Скрипачи храпели на веранде, а Малинда спала прямо на полу под столом.

Карадоки, Джон Баптист, Руфус, Мешак и Нотт пробудились на закате и опустошили первый кувшин, после чего отец Кейтлин нетвердой походкой отправился на поиски второго. Анри и Сет пошли кормить животных, а Гидеон исчез. Кейтлин, хихикая, сообщила Софии, что не знает, куда он подевался, но она предупредила Гидеона насчет валлийского обычая устраивать «кошачий концерт», то есть поднимать шум во время первой брачной ночи, дабы помешать новобрачным. Гидеон рассмеялся, сказал, что не желает, чтобы с ними случилось что-либо подобное, и отправился на поиски места, где им никто не помешает. Кейтлин жарко покраснела, а София расхохоталась.

Когда наступил вечер, вернулся Сет, но Анри по-прежнему не было видно. София решила, что он, должно быть, отправился на поиски Тьерри, который, отказавшись «поддержать» Анри, ушел еще утром, чтобы не принимать участия в церемонии и свадебном завтраке. И тут ее осенило. Анри наверняка счел, что он оставил ее со свидетельством о браке и она со своими людьми теперь пребывает в полной безопасности. Двое французов воспользовались представившимся шансом и, пока все были пьяны, украли двух лошадей из конюшни Карадоков и сбежали. Более она никогда их не увидит.

София сама удивилась тому, что у нее засосало под ложечкой, а на сердце поселились печаль и уныние. Она с нетерпением ждала брачной ночи, но теперь ей стало ясно, что Анри не счел возможным остаться из-за нее. Она изо всех сил постаралась не расплакаться, потому что это только расстроило бы Кейтлин. Они с Кейтлин, Венерой и Саскией убрали со стола, после чего женщины уселись кружком и заговорили, потягивая мускат. Лишь две из них ожидали возвращения своих мужчин. Кейтлин выглядела счастливой и рассеянной, высматривая Гидеона. Венера вела себя куда спокойнее, но при этом буквально светилась от счастья, вновь и вновь нашептывая Сюзанне, которую кормила грудью: «Мы с Сетом поженились, Сюзанна. Ты наша малышка, Сет будет твоим папой, и ты сможешь забыть любого другого отца, потому что я буду женой Сета! Теперь мы стали семьей Ганновер. Мы получили свободу, и никто не сможет продать нас».

София, формально ставшая миссис де Марешаль, пыталась воззвать к голосу разума, дабы заглушить охватившее ее разочарование. Вот и хорошо, что Анри сбежал, говорила она себе, потому что теперь ей незачем терзаться размышлениями о том, когда же он уедет. С Анри или без него, но она со своими спутниками доберется до «Лесной чащи». Она сурово напомнила себе, что получила то, чего хотела. Отныне с нею все в порядке. И сожалеть ей решительно не о чем.

Но на глаза у нее навернулись непролитые слезы.

Братья Карадок вновь заиграли на скрипках, на сей раз выводя грустную мелодию, которая, по словам Кейтлин, называлась «Suo Gran».

– Любовная песня? – поинтересовалась София.

– Валлийская колыбельная, – ответила Кейтлин и покраснела. – Она предназначена для детей, – прошептала девушка на ухо Софии. – А вот и Гидеон. – Она поднялась и шагнула навстречу мужу, который обнял ее за плечи, и София смотрела им вслед, пока они не растаяли в сумерках.

– Венера! – прозвучал голос Сета, появившегося в дверях. И Венера встала, чтобы присоединиться к нему, оставив Сюзанну посапывать на руках у Саскии. Взявшись за руки, они ушли.

София же неспешно побрела в дальний конец веранды, думая про себя, что ей, по крайней мере, не грозит перспектива провести свою первую брачную ночь в хижине, куда в любой момент могли вломиться пьяные Карадоки и Джон Баптист. Теперь она могла выплакаться, и первая слезинка скатилась у нее по щеке, как вдруг услышала чей-то голос:

– Мадам де Марешаль?

Изумленная, София подняла голову и увидела, что перед ней стоит Анри, весьма довольный собой. Он протянул ей руку. Что? Неужели он не уехал? Несмотря на все усилия сохранить самообладание, София почувствовала, как сладко заныло сердце в груди. Она провела тыльной стороной ладони по щекам, смахивая слезы, приняла его руку, и они вдвоем зашагали к реке. Запрокинув голову, Анри показал ей первые звезды. За их спинами продолжали наигрывать на скрипках Карадоки, и мелодия звучала все глуше по мере того, как они уходили в ночь. Теперь стал слышен шум мельницы. Вокруг них крохотными искорками света вспыхивали светлячки, а в вечернем небе, еще сохранившем светлую полоску на горизонте, проносились летучие мыши. Они уходили все дальше и дальше, пока хижина с фургонами не осталась позади, а звуки музыки не растаяли вдали. Анри остановился у черной березы и откинул нечто вроде полога, свисавшего с нижних ветвей, – им оказалось одно из стеганых одеял Кейтлин.

– Ваш походный будуар, мадам!

София наклонила голову и заглянула внутрь.

– Ой, Анри! Какая прелесть! – Значит, вот где он пропадал все это время! В тени ветвей лежал один из тюфяков, которые Кейтлин набивала кукурузными листьями, накрытый несколькими стегаными одеялами. Снаружи, в темноте, журчала и шептала река, и Анри отвел полог в сторону, чтобы София могла войти первой, а затем последовал за ней и увлек ее на тюфяк.

– Хижина исключалась категорически. А здесь не должно быть слишком сыро. Итак, мадам, мы с вами действительно женаты? – осведомился он, потершись носом об ее шею.

– Да, месье, – прошептала София и затрепетала, когда он стал раздевать ее.

Он распустил ей волосы и проделал прочие вещи, которые, как ему было известно, нравились женщинам, медленно и со знанием дела, пока она не начала жарко шептать его имя. Он понял, что она отказалась от любых намерений проявить сдержанность в том, что им предстояло. Уже много позже, засыпая, он удовлетворенно улыбнулся в темноте, сознавая, что все вернулось на круги своя. Все женщины одинаковы. Итак, кто из них теперь господин и хозяин? Он одержал над нею верх, и так будет до тех пор, пока он не уедет. Пусть это послужит ей уроком. Анри с удовольствием потянулся и мгновенно заснул.

Прижавшись к его спине, София вслушивалась в его ровное дыхание. «Что бы ни случилось впоследствии, я всегда буду помнить эту ночь и никогда, никогда не пожалею о ней», – подумала она, переполненная счастьем, и заснула рядом с ним.

Проснулась она, когда в их маленьком шатре стало светло. Ощущая приятную истому во всем теле, София вспомнила о минувшей ночи, и ее вновь охватило блаженство. Пока Анри не проснулся, ей, пожалуй, стоит искупаться, если утром последует продолжение. Завернувшись в стеганое одеяло, она вышла в предрассветные сумерки, где над рекой, укутанной утренним туманом, уже разносились птичьи трели.

Подойдя к берегу, она сбросила одеяло на камни и тихонько вошла в воду, как вдруг заметила на реке какое-то движение. Это не могла быть птица. Погрузившись в воду по самую шею, она укрылась за камнем, глядя, как мимо беззвучно скользят в тумане индейские каноэ, в которых сидели воины, женщины, дети и старики со всем своим скарбом. Она протерла глаза. Там, в одном из каноэ, она разглядела Кулли! Подождав, пока последнее каноэ не исчезнет вдали, она завернулась в одеяло и поспешила обратно к своему «будуару».

Анри только-только проснулся. Потянувшись, он улыбнулся, словно тоже был весьма доволен тем, как прошла минувшая ночь, и перевернулся на живот.

– Итак, моя маленькая уродливая обезьянка, – пробормотал он, не открывая глаз, – должен ли я вновь напомнить тебе, кто из нас главный? И если хозяин приказывает тебе умолять, то ты будешь делать так, как…

– Анри, вставай!

Глаза его распахнулись. София вовсе не лежала рядом с ним, счастливая и покорная, а поспешно застегивала платье и отдавала распоряжения.

– Быстрее! Я только что видела индейцев на реке, длинную вереницу каноэ. Среди них был Кулли. Найди Гидеона.

Встревоженный, Анри сел и потянулся за своей рубашкой.

– Военный отряд? Далеко до них, Софи? Они напали на паром? – Карадоки наверняка вооружены, но ведь он не слышал выстрелов. Хотя, скорее всего, Карадоки и Джон Баптист еще не протрезвели после минувшей ночи, так что даже не успели сообразить, что на них напали, прежде чем их убили и скальпировали, и потому не оказали сопротивления. – А что ты делала на реке?

– Принимала ванну. – София быстро заплетала волосы в косу. – Сомневаюсь, что это был военный отряд. С ними были женщины и дети, а еще, как мне показалось, все их имущество. Быть может, на них напали чикасавы и теперь они спасаются бегством… хотя не думаю, чтобы чероки стали убегать от чего бы то ни было. Но Гидеон наверняка знает, в чем дело. Но, слава богу, Кулли жив, и Гидеон может отправиться за ним. Хотела бы я знать, что индейцы потребуют в качестве выкупа.

Глава двадцатая

После свадьбы

Июль 1755 года

Безоружные, София и Анри осторожно пробрались через лес, чтобы взглянуть, уцелела ли фактория и живы ли ее обитатели. Но нападения, к счастью, не было, и это очень порадовало их, поскольку Карадоки и Джон Баптист чувствовали себя настолько плохо, что не смогли бы никого защитить. Узнав, что Кулли жив, Саския расплакалась и едва не бросилась вслед за каноэ, но София с большим трудом сумела уговорить ее не спешить. Гидеон выяснит, как найти мальчика, к тому же он знает, как вести себя с индейцами, похитившими его. А Саския ничем не поможет Кулли, если ее саму возьмут в плен или убьют, да и вообще, она может заблудиться.

При мысли о том, что ей придется сидеть и ждать, Саския пришла в отчаяние, но выбора у нее не было. Немедленно разыскать Гидеона и Кейтлин не удалось, и прошло несколько дней, прежде чем они вернулись. Кейтлин шепотом сообщила Софии, что они с Гидеоном были в лагере, который Гидеон разбил в пещере, и жарко покраснела.

Когда София рассказала Гидеону о том, что видела Кулли, тот согласился отправиться за ребенком и попытаться выкупить его. Но он попробует вернуть его, не предлагая в качестве выкупа виски; добиваться возвращения мальчика с помощью яда он отказался наотрез. Гидеон ушел, раздумывая над тем, как лучше всего подступиться к этому делу.

Венера и Сет столь часто исчезали вместе с Сюзанной, что Саския сорвала свое отчаяние и страх за Кулли на Венере, с негодованием обвинив ее в том, что она отлынивает от работы. Сет попытался было встать на защиту жены, но Саския, нервы которой были на пределе, набросилась и на него. Разгорелась ссора, которая утихла только после вмешательства Нотта, сумевшего успокоить Саскию. Вытолкав остальных за порог, Нотт обнял Саскию и попросил ее потерпеть еще немного; они обязательно вернут Кулли. Саския разрыдалась у него на груди.

Анри и Тьерри вздумали поторопить Карадоков с постройкой плота, но братья страдали от похмелья еще несколько дней после свадебных торжеств, так что строительство продвигалось крайне медленно и, на взгляд Софии, из рук вон плохо. Она то и дело указывала им, где от плота отваливались какие-либо части. Наконец на свой остров отправился и Джон Баптист, находившийся в подавленном и смиренном расположении духа.

Тем временем к ним прибыли новые путники и на фактории воцарилось некоторое оживление. Это были несколько поколений какой-то большой семьи, с целой флотилией перегруженных плотов, к бревнам которых веревками были привязаны дети. Сойдя на берег, они купили порох, кукурузную муку и немного ветчины у Кейтлин, которая вполне успешно управляла торговым постом, пока ее отец и дядья занимались плотами. Они везли с собой двух лошадей, которых пожелали обменять на одну из коров Кейтлин, поскольку их собственная издохла. Лошади оказались не особенно хорошими, но София шепотом сообщила Анри, что им лучше взять и таких.

Личико Малинды исказилось страданием, когда она потянула Софию за юбку и показала ей на детей, привязанных к плоту. Наклонившись к девочке, София объяснила ей, что это сделано для того, чтобы дети не свалились в воду и не утонули. Ее слова ничуть не успокоили Малинду, и потому София поинтересовалась у женщин на плоту, нельзя ли отвязать детей, чтобы они поиграли на берегу, что те и сделали. Весь день до вечера воздух над плесом звенел от детских криков и смеха. Детвора, включая даже Джека и Тоби, играла в жмурки. Малинда присоединилась к остальным и радостно открывала рот, не издавая, правда, при этом ни звука.

– Она что, не умеет говорить? – поинтересовался один мальчик из семьи поселенцев, показывая пальцем на Малинду. – Она же не сказала ни слова!

– Малинда слишком умна, чтобы болтать, – похвастался Джек.

Дети поселенцев задумались.

– Никогда не слыхал ни о чем подобном, – после довольно продолжительной паузы произнес самый старший из них.

Кейтлин испекла немного сладкого печенья, которое детвора с удовольствием слопала, запивая молоком, пока их матери наслаждались чаем. Кейтлин стало жаль женщин, которые выглядели испуганными и измученными. Она испекла также кукурузные лепешки, а потом приготовила рагу из оставшейся с прошлой осени картошки, сушеных овощей и белок, которых утром принес с охоты Тьерри, после чего пригласила всех на ужин. На следующее утро, когда поселенцы готовились к отплытию, она вручила женщинам горшочек меда и корзинку яиц.

– Вы очень добры. Для нас и детишек это была настоящая радость. Нам хотелось бы остаться здесь и обзавестись таким домом, как у вас, а не плыть в Кентукки. Как вы полагаете, мы доберемся туда? – прошептала одна из встревоженных женщин, обращаясь к Кейтлин. – Вы ведь замужем за полукровкой. Не знаете, где сейчас индейцы?

Кейтлин ответила, что не знает. Судя по выражению лица женщины, она отнюдь не горела желанием возвращаться на плот, но ее муж уже привязал детей, и она вновь заняла свое место рядом с ним.

Пока Карадоки строили плоты, пребывавшие сейчас в разной степени готовности, Кейтлин с отцом устроили ревизию товаров, которые им с Гидеоном предстояло взять с собой на новую факторию. Нужно было прикинуть, что следует погрузить на плоты, а что оставить для крытых повозок. Мешак и Нотт будут править фургонами и гнать скот по прибрежной тропе, догоняя остальных, когда те причалят к берегу на ночлег. Подобная перспектива пришлась им не по вкусу, они откровенно боялись, что станут жертвами нападения индейцев, но София пообещала каждому из них по корове за согласие. Тем не менее для плотов оставалось столько груза, что София опасалась, что, едва спущенные на воду, они тут же затонут. Мысль о том, что она может утонуть, привела Саскию в такой ужас, что она вызвалась ехать на повозке с Ноттом, когда придет время трогаться в путь.

Неделя проходила за неделей, а Гидеона все не было.

– Его ведь не могли убить, Софи? – то и дело спрашивала Кейтлин, глядя на подругу расширенными от страха глазами. – Или он устал от супружеской жизни? Он ведь еще не мог устать от этого, верно?

София была уверена, что Гидеон вернется, но сочувствовала горю Кейтлин. Саския же разрывалась между безумной надеждой, что вот сейчас из леса выйдет Гидеон с Кулли, и страхом, что этого не случится.

Вскоре и София, и Кейтлин обнаружили, что у них нет аппетита. София приписала его отсутствие жаре, а Кейтлин – собственной хандре. Но потом однажды утром София отправилась собирать яйца и обнаружила, что Кейтлин стошнило возле курятника. Софию, у которой вид яиц вызвал отвращение, немедленно стошнило тоже. Теперь по утрам обе страдали от тошноты и рвоты. В конце концов Саския заявила, что обе они беременны.

Кейтлин с благоговением погладила свой живот и прошептала:

– Ребенок! Колыбельная сработала!

«О нет», – с ужасом подумала София и стала умолять Саскию и Кейтлин сохранить ее положение в тайне и ничего не говорить о нем Анри. Обе были озадачены, но согласились, и Кейтлин вприпрыжку умчалась, чтобы сообщить радостную новость отцу.

Один жаркий и влажный день сменялся другим, а душными ночами воздух над рекой, замедлившей свое течение, гудел от комаров. Страдая от тошноты и комариных укусов, София, которой почему-то все время хотелось спать, говорила себе, что еще никогда в жизни она не чувствовала себя так плохо. До определенной поры ей удавалось скрыть свое состояние, потому что Тьерри слег с жестокой лихорадкой. Он ослабел настолько, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, его без конца мучила рвота и, несмотря на жару, сотрясал озноб. Кейтлин укрыла больного одеялами, подкладывала ему в постель нагретые камни и поила лечебными настоями, которые варила из диких трав. Анри уверял друга, что не уедет без него.

– Через несколько месяцев мы уже будем дома, Тьерри, обещаю, – снова и снова повторял он, вытирая лоб больного влажной тряпицей, которая становилась горячей к тому времени, как он отнимал ее.

Определить, в каком расположении духа пребывает Кейтлин, было нетрудно по тем песням, которые она напевала, чередуя свой выбор между колыбельными и печальными балладами о любви. Сет, Нотт, Мешак и мальчики пропалывали огород и били насекомых, а Руфус ухаживал за скотиной. По ночам мужчины, вооружившись, несли караул. Бывшие рабы пребывали настороже и изрядно нервничали, ожидая, что рано или поздно из леса покажутся охотники за рабами или милиция, а Руфус с сыновьями опасался, что их погонят обратно в Вильямсбург. Мужчины постоянно проверяли, заряжено ли их оружие, и держали его под рукой. Ничуть не меньше Анри им не терпелось двинуться в путь, но сначала нужно было дождаться возвращения Гидеона.

Венера выпросила у Софии шаль и привязывала Сюзанну к груди, хлопоча по дому с Саскией и Кейтлин. София же обшивала и обштопывала всех, занимаясь этим главным образом потому, что работа позволяла ей сидеть и не испытывать такую сильную тошноту и головокружение.

Кейтлин же без конца расспрашивала Венеру о том, каково это – рожать ребенка, и желала иметь подробное описание каждой минуты. Это очень больно? Широко раскрыв глаза, она слушала, как Венера живописует ей ту часть процесса, когда боль стала настолько сильной, что она могла лишь кричать. София старалась не прислушиваться к этим разговорам.

Запах шкур животных, дубящихся на веранде, усиливал страдания Софии, и в стремлении избежать очередного рассказа Венеры о диких болях во время родов она повадилась искать уединения от удушливой жары, а также всех и вся в будке-кладовке над родником. Здесь имелась маленькая скамеечка и как раз хватало места для одного человека среди кругов масла, сыра и пахты. К тому же тут было прохладно. Ее одолевало уныние, она часто плакала и читала молитвенник леди Бернхэм, надеясь хотя бы таким образом укрепить свой дух. Написанные рукой матери и леди Бернхэм слова на форзаце вселяли в нее некоторую уверенность, но при этом София нисколько не сомневалась, что и мать, и отец, и леди Бернхем не одобрили бы положения, в котором она сейчас оказалась. София понимала, что должна думать о том, как довести своих людей до «Лесной чащи», однако недомогание временами усиливалось настолько, что она не могла сосредоточиться ни на чем ином. Она надеялась, что исполняет свой долг. В чем бы он ни заключался. В Англии исполнять его было легко, думала она, пусть даже это не всегда удавалось. А вот в Вирджинии зачастую бывало трудно даже понять, что хорошо, а что плохо. Пытаясь подобными мыслями поднять себе настроение, София машинально общипывала листики жерухи водной, что росла близ ручья. Будучи прохладными и свежими на вкус, они стали ее единственной пищей.

Июль близился к концу, когда наконец вернулся Гидеон, но зато вместе с Кулли. Саския, постаревшая от беспокойства, с черными кругами под глазами, закричала от радости при виде сына, упала на колени и крепко прижала мальчика к себе, со слезами на глазах благодаря Гидеона.

Угрюмое выражение лица индейца смягчилось, когда Кейтлин сказала ему, что у них будет ребенок. Затем он поведал ей новости, сообщив о том, что узнал, когда догнал свое племя. Объяснил, почему они поднялись вверх по реке, и рассказал, как сумел убедить их расстаться с Кулли.

Двое молодых воинов из его собственной деревни, отправившиеся на поиски военных отрядов чикасавов, вернулись в племя с убитым ими жирным медведем, лошадьми, стегаными одеялами, мукой и мальчишкой-негритенком, которого они увели у бледнолицых, вставших лагерем у реки. Когда же над ними стали насмехаться, упрекая, что они не принесли с собой скальпы бледнолицых, воины принялись бахвалиться, уверяя, что вновь устроят им засаду через несколько дней. Спешить им было некуда, бледнолицые являли собой легкую добычу, поэтому их могли скальпировать даже дети. А теперь, когда у них появилось свежее мясо, они сначала устроят пиршество и пляски. Кроме того, молодые люди не отказались бы сыграть в мяч, чем готовы были заниматься сутками напролет. Но после нескольких дней пиршества и плясок воины более не могли принимать участие в игре, поскольку едва стояли на ногах. Они лежали на одеялах с опухшими лицами, а их тела сплошь покрылись пятнами. Они тряслись от озноба, хотя их сжигала лихорадка, а когда шаманы и старейшины отнесли их к реке для лечения водой, это не помогло унять жар. Через неделю оба умерли.

Вскоре в племени заболели и другие его члены, после чего начали умирать один за другим, причем не только дети, женщины и старики, но и сильные молодые воины. Шаманы искали причину и решили, что пятна вызвали лягушки, тоже бывшие пятнистыми. Каким-то образом люди оскорбили лягушек. Предложенное ими исцеление заключалось в том, чтобы отправиться к воде, в которой жили лягушки, и окунать в реку горящих в лихорадке людей. Они брызгали соком пятнистых растений на головы страдальцев, заставляя их заодно есть и жареное мясо лягушек, дабы отогнать заразу. Но люди умирали по-прежнему.

В это время военный отряд маскогов напал на деревню, сжег дом совета и захватил множество пленных и рабов, поскольку воины потеряли слишком много сил, чтобы сопротивляться. Враги же с триумфом прогнали их строем перед своим народом, хотя пленники были слишком слабы, чтобы их можно было показательно пытать и убить. Вместо этого им предстояло иное унижение: они должны были стать рабами наравне со своими женщинами, но, несмотря на побои, мужчины и дальше слабели от лихорадки и пятен на коже, не могли ходить и умирали. Вскоре заболели и те, кто взял их в плен.

Войны и захват пленных, которые случались каждую весну, продолжались, и пятнистая болезнь распространялась по индейским поселениям подобно лесному пожару, от одного племени к другому, убивая без разбору и соплеменников Гидеона, и их врагов. Чуть более чем за одну луну земля переполнилась плачем и похоронными песнями по умершим, среди которых оказалась также бабушка Гидеона и бóльшая часть его деревни.

И когда ни одно из шаманских заклинаний или снадобий не смогло остановить череду смертей, кому-то из старейшин было видение, что это бледнолицые принесли с собой убийственную болезнь, что их лошади, стеганые одеяла и черный мальчик, украденные у них, оказались проклятыми и нечистыми. Для того чтобы снять проклятие, сказал он, те, кто еще остался в живых, должны убить лошадей, оставить свои дома, дабы их очистили ветер и дождь, и вернуться на то место, где были украдены лошади, чтобы сжечь там одеяла и Кулли. Выжившие с неизбывной печалью расстались со своими мертвыми, собрали пожитки и пустились в скорбный путь вверх по реке.

– Пятна? Ох, Гидеон, похоже, они все заболели корью! – воскликнула София. – Воины, похитившие Кулли, должно быть, заразились от него подобно Руфусу и мальчикам. Но ведь не могло же столько людей умереть от кори. От нее вообще трудно умереть.

Гидеон взглянул на нее. Он не верил в то, что бледнолицые вызвали пятнистую болезнь, они сами страдали от нее, но у них нашлась какая-то сила или заклинание, чтобы защитить от нее и себя, и негров и не погибнуть. Сила эта была велика, и племена не рискнут вторгаться на земли, населенные людьми, которые обладали ею.

Он не стал говорить о том, что успел спасти Кулли в самый последний момент. Индейцы, похитившие его, умерли, а остальные решили, что Кулли проклят и что его надо сжечь в качестве жертвоприношения, чтобы умилостивить духов. И лишь благодаря долгим переговорам с выжившими старейшинами в совете матерей-прародительниц, которые решали судьбу пленников и заложников, этого удалось избежать. Они напомнили Гидеону, что и его собственная бабушка умерла от странной болезни, которая пришла к ним вслед за неграми и бледнолицыми. Разве не взывает ее дух к отмщению? И разве не долг члена клана – отомстить за смерть другого члена клана? И разве не жаждет ее дух сожжения ребенка, чтобы она и другие души могли свободно отправиться в Края Сумерек? Неужели он так долго жил вдали от своего народа, что уже забыл о своем долге?

Гидеон возразил, что лучше оставить Кулли в живых, чтобы он мог работать, потому что многие молодые женщины, занимавшиеся посадкой и сбором урожая, умерли. Пожилые женщины обсудили этот вопрос с практической точки зрения и согласились. Но шаманы все равно настаивали на том, чтобы сжечь мальчика, а женщинам не хотелось перечить им. Кроме того, людям пришлось бросить свои кукурузные поля, поэтому растения засохли на корню и осыпались, будучи неубранными. В этом году не будет Праздника Зеленой Кукурузы, венчавшего сбор урожая, а грядущая зима будет трудной. У них осталось очень мало еды и воинов, чтобы охотиться. А Кулли станет лишним ртом, который придется кормить.

Гидеон заявил, что дух бабушки не приказывал ему сжечь мальчика, и он в обмен на Кулли предложил привезти смолотой кукурузной муки с фактории, которая поможет им пережить зиму. Пожилые женщины совещались вновь и вновь. В конце концов они согласились принять кукурузную муку и позволили Гидеону увести Кулли с собой, прежде чем выкуп будет выплачен и он успеет причинить им новые беды. Ни сами пожилые женщины, ни Гидеон не сомневались в том, что он вернется с кукурузной мукой, как и обещал.

Он уже подумывал о том, а не отказаться ли им с Кейтлин от планов относительно новой фактории. Но потом решил, что это несчастье означает, что переселенцы несут с собой и другие беды, а если так, то его долг состоит в том, чтобы попытаться понять их, и тогда, быть может, он узнает, какие заклинания и чары могут предотвратить грядущие несчастья. Он должен отправиться к плоской скале, возвышающейся над долиной, куда часто наведывались духи предков. Он принесет в жертву табак и, бросив его в костер, спросит у духов совета.

Гидеон принес с собой и другие новости. Охотники-трапперы сообщили, что британцы, французы и их индейские союзники начали войну в Огайо. Погибли уже многие, включая английского генерала Брэддока. Полковник Вашингтон лично присутствовал на его похоронах, после чего приказал сровнять могилу с землей и несколько раз проехать по ней крытыми повозками, чтобы ее нельзя было обнаружить и осквернить, а дикие звери не смогли бы выкопать и сожрать его тело.

Вот так Анри и узнал, что его доклад уже потерял всякий смысл, что у него с Тьерри не осталось средства, которое гарантировало бы им возвращение домой, и что его не ждет награда, когда он вернется во Францию. Он в ярости выругался по-французски, послал Софию к дьяволу и выскочил вон.

На следующий день Гидеон поцеловал Кейтлин, сказал ей, что вернется так быстро, как только сможет, и попросил ее не беспокоиться. Не спрашивая согласия Карадоков, он впряг двух мулов в самую большую крытую повозку и, нагрузив ее бочонками с кукурузной мукой, отправился обратно тем же путем, которым пришел сюда. Кейтлин расплакалась, глядя ему вслед, и София обняла ее за плечи.

– Нам нельзя падать духом, – вздохнула она.

Глава двадцать первая

Домой, в «Лесную чащу»

В доме советов Гидеон целых две недели вел переговоры с пожилыми женщинами, и все это время судьба Кулли висела на волоске. А после того как они с Кулли вернулись, понадобилось еще больше времени, чтобы привезти фургон с кукурузной мукой в качестве выкупа обратно, поскольку племя снялось с места. К тому моменту, как в конце августа Гидеон вернулся с пустой повозкой, Кейтлин сумела уговорить отца и дядьев сменить гнев на милость и попросила забыть о том, что Гидеон выкупил Кулли принадлежавшей им мукой. Она знала, что у Гидеона напрочь отсутствует понимание того, что принято называть личной собственностью; он говорил, что среди чероки все имущество распределяется поровну, и был шокирован тем, что у бледнолицых одни владеют куда большим богатством, чем другие. Когда же братья Карадок яростно запротестовали, заявив, что смотрят на жизнь по-иному и что все нажитое, Господь свидетель, они заработали тяжким трудом, Кейтлин потеряла терпение, сердито топнула ногой и закричала: «Постыдились бы! Перед лицом Господа вы обещали поступать с другими по справедливости, если вам удастся избежать повешения! А что, ради всего святого, может быть справедливее спасения Кулли для его бедной матери, я вас спрашиваю?»

Разгневанная Кейтлин являла собой необычное зрелище, но мужчины клана Карадоков понимали, что она имела право впасть в ярость, если у нее были на то причины. И они признали свое поражение.

Наступило время сбора урожая, и Кейтлин не могла отправиться в свой новый дом до тех пор, пока не законсервирует и не высушит бóльшую часть овощей и фруктов. И лишь жарким утром в конце сентября она уложила последние высушенные солнцем бобы, помидоры, разрезанные на дольки тыквы, патиссоны, персики и яблоки в мешки, оставив точные и строгие указания относительно того, как следовало поступить с тем, что еще дозревало или вялилось.

– Будьте осторожны. Не складывайте овощи в мешки до тех пор, пока они действительно не высохнут, иначе в них заведутся черви, когда вы соберетесь есть их, – наказывала она своим дядьям. – Скорее всего, они ничего не заметят. Они готовы съесть что угодно, – пробормотала она, обращаясь к Софии, – но мне не хотелось бы думать, что они едят червей. Жаль, что у них нет жен, которые присматривали бы за ними. Не знаю, что они будут делать без меня.

Мешак, Нотт и Саския двинулись в путь на повозках, погоняя домашнюю скотину. Нотт предложил взять с собой Кулли, однако Саския настояла на том, чтобы мальчик плыл на плоту. Она собственноручно привязала его к ограждению. Но вот фургоны исчезли на тропе, и дядья Кейтлин отвязали канаты и принялись махать вслед плотам, которые шестами оттолкнули от берега на стремнину. Отец Кейтлин и Гидеон обладали необходимым опытом навигации по реке, и потому старший Карадок стоял на руле первого плота, а Гидеон орудовал гребным веслом. Кулли помогал им, высматривая под водой камни и утонувшие деревья. Остальные два плота следовали за ними, и отец Кейтлин время от времени покрикивал, чтобы они держались вплотную: течения и скрытые под водой препятствия делали реку опасной. Тьерри управлял вторым плотом, Анри и Тоби гребли. На третьем плоту рулевым был Сет, а Руфус, Венера и Джек налегали на гребные весла.

Кейтлин махала рукой, пока ее дядья не скрылись из виду, после чего уселась на груду стеганых одеял между своим отцом и Гидеоном и, умиротворенная, принялась шить детские распашонки из кусочков материи, сложенных в корзинку. Малинда устроилась рядом с нею, девочка перебирала лоскутки и внимательно рассматривала каждый из них. Мешак смастерил для нее куклу из кукурузного початка с деревянной головой, и, когда Кейтлин закончила шить распашонку, Малинда протянула ей куклу с несколькими лоскутками ситца и сделала жест рукой, как будто шила. Кейтлин поняла, что девочка имеет в виду.

– Да, мы можем сшить твоей кукле маленькое платье. – Кейтлин сделала выкройку, заправила в иголку нитку и показала ей, как сшивать лоскутки вместе ровными мелкими стежками.

Малинда прикусила губу и с головой погрузилась в работу. Через пару часов она с гордостью продемонстрировала законченное платье. Кейтлин похвалила ее и помогла надеть платье на куклу. Девочка прижала куклу к себе, сунула большой палец в рот и заснула на коленях у Кейтлин.

Кейтлин поразилась тому, как аккуратно Малинда сшила платье, хотя она впервые показала девочке, как делать стежки. Но Малинда вообще все схватывала на лету. Если что-то нужно было сделать хорошо, Кейтлин привыкла обращаться к Малинде. На нее вполне можно было положиться в том, что она соберет яйца, не разбив ни одного, или закроет ворота на скотный двор, о чем частенько забывали мальчишки, оставляя их стоять нараспашку. Ей достаточно было единожды показать, какие сорняки следует вырывать, а какие овощи поливать. Малинда сама, без напоминаний, снимала с веревки развешанное белье, заметив, что оно уже высохло, и складывала его аккуратной стопкой, как делала это Кейтлин. Ей можно было доверить откалывать кусочки от сахарной головы, что она проделывала ловко и осторожно, не поранившись ножом и не поранив никого из окружающих. Если же это занятие поручали мальчишкам, то те запросто могли порезаться и перепачкать сахар кровью. Девочка сминала только что сбитое масло в круги и равномерно солила их, после чего заворачивала в муслин и относила в будку-кладовку над родником. Хотя София настаивала на том, что именно она отвечает за девочку, Малинда видела себя помощницей только Кейтлин, ходила за нею по пятам и подражала ей во всем.

Гидеон подавал сигналы остальным плотовщикам, когда им нужно было сменить курс, чтобы избежать препятствий. Анри обнаружил, что в борьбе с течением ему трудно удерживать плот на курсе, огибая при этом скрытые в воде камни и поваленные деревья, которые могли вспороть днище. София, сидевшая на носу и исполнявшая обязанности впередсмотрящего, пыталась помогать ему. Анри же спорил по-французски с Тьерри о том, как им вернуться во Францию. Они уже сомневались в том, что в Новом Орлеане им окажут теплый прием, и теперь решили, что станут избегать властей. Тьерри предлагал ускоренным маршем двигаться к порту Саванна на востоке. Анри же полагал, что англичане в Саванне наверняка повесят их за шпионаж, как поступили бы англичане в Вильямсбурге. Тьерри уверял, что в Саванне наверняка есть беженцы-гугеноты и, быть может, им удастся избежать опасности, если они выдадут себя за таковых.

Однако в какую бы сторону они ни направились, проблема заключалась в том, что у них не было денег, чтобы оплатить проезд домой. А вот где достать их? Анри обещал придумать какой-либо план, но пока что ничего путного у него не выходило.

В этих спорах одни и те же аргументы повторялись раз за разом, а сами спорщики походили на рассерженных шмелей. Пытаясь не обращать на них внимания, София достала блокнот из кармашка на поясе и принялась изучать список вещей, кои, по уверению вильямсбургских дам, ей понадобятся для дома. Затем она начала набрасывать план сада. Припомнив некоторые подробности чертежа, на котором мистер Баркер изобразил обнесенный стеной сад, она нарисовала несколько кустов, потом добавила к ним маленький фонтан, солнечные часы и каменную скамью. Вскоре, привалившись спиной к стене некоего подобия односкатной хижины, построенной на плоту, она задремала.

Когда София проснулась, косые лучи закатного солнца пронизывали деревья, а плоты были привязаны к пням на берегу. Коровы стояли по колено в воде, мулы лениво щипали траву. Анри смахнул локтем пот со лба и сказал:

– Просыпайся, соня. Если бы ты с Кейтлин развела костер, то дым разогнал бы этих проклятых комаров. Мы же, пока не стемнело, разомнем ноги и дадим пробежаться лошадям и мулам. А тебе я наловлю рыбы на ужин.

София потянулась, зевнула и принялась возиться с чайником и серебряным ящичком с чаем, запиравшимся на замочек, который она хранила, бережно завернув в шаль. Английский чай был выпит давным-давно, но Кейтлин вновь наполнила коробочку для чая порошком высушенных и измельченных ягод сумаха, из которых, если залить их кипятком, получался горький и бодрящий напиток. Он был одним из немногих вещей, против которых не протестовал желудок Софии.

Анри подхватил ее на руки и перенес на берег. София поблагодарила его поцелуем и отправилась помогать Кейтлин развести костер. А та нашла несколько кустов ежевики, усеянных спелыми ягодами, и, пока в медном котелке медленно закипала вода, женщины вместе с Малиндой насобирали целое ведро нагретых солнцем ягод, буквально сочившихся соком. Сгустились сумерки, весело трещал костер, камни, окружавшие его, нагрелись, и Кейтлин с Софией руками, почерневшими от сока, налепили лепешек и стали печь их. Малинда же отправилась ловить светлячков вместе с Кулли и Джеком.

– Мне нравится быть замужней женщиной, а тебе? – радостно тараторила Кейтлин. – Это так здорово. Подумать только, у нас с Гидеоном будет своя фактория! Папа уже назвал ее «Ванн Стейшн» – славное имя, не правда ли? Нас там уже ждет собственный дом, и когда папа и мои дяди приедут к нам в гости, то удивятся, каким уютным он стал с моими стегаными одеялами и горшками. А потом у нас родится ребенок. Я взяла с собой колыбельку, которую сделал папа, когда я сама была еще маленькой. Я поставлю ее в углу. Мы с Гидеоном не дадим ей пустовать. Я сказала ему, что хочу иметь столько детей, чтобы из-за них не было видно пола. Он ответил, что тоже хочет этого.

София, заглянув в собственное будущее, не увидела там и подобия столь жизнерадостной картины. Ее ждало одиночество, детская комната и ребенок, которого она представляла еще крайне смутно, да Малинда.

– М-м, да, разумеется. А я вот планировала свой сад, пока мы плыли по реке. Мы будем сидеть в нем и смотреть, как играют наши дети, – сказала она и подумала: «До тех пор, пока я не вернусь в Англию». Интересно, будет ли Кейтлин скучать по ней? Господи, сама она будет отчаянно тосковать о подруге!

Кейтлин тем временем продолжала болтать о чем-то.

– Что ты сказала?

– Софи, ты меня совсем не слушаешь! – Кейтлин в притворном изумлении покачала головой. – Я говорю, что ты очень странная и смешная. Мечтаешь о том, чтобы сидеть в саду, когда нужно ухаживать за овощами!

– О нет, у меня и в мыслях не было сидеть в огороде! Нет, овощи я посажу где-нибудь в другом месте. Собственно говоря, я думала о цветах. Например, о живокости, резеде и валериане. Ну, ты понимаешь.

– Не говори глупостей. Их же нельзя есть! – Кейтлин сдавленно фыркнула и похлопала себя по животу. – Ты уже сказала Анри?

– Нет. Не говори ему ни слова, Кейтлин! Молчи, умоляю тебя!

Кейтлин неодобрительно покачала головой.

– Не скажу, но он и сам мог бы догадаться, учитывая, что тебя все время тошнит.

Подруга больше не страдала отсутствием аппетита, тогда как Софию продолжало тошнить от вида и запаха практически любой еды. Но Анри не обращал внимания на то, что она почти ничего не ест, отщипывая крохи от той малости, что лежала у нее на тарелке. «Это все, что ты собиралась съесть?» – спрашивал он, забирая у Софии тарелку и подчистую доедая то, что оставалось на ней.

Мужчины вернулись с богатым уловом. Кейтлин со знанием дела сплела решетку из мокрых палочек, чтобы испечь рыбу над огнем, а отец достал из кармана перочинный нож и принялся чистить ее. Глядя на то, как рыбьи потроха вываливаются на землю, София едва успела подняться на ноги и добежать до ближайших кустов, где ее и вырвало.

Неделей позже флотилия вышла из-под прикрытия деревьев на речной простор. Теперь по обоим берегам потянулись невысокие холмы. Гидеон показал на массивный силуэт вдали, именуемый, по его словам, Лягушачьей горой. Прищурившись, София оценивающе смотрела на нее, пытаясь понять, действительно ли гора похожа на лягушку, и едва не свалилась в воду от неожиданного толчка, когда плот налетел на какое-то скрытое под водой препятствие и с протяжным скрежетом остановился. Когда остальные плоты причалили к берегу, Гидеон нырнул в воду и обнаружил, что их плот сел на мель, напоровшись на песчаную банку. Бревна днища разошлись, образовалась пробоина, и плот накренился. Мужчины общими усилиями все-таки сумели снять его с мели, хотя пробоина при этом увеличилась в размерах. Они отбуксировали его к берегу и приступили к утомительному и трудоемкому процессу разгрузки и починки. Доски, из которых был построен плот, треснули. Это означало, что им придется свалить новое дерево и распаковать необходимые инструменты, чтобы распилить его на доски. Но инструменты лежали в фургоне у Мешака, поэтому пришлось ждать еще и появления обоза.

Когда Сет и Мешак прибыли, они немедленно отправились на поиски сосен, чтобы собрать смолу, которую, по словам отца Кейтлин, нужно было смешать с экскрементами животных, и полученной смесью законопатить плот. Тьерри в нетерпении подбрасывал дрова в костер, чтобы растопить первую партию смолы, когда отец Кейтлин крикнул ему, чтобы он унялся и не разводил слишком большой огонь, как вдруг котел со смолой вспыхнул и в воздух поднялся столб пламени. Тьерри и Руфус с криком отпрыгнули в сторону, но волосы и брови у обоих успели сильно обгореть. Отец Кейтлин лишь покачал головой:

– Впредь будьте осторожны, смола любит огонь. Ее нужно лишь слегка подогреть.

Четырьмя днями позже они все еще стояли лагерем на берегу в ожидании, пока смола с экскрементами не высохнет. София проснулась в непривычно приподнятом расположении духа и поняла, что рвотные позывы больше не мучают ее, а голова не кружится. Каким-то чудесным образом туман непрестанной тошноты рассеялся. Она чувствовала себя полной сил, и ей не терпелось добраться до своего нового дома, чтобы начать приводить его в порядок. У нее вдруг разыгрался волчий аппетит, и она плотно позавтракала кукурузными лепешками с медом и рыбой, после чего предложила Анри оседлать лошадей и выехать вперед, если Гидеон сочтет, что это вполне безопасно. Гидеон в ответ заявил, что все индейские племена в долине полагают, что на землю Графтонов наложено проклятие и что там теперь обитают только мертвые. Если София, Анри и Тьерри не боятся мертвых, добавил он, то более им ничего не грозит.

– А почему мы должны бояться мертвых, Гидеон? Они не могут причинить нам зла! – воскликнула София.

По их лицам Гидеон понял, что они действительно верят в то, будто после смерти люди исчезают, и в который уже раз поразился невежеству бледнолицых, кои были не в силах осознать единство живых и мертвых, людей и животных, неба и воды. Они верили лишь в ту крохотную часть мироздания, которую могли видеть глазами или которая принадлежала им самим. Но он ничего не сказал по этому поводу, а лишь добавил, что по склону Лягушачьей горы идет тропинка и по ней они смогут дойти до камня, на котором высечен человеческий профиль, а затем подняться на плоскую вершину, с которой открывается вид на всю долину.

Рассказывая им об этом, Гидеон вдруг поймал себя на тревожной мысли, что так всегда происходит с именами, которые давали окружающему миру бледнолицые; они как будто присваивали его. Когда сам Гидеон был еще юношей, большой приток, ответвлявшийся от реки и протекавший через долину на юго-запад, в сторону Краев Сумерек, на языке тсалаги назывался «Рекой, отделяющейся после прохода и исчезающей позади гор». Когда чероки давали чему-либо имя, оно содержало в себе сведения: «Высокая трава, где олени лижут соль», «Пещера, где спят медведи», «Равнина, где собираются бизоны» или «Предательские воды, где бывает много рыбы весной». Племена охотились и воевали на этой земле, возводили поселения и собирали урожаи. Но у бледнолицых присвоение имени было лишь способом завладеть чем-нибудь, причем исключительно для себя.

И он знал, что, когда бледнолицые впервые увидят долину внизу, под собой, они непременно приберут ее к рукам таким вот образом.

Предложение Софии отправиться верхом и первыми увидеть «Лесную чащу» пришлось по душе Анри, которому уже прискучило ловить рыбу и ждать, а заодно и Тьерри, коему не терпелось отведать свежего мяса. Итак, они втроем двинулись в путь: Тьерри – с мушкетом, Анри – с кожаным мешком, в котором лежали карта, купчая и чертежи дома.

К гунтеру Софии вернулась его прежняя прыть, ему хотелось сорваться вскачь, и он нетерпеливо пританцовывал на лесной тропинке, испещренной солнечными пятнами, все дальше и дальше отрываясь от неторопливых тяжеловесов, на которых ехали Анри и Тьерри.

Наконец они догнали Софию. Она натянула поводья, останавливая своего скакуна, и мужчины увидели широкую плоскую скалу и равнину, распростершуюся внизу.

– Быстрее! – нетерпеливо воскликнула София. – Карту!

Спешившись, они достали карту из кожаного мешка, и София с Анри расстелили ее на каменистой поверхности, придавив углы камнями, после чего стали рассматривать долину. А она привольно раскинулась под ними. С одной стороны ее ограждали горы, а примерно по центру петляла река. Анри попытался сравнить обозначения на карте с той картиной, что открылась перед ними.

– Итак, если вы посмотрите на карту, то, на мой взгляд, мы развернули ее как раз по долине, то есть река на карте находится на одной линии с той, что течет внизу. Затем идет большая излучина, где должен находиться твой дом и фактория Кейтлин и Гидеона. – Он показал на хижину и причал на реке, после чего ткнул пальцем в карту.

София посмотрела на карту и провела пальцем по линии реки до ее края, где она поворачивала на запад, после чего вновь устремила взгляд на долину.

– Да, излучину реки я вижу, а вот дом – нет. Мистер Баркер прислал нам чертежи особняка, и потому я знаю, как он выглядит. Правда, он не написал, где именно расположено здание. А где же табак? По-моему, вон те поля больше походят на пастбища, усеянные пнями, вам не кажется?

Все трое уставились вдаль, прикрыв глаза ладонями от солнца.

– Об эту пору года весь табак должен уже быть скошен. Сейчас он сушится в сараях, – после долгого молчания заявил Анри. – А может, уже направляется в Йорктаун или Саванну.

– Ну конечно! – вскричала София. – Давайте отыщем дом, мне не терпится взглянуть на него. Я не успела предупредить мистера Баркера, так что наше появление станет для него сюрпризом. Надеюсь, слуги смогут приготовить для нас ужин на скорую руку. – Она указала в сторону хижины, которая находилась на берегу, полого спускавшемся к воде. Вокруг хижины виднелось расчищенное пространство. – Должно быть, у мистера Баркера появился арендатор, – предположила София, – нечто вроде домашней фермы. Я вижу там какого-то человека. Он может подсказать нам, в какую сторону ехать. Дом не может находиться где-нибудь очень уж далеко. Полагаю, его от нас просто загораживают деревья.

Тьерри пошел отвязывать лошадей, а Анри помог Софии подняться на ноги. Они уже сворачивали карту в трубочку, как вдруг позади в них раздалось громкое фырканье и сопение и из леса показалось стадо диких кабанов. Впереди шла большая самка с огромными клыками, а вслед за ней семенило ее потомство. Вот они остановились и принюхались. Анри предостерегающе крикнул, поскольку самка с выводком была очень опасна. В этот момент один из поросят пронзительно завизжал и помчался прямо на коня Софии. Скакун испуганно заржал и встал на дыбы, едва не затоптав его. Самка грозно хрюкнула и бросилась в атаку.

– Sanglier![14] – выкрикнул Анри.

Тьерри схватил мушкет, прицелился и выстрелил. Самка рухнула на землю в нескольких шагах от него. Остальной выводок развернулся и стремглав помчался в лес.

Тьерри и Анри с опаской подошли к свиноматке, дабы убедиться, что она мертва, а не ранена и не сможет выпустить им кишки. Удостоверившись в этом, они связали ей ноги плетью дикого винограда, после чего отправились на поиски веток, достаточно длинных и прочных, чтобы из них можно было соорудить волокушу и увезти на ней тушу.

– Что ж, по крайней мере, теперь у нас есть свежее мясо, – отдуваясь, прохрипел Анри, который пытался закрепить свинью на волокуше, пока Тьерри удерживал под уздцы лошадей, коим очень не нравились дикие свиньи – как живые, так и мертвые.

Тьерри проворчал:

– Ваша manoir[15] – сущее baugé[16].

– Что такое baugé? – осведомилась София.

– Лежбище диких свиней.

– La Rivière Baugé[17], – съязвил Анри, пытаясь пристроить на седле ветку от волокуши. Они вновь сели на коней и поехали вниз, волоча за собой свою добычу. Человек, которого они заметили сверху, обернулся и теперь наблюдал, как они подъезжают к нему. Им оказалась пожилая негритянка в мужской одежде и мужских сапогах, которые были ей явно велики. В руках она держала ведро с водой.

Она окинула опасливым взглядом свинью и ее клыки.

– Она мертва? – Женщина опустила ведро на землю и сообщила им, что ее зовут Зейдия.

Затем она рассказала, что один англичанин купил ее и еще шестерых мужчин-рабов в Вирджинии вместе с мулами и сельскохозяйственными орудиями, после чего привез их сюда на плоту с надсмотрщиком. Этот англичанин приказал рабам срубить деревья, построить дом и амбар, распахать огород, посадить фруктовый сад и табак для владельца, который живет где-то далеко отсюда. Он все время повторял, что они должны завершить все работы до его приезда, иначе им придется плохо. Надсмотрщик оказался жестоким человеком, безжалостно истязавшим и подгонявшим их, но рабы смеялись над англичанином за его спиной. Выполнить то, что он от них требовал, было невозможно.

Зейдия сообщила также, что мужчина купил ее по дешевке, чтобы она готовила еду, убиралась в доме и ухаживала за садом. Для другой работы она была уже слишком стара. Хотя нельзя сказать, чтобы дом требовал такого уж большого к себе внимания. В сущности, это был не дом, а хижина. Несколько раз на них нападали индейцы, которые убили двух рабов и сняли с них скальп до того, как англичанин и надсмотрщик отогнали их пальбой из своих ружей. Но эти двое белых людей постоянно ссорились. Несколько раз в году англичанин поднимался вверх по реке, на факторию, за письмами, а обратно привозил кукурузную муку, порох, гвозди и прочие припасы. Но в последнее время он возвращался с одними только кувшинами спиртного. Рабы слышали, как надсмотрщик кричал, что все его жалованье уходит на виски. В конце концов надсмотрщик забрал те немногие деньги, что еще оставались, и ушел, заявив на прощание, что только дурак полагает, будто в горах хорошо растет табак. Англичанин, будучи слишком пьяным, чтобы стоять на ногах, лишь бессильно погрозил ему вслед кулаком. А потом он заболел и стал беспробудно пьянствовать, пока виски не осталось совсем. И тогда ему стало плохо: иногда он кричал, а иногда просто сидел на земле, дрожа всем телом. Порой, завернувшись в одеяло, он молча наблюдал за тем, как Зейдия ухаживает за цыплятами и возится в огороде. Позже ему стало еще хуже и он уже почти не вставал с тюфяка, пока не умер прошлой зимой.

Остальные рабы разбежались, но Зейдия решила, что ей лучше остаться. Она боялась индейцев, но была уже слишком стара, чтобы жить на болотах, куда направились ее товарищи по несчастью. Кроме того, она чувствовала себя свободной настолько, насколько это было возможно в ее положении. В огороде у нее росли кое-какие овощи, у нее был топор, чтобы колоть дрова, а коровы и куры кое-как пережили зиму в односкатном сарае. В общем, жить было можно. София слабым голосом поинтересовалась, как звали англичанина.

– Масса Баркер.

– Вы уверены, что это был именно мистер Баркер? Потому что мистер Баркер был агентом моего отца, лорда Графтона, а человек, которого вы описываете, нисколько на него не похож!

– Угу. – Зейдия, прищурившись, уставилась на Софию. – Он порой упоминал Графтонов, когда пил. Иногда, пьянствуя, он говорил о своей жене и о том, что жалеет, что вернулся в Вирджинию. – Пожилая женщина махнула рукой куда-то в сторону. – Он похоронен вон там. Я выкопала ему могилу, насколько у меня хватило сил, и обложила ее камнями, чтобы до него не добрались дикие звери. У него были какие-то бумаги, которые он привез с собой с фактории и хранил на столе. После того как он умер, я растапливала ими очаг, когда у меня не было щепок, но в основном они уцелели. Он говорил, что, когда умрет, я смогу забрать себе его одежду, при условии, правда, что я буду ухаживать за ним. Я ее ношу, потому что другой у меня нет.

Когда же София поинтересовалась у нее, нет ли поблизости другого дома, Зейдия лишь равнодушно пожала плечами.

– Ничего не знаю насчет другого места. Я живу здесь.

– Быть может, это… контора усадьбы, – сказала София. – Я заберу письма, а потом мы отыщем дом, указанный на чертежах.

Анри помог ей спешиться, и она вошла вслед за Зейдией в дверь, висевшую на одной петле. Внутри полутемной хижины стоял сильный запах сырого дерева, пепла, пота и гниения. В большом очаге, сложенном из камней, тлели угли, а рядом с ним лежали тюфяк и несколько грязных одеял. На столе, сколоченном из покоробившихся сосновых досок, были свалены какие-то горшки и сковородки, тряпки, несколько ржавых садовых инструментов, оловянные тарелки и куски проволоки. Когда глаза ее привыкли к темноте, София увидела, что комната с очагом являла собой единственную часть хижины, над которой имелась крыша. Здесь были еще три комнаты разной степени незавершенности, словно строители, приступив к одной из них, отказались от первоначального плана и несколько раз начинали все заново. Зейдия показала на кипу бумаг, изгрызенных мышами:

– Вот его документы.

Затем, шаркая, она вышла вон. София же была шокирована запущенностью конторы, но решила, что разберется с этим позже. Собрав со стола бумаги, она подтащила единственный стул к двери, откуда падал свет.

А снаружи Анри и Тьерри опять затеяли спор, на сей раз насчет того, когда им лучше уехать: завтра или послезавтра. Вздохнув, София подумала, что французский как нельзя лучше подходит для препирательств и оскорблений. Сложив письма по датам, она принялась читать их. При виде отцовского почерка на глаза у нее навернулись слезы.

– Дорогой папочка, – прошептала она, – когда мы говорили о Вирджинии, ты и представить себе не мог, что я окажусь здесь и буду читать твои письма.

Она была хорошо знакома с печальной историей бесконечных займов, процентов и растущего долга, но из двух последних писем она узнала больше, чем рассказали ей стряпчие. Предпоследнее письмо от поверенных лорда Графтона мистеру Баркеру, написанное прошлым летом в Сассексе, когда ее отец был еще жив, недвусмысленно давало понять, что лорд Графтон не желал, да и не мог перевести дополнительные деньги до тех пор, пока табак не начнет приносить прибыль. Он одолжил максимальную сумму денег по закладной на свое английское поместье из расчета, что к настоящему моменту плантация начнет приносить существенный доход. К тому же он чувствовал себя слишком плохо, чтобы предпринять какие-либо дальнейшие шаги в этом направлении.

А вот последнее письмо подтвердило самые сокровенные ее страхи. В нем стряпчие извещали мистера Баркера, что даже его признание в том, что дом, который он начертил, так и не был построен, не подвигнет их перевести ему дополнительные суммы на строительство. И потому не стоит апеллировать к ним вместо лорда Графтона. Милорд сейчас слишком болен, чтобы его можно было тревожить подобными вещами, и если поверенные добьются своего, то упекут мистера Баркера в тюрьму Ньюгейт за мошенничество, когда он вернется в Англию.

София несколько раз откладывала письмо, восклицая:

– Нет, нет! Этого не может быть! – Но потом вновь принималась за чтение. – Папа никогда бы не допустил ничего подобного, – сказала она и опять перечитала письма, чтобы убедиться, что наверняка что-то поняла неправильно. Ей так хотелось отыскать какое-либо упоминание о том, что по крайней мере одна (если не две) партия табака уже отправлена в метрополию. Иначе просто быть не может!

Увы, София более не могла тешить себя иллюзиями. Никакого дома не было и в помине; табак не был ни выращен, ни отправлен. Мистер Баркер купил всего несколько рабов, а не целую армию в несколько дюжин.

Кроме того, последнее письмо поверенных подтверждало действительный объем долговых обязательств. Должно быть, они лгали ей в лицо, когда говорили, что она сможет жить во вдовьем доме. Из их последнего письма мистеру Баркеру следовало, что все поместье Графтонов, включая вдовий дом, уже совсем скоро окажется в руках судебных исполнителей. Арендаторов, ради которых она должна была по настоянию стряпчих освободить дом, скорее всего, просто не существовало в природе. По всей вероятности, они надеялись, что она поступит именно так, как поступила, поскольку ее отъезд в Вирджинию избавил их от неприятной обязанности выдворять мисс Графтон силой.

А ведь она действительно поставила на карту все. Бегство от Томаса сделало ее убийцей и подвергло смертельной опасности жизнь рабов, а фиктивный брак мог нанести непоправимый урон ее чести. У Софии возникло такое чувство, словно земля уходит у нее из-под ног. Мир закружился у нее перед глазами, как будто ее начала засасывать гигантская воронка. Она в отчаянии обхватила голову руками.

– Милый папочка, у нас больше нет поместья Графтонов! Как? Как ты мог позволить такому случиться, ведь семья была твоей гордостью? Мистер Баркер лгал тебе. Он лгал о табаке, доме… Но почему же стряпчие уверяли, что все будет хорошо, если в действительности получилось хуже некуда? Они наверняка предвидели риск…

Хотя снаружи стоял жаркий день, она похолодела от страха, раздумывая над тем, какая дилемма встала перед нею. Она осталась без средств к существованию, без крыши над головой и с перспективой скорого появления на свет ребенка. Анри уедет со дня на день. А она отвечала за всех: за негров, Драмхеллеров, Малинду. Ну и за своего ребенка, разумеется. Перед ее внутренним взором встал образ Лавинии, прижимавшей к груди своего новорожденного сына, мертвого и облепленного мухами. Неужели и ее саму через несколько месяцев ждет такая же участь? «Лесная чаща» оказалась в таком же жалком состоянии, как и крошечная усадьба Лавинии и Уильяма.

Когда она вышла из хижины, все вокруг было как в тумане. Анри поднял голову от туши дикой свиньи.

– В общем, София, мы почти закончили. Мы оставим часть для этой пожилой женщины, а остальное отдадим твоему повару в маноре, – сообщил Анри, с головы до ног забрызганный кровью дикого животного. – Но перед ужином я должен буду принять ванну.

София оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть, и открыла рот, но с губ ее не сорвалось ни звука. Табачные поля, ее новый дом, амбар и конюшня, сад, который она описывала Кейтлин, – всего того, что она рассчитывала найти в Вирджинии, попросту не существовало.

– Не будет ни повара, ни ванны, ни ужина. Не будет вообще ничего, – с трудом выдавила она и взмахом руки указала на хижину. – Мой манор? Вот это и есть мой манор. «Лесная чаща». Вот это и есть мой дом. А сад – вон он, там, на склоне. – Она показала на неровную каменную стену, окружавшую заросли сорняков и несколько чахлых яблонь. – А еще там есть колодец и огород. – Она кивнула на клочок земли, обложенный камнями, которые не остановили кролика, преспокойно доедающего какие-то высаженные на грядке растения. – А вон там… конюшня… – указала она на сарай с односкатной крышей, вокруг которого что-то клевали на земле несколько цыплят, – с лошадьми, которых я вам обещала.

Она вдруг истерически расхохоталась.

– О, зато сколько земли. – Она жестом обвела долину. – Земля здесь повсюду. Вот только нигде не посажен табак и денег не осталось ни гроша. Я понятия не имею, что мне теперь делать с этой землей… Мистер Баркер лгал… стряпчие лгали, и мой отец тоже обманывал меня. – Истерический смех перешел в безудержную икоту, а потом она разрыдалась. – Разорена! Я не могу вернуться в Англию. У меня нет дома, и жить придется в этой лачуге. Мы с ребенком умрем! – всхлипнула она. – Подобно Лавинии.

Анри во все глаза смотрел на нее.

– Что ты говоришь? Никакого дома? Никаких лошадей? – И потом добавил: – Ребенок? Чей ребенок?

– Чьим же еще он может быть, болван ты этакий? – пронзительно крикнула София.

– Ты… enceinte?[18]

София поперхнулась слезами и не ответила.

Анри вдруг понял, что это более чем возможно. Он еще не встречал женщины, которая вела бы себя столь же пылко в постели. Но Софи в постели – это одно, а беременная Софи – совсем другое. И когда на него снизошло осознание столь неприятной истины, он выругался, понимая, что лучшее, что они с Тьерри могут сделать, – это сесть на своих жалких кляч и уехать, причем не оглядываясь. Бежать куда глаза глядят. Оставить эту англичанку с ее жалким клочком земли в невероятной глуши на краю света, среди дикарей, со всеми ее нахлебниками, полуосвежеванной дикой свиньей и этой что-то невнятно бормочущей старухой-негритянкой.

И если он не сделает этого… Продолжая думать о том, как бы уехать, Анри вдруг осознал, что за ним захлопывается невидимая ловушка. Он был французом и потому отдавал себе отчет в том, что семейные узы превыше всего на свете. Пусть даже он не был законным сыном де Марешаля, граф сумел внушить ему, что в его жилах течет старинная кровь де Марешалей, что он носит древнее имя и что имя и кровь станут его единственным достоянием, которое стоит очень дорого. «Можно купить все, кроме крови», – учил его отец.

И хотя в душе он мог сомневаться в правомочности свадебной церемонии, его отец наверняка настоял бы на том, что именно он зачал ребенка де Марешалей, законен он или нет. Кстати, скорее всего, это будет мальчик: все дети де Марешалей обыкновенно оказывались мальчишками. И отцовский долг Анри состоит в том, чтобы отвезти сына во Францию, туда, где ему было самое место. И оставить де Марешаля, как бы он ни был зачат, в этой дикой английской Вирджинии, среди англичан, индейцев и негров, было немыслимо. Это стало ясно ему, несмотря ни на что.

Он отложил в сторону нож и задумался. Во Франции он сможет воспитывать мальчика как своего побочного сына, коим был и сам. Нет, он усыновит ребенка как своего наследника, едва только они окажутся во Франции. В голове у Анри начал складываться план. Когда он доберется до Луизианы, то не поедет в гарнизон и, стараясь не попадаться на глаза властям, будет выдавать себя за гугенота-вдовца с маленьким сыном.

Вот только денег на дорогу у него нет; София истратила свои последние сбережения на их передышку у Карадоков. Так что ему придется каким-то образом раздобыть деньги, которых хватило бы и на проезд для Тьерри. А во Франции их понадобится еще больше – и, как он понимал, это станет для него куда большей проблемой. Но, быть может, мадам де Помпадур сжалится над ним и придет ему на помощь. Особенно если рядом с ним окажется ребенок.

Он вытер окровавленную ладонь о штаны и обнял Софию за плечи.

– Разумеется, я не оставлю тебя, Софи. Земля непременно на что-нибудь да сгодится. Земля – это состояние. Мы что-то придумаем, и она станет приносить нам доход.

Но он понятия не имел, что именно тут можно придумать. Анри знал, что земля считалась основой благосостояния и во Франции, и в Англии, но не представлял, как обратить ее в деньги здесь, в Вирджинии, если только не выращивать на ней табак. А о выращивании табака ему было известно лишь то, что дело это крайне сложное, для которого требуется множество рабов. Но он может распорядиться землей так, как пожелает. Например, продаст. Пусть не всю, но хотя бы часть. Он вспомнил женщину на плоту, который остановился на фактории Карадоков. Она говорила, будто не хочет плыть до самого Кентукки только ради того, чтобы обрести крышу над головой. Да! Он расчистит землю и начнет продавать ее под усадьбы в долине. Наверняка найдутся поселенцы, которые пожелают купить ее.

Внезапно он ощутил угрызения совести. Как поведет себя София, когда он продаст ее землю, а их сына увезет во Францию?

Он решил, что не станет продавать всю землю.

– Я что-нибудь придумаю. Не отчаивайся, Софи.

Наградой ему стала улыбка, пусть и вымученная.

– Ох, Анри, какой ты сильный! Что бы я без тебя делала? – пролепетала она.

На мгновение его вдруг охватило чувство вины. Он пообещал себе, что отдаст Софии часть денег, вырученных от продажи земли, и тут же ощутил, что его совесть успокоилась. Он вернулся к разделке свиной туши, оставив кровавый отпечаток на плече Софии.

А София сказала себе: «Он что-то задумал. Я могу положиться на него на некоторое время, но ненадолго. Все остальное будет зависеть только от меня. Я должна что-то придумать…»

София огляделась по сторонам, понимая, что в первую очередь ей нужно произвести ревизию ресурсов, имеющихся в ее распоряжении, но была настолько ошеломлена и подавлена, что не знала, с чего начать. Как и Анри, она понимала, что земля – это богатство, хотя и в столь обобщенном смысле. Ей было прекрасно известно, что в основе состояния Графтонов лежала земля, пожалованная ее предкам Вильгельмом Завоевателем, что почти все крупные состояния в Англии были «земельными», но она никогда не давала себе труда задуматься о связи между этими понятиями. О сельском же хозяйстве она имела самое смутное представление, почерпнутое главным образом из своего недолгого пребывания в Сассексе, и даже оно заключалось в том, что она ездила по проселочным дорогам или глядела поверх зеленых изгородей на фермеров, работающих на полях или пасущих овец. Вспомнила она и садовника с его рассказом о том, как надо выращивать розовые розы, но в нынешней ситуации это вряд ли пригодится.

Опустившись на стул, который она подтащила к двери, София вновь обхватила голову руками. Они с величайшим трудом пережили путешествие по этой глухомани летом и едва не умерли от голода, прежде чем добрались до фактории Карадоков. И как же они переживут зиму, не имея ни крыши над головой, ни еды? Раньше ее неизменно поддерживала мысль о том, что их ждет работающая плантация и добротный дом. Но реальность оказалась куда суровее. Вместо дома с молочной фермой, поварихи, птичьего двора, цветущего огорода, как в Сассексе, в наличии имелись лишь полуразрушенная хижина, старая рабыня и мертвая дикая свинья. И она понятия не имела, что делать дальше.

Но если она не хочет умереть, как бедная Лавиния, то должна что-то придумать.

Чем больше людей останется рядом с ней, тем легче им будет выжить. Однако если двое здоровых мужчин – Анри и Тьерри – уедут, то и остальные могут последовать их примеру в любое время. Она уже слышала, как Мешак жалеет о том, что не подался во Флориду, когда у него была такая возможность; там бы он был в большей безопасности. Он тоже может попросту исчезнуть. Он боится милиции и патрулей охотников на рабов. Нотт был согласен с ним, а значит, тоже может уйти, и если это случится, то Саския, Венера и Сет, скорее всего, уйдут вместе с ним. Руфус беспокоился о том, как бы его с мальчиками вновь не схватили; ничто не помешает им направиться дальше, в Кентукки. Она напряженно размышляла. Их удерживало лишь ее обещание дать им землю. Быть может, если они и впрямь начнут размечать границы своих участков; если она выпишет им дарственные, подтверждающие их право собственности; если она даст им столько земли, сколько они захотят; если они немедленно начнут строить хижины – то перспектива пустить здесь корни может заставить их остаться. А если сюда нагрянет милиция или охотники за рабами? Что ж, в таком случае они поклянутся, будто принадлежат Анри. Кроме того, все они вооружены. Если придется, она тоже будет стрелять.

Карадоки очень недурно устроились и обжились на своей плантации. Если сильные мужчины останутся, то не исключено, что им удастся повторить то же самое и здесь. Кейтлин с Гидеоном откроют свою факторию на излучине реки, так что они окажутся не в такой уж и глуши.

Итак, что следует предпринять в первую очередь? Пожалуй, нужно подождать до весны, чтобы посеять зерно и табак, посадить овощи. Об этом она поговорит с Кейтлин и Гидеоном. Недостроенную хижину необходимо превратить в пригодное для жизни жилище. Отец Кейтлин знает, как надо строить домá, Гидеон тоже. Амбар, если его починить, вполне сгодится для скота. У них было имущество, привезенное на плоту, коровы, мул, три лошади и несколько кур, подаренных ей Кейтлин. София уже начала планировать и прикидывать.

А Зейдия тем временем смотрела на белых. Что бы они ни кричали, о чем бы ни плакали, на что бы ни жаловались, что бы ни заставляло эту белую женщину разговаривать саму с собой – Зейдию все это ничуть не волновало до тех пор, пока не касалось ее самой. Лишь бы только никто не попытался продать ее снова. А если кто-нибудь попробует, она наложит на него проклятие, это у нее здорово получается. С другой стороны, она может оказаться им полезной. Она хотела остаться, а не тащить свои старые кости в другое место. С трудом переставляя ноги, она подошла к белой женщине.

– Вы, белые, уходите отсюда? – с надеждой осведомилась она.

– Нет, мы остаемся, – ответила белая женщина. – Мы будем жить здесь.

Зейдия молча восприняла услышанное. Новости были не самые лучшие. Но у них была свиная туша, которую только что закончили разделывать двое мужчин, и с нею надо было что-то делать. Из свиньи могли получиться окорока. Зейдия облизнулась. Давненько она не пробовала мяса. Ее постоянно мучил голод, и она умела коптить окорока. При мысли об окороке рот ее наполнился слюной.

– У вас есть дикая свинья, а вон там – коптильня, пусть и неважная. – Она указала на груду камней, над которой возвышалось нечто вроде дымовой трубы. Белая женщина, которая невидящим взором уставилась на дикую свиноматку и двоих мужчин, выглядела так, словно спала наяву.

Зейдия мельком подумала, известно ли этим белым о том, как надо коптить окорока или еще что-нибудь полезное, если на то пошло. Потому что если они намерены запастись окороком, то лучше это сделать до того, как мясо протухнет на жаре. Она с удовольствием посмотрела бы, как белые станут есть протухшее мясо, кишащее червями. Но будет мудрее, если она расскажет им, как надо готовить окорок, потому что она любила ветчину и надеялась, что они угостят и ее. Зубов, чтобы жевать, у нее больше не было, но это не имело значения, если приготовить окорок правильно. В конце концов, она просто может пососать полоску мяса.

– Я умею делать окорока. Там есть гикори, орехи, – заискивающе произнесла Зейдия и показала на горы. – И кислое дерево, оно тоже годится, – добавила она, подумав о том, что не помешает войти в доверие к новой хозяйке. К тому же ей очень хотелось попробовать ветчины хотя бы еще разок перед смертью.

– Приготовить окорок?

– Внутри есть соль, – продолжала Зейдия. – Я собрала ее на соляном лизунце вон там. Могу приготовить рассол, чтобы засолить в нем мясо, и побыстрее. Сейчас жарко, и черви в нем заведутся с такой быстротой, что вы и глазом моргнуть не успеете. Давайте замочим его в рассоле. А потом его нужно натереть древесной золой. Завернуть в чистую холстину, если у вас она есть. Выдержать семь дней. Потом коптить. Вон там, в коптильне. Деревьев гикори здесь полно. Дым от них лучше всего подходит для копчения.

– И сколько на это нужно времени?

Наконец-то белая женщина начала проявлять интерес.

– Надо оставить его ненадолго. Несколько месяцев. Почти до конца зимы, но не совсем.

Женщина тупо смотрела на Зейдию.

– Зима…

– Разве что вы вообще не собираетесь есть до лета. – Зейдия начала терять терпение.

А потом, к удивлению Зейдии, женщина встала на ноги, словно пробуждаясь ото сна. Она покрутила головой, глядя на то, что находилось прямо перед нею, вместо того чтобы отсутствующим взором уставиться куда-то вдаль. Выпрямившись во весь рост, она принялась раздавать указания своим людям, словно привыкла повелевать ими.

София же прикидывала, сколько ртов им придется кормить и, самое главное, чем.

– Свинью надо пустить на окорока, Анри. Я останусь здесь и займусь этим с Зейдией. Она говорит, что знает, как это делается. И грудинку я тоже приготовлю. Кейтлин говорила мне, что свиней надо резать только в прохладную погоду. В противном случае мухи откладывают личинки в мясе, поэтому мы не можем ждать. Здесь есть соль и древесная зола. Зейдия, набери золы из очага. Я разведу костер и вскипячу рассол. Большой котел у нас есть. Пока он будет охлаждаться, ты, Анри, принеси мне ветки дерева гикори. Тьерри, поезжайте обратно и попросите Кейтлин дать мне мешковины, чтобы завернуть в нее мясо, пока оно замачивается в рассоле. А потом мы подвесим его в коптильне.

– Будет исполнено, мой генерал! – пробормотал Тьерри.

– Анри, тебе придется разведать самый удобный подъем сюда от причала Гидеона, чтобы сразу после того, как плоты причалят к берегу, мужчины смогли пригнать фургоны.

«У нас есть коровы, – подумала София, – и куры, а у Кейтлин с Гидеоном есть кукурузная мука и сушеные овощи, но хватит ли этого, чтобы продержаться до лета, когда наступит пора сбора урожая?»

София вновь окинула взглядом убогий огородик, худосочных кур и содрогнулась. Меж яблочных деревьев затрепетал призрак Лавинии. «Уходи», – мысленно попросила его София и вспомнила, как говорила Гидеону, что в привидений она не верит.

Неделей позже вверх по склону, переваливаясь на ухабах, поднялись крытые повозки. В воздухе уже ощущалось первое дыхание осени. Зейдия развела огонь в коптильне и теперь выжидала, когда жар станет достаточно устойчивым, чтобы можно было подвесить засоленное мясо. Засучив рукава, за работу с лихорадочной спешкой взялись все, даже Тьерри. Мистер Баркер оставил после себя кое-какие английские инструменты. «Что ж, по крайней мере, хотя бы часть папиных денег не пропала даром», – подумала София. Вооружившись ими и теми орудиями, которые София прихватила у Томаса, мужчины принялись валить деревья и обрубать с бревен сучья. Сет, Нотт и Мешак обтесывали их, чтобы построить амбар и новые хижины. Гидеон и отец Кейтлин знали толк в строительстве домов и потому вырубали в бревнах пазы и скрепляли их воедино. Отец Кейтлин показал Тоби, Джеку и Кулли, как вырезать и обтесывать дранку из расколотых досок кедра. У мальчишек моментально образовались на ладонях мозоли, и они хотели было бросить это занятие, но отец Кейтлин пообещал надрать им уши, если они хотя бы еще раз заикнутся об этом. Малинде велели носить воду из ручья и смешивать глину со щепками и маленькими веточками, дабы потом замазывать ею щели между бревнами. Все работали от рассвета до заката, пока не становилось слишком темно, чтобы можно было разглядеть что-либо.

София, стремясь удержать при себе Сета, Нотта и Мешака и надеясь, что они и дальше будут трудиться на плантации, велела им разметить свои участки, чтобы она могла выписать им дарственные. Они прекрасно понимали, что Анри подобные вещи ничуть не интересуют и что он предоставил заниматься этим Софии. Сет, Нотт и Мешак, не теряя времени, приступили к размежеванию своих участков для разбивки усадеб у реки, до сих пор с трудом веря в то, что у них появятся собственные фермы и хижины.

– Если кто-нибудь явится сюда и скажет, что это не мое и что я опять должен стать рабом, то я убью его, – заявил Мешак.

– Аминь, – заключил Сет, забивая разграничительные колышки в землю. – Аминь.

– Пожалуй, я прихвачу себе еще немножко, – ухмыльнулся Нотт и перенес свои колышки подальше, насколько у него хватило смелости.

Руфус выбрал себе участок чуть в стороне ото всех, в дальнем конце долины, расположенном к югу, у подножия горы Лягушонок, рассудив, что чем дальше он окажется от мисс Графтон, теперь миссис де Марешаль, то тем меньше вероятность, что она будет возражать против того, что он захватил так много земли. Он думал о своих мальчиках, о том, что он оставит им после себя и с чем они войдут в жизнь, и потому застолбил участок, площадь которого заметно превышала размеры тех, что выбрали себе Сет, Нотт и Мешак. Впрочем, последние лишь выразительно присвистнули при виде подобной наглости.

– Но он же белый, – с презрением бросил Сет, – и потому может брать себе столько, сколько захочет.

Руфус услышал его слова и внезапно испугался, подумав, что жадность может погубить все его стремления обеспечить мальчикам достойную жизнь. Ему отчаянно хотелось обзавестись своей землей, но София была хозяйкой плантации, и, хотя она и сказала, что они могут взять себе столько земли, сколько захотят, он все еще оставался в ее власти. Руфус не доверял благородным господам, ведь ничто не мешало ей передумать и отобрать все обратно. София пообещала выписать для них настоящие дарственные грамоты на землю после того, как они покажут ей свои участки и вместе с нею обойдут их. А потом она составит карту, на которой эти границы будут отмечены. И даже если она не станет возражать против размеров его участка, этому вполне может воспротивиться Анри. Руфус долго раздумывал над этим. Он мог разметить и меньший участок – он помнил все раздоры по поводу земли с братом Молли и до сих пор не зализал полученные тогда раны. Но на нижних склонах горы Лягушонок бил ручей, вода в котором имела привкус железа. Он был уверен, что в том месте найдутся залежи железной руды. А он был кузнецом. И ему очень хотелось присвоить себе весь склон.

Днем, обтесывая бревна, Руфус боролся в душе со своими желаниями, взвешивая вероятный риск и допуская, что София, возможно, откажет ему. По ночам же он лежал без сна, терзаясь мыслью о том, что такой отличный кусок земли может достаться ему, а может и уплыть из рук.

В конце концов Руфус решил, что скромность – лучшая тактика при общении с благородными господами. Он отправился к Софии, которая голыми руками месила глину для замазки щелей. Руфус пояснил ей, что разметил свой участок и готов отвести туда Софию хоть сейчас, если у нее найдется минутка свободного времени. Признаться, он боится, что мог присвоить себе слишком много, и сожалеет, если поддался жадности, но ему приходится думать только о своих мальчиках… При этом он так яростно и подобострастно теребил свой чуб, что едва не выдрал его с корнем.

София выпрямилась, оторвавшись от своего занятия, усталая и перепачканная глиной. Она ничуть не походила на хозяйку плантации, но заверила его, что он волен взять столько земли, сколько сумеет обработать, потому что земля была единственным, чем она могла расплатиться с ним и мальчиками за то, что они останутся и будут работать на нее. Откровенно говоря, Софию совершенно не интересовало, сколько отмерил себе Руфус. Земли по-прежнему было слишком много, чтобы обработать ее всю. Его задача – вбить колышки по меже своего участка, а уж она выпишет ему дарственную, на которой будет обозначена его земля. Руфус с облегчением вздохнул и рассыпался перед нею в благодарностях. В тот же вечер он передвинул колышки еще дальше по склону Лягушонка, намного выше ручья с железной водой.

Анри, правда, вовсе не горел желанием расставаться с такими большими земельными наделами, но София заявила ему, что чем раньше все обзаведутся собственными участками, тем будет лучше. Это удержит их на месте и не даст уйти. Воспользовавшись документами из сундучка Томаса в качестве образца, она выписала дарственные грамоты на земельные наделы, приложив к каждой примерный план участка. Это означало, что бывшим рабам отныне требуются и фамилии. София спросила у них, не хотят ли они обзавестись королевскими, как Сет и Венера, и после недолгой дискуссии Нотт и Саския, решившие жить вместе, согласились на фамилию Стюарт, а Мешак выбрал себе фамилию Тюдор. Итак, Анри и София подписали дарственные грамоты на землю Мешаку Тюдору, Венере и Сету Ганновер, а также Саскии и Нотту Стюарт.

Принимая свою грамоту, Мешак широко улыбнулся.

Венера и Сет с гордостью взяли в руки свои документы, и Венера тут же заговорила о постройке хижины.

– Что ж, думаю, мы с тобой все равно что женаты, Саския, – сказал Нотт. – Что скажешь? По-твоему, Саския Стюарт – нормально звучит? Лично мне, например, нравится.

– Хм, посмотрим, – отозвалась Саския, поправляя волосы. – Гляди, не потеряй бумагу.

Дарственную грамоту, подписанную Анри и Софией де Марешаль и запечатанную оттиском перстня Анри на свечном воске, Руфус держал в руках с таким благоговением, словно ему вручили ключи от рая. Невероятно, но земля, ручей и все прочее отныне принадлежали ему взамен на обязательство отработать некоторое количество дней в году на полях де Марешалей.

После того как София закончила составлять дарственные, Анри, прежде чем подписывать их, сообщил, сколько именно дней и в каком месяце они должны будут отработать. Вести переговоры с Анри оказалось куда труднее, чем с Софией, но в конце концов Руфус был согласен на любые условия, лишь бы обзавестись собственным участком. Он не верил своему счастью. До сих пор ему не особенно везло в жизни, а теперь он стал владельцем фермы, которая была больше той, что некогда принадлежала ему и Молли в Саффолке. После этого он при первой же возможности отправлялся на свой край долины и мерил его шагами, прикидывая, где будет стоять дом, а где лучше разместить сарай. Он обещал Молли фруктовый сад… По ночам ему снилась собственная усадьба, в которой, не исключено, появится и кузница, как у его отца.

Они отчаянно нуждались в том, чтобы обеспечить себе крышу над головой до наступления зимы, и новые землевладельцы торопились начать строительство на собственных участках, но Анри и Гидеон предложили, чтобы они вместе сооружали друг для друга дома по очереди. Только отец Кейтлин и Гидеон имели необходимый в этом деле опыт. Анри сложил соломинки в шляпу и вручил ее Малинде, а Мешак, Руфус, Нотт и Сет стали тянуть жребий, чтобы определить, кто получит дом первым. Победителем вышел Руфус. За ним шел Мешак, потом Сет, а потом Нотт. София вытянула самую короткую соломинку, из чего следовало, что чинить «Лесную чащу» предстояло в последнюю очередь.

С утра до вечера раздавались стук топоров и треск падающих деревьев. Они вытесали длинные перекладины, чтобы оградить ими загон для скота вокруг полуразрушенного амбара. Затем наступил черед досок, и отец Кейтлин лишь сокрушенно качал головой, поскольку времени для того, чтобы высушить их, у них не было, но амбар удалось починить довольно быстро, так что обрушение ему теперь не грозило. София, Кейтлин, Венера, Саския и Зейдия помогали обрубать ветки с поваленных стволов, а когда бревна с вырубленными пазами соединялись одно с другим, смешивали глину с веточками и мелкими камешками, замазывая ею щели между ними. От влажного раствора руки у женщин покраснели, а кожа саднила. Кейтлин и София раздались в талии и приличия ради носили фартуки поверх корсажей, которые уже не застегивались. Собственная округлость вызывала у Кейтлин нервический смех.

Октябрь сменился ноябрем. Они продолжали валить деревья, и на участках, выбранных для себя Руфусом, Ноттом, Сетом и Мешаком, одна за другой вставали хижины на две комнаты. В каждой был большой, обложенный камнем очаг, дымовая труба и крыша, крытая дранкой и скрепленная сосновой смолой. Последними были подведены под крышу четыре недостроенные комнаты первого дома. Ладони мальчишек загрубели от натертых мозолей и были полны заноз, ведь им пришлось заготовить очень много дранки, которую прибивали деревянными колышками, поскольку гвоздей у них не было.

Новые хижины в долине стояли пустыми. Чтобы сэкономить дрова и скудные съестные припасы, они продолжали жить в тесноте «Лесной чащи», ожидая прихода весны.

Софии казалось, что призрак Лавинии витает вокруг нее. «Уходи!» – твердила она ему и продолжала работать с мрачной решимостью.

Долина пестрела разноцветьем красок опадающих листьев на фоне ярко-голубого неба, но они замечали лишь то, что каждое новое утро было холоднее и темнее предыдущего. А еще их постоянно мучил голод. Гидеон показал на склон горы над плоским камнем, выточенным в форме человеческого профиля, и сказал, что там, в пещерах, зимуют медведи. Однажды Тьерри подстрелил молодого самца, карабкающегося в одну из них. Медвежьего мяса хватило на несколько дней, а женщины втирали медвежий жир в свои натруженные руки. Тьерри предпочитал охоту строительству, к которому относился как к черной, крестьянской работе, и уходил все дальше и дальше в долину в поисках пропитания. Гидеон показал ему, как ставить силки на кроликов и голубей, потому что крупная дичь исчезла.

В сумерках, когда продолжать суматошное строительство становилось невозможно, Кейтлин уводила женщин и Малинду собирать съедобные каштаны, виноград и спелую хурму, оранжевые плоды которой были едва видны в сгущающейся темноте. Подобные походы становились все непродолжительнее, поскольку холод и темнота наступали стремительно. Из хурмы они делали пудинг, а виноград варили с сорго, а потом консервировали. Коптящиеся окорока они рассчитывали приберечь для самых голодных дней января и февраля, когда, как предупредил их Гидеон, есть будет почти нечего.

Когда детям дозволялось отложить в сторону инструменты и дранку, им приходилось собирать дрова для очага. Они жаловались на боль и ссадины, голод и холод, и по ночам, сидя у огня, Саския доставала иголку из корзинки со швейными принадлежностями и вытаскивала занозы из их ладоней. Нотт и Сет щеголяли в сапогах надсмотрщика, а босоногий Мешак умудрился скроить для себя и троих мальчишек некое подобие обуви из кусков коры и оленьих кишок. Затем он соорудил нечто подобное и для Руфуса, чья обувь состояла из дырявых подошв, привязанных к ступням.

Теперь, когда хижины были построены, София распределила между ними захваченные у Томаса трофеи, чтобы в каждом домовладении было хотя бы немного утвари: по нескольку кастрюль и сковородок, оловянных либо фарфоровых тарелок. Заварочный чайник она оставила себе.

Кейтлин настояла на том, чтобы Гидеон принес ей сушеных овощей, фруктов и кукурузную муку, из которых она варила рагу с теми редкими бéлками, что удавалось подстрелить Тьерри, но с таким количеством голодных ртов рагу выходило очень уж жидким. А потом мяса не стало вовсе, потому что Тьерри свалился с очередным приступом лихорадки. Он лежал, сотрясаемый сильной дрожью, у очага, завернувшись в старый плащ Анри, и целые две недели не ходил на охоту. К тому времени как он оправился настолько, что смог подняться на ноги, дичь исчезла.

Наступило Рождество, и обильный снегопад загнал их под крышу. Запас свечей иссяк, и теперь комната освещалась лишь сосновыми лучинами, которые стреляли искрами, да пламенем костра. Они старались не выходить за пределы круга света. Отец Кейтлин достал свою скрипку, и они с Кейтлин пели дуэтом «Возрадуйтесь, пастыри» и «Вести ангельской внемли». София последовала их примеру, затянув мелодию «Держу в руке я кабанью голову, украшенную лавром и розмарином», которую ее отец пел в Оксфорде, а Руфус с мальчиками попытались припомнить слова «Рождественского гимна вишневого дерева». Анри пребывал в унынии, вспоминая обильные рождественские ужины после вечерней мессы.

Они были настолько голодны, что решили отведать на Рождество копченой свинины еще до того, как окорок был готов. Он оказался жестким, имел странный привкус, и после него их стошнило. К концу января они доели последние запасы кукурузной и каштановой муки вместе с виноградом в сорго. Они забили и разделали самую старую лошадь, но в ней остались лишь кожа да кости. Саския сварила из них суп, но вкус он имел отвратительный.

К ним вновь пришел голод.

Глава двадцать вторая

Голодная зима

Февраль 1756 года

Съестные припасы иссякли окончательно, и тогда наступили настоящие холода, которые пробирали их до костей, поскольку они исхудали до крайности. Дрова приходилось рубить постоянно, что отнимало у них последние крохи сил. У Кейтлин еды тоже не осталось. Гидеон привык к голодным зимам, но не оставлял попыток раздобыть какой-нибудь мелкой дичины, и время от времени ему удавалось наловить рыбы для беременной жены. Кейтлин не позволила ему оставить ее одну и подняться вверх по реке к ее дядьям за съестными припасами. Небо стало серым, начались снегопады, время от времени ударяли морозы, потом случалась оттепель и вновь шел снег.

Когда же он прекратился и зимний пейзаж осветили лучи тусклого солнца, Тьерри взял короткоствольное ружье с раструбом и поднялся верхом по склону горы до ее плоской вершины, где осенью ему удалось подстрелить свиноматку. Если бы здесь прошли звери, то они оставили бы следы на снегу. Он сгорбился, холод пробирал его до костей, до самых дальних уголков души, а постоянный голод доводил до безумия. Тьерри сильно ослабел, а внезапные приступы лихорадки, которые периодически случались с ним, отзывались тянущей болью в суставах. Он всем сердцем ненавидел эту проклятую глушь и понимал, что даже столь жалкое существование не продлится долго, если он не найдет какую-либо дичь, которую можно подстрелить и съесть. Он отправился на охоту в надежде обнаружить несколько белок, дикую индейку или опоссума, словом, кого угодно, но, как уже случалось много раз, не нашел ничего: вся дичь исчезла бесследно. И сейчас он медленно ехал к плоской скале, все-таки надеясь, что там окажется еще одна дикая свинья. Но когда он поднялся на вершину, никакой свиньи там не было; со всех сторон простирался унылый зимний пейзаж, бесконечная череда гор, покрытых черными голыми деревьями и тянущихся на восток, на сколько хватало глаз. Его вдруг охватило непреодолимое желание пустить коня вскачь и нахлестывать его, пока он не уберется отсюда. Вот только мчаться ему было некуда.

Отпустив поводья и позволив некормленому коню самому выбирать дорогу, Тьерри стал бездумно спускаться в соседнюю к востоку долину, пока лошадь под ним не начала спотыкаться на каждом шагу. Тьерри спешился и пошел рядом, ведя коня в поводу. Он слишком устал, чтобы думать о том, куда он направляется и зачем. Его подгонял инстинкт, требовавший уйти отсюда как можно дальше. Дичи не было. Он будет идти, пока хватит сил, а потом ляжет и закроет глаза.

Спустившись в соседнюю долину, он дошел до небольшой рощицы, через которую протекал не до конца замерзший ручей, и тут его лошадь отказалась идти дальше. Полдень едва миновал, но солнце уже клонилось к горизонту, и задул резкий, порывистый ветер. Тьерри привязал лошадь, чтобы дать ей напиться, и присел на корточки, опершись спиной о каштан. Пожалуй, ему не следовало брать с собой мушкетон, поскольку это было их самое пристрелянное оружие. Оно могло пригодиться остальным. Если только они все не умрут раньше, чем вернется дичь. Глаза у него начали закрываться. Ему было холодно, а когда наступит ночь, станет еще холоднее. Он надеялся заснуть, чтобы уже никогда не проснуться. Дикие звери или стервятники обнаружат его вместе с конем. У него не осталось сил сопротивляться судьбе. Он завидовал своему брату. Франсуа повезло: он умер, не испытывая мук страшного, неутолимого голода.

Глаза у него закрылись, и вдруг он расслышал далекий шуршащий звук, похожий на шепот или шорох сухих листьев. Звук то становился громче, то затихал. Он был ритмичным, как шум моря, и неожиданно умиротворяющим. А ведь на много миль вокруг не было никакого моря; он больше никогда не увидит его – так же, как и Францию. В бреду ему показалось, будто он слышит поступь самой Смерти. Пожалуй, нужно помолиться перед тем, как он умрет. Его нельзя было назвать верующим, но ведь он оставался французом и католиком.

Тьерри увидел лицо матери, склонившейся над ним: вот она учит его пользоваться четками, которые заказал для сына кардинал, – маленькие, как раз для детской руки. Пять их декад обозначали маленькие коралловые бусины, разделенные позолоченными бусинами побольше, с золотым филигранным крестом. Там, где сходились лучи креста, под хрустальным камешком на слоновой кости был вырезан крошечный образ распятого Христа. Три года спустя ему пришлось отдать их Франсуа, после того как отец подарил ему новые четки, из янтаря с серебром, какие должны быть у большого мальчика, как сказал ему кардинал, но былого очарования от крошечной картины под хрустальным камешком он уже не испытывал.

И теперь, когда он, запинаясь, начал читать «Аве Мария», с трудом припоминая слова, перед его мысленным взором встали именно те самые, первые, четки с картинкой под горным хрусталиком. Подул ветер, и шум усилился, стал громче.

– Радуйся, Мария, благодати полная, – продолжал Тьерри, возвысив голос, потому что шум раздражал его. Лошадь заржала. – Господь с тобою… – Он попытался заткнуть уши. Что бы это ни было, его уже ничего не волновало. – Славься, Царица, матерь милосердия; жизнь, отрада наша и надежда, славься. К тебе…

Лошадь заржала снова и рванула поводья с такой силой, какой Тьерри даже не ожидал от нее, и слова окончательно вылетели у него из головы. Он с трудом поднялся на ноги, прервав молитву на середине. Отвязав лошадь, он принялся снимать уздечку. Может, это был страх, оттого что она почуяла кугуара. Он предоставит лошади шанс, пусть бредет куда глаза глядят, пока не свалится или пока ее не задерет кугуар. Ему было уже все равно. В ушах у него вновь зазвучал морской прибой.

Не успел он толком отвязать уздечку, как лошадь рванулась и понеслась в ту сторону, откуда исходил шум. Поскольку уздечка была снята лишь наполовину, лошадь поволокла Тьерри за собой. Вломившись в лес, она тряхнула головой, освобождаясь, и оставила Тьерри с уздечкой в руках. Он несколько раз моргнул, прогоняя пелену с глаз. Дьявол, должно быть, решил окончательно добить его галлюцинациями.

Перед ним, словно в неудачной, грубой шутке, раскинулась огромная просека. Когда-то она являла собой кукурузное поле, но сейчас на ветру шуршали лишь мертвые кукурузные стебли, похожие на высохшие призраки. Почти еда. Она дразнила и манила его. Быть может, именно так и выглядит ад. Протянув руку, он сломал один из стеблей и принялся разглядывать его. Ветер шевелил высохшую метелку. Пальцы его, хотя и потерявшие чувствительность от холода, нащупали что-то твердое. Это оказался толстый кукурузный початок. Тьерри тупо уставился на него, спрашивая себя, а не найдется ли на поле еще один. Он сломал второй стебель, а за ним и третий. У каждого обнаружилась сухая метелка. И кукурузный початок. Он крепко зажмурился, чтобы прогнать видение, ему хотелось вернуться к успокаивающему образу матери, подсвеченному теплым блеском огня в очаге… Но когда Тьерри открыл глаза, то оказалось, что он по-прежнему сжимает высохший стебель кукурузы и его руку оттягивает приятная тяжесть початка.

Оглядевшись по сторонам, Тьерри сделал шаг вперед, потом еще один и принялся жадно ломать стебли. Повсюду, куда ни глянь, виднелись высохшие кукурузные початки. В конце концов он сообразил, что урожай так и остался неубранным. Поле протянулось далеко вперед, высохшие стебли шуршали и раскачивались под ветром, и Тьерри понял, что именно этот шорох он и принял за морской прибой. Он переходил от одного стебля к другому и везде обнаруживал твердые початки. Его окружало целое море кукурузы.

Позади него лошадь с шумом набросилась на початки. Тьерри позволил ей съесть несколько штук, потом оттащил в сторону, чтобы у нее не начались колики, оттого что голодный желудок наполнился слишком быстро. Он едва сдерживался, чтобы самому не вонзить зубы в сухой початок, но, даже пребывая в тисках сосущего и неутолимого голода, он отдавал себе отчет в том, что сначала его нужно замочить и приготовить и только потом можно будет съесть. Он выламывал один початок за другим, распихивая их по карманам и за пазуху, чтобы увезти с собой, после чего взобрался на коня. Завтра они придут сюда с повозками и соберут весь урожай.

Он направил упирающегося коня в ту сторону, откуда они приехали. Обернувшись, он окинул последним потрясенным взглядом поле, чтобы убедиться, что оно никуда не исчезло; нет, он не выдумал его, да и сухие початки, царапающие ему кожу и сложенные за пазухой, отчего рубашка у него раздулась и он с трудом поднялся в седло, были вполне реальными.

И вдруг он замер. На дальнем конце поля ему почудилось какое-то движение – он разглядел чей-то темный силуэт на фоне снега. В нем мгновенно проснулся охотничий инстинкт. Кто это: индейцы или кугуар? Если так, ему придется спешиться и стрелять, поскольку усталая лошадь не сможет ускакать ни от кугуара, ни даже от индейцев. Но, вслепую нашаривая мушкетон, Тьерри заметил, что силуэт не идет по полю к нему, а медленно движется в другую сторону. За одним темным силуэтом показались другие. Он прищурился. Дикие кабаны! Они ели кукурузу! Приоткрыв от удивления рот, он застыл на месте, ошеломленный увиденным, слишком усталый, замерзший, истерзанный муками голода и потрясенный неожиданной находкой, чтобы поверить в то, будто свиньи были столь же реальны, как и кукуруза у него за пазухой. Он настолько ослаб, что не смог бы застрелить свинью и привезти обратно в поселение, но завтра или послезавтра они с Анри непременно вернутся сюда вместе с повозкой.

Они были спасены.

Тьерри закричал, а потом истерически захохотал во весь голос.

– Sanglier![19] – выкрикивал он сквозь слезы. – Кукуруза! Еда! Еда! О Господи, еда! – По лицу его ручьем текли слезы. Эмоции захлестнули его, и, не в силах более стоять, он повалился на колени. – Но как? – Он вдруг сообразил, что ему явилось чудо и явил его Бог, в которого он не верил. Он шептал молитву по четкам, и Дева Мария услышала его и ниспослала ему свинью и кукурузу. Милосердие, причем столь внезапное и неожиданное! – Святая Матерь Божья, непорочная Дева… Царица Небесная. Спасительница милосердная, – плакал он. А затем, запрокинув лицо к небу, дико выкрикнул: – Аве Мария! Аве Мария!

– Аве Мария, – ответило ему горное эхо. – Аве… ве… ве… рия… рия… рия… – И замерло вдали.

Наконец Тьерри нашел в себе силы подняться на ноги. Сев на лошадь, он медленно направил ее вверх по склону, предоставив самой выбирать усталый ритм движения. На вершине он развернул коня и оглянулся на кукурузное поле. Ему не хотелось расставаться с ним, пусть даже только до завтрашнего дня. Затем он устремил взгляд на запад, где горизонт уже не был серым, а искрился великолепными лучами заката – красными, золотистыми, розовыми и оранжевыми, ослепительно яркими, какими часто бывают зимние заходы солнца. И перед его глазами на мгновение предстал образ Девы Марии, окутанной языками закатного пламени. Вот она подняла руку в благословении и растаяла.

Тьерри протер глаза. Неужели ему действительно явилась Богородица? Он уже не сомневался в том, что это она привела его на кукурузное поле. Он смотрел, как яркие краски зимнего заката меркнут в сгущающихся сумерках. Перекрестившись, он принес торжественный обет. Когда-нибудь он вернется сюда, в долину с кукурузным полем и дикими кабанами, и приведет с собой священника, прихватив какую-нибудь святую реликвию или что-либо ценное. Он выстроит часовню в честь Девы Марии в благодарность за их чудесное спасение. И посвятит этой цели всю оставшуюся жизнь.

Глава двадцать третья

Роды

Март 1756 года

Три дня тому Гидеон привез немного семян кукурузы, тыквы, патиссонов и бобов для весеннего сева. Он стыдился того, что ему и другим мужчинам приходится выполнять женскую работу, но посев нельзя было доверить женщинам, поскольку они не имели ни малейшего представления о том, как это делается, что в полной мере относилось к Софии, Саскии и Венере. Кейтлин знала, но, пребывая на последнем месяце беременности, была слишком неуклюжа, чтобы ходить по полям и заниматься посевом.

Фактория «Ванн Стейшн» вместе с причалом располагалась на излучине реки между Лягушачьей горой и горой Лягушонок. Хижина, которую выстроил здесь Гидеон, уступала размерами «Лесной чаще», но была при этом благоустроенной и очень уютной. Все щели были плотно зашпаклеваны глиной с веточками, а стеганые лоскутные одеяла, зеркало, поднос с ивами и горшки со сковородками Кейтлин оживляли ее убранство. У Кейтлин все было готово для появления ребенка, и Гидеон в нужное время должен был привезти ее в «Лесную чащу».

Кейтлин и София нервничали и гадали, у кого из них ребенок родится первым, но, увидев однажды, как Кейтлин с Гидеоном медленно идут по фруктовому саду и как подруга опирается на руку мужа, София получила свой ответ. Разве что, подумала она, ее малыш родится в то же самое время, чтобы составить компанию ребенку Кейтлин. День выдался солнечным, яблони выбросили первые крошечные лепестки цветов, и Кейтлин то и дело останавливалась, чтобы полюбоваться ими.

«Она как будто боится, что больше никогда не увидит их», – прошелестел у нее в голове голос призрака Лавинии.

– Ступай прочь! Твое место – в могиле! – пробормотала София, яростно топнув ногой. Она не должна позволять себе подобные мысли. Когда Ванны переступили порог, она приветствовала подругу сияющей улыбкой:

– Что ж, Кейтлин, пришло время?

Та ответила:

– Думаю, да. Правда, я не уверена, поскольку никогда еще не рожала. Но схватки должны начаться уже скоро, не так ли? Я рада видеть тебя, Софи. На меня навалилось столько дел, что кажется, я не бывала здесь целую вечность. Теперь на хозяйстве остались Венера, Джек и Тоби – на тот случай, если появится плот с поселенцами или пожалуют охотники-трапперы. Рядом с тобой я чувствую себя лучше, Софи.

София тоже была очень рада видеть подругу и немедленно принялась показывать той новшества, появившиеся после ее последнего визита. На кухне в каменную дымовую трубу была встроена печь для выпечки хлеба. Теперь во время дождя вода не попадала внутрь дома. Дыры в крыше залатали дранкой, нарубленной тремя мальчишками, а с тыльной стороны было пристроено заднее крылечко, с которого открывался вид на сад и долину с участками, которые в качестве своей собственности разметили Сет, Нотт, Мешак и Руфус. Все они в преддверии весенних посевных работ переселились в свои дома, забрав с собой домашнюю утварь, которую разделила между ними София. Стоя на крыльце, София показала их хижины Кейтлин, заметив, что поднимающийся из труб дым внушает ей успокоение. Создавалось впечатление, что вокруг раскинулась целая деревня.

Анри, Гидеон, Сет, Руфус, Нотт и Мешак уехали в поле на лошадях, чтобы решить, какие культуры и где будут посажены, а Тьерри отправился на поиски стада бизонов, которое Гидеон выследил у входа в долину. С тех пор как Тьерри обнаружил кукурузное поле, брошенное соплеменниками Гидеона, они питались почти исключительно разваренной кукурузой, кукурузными же лепешками да дикой свининой. И хотя они были чрезвычайно благодарны тому, что эта еда уберегла их от голодной смерти, им хотелось разнообразить свой рацион. Гидеон показал им склон, на котором начал пробиваться лук, и Зейдия с Малиндой принесли оттуда полную корзину зелени.

У обеих женщин наступили редкие минуты отдохновения. Кейтлин принесла с собой немного сассафрасового[20] чая, а София по такому случаю достала из корзины под кроватью фарфоровые чашки, некогда принадлежавшие Анне де Болден. Они вдвоем по-дружески расположились на скамье, пристроенной сбоку на крыльце, пригласив за компанию Малинду, которая, по своему обыкновению, молча потягивала чай. Они часто забывали о ее существовании, и девочка могла часами молча играть со своей куклой, если ей не давали никаких поручений или рядом не оказывалось Джека. Они шили детскую одежду и обсуждали, как лучше всего дать подняться дрожжевому белому хлебу, если им когда-либо повезет настолько, что у них вновь появится белая мука, или как консервировать ежевику в меде, если им случится наткнуться на пчелиный рой. Над горами начали сгущаться тучи, и они надеялись, что мужчины не окажутся застигнутыми врасплох грозой.

Кейтлин то и дело умолкала, переводя дыхание и откладывая в сторону шитье. Наконец она отправила Малинду поставить горшок на плиту, чтобы вскипятить воду для новой порции чая, и сказала:

– Софи, ты пообещаешь мне одну вещь?

– Да.

– Если я умру, ты обещаешь присмотреть за ребенком? И за Гидеоном тоже?

– Не смей говорить о смерти!

– Но ведь женщины умирают при родах. Вспомни свою мать. Или мать Малинды. А ты единственный человек на всем белом свете, которому я бы доверила своего ребенка, если меня не станет.

– Кейтлин, перестань! Все будет хорошо.

– Но если со мной что-нибудь случится, тогда… мне будет легче принять, что на все воля Божья… Я вдруг испугалась, потому что не попросила тебя об этом раньше… Я не боялась смерти, когда поняла, что беременна, я просто была счастлива. Но… теперь я могу думать лишь о том, что на всем белом свете за ребенком и Гидеоном присматривать будет некому. И потому мне страшно. И я буду бояться не так сильно, если ты скажешь «да». Прошу тебя!

– Разумеется, я сделаю так, как ты просишь, если только Гидеон позволит мне. И… ты можешь пообещать мне то же самое?

– Конечно, если Анри согласится. Ох, Софи. – И они пожали друг другу руки, словно заключая пакт жизни или смерти.

А потом Кейтлин положила руку на свой огромный живот и нервно улыбнулась.

– Хорошо. Потому что я на самом деле думаю, что у меня начинаются схватки. Еще со вчерашнего дня… такое напряженное ощущение. Сегодня утром оно стало сильнее. Но мне еще не очень больно. Венера говорит, что самое ужасное – это когда ребенок начинает выходить, и я положила под кровать нож, чтобы уменьшить боль наполовину.

– Это все вздор! Я сейчас же отправлю Малинду за Саскией.

София уже начала приподнимать собственное погрузневшее тело со скамейки, как вдруг Кейтлин вскрикнула:

– Ой! Ой! – И скривилась от боли, выгибая спину. Глаза у нее расширились, и она вцепилась в руку Софии. – На этот раз было куда сильнее! Что будет дальше, Софи? Все пройдет быстро – так, как рождаются телята? Или поросята? А что, если ребенок застрянет? Мне приходилось вытаскивать телят и поросят собственными руками, когда они не желали выходить, и разве такое не может случиться с женщинами?

– Никто из нас этого толком не знает, но ты постарайся не волноваться, Кейтлин. Женщины рожают испокон веков. Саския знает, что надо делать. Может, тебе стоит… приготовиться… Тебе полагается лежать в постели, когда это случится. – Помогая Кейтлин подняться на ноги, София постаралась, чтобы голос ее звучал уверенно и бодро, но собственное невежество относительно того, как дети появляются на свет, пугало ее до икоты. Она попыталась отогнать от себя все мысли о Лавинии. Несчастная Лавиния наверняка бы не умерла, если бы рядом с нею оказалась Саския, чтобы принять роды, и Саския обязательно будет рядом с Кейтлин. «Роды пройдут нормально», – сказала она себе.

Вот только у ее матери они не были нормальными. Как и у Лавинии тоже.

В глубине души Софии было очень страшно, но она понимала, что сейчас не время показывать свои страхи.

– Идем, посмотришь, как я подготовилась, – сказала она, помогая Кейтлин подняться на ноги. – Для тебя все готово.

Две недели тому София отгородила занавеской угол в хижине де Марешалей, чтобы они с Кейтлин могли рожать в некоем подобии уединения. При родах София присутствовала один-единственный раз – когда Венера родила Сюзанну, и теперь ей не хотелось, чтобы посторонние видели, как она страдает от унизительной боли. Анри с Тьерри передвинули кровать и убрали волосяной матрас, лежавший на перекрещивающейся раме, а вместо него Саския положила толстый соломенный тюфяк.

– Потом сожжем его. Он будет весь в крови. Оставить нельзя – к несчастью, – пояснила Саския, поправляя его. Там же, в углу, притаилась в ожидании деревянная колыбель, застеленная маленьким симпатичным лоскутным одеяльцем.

Малинда умчалась за Саскией, а София помогла Кейтлин снять бесформенное платье, туго облегающее ее вздувшийся живот, после чего укрыла стеганым одеялом и постаралась поудобнее устроить ее на соломенном тюфяке.

Кейтлин нервно хихикнула:

– Подумать только, всего лишь полдень, а я уже лежу в постели! Это же ненормально! Почитай мне псалмы, чтобы убить время, ладно? – Кейтлин приняла сидячее положение и вновь взялась за шитье. – Бездельничать совершенно не обязательно, – заявила она.

София взяла в руки молитвенник леди Бернхэм и начала читать, через каждые несколько строчек поглядывая на Кейтлин, и вскоре услышала, как та время от времени тихонько ойкает от боли.

Примчалась Саския и принялась суетиться, подготавливая все необходимое для родов, включая нож. Малинда тихонько сидела в уголке, баюкая свою куклу, и широко раскрытыми от страха глазами поглядывала на клинок. Малинда любила Кейтлин, и София понимала, что девочке, в общем-то, нечего здесь делать. В маленькой хижине просто не было такого места, где Малинда не мешала бы им и не слышала бы стонов или, хуже того, криков. Венера, например, кричала просто ужасно. София не хотела, чтобы Малинда стала свидетелем еще одних родов, а Кейтлин уже начала кривиться от боли, сказав после очередного приступа:

– Это было не так уж сильно. – Но София была уверена, что в самом скором времени все станет куда хуже.

София задумалась на мгновение, а не отправить ли ей шестилетнюю девочку к Венере на факторию. Но Малинда имела привычку удирать в одиночестве, никому не сказав, в гости к Мешаку, к которому прониклась несомненной симпатией. Она неизменно приходила обратно, живая и здоровая, и, хотя первое время София бранила ее, все, что делала девочка, свидетельствовало о том, что у нее куда больше здравого смысла, чем они ей приписывали. К тому же София отчитывала Малинду против своей воли; это представлялось ей жестоким, так что со временем она стала позволять Малинде гулять там, где ей вздумается.

София подозвала девочку к себе и взяла ее личико в свои руки.

– Малинда, тебе придется одной спуститься к фактории. Там сейчас Венера. Ты должна помочь ей с Сюзанной, а потом она угостит тебя ужином. Ты уже большая и храбрая девочка и дорогу знаешь, она идет через сад. А теперь ступай, да побыстрее, пока не стемнело. Возьми с собой куклу за компанию. – Малинда кивнула и ловко сунула куклу под мышку. – И ничего не бойся. – Девочка с серьезным видом покачала головой.

– Ты хорошая девочка, и за это я дам тебе свою шаль. – Малинда расплылась в восторженной улыбке. Ей очень нравилась индийская шаль Софии из тонкой шерсти, яркой расцветки и сложной вязки. Она замерла на месте, чрезвычайно довольная, пока София, набросив ей на плечи шаль, стала укутывать ее голову и завязывать концы под подбородком. – Вот и славно, дорогая. А теперь – бегом марш! – И Малинда вприпрыжку умчалась прочь. Софии на память пришла сказка о маленькой девочке в красной шапочке и сером волке, но сейчас приходилось рисковать.

От боли у Кейтлин все чаще перехватывало дыхание, она откладывала в сторону шитье и ойкала с каждым разом все громче и громче. К наступлению ночи она уже перестала делать вид, будто шьет.

– Боль стала немножко сильнее, – хватая воздух широко открытым ртом, призналась она. – Почитай мне псалмы, София. Мне легче, когда я слушаю тебя. Как ты думаешь, Саския, это надолго затянется?

Когда стемнело окончательно, Кейтлин уже обеими руками комкала стеганое одеяло.

– «В болезни будешь рождать…» – дрожащим голосом процитировала по памяти Кейтлин, закусила губу и затаила дыхание, ожидая, пока не минует очередной приступ боли. – Это было… не так уж плохо. – Она попыталась улыбнуться, но по глазам ее было видно, как ей тяжело. София взяла подругу за руку и принялась утешать, говоря, что ребеночек уже вот-вот появится на свет.

Наступила полночь, и Кейтлин перестала уверять, что все не так уж и плохо. А ребенок все никак не спешил появляться на свет. Всю ночь Саския и София по очереди вытирали ей лицо влажной тряпицей и держали ее за руку. Наконец разгорелось утро, затем медленно прошел день, сменившийся долгой ужасной ночью, не принесшей облегчения. Кейтлин, которая стонала и продолжала бороться, становилось все хуже и хуже. Ко второму утру под глазами у нее залегли темные круги, а на смертельно бледном лице отчетливо выделялись одни лишь веснушки. София старалась не думать о данном ею обещании присмотреть за ребенком, если Кейтлин умрет при родах.

А Кейтлин терпела адские муки, скрипя зубами и плача от боли и усталости. Софии же казалось, что роды тянутся уже целую вечность. Они с Саскией склонились над кроватью. В перерывах между схватками Саския ощупывала вздувшийся живот Кейтлин и кивала, пытаясь приободрить ее:

– Скоро все закончится. – Она повторяла эти слова чуть ли не весь день, но «все» никак не заканчивалось, а становилось лишь хуже.

Кейтлин плакала, а когда начинались очередные схватки, принималась пронзительно кричать. Огромная и неуклюжая, поскольку и сама вот-вот должна была родить, София склонилась над подругой, чтобы бережно утереть ей пот с лица влажной тряпицей.

В широко раскрытых и устремленных в никуда глазах Кейтлин застыла мольба.

– Я не могу, я больше не могу, Господи! Боже милосердный, избавь меня от мук! Я сейчас умру! – выдохнула Кейтлин, по щекам которой струились слезы. – Где Гидеон? Пожалуйста, приведи Гидеона, Софи!

– Кулли сбегает за ним, но да, ты можешь сделать это, родная, прошу тебя, ты должна. Саския говорит, что нужно потерпеть еще немножечко, – прошептала София, гладя Кейтлин по голове и расправляя влажные сбившиеся волосы. На самом же деле ей хотелось убежать куда глаза глядят из хижины, которая вот уже два дня как превратилась в пыточную камеру… Она упрекнула себя за подобные мысли, особенно если учесть, что ей вот-вот предстоит пройти через то же самое.

Зейдия суетливо расхаживала за занавеской, бормоча, что видела, как «они» не сводят глаз с Кейтлин, но она не позволит «им» пройти мимо нее.

– Прекрати! – прошипела ей София. – Кулли еще не привел мужчин? – Спина у нее разламывалась от боли, она неимоверно устала, а к ужасу от осознания того, что Кейтлин может умереть, примешивался страх, что Гидеон не успеет сказать ей последнее «прости». Она знала, что должна молиться о Кейтлин и ребенке, но разум отказывался повиноваться ей, и она лишь тупо повторяла: – Прошу тебя, Господи, прошу тебя, приведи Гидеона вовремя.

Зейдия убралась прочь, пробормотав что-то насчет того, что принесет куриных перьев. Нынешней весной дожди лили почти без перерыва, вот и сейчас прогремел гром, блеснула молния и по крыше забарабанил дождь. «По крайней мере, крыша больше не протекает», – подумала София, что в данных обстоятельствах было хотя бы слабым, но утешением.

Саския, сходившая с ума всякий раз, стоило Кулли отлучиться куда-нибудь, не находила себе места, беспокоясь о том, что сын отправился неведомо куда в такую грозу, да еще и в одиночку. Он взял старую рабочую лошадь, но долина была большой протяженности, так что мужчины могли оказаться где угодно и Кулли будет нелегко отыскать их.

На вторую ночь она задремала на мгновение. София подошла к ведру с водой, которое принесла Зейдия, налила немного в таз и принялась выжимать тряпицу, чтобы вытереть лоб Кейтлин, после чего быстро плеснула себе водой в лицо, пока Саския, отпустив запястья Кейтлин, сполоснула руки и протерла глаза. За эти два дня обе наспех перекусили крошками холодной кукурузной лепешки да вздремнули на ходу, поэтому сейчас буквально валились с ног от усталости.

За занавеску, ковыляя, вошла Зейдия и принесла чай из сумаха. Саския и София с благодарностью приняли его, после чего, пользуясь представившейся возможностью, на мгновение смежили веки. Обе заснули, уронив головы на руки. Проснувшись, они увидели, как Зейдия склонилась над Кейтлин, поднося ей ко рту чашку, а потом дрожащей рукой обсыпала ее какими-то веточками и перьями, что-то яростно бормоча при этом.

– Чтобы не дать духам забрать ее, – пояснила Зейдия, когда Саския с Софией оттащили ее прочь.

Глаза Кейтлин распахнулись, и она, выгнувшись от боли дугой, закричала:

– Начинается! Почему ребенок не выходит? У меня больше нет сил! Я умираю, мне нужен Гидеон! Пожалуйста, Софи! Приведи Гидеона!

Она схватила Софию за руки и завыла по-звериному, пока Саския сначала поглаживала ей живот, а потом раздвинула ноги со словами:

– Хорошо! Вот, вот, выходит! Уже идет! Тужься, тужься! – Саския кричала, чтобы голос ее заглушил шум весенней грозы, барабанящей по крытой дранкой крыше и пригоршнями швыряющей дождь в трубу, отчего огонь в очаге протестующе шипел.

Кейтлин громко ахнула и заплакала:

– Я не могу, не могу! Софи, ты обещала! Сдержи слово… ребенок… ты обещала… ой… Боже милостивый!

– Забудь об обещаниях и тужься! – приказала Саския, стискивая запястья Кейтлин, когда та вновь уперлась ступнями в изножье кровати. Кейтлин застонала, поднатужилась и издала какой-то звериный вой, как вдруг Саския принялась что-то вытаскивать из-под нее – нечто, покрытое кровью и белой слизью. Перерезав пуповину, Саския быстро промыла младенцу ротик и глазки, после чего легонько шлепнула по спинке. Последовало секундное молчание, за которым комнату наполнил здоровый рев младенца.

– Девочка, – сообщила Саския, приподнимая ребенка на вытянутых руках. – Здоровая девочка. Она плачет, хорошо. – Вытерев ребенку личико, Саския завернула его в стеганое лоскутное одеяльце и уложила в колыбельку. Повернувшись к Кейтлин, она вновь принялась разминать ей живот, и в руках у нее оказалось нечто окровавленное и пульсирующее. – Помогите мне. Дайте сюда нож.

Комната закружилась у Софии перед глазами, и она поспешно зажмурилась, пытаясь побороть охватившую ее слабость. Когда же наконец она вновь открыла глаза, Кейтлин неподвижно лежала на кровати. Глаза ее были закрыты, а лицо заливала неестественная бледность. София огляделась в поисках Саскии, но ее нигде не было видно.

– Кейтлин? – София стиснула руку подруги, но та не ответила на пожатие. – Кейтлин? Кейтлин? Очнись! Ох, Кейтлин, родная, очнись же! – Но ответа не было. – Нет! Кейтлин! Очнись! – А Гидеон так и не успел проститься с нею… Это было единственное, чего в конце хотела Кейтлин. И вот теперь она умерла.

София заплакала. У двери спиной к ним стояла Зейдия, помахивая в воздухе сухими веточками и перьями.

– Они забирают мать, забирают и ребенка, если могут, но я не позволю духам войти сюда. Не бойтесь. Я крепко держу Кейтлин и ребенка, пока они не уйдут. Забирайте ребенка, да поживее!

София слишком устала и измучилась, чтобы понимать, что делает, и потому послушно склонилась над колыбелькой и взяла на руки сверток с девочкой, после чего стиснула безвольную руку Кейтлин.

Лицо Кейтлин было белым, и София подумала, что такой белизны у человека быть не может, но вдруг ресницы у подруги затрепетали и она открыла глаза.

– Ты сказала, что у меня девочка! – прошептала она. – Хвала Господу! Дай мне посмотреть на нее.

– Это хорошо, что ты разговариваешь, – заметила Саския, медленно и неуклюже – сказывалась невероятная усталость – входя в комнату с тазом горячей воды и тряпицей. – Сейчас я тебя обмою, а потом ты ее покормишь.

В комнате висел тяжелый запах пота и крови. София показывала ребенка Кейтлин, пока Саския обмывала ее, а потом обрядила в чистую длинную сорочку без пуговиц, после чего каким-то образом вытащила из-под нее пропитавшийся кровью тюфяк и заменила его свежим. Затем Саския вложила девочку в руки Кейтлин, и та неуверенно и слабо улыбнулась, глядя, как малышка судорожно сжимает и разжимает крохотные ручонки и маленькие розовые губки, словно собираясь что-то сказать.

Три женщины в восторженном молчании наблюдали за младенцем, в комнате трещал огонь в очаге, по крыше стучал дождь.

– Как вы назовете ее? – спросила София, просовывая палец в крошечную ладошку девочки, будучи не в силах поверить, что такая славная малышка причинила Кейтлин невероятные страдания.

– Рианнон, в честь валлийской героини, – пробормотала Кейтлин, с обожанием глядя на свое дитя. – Рианнон, подожди, сейчас на тебя придет взглянуть твой папа. И дедушка! Они скажут, что свет еще не видывал такой красивой девочки. Ты настоящая принцесса! Ох, Софи, я все время думала, что умру и меня не окажется рядом, чтобы воспитать ее! И что я даже не увижу ее!

Она приложила Рианнон к груди и принялась едва слышно напевать «Наставь меня, о великий Иегова». Ребенок чмокал губками, дождь без устали барабанил по крыше, и новоиспеченная мать и Рианнон наконец заснули. Лицо Кейтлин выглядело почти нормально; нет, краски еще не вернулись на него, но его уже не заливала смертельная бледность. София подоткнула стеганое одеяло ей под локоть, чтобы малышка не свалилась на пол, после чего обессиленно опустилась на стул.

– Слава богу, что все уже закончилось! – прошептала она. Крики Кейтлин еще звенели у нее в ушах, и она до сих пор не отошла от шока при мысли о том, что Кейтлин могла умереть. Но теперь нужно было думать о том, чтобы выварить окровавленные простыни и сжечь пропитанный кровью тюфяк, да и спина у нее разламывалась от боли. Если нужно пройти через такие мучения, чтобы принести в мир новую жизнь, то остается только удивляться тому, что в нем еще есть люди. Она растерла затекшую шею и закрыла глаза. Софии снилось, будто Лавиния смотрит на нее из угла комнаты, и она как раз собиралась сказать женщине, что Малинды здесь нет, когда кто-то разбудил ее, положив ей руку на плечо.

Это оказалась Зейдия.

– Вы плакали, я знала, что она была здесь, но теперь ей ничто не может причинить вреда. Они ушли. Они хотели забрать ее с собой, но я знаю одно заклинание, которое помогло прогнать их.

София протерла глаза.

– Я знаю, Зейдия. Спасибо тебе. Большое спасибо! – сказала она, подумав: «Даже если это было колдовство, мне нет до него никакого дела, лишь бы Кейтлин и малышка были живы». – Она накрыла своей ладонью руку пожилой женщины. – Спасибо тебе!

Зейдия окинула взглядом Кейтлин и новорожденную и кивнула.

– С ними все будет в порядке, – повторила она, после чего метнула пронзительный взгляд на Софию. – И с вами тоже все будет в порядке, мисс Софи. Вам будет легче, чем ей. Не волнуйтесь. – Она еще раз похлопала Софию по плечу, после чего взмахнула руками, словно подгоняя перед собой цыплят и, шаркая ногами, вышла из комнаты.

София взялась было за свой молитвенник, но тут же отложила его, решив, что в нем нет ничего, что могло бы повторить то, что только что сделала Зейдия со своими перьями. Вот и еще одна вещь, которая наверняка бы привела в ужас леди Бернхэм и ее мать… «Что ж, – устало подумала София, – это Вирджиния, а леди Бернхэм и моя мама мертвы, так что мне придется справляться самой, даже если душа моя при этом будет обречена на вечные муки».

На следующий день вместе с Кулли вернулся Гидеон. Мальчик выступал с важным видом, явно гордясь тем, что сумел разыскать мужчин, несмотря на грозу. Саския попыталась было приласкать его, но Кулли запротестовал, заявив, что ему уже восемь лет от роду, что он слишком взрослый, чтобы вокруг него суетились, и что вообще мужчины не должны позволять своим матерям слишком много нежностей.

– Ха! Мы поговорим об этом позже, – пробормотала Саския, которая чувствовала себя слишком усталой, чтобы затевать спор сию же минуту.

Кейтлин сидела на постели и выглядела бледной и хрупкой, но счастливой. Гидеон держал на руках дочь, а потом, налюбовавшись ею, прошептал ей на крошечное ушко, что на языке чероки ее будут звать Ветром, Поющим Между Скал. Кейтлин очень хотелось, чтобы ее отец и дядья узнали о рождении Рианнон, но, когда Гидеон предложил подняться вверх по реке, она настояла на том, что им лучше подождать появления охотника-траппера или торговца, чтобы те передали весточку ее родным. Она не желала, чтобы Гидеон оставлял ее одну.

Располагая лишь скудными припасами, София тем не менее сделала все от нее зависящее, чтобы накормить Кейтлин чем-либо вкусненьким помимо жидкой кукурузной каши. Из костлявого кролика, которого поймал в силки Тьерри, она сварила бульон, достала несколько драгоценных яиц, припасенных ради такого случая, и взбила нечто вроде хмельного гоголя-моголя с теми крохами молока, что давали коровы. Кроме того, она заварила чай с листьями корицы, подсластив его последней ложкой меда.

Им предстояло продержаться на подножном корму до самого лета. Тогда к ним должны были прибыть Карадоки с мельничным колесом, чтобы помочь соорудить мельницу на фактории Ваннов. Однако молоть им будет нечего вплоть до той самой поры, пока они не соберут свой первый урожай. К счастью, они обнаружили три плуга, приобретенных мистером Баркером, и мужчины распахали несколько полей и плодородные низовья долины, посеяв кукурузу и овощные культуры.

Дни стали длиннее, на пастбищах появилась молодая трава, коровы стали давать больше жирного и вкусного молока, и в своем загоне прогуливался молодой бычок, переживший зиму. Куры Зейдии рылись во дворе, выискивая червяков, и стали нести больше яиц, высидев заодно и нескольких цыплят. Правда, большинство унес ястреб, прежде чем Анри и Тьерри соорудили для них нечто вроде курятника, но четверо все-таки уцелели.

Спустя две недели Кейтлин почувствовала себя лучше и засобиралась домой. И вот теплым солнечным днем они с Гидеоном покинули «Лесную чащу». Гидеон нес дочурку на спине, в плетеной колыбельке, радуясь тому, что никто из индейцев не видит, что ребенка несет именно он. Кейтлин, как он полагал, все еще не оправилась после родов и по-прежнему выглядела бледной.

Анри сообщил Тьерри, что придумал, как им поскорее вернуться на родину. Он расчистит землю в долине и начнет продавать ее по частям. Тьерри возразил, что расчистка остальной территории – трудоемкое и сложное дело, а денег у большинства поселенцев мало. Анри в ответ пожал плечами и заявил, что у некоторых они все-таки есть. Он не стал говорить ни Тьерри, ни Софии о том, что собирается увезти их сына с собой и что их возвращение придется отложить до тех пор, пока ребенка не удастся отнять от груди. Он надеялся, что София поймет, что исключительно ради блага малыша он будет воспитываться во Франции, но время сказать ей об этом еще не настало. На его взгляд, София сейчас пребывала в крайне неуравновешенном расположении духа.

Так оно и было в действительности. София разрывалась между растущей тревогой относительно того, что ждало ее впереди, и завистью к Кейтлин, у которой все ужасы остались позади. Через три недели после рождения Рианнон Софии уже начало казаться, что ее беременность будет тянуться вечно. Она настолько раздалась в талии, что долгое время находиться на ногах ей было тяжело, а потому София предпочитала заниматься штопкой сидя. Но и сидеть ей тоже было нелегко. Поднимая свое располневшее тело со стула по вечерам и с кровати по утрам, она говорила себе, что уж сегодня-то ребенок родится непременно. Она стала чрезвычайно раздражительной и могла запросто сорвать зло на Малинде, которая, казалось, без конца путалась у нее под ногами. Однажды София вообще отправила девочку на целый день к Кейтлин, заявив, что она должна помочь ей управиться с Рианнон. Малинде очень нравилось помогать Кейтлин и качать малышку в колыбели, и потому она удрала раньше, чем София успела закончить свои наставления о необходимости быть осторожной.

София решила, что настало время сеять семена табака, которые она позаимствовала у Томаса. Никто из белых не знал, как нужно выращивать табак, но София не сомневалась, что это отлично известно Сету, Нотту и Мешаку, и потому оказалась совершенно не готова к тому, что они откажутся. К ее изумлению, которое сменилось гневом, они заявили, что ничто не заставит их вновь сеять табак подобно рабам. Все свои надежды София возлагала исключительно на табак, она плакала и ругалась, но мужчины упорно стояли на своем:

– Нет, мисс Софи. Мы не станем этого делать.

Анри попытался воззвать к голосу ее разума, но ему понадобилось много времени и сил, чтобы убедить ее в том, что для выращивания табака требуется множество рабочих рук. Таковых у них не было, так что если она не хочет обзаводиться рабами, то и рабочих у нее будет немного, а табака – еще меньше, да и в любом случае сейчас им нужнее не табак, а провиант для следующего года. Припертая к стене его неоспоримыми доводами, лишившаяся всякой надежды, пребывающая на последних днях беременности, не находящая себе места от тревоги и беспокойства, нервничающая и взбешенная, София разрыдалась и стала кричать, что ненавидит Анри и что негры должны вернуть ей подаренную им землю. Анри взял ее за плечи и очень спокойно заявил, что никто ей землю не вернет, что она теперь принадлежит им по праву и что все они нуждаются друг в друге, если хотят выжить; здесь Вирджиния, а не Англия, и она не благородная владетельница поместья. Когда родится ребенок, она непременно почувствует себя лучше.

У Софии не осталось воли к сопротивлению, и она отказалась от мысли выращивать табак, устало подумав, что теперь ей уже все равно. Она ждала наступления каждого нового дня, но если он что-то и приносил ей, то только раздражение, а затем куда-то подевалось и оно. Она попыталась подготовиться на случай смерти, вероятность которой – особенно после того, что случилось с Кейтлин, – представлялась ей вполне возможной. К тому же она то и дело вспоминала мать и Лавинию. Быть может, молитва укрепит ее. Пытаясь заглянуть в то время, когда роды останутся позади, она отыскала в своем молитвеннике раздел службы по воцерковлению[21] женщин после родов.

– Господи всемогущий, прими смиренную благодарность нашу за то, что разрешил ты эту женщину, рабу твою, от бремени великой боли и опасности деторождения.

С шумом захлопнув книгу, София швырнула ее в угол. Она не чувствовала в себе смиренной благодарности; она чувствовала себя толстой и злилась на всех и вся. Тот, кто составил эту молитву, явно никогда не бывал в шкуре встревоженной будущей матери. Но чем больше она старалась забыть слова о великой боли и опасности, тем ярче вспоминались ей страдания Кейтлин. Странно, но сама Кейтлин, похоже, забыла, сколь ужасными были роды Рианнон. А вот София забыть их не могла.

Вернулась Малинда. Но уже через два дня София вновь отправила ее на факторию с наказом не возвращаться, пока она не родит ребеночка.

София перестала спать по ночам. Ее мучила духота, и она лишь ненадолго забывалась коротким сном. Случайный вскрик ночной птахи или храп Зейдии в соседней комнате запросто могли разбудить ее.

Когда однажды вечером, уже в постели, она почувствовала тяжесть внизу живота, то от переутомления не обратила на нее внимания и задремала полусидя. Но немного погодя ее все-таки разбудили периодические приступы тянущей боли. Они следовали один за другим, постепенно усиливаясь, и перерывы между ними становились все короче. Впрочем, к ее удивлению и облегчению, едва ли их можно было назвать невыносимыми. «Слава богу, – подумала она, – если все ограничится только этим, то до утра можно будет не посылать за Саскией». Стараясь не обращать на них внимания, София вновь задремала.

И вдруг она проснулась, оттого что живот у нее словно бы сдавило огненными тисками, да так, что она едва могла дышать.

– Анри! – ахнула София и потрясла крепко спящего супруга. – Анри! Приведи Саскию!

Она вновь сильно тряхнула его, и он наконец застонал, недовольно ворча:

– Зачем? Что случилось?

– Зачем, по-твоему, я бужу тебя посреди ночи? Затем, что это… ребенок! О-о-о-ой! – София поперхнулась. – О господи! Веди сюда Саскию! Немедленно!

Анри спросонья потянулся за свечой, не нашел ее, взъерошил волосы и опустил ноги на пол. Ему снилась Франция; он часто видел сны о том, как возвращается на родину, и потому, просыпаясь, не сразу соображал, что остался в Вирджинии. Нашарив на полу штаны, он натянул их в темноте.

– Саския, bien sur[22], немедленно, – пробормотал он и едва не упал, налетев на табурет по пути к двери.

Позади него раздался крик Софии:

– Поторопись!

Саския вызвалась ночевать на тюфяке на полу хижины Софии и Анри до тех пор, пока не родится ребенок, но на тот момент, когда она сделала свое предложение, здесь и так было тесно: в доме жили Кейтлин, Гидеон, Рианнон, Тьерри, Малинда и Зейдия, не пожелавшая расставаться со своим прежним спальным местом в куче тряпья у очага, хотя мужчины построили для нее небольшую уютную хижину на одну комнату, причем совсем недалеко. В хижине Зейдии наличествовал сложенный из камня очаг, подвесная койка и отличный соломенный тюфяк. Мешак, оказавшийся мастером на все руки, смастерил для нее стол и два стула, а Кейтлин подарила стеганое одеяло. Все они сочли, что хижина выглядит очень уютной и прелестной. Но Зейдия лишь окинула ее небрежным взглядом и вернулась к своему гнезду у очага, заявив, что она подумает над этим.

Малинде пришлось отказаться от привычки спать рядом с Софией, поскольку после свадьбы Анри твердо заявил ей, что отныне это его место. Тогда девчушка попыталась пристроиться под боком у Зейдии, но той это пришлось не по вкусу, и она отправила Малинду ночевать на тюфяке в гордом одиночестве.

И сейчас Анри споткнулся о пустой тюфяк Малинды, судорожно шаря в темноте в поисках собственных сапог, поскольку с приходом весны повсюду развелись гремучие змеи и медянки, а он панически боялся быть укушенным. Да и наступить на Зейдию ему хотелось ничуть не больше, чем на змею. Стоило пожилой негритянке заснуть, как ее было не разбудить и пушкой, пока она не просыпалась самостоятельно. При этом она грозилась наложить проклятие на того, кто посмеет потревожить ее сон или попытается разбудить до того, как она изволит проснуться сама.

– Лампа, где же эта лампа? – бормотал Анри. – Мои сапоги! – Раздался грохот, когда он локтем зацепил упомянутую лампу.

– Анри, иди уже скорее! – пронзительно закричала из спальни София, в голосе которой прозвучали истерические нотки. – Мне нужна Саския! Срочно! О-о-о-ой! О-о-о-ой! – застонала она. – Помоги мне!

С тюфяка Зейдии донеслось сердитое ворчание. Анри выскочил в темноту босиком.

София вновь попыталась закричать, но потом ей вдруг показалось, будто она наблюдает за происходящим со стороны, и она растерялась. Она понимала лишь, что оказалась во власти некоей могучей силы. Она чувствовала боль, но комната куда-то ускользнула, и теперь осталась только она сама да жгучее осознание необходимости сделать что-то, поскольку с нею происходило нечто странное. Она попыталась сесть и упереться во что-нибудь ногами.

– Помогите мне, – расплакалась София. – Помогите же!

Над нею склонилась Зейдия и забормотала нечто разборчивое, чего София уже не услышала, потому что на нее накатил очередной приступ боли. Откуда-то из далекого далека до нее донесся собственный крик, а потом чья-то рука стиснула ее ладонь и чей-то голос произнес:

– Он уже идет…

Часом позже, когда начало светать, вернулся Анри вместе с Саскией, одетой наспех и изрядно запыхавшейся после подъема на гору. У дверей спальни их встретила Зейдия:

– Тише. Все уже закончилось.

Сердце замерло в груди Анри: за спиной Зейдии он разглядел неподвижно лежащую на кровати Софию, волосы которой разметались по подушке.

– Она… – Он не смог заставить себя произнести страшные слова.

– Нет, она жива благодаря вашей медлительности. Вот, возьмите ребенка, – скомандовала Зейдия. – У меня полно работы. – Только сейчас Анри заметил, что на руке у нее лежит какой-то сверток, который она и вручила ему. Сверток показался ему невозможно легким, и он заглянул под покрывало, чтобы убедиться, что там действительно находится ребенок. – Девочка, – сообщила ему Зейдия. – Нам нужна вода, Саския, – распорядилась она и отвернулась.

– Девочка? – воскликнул Анри и ощутил острый укол разочарования. Это должен был быть сын. У де Марешалей всегда рождались сыновья. Новорожденная девочка едва ли могла претендовать на имя де Марешаль. Сверток у него в руках пошевелился, и он опустил взгляд. Первая его мысль была о том, что личико ее выглядит сплющенным, как у лягушонка. Нахмурившись, он внимательно рассматривал ее. Малышка открыла глаза. Анри оказался совершенно не готов к ее пристальному, очень серьезному взгляду. Она словно бы заглянула ему в душу и узнала его. Анри показалось, будто дочь нахмурилась в ответ. Словно и она тоже испытывала разочарование. Спустя несколько мгновений ее маленькое лягушачье личико скривилось под стрехой темных волос и она приоткрыла ротик, словно говоря: «О!» А его вдруг охватил прилив неожиданной и отчаянной любви к этому ребенку, которого он зачал.

– Bonjour, cherie. Je suis ton papa[23]. – Он сморгнул с глаз слезы. – Ma belle petite![24] – Анри оглянулся на Софию, вокруг которой суетились Саския и Зейдия: – Софи… девочка! Я… – Он намеревался сообщить ей, что раньше не хотел иметь девочку, но теперь все изменилось. Впрочем, ему помешал комок в горле. У него есть дочь!

– Знаю. Я назвала ее Кэтрин, в честь моей матери. Мы будем звать ее Китти.

Малышка скрестила свои крохотные ручки, растопырила пальчики, затем сжала их в кулачки, потянулась и закрыла глазенки.

– Китти! – с обожанием прошептал он и поцеловал ее волосики. Они были очень мягкими, словно гусиный пух. Она была такой крошечной! Она была его дочерью! Его собственная маленькая принцесса де Марешаль! Он влюбился в нее без оглядки.

В комнату вошла запыхавшаяся Кейтлин.

– Саския прислала за мной Кулли. Я собиралась помочь, но ты справилась сама! – Поцеловав Софию, она стала восторгаться малышкой, покоившейся на руках у Анри. – Китти! Если не считать Рианнон, другой такой красивой девочки не сыскать на всем белом свете. А какие у нее чудесные волосики! И родилась-то как быстро!

София еле слышно рассмеялась:

– Она пришла в этот мир так быстро, что Зейдия едва успела подхватить ее.

Китти сморщилась и запищала, чем привела Анри в полный восторг. Затем она глубоко вздохнула, открыла ротик, личико ее покраснело и малышка принялась орать в полный голос.

– Что случилось? Что нам делать? – воскликнул Анри и крепче прижал малышку к себе. Она закричала еще громче.

– Она голодна! Она хочет, чтобы мамочка покормила ее. Отдайте мне ребенка! Отдайте! – Анри неохотно протянул малышку Зейдии, а та передала ее Софии. Расставшись с крошечным свертком, таким теплым и легким, и ощутив в руках пустоту, он тут же пожелал вернуть ее обратно.

Зейдия между тем помогала Софии устроить девочку поудобнее для кормления, и Анри не отходил от кровати ни на шаг, готовясь вновь забрать ее, как только София закончит кормление. Он стоял так близко, что задел ее локоть и помешал Китти, которая уже ухватилась губками за сосок Софии. Малышка громко закричала. Зейдия обернулась к Анри:

– Уходите отсюда! Мужчинам нечего делать в родильной комнате.

– Но я хочу…

– Не имеет значения, чего вы там хотите! Вон отсюда! – коротко бросила Зейдия и вытолкала его за дверь.

Наступило утро, и Анри отправился на поиски Тьерри, дабы сообщить ему радостное известие. Со времени родов Кейтлин Тьерри жил в амбаре, будучи не в силах оставаться в хижине после того, как несчастная женщина кричала две ночи напролет. Переполненный чувством отцовства, Анри обнаружил, что тот седлает их лучшую лошадь. Прежде чем Анри успел открыть рот, Тьерри заявил:

– Я знаю насчет ребенка. Я рад, что он родился, но теперь ты никогда не сможешь уехать из Вирджинии. А я должен вернуться во Францию. Мне тоже нужно кое-что сделать, пока не стало слишком поздно.

Анри сбивчиво заговорил о том, что, разумеется, еще не поздно и что он, конечно, тоже поедет во Францию. И разве они не собирались вернуться туда вместе? Просто дело в том, что он должен будет взять с собой ребенка, а…

Но Тьерри лишь покачал головой да покрепче подтянул подпругу:

– Я не могу ждать. Найдя кукурузное поле, я дал торжественный обет Деве Марии и теперь должен выполнить его. Я отправляюсь в Новый Орлеан, где буду работать или просить милостыню, но найду миссию иезуитов и паду к их ногам, умоляя их – каким угодно способом – сжалиться надо мной и посадить на корабль во Францию.

– Ты? Ты дал обет? Тьерри, за кого ты меня принимаешь? – пробормотал Анри, растерянный и сердитый. – Как ты можешь бросить меня здесь одного? Вот такой, значит, ты друг?

– Клянусь, что я твой друг. Когда-нибудь я вернусь, чтобы сдержать слово, и тогда, быть может, ты будешь готов уехать со мной. А пока au revoir, mon ami[25]. – Тьерри быстро обнял Анри, вскочил в седло и поехал прочь, не оглядываясь.

– Не пройдет и недели, как ты вернешься! – прокричал Анри вслед удаляющейся фигуре. – Je m’en fous![26] – сердито выругался он. – Видение? Тебе? Ха!

Из-за угла амбара за происходящим наблюдала Малинда. Она решила удрать с фактории и потому следовала за Кейтлин на некотором отдалении, чтобы не попасться ей на глаза, опасаясь, как бы та не отправила ее обратно. Анри ее не заметил. Малинда решила, что подождет здесь еще немножко, прежде чем вернется в дом.

Она сунула палец в рот, прижала к груди куклу и стала думать о старом индейце, которого видела только что, проходя через сад. Он сначала был там, а потом куда-то исчез. Одет он был как белый человек, но она знала, что он краснокожий. Он ее не видел, как и большинство людей, потому что она была маленькой и незаметной. А еще она была очень наблюдательной. Он следил за долиной, в которой жили негры.

И он ей не понравился.

Индейца звал Дайюгидаски. В переводе на английский его имя означало «Охотник на рабов».

Глава двадцать четвертая

Мешак

Он пришел сюда, в долину, против своей воли, не желая расставаться с Ноттом и Сетом. Он и так видел слишком много разлуки: на плантации появлялись работорговцы, наблюдали за тем, как работают рабы, оценивали женщин, осматривали детей, а затем, выбрав тех, кто подошел им, связывали или заковывали в кандалы, чтобы увести прочь. И никто больше никогда не видел их. В свое время такая же участь постигла двух его дочерей. Его сын стал следующим. Потом наступила очередь их матери, но она одурачила торговцев, вбежала в амбар и повесилась прежде, чем они догнали ее.

Он сожалел о том, что не отправился к испанцам во Флориду. В глубине души он знал, что рано или поздно его и остальных все равно найдут здесь. Он сказал об этом Зейдии, которая согласилась, что они приходят всегда. Она пообещала нашептать нужные заклинания и расспросить духов о том, сколько их будет и когда, но о том, что они уже пришли, их предупредила Малинда.

Как-то днем девочка пришла к нему в хижину, когда он мастерил новый курятник, который, как надеялся Мешак, поможет ему уберечь цыплят от лис и ястребов. Она появилась совершенно беззвучно, как делала всегда, выжидая, когда кто-нибудь заметит ее. Эта привычка неизменно пугала всех, и Мешак подпрыгнул и выругался, попав молотком по пальцу. Облизнув его, он сказал:

– Девочка, ты напугала меня до смерти! Ты, наверное, хочешь, чтобы я приделал твоей кукле новую голову?

У Малинды, когда она нервничала, была привычка крутить деревянную голову куклы до тех пор, пока та не отваливалась. Всякий раз Мешак при этом устраивал целое представление, демонстрируя ей свое разочарование, цокал языком и жалел безголовую куклу, но потом делал ей новую, с другим лицом, волосами и написанным на нем выражением. Но со временем она откручивала голову и этой.

Однако сейчас Малинда лишь покачала головой, протянула ему куклу, показывая, что голова у нее на месте, и поманила Мешака внутрь хижины.

С ребенком явно что-то было не так. Что ей понадобилось в хижине? Мешак пожал плечами, но решил не перечить ей, как делал всегда, и последовал за девочкой, ожидая, когда глаза его привыкнут к полумраку после яркого солнечного света снаружи.

– Проголодалась? У меня есть холодная кукурузная лепешка, если хочешь.

Но Малинда в ответ покачала головой. Она встала сбоку от двери и показала на нее.

– Почему ты тычешь пальцем туда, откуда только что вошла? Дверь открыта, я вижу.

Малинда опять покачала головой, вновь показала на дверь и выразительно подняла указательный палец.

– Наверху? Где наверху? На крыше? И что там такое? Что-то неладно? Дранку сорвало ветром?

Малинда показала на крышу, покачала головой, а потом махнула рукой в сторону «Лесной чащи».

– Там кто-то есть?

Малинда кивнула.

– Мисс Софи? – Девочка качнула головой и вновь ткнула пальцем в ту сторону. – Миста Анри? – Опять последовал отрицательный жест.

Малинда призадумалась, потом сложила руки ковшиком, словно держа в них нечто круглое, и сделала вид, будто кусает его. И опять показала в ту же сторону.

– Ты хочешь яблоко? Яблони? Почему ты показываешь на них? Яблоки еще не поспели. Сейчас они еще маленькие и зеленые, и от них у тебя разболится живот.

Малинда приложила руку козырьком ко лбу, словно закрывая их от солнца, вытянула шею и сделала вид, будто высматривает кого-то.

– Ты искала что-то среди яблонь? Потеряла там что-нибудь? Что ты хочешь, девочка? И какую игру ты затеяла? Я не могу угробить на тебя целый день!

Она посмотрела на него, махнула рукой и вновь прижала ладонь ко лбу, глядя мимо него прищуренными глазами.

– Не понимаю, что тебе нужно, – вздохнул Мешак, – но сейчас мне не до игр. Я занят. Надо закончить этот курятник. Прошлой ночью лиса унесла двух цыплят. И вернется за другими.

Малинда уронила руку и негодующе топнула ногой. Сделав глубокий вдох, она обеими руками вцепилась в правую ладонь Мешака, а потом согнула его пальцы в кулак, оставив торчать только указательный. Затем она потянула его двери, стараясь держаться подальше от проема, и качнула им в сторону сада. Потом она выпустила его руку и ткнула пальцем в то же самое место. После этого она повернулась к Мешаку и опять притворилась, будто высматривает кого-то, глядя прямо на него. А потом указала на него. Она честно повторила все свои жесты еще раз, а Мешак пытался понять, что она имеет в виду.

– Ты показываешь на сад, так?

Малинда согласно кивнула, вновь приложила ладонь козырьком ко лбу и прищурилась. А затем показала на него.

Он уже понял, что это не игра. Малинда хотела что-то сообщить ему.

– В саду кто-то есть? И он следит за нами?

Она изо всех сил закивала.

Мешак ощутил, как от страха по спине у него пробежали мурашки. Существовала только одна причина, по которой кто-то следил за беглым рабом, а не шел прямо к нему, чтобы арестовать. И заключалась она в том, что этот «кто-то», полукровка, был известен как Охотник на рабов, который выследил его, Сета, Нотта, Венеру и Саскию, потому что за них была обещана награда. Вместе с Кулли рабов получалось целых шестеро, а за шесть рабов можно получить большое вознаграждение. Шесть же беглых рабов-преступников сулили еще бóльшую награду, потому как они сожгли дом и амбар массы и убили надсмотрщиков.

Охотник на рабов пользовался жутковатой славой, и рабы боялись его. Он похвалялся, что способен выследить кого угодно: мужчину, женщину, ребенка или животное. Охотник на рабов всегда располагал достаточным временем и припасами, хитростью и терпением и неизменно ловил тех, за кем пускался в погоню, отваживаясь забредать даже в болота, если вознаграждение оказывалось достаточно велико. Говорили, что успех всегда сопутствует ему, потому что он обладал особой властью, умением проникнуть в голову беглого раба и вычислить, куда тот направляется.

Если же рабов бежало слишком много, чтобы он мог справиться с ними в одиночку, Охотник на рабов наводил на них милицию. Он разбогател на своем ремесле; говорили, будто он сам владеет пятьюдесятью рабами и большим участком земли. Мешак знал, что бывает с пойманными рабами. В лучшем случае их нещадно секли плетьми, или надрезали сухожилия на ногах, превращая в калек, или клеймили, как скот. В худшем же случае их продавали владельцам свинцовых рудников, продавали в Вест-Индию, а тех, кто совершал несколько побегов, кастрировали или вешали в назидание остальным.

Мешак не имел ни малейшего желания быть схваченным. Пусть он умрет, но обратно в рабство не вернется. Но для этого ему нужен план.

Он присел на корточки, чтобы лицо его оказалось на одном уровне с Малиндой. Она смотрела на него строго и взыскательно, словно маленькая сова.

– Малинда, слушай меня внимательно. За нами следит плохой человек. Держись подальше от сада, не позволяй ему увидеть тебя и сама не разговаривай с ним. Ты хорошо сделала, что рассказала мне обо всем, но будет лучше, если больше ты никому не скажешь ни слова, – заговорил он, стараясь быть убедительным. – Пусть это останется нашим секретом. А теперь ступай обратно к мисс Софи и оставайся у нее на глазах, слышишь? Тогда ты будешь в безопасности. Сам я отвести тебя туда не могу, потому что он следит за мной. Сейчас он уже знает, что ты заходишь в хижины и выходишь из них и никто не провожает тебя обратно. Если это сделаю я, он поймет, что ты рассказала мне все. Вот так он думает. Но ты будешь в безопасности. Ты ему не нужна.

Она показала на Мешака, и ее маленькое личико исказилось в гримасе. Он понял, что она тревожится за него, и спокойно произнес:

– Я тоже буду в безопасности, не волнуйся, но мне надо уладить это дело. Тот человек, которого ты видела, очень умен.

Малинда согласно кивнула.

– Но я буду умнее, – заявил Мешак, надеясь, что говорит правду. – Спасибо тебе, девочка, – сказал он и выпрямился. – Ты хорошо сделала, что пришла к Мешаку и все ему рассказала. Да, лучше не возвращайся через сад. – Она же в ответ окинула его презрительным взглядом, который ясно говорил: «Я и сама знаю это!» И он невольно улыбнулся. – А теперь ступай.

Он смотрел ей вслед, глядя, как она кружным путем бежит к де Марешалям, а потом вспомнил, как она снаружи размахивала своей куклой, выставляя ее напоказ, и только потом вошла в хижину, чтобы передать ему послание. Поэтому наблюдатель в саду наверняка решит, что девочка попросила его починить игрушку. А еще она не встала напротив открытой двери, потому что наблюдатель мог заметить ее и понять, что она предупреждает его. Мешак покачал головой и пробормотал: «Эта малышка умна, как не знаю кто. Она не разговаривает, но при этом сообразительнее многих взрослых. Они просто этого не видят».

С тех пор он старался спать днем, урывая по несколько часов здесь и там, прячась в кустах у реки, и бодрствовал по ночам, прислушиваясь к треску цикад. Он рассказал Сету, Нотту, Венере и Саскии о том, что их выследили, и Сет с Ноттом тут же собрались бежать вместе со своими семьями, но Зейдия предупредила их, что Охотник на рабов наверняка привел с собой и других людей, потому что даже он не рискнет связываться с шестью рабами в одиночку. Они нападут ночью, постаравшись застать его и остальных врасплох, пока они спят. Зейдия знавала многих беглецов, и, хотя у нее самой так и недостало мужества бежать, она видела, что с ними произошло. Всех рабов заставляли смотреть на то, как наказывают их товарищей.

Благодаря Охотнику на рабов патрульные и милиция, как правило, всегда ловили беглецов. Пока Охотник шел по следу, они преследовали беглецов, выжидая момента, когда те устанут. Беглецы, свежие, отдохнувшие и отчаявшиеся, могли быть опасными.

Мешак был готов к этой встрече; собственно говоря, он подготовился сразу же, едва только его хижина была построена, но не знал, сколько времени у него будет, когда пробьет его час. Сознавая, что за ним придут уже очень скоро, возможно даже сегодня ночью, он выждал до темноты, после чего занялся последними приготовлениями. Он уложил соломенный тюфяк на кровать, чтобы со стороны казалось, будто там спит человек, и укрыл его медвежьей шкурой. Ему очень не хотелось жертвовать шкурой, но тут уж ничего нельзя было поделать. Ставни на окнах он связал оленьими жилами так туго, чтобы их нельзя было открыть. В очаг он подбросил ясеневых поленьев. Они были еще сырыми, но ясень хорошо горит и так. Затем он развел огонь, пожалуй, даже слишком жаркий для такой теплой летней ночи. В его неровном свете тени выглядели живыми и казалось, будто человек на кровати дышит.

Вдоль стен он повсюду рассыпал высушенные сосновые шишки и иглы. Кулли помогал ему собирать их, они набрали много корзин, и мальчик все удивлялся, зачем Мешаку понадобилось так много, но Мешак ответил, что они нужны ему кое для чего. Он неизменно мастерил что-либо, начиная с обувки и деревянных гвоздей для дранки и заканчивая вертелом, который поворачивался сам по себе. Он любил сначала придумывать всякие штуки, а потом мастерить их.

Взяв из угла котелок со смолой, где тот дожидался своего часа, он поставил его на очаг разогреваться, но не слишком близко к языкам пламени. Затем вынул из ведра с водой плетеное из оленьих жил лассо и, привязав один конец к ручке котелка, поставил его на табуретку, которую сам же и изготовил, причем именно такой высоты и именно на таком расстоянии, чтобы тот опрокинулся прямо в огонь. Он много раз прикидывал, не ошибся ли в расчетах, и не единожды проверял, все ли сделал правильно, ибо это имело очень большое значение.

Оставив дверь чуточку приоткрытой, он выскользнул из хижины, разматывая за собой влажное лассо. Еще один плетеный аркан, привязанный к деревянному брусу, лежал свернутым у двери, и Мешак, взяв его, тоже потянул за собой вместе с первым к небольшому огороду, разбитому сбоку от хижины.

После этого Мешак распростерся на земле между двух рядов цветущих тыкв, которые он хорошенько полил на закате. На больших листьях до сих пор сохранилась влага. Он приложил ухо к земле, чтобы не ошибиться. Да, стрекот цикад не смог заглушить легкий топот копыт, от которого подрагивала земля. Он затаился и стал ждать, держа в руках концы арканов.

Венера, Сет, Сюзанна, Саския, Нотт и Кулли тоже спрятались в укрытии; они поднялись по узкой тропинке к медвежьей пещере, где оставили мушкеты и провизию. В пещере стояла ужасная вонь, но Гидеон сказал, что медведи придут сюда только тогда, когда настанет время ложиться в зимнюю спячку. Сет и Нотт хотели остаться, чтобы помочь Мешаку, но он отказался, заявив, что они должны защищать свои семьи. Он лишь сообщил им, что у него есть план, но не сказал, в чем он заключается.

После недолгого спора Сет и Нотт согласились с Мешаком в том, что, если его убьют, им будет безопаснее в пещере, чем если бы они попытались убежать от Охотника на рабов. На открытой местности выследить и схватить их будет проще простого. А вот если они останутся в пещере, то Охотнику на рабов и его людям придется идти за ними внутрь. Вход в пещеру был узким, и они будут вынуждены проползать туда по одному. Внутри пещера уходила вглубь горы и постепенно расширялась, а из нее тянулись входы в другие пещеры, слишком большие для того, чтобы милиция могла выкурить их оттуда дымом. Кроме того, здесь в достатке имелись укромные местечки, в коих они могли устроить засаду на преследователей. Мешак даже соорудил несколько ловушек и силков, расположив их перед входом.

А вот де Марешалям, Руфусу и Ваннам он не сказал ничего. Он привык полагаться исключительно на себя самого.

Мешак предпринял некоторые меры предосторожности, припрятав свои немногочисленные пожитки, стол, стулья и инструменты в сарае вместе с десятью фарфоровыми тарелками с золотой каймой, разрисованные розами, которые дала ему София, когда делила столовые приборы. Их хрупкость очаровала его, и он с восторгом водил пальцем по лепесткам и крошечным шипам роз, восхищаясь их сдержанной красотой. «Они больше похожи на цветы, чем настоящие», – одобрительно заметил Мешак. София согласилась с ним, что они красивые, и сказала, что это мейсенский фарфор. Тарелки были самым дорогим, что она прихватила с собой из дома Томаса. Мешак даже потрогал розовую глазурь, чтобы проверить, не мягкая ли она, а потом инстинктивно отдернул руку от столовой посуды белых людей, пошутив: «Их шипы колются».

София заявила, что не заметила шипов, а поскольку это удалось Мешаку, то и владеть тарелками должен он, ведь тот, кто их разрисовывал, наверняка хотел бы, чтобы они достались человеку, способному по достоинству оценить шипы. Мешак очень гордился этими тарелками, и ему доставляло удовольствие просто смотреть на них. В придачу к ним он вырезал набор роговых ложек и вилок. Нет, он не ел с фарфора, для этого посуда была слишком изящной, но сам факт обладания столь симпатичными вещами доставлял ему неслыханное удовлетворение. Владение ими доказывало, что он больше не раб.

Через пять дней после того, как Малинда предупредила его, он ощутил приближение чужаков. Ночь выдалась безлунной, полной привычных звуков: треска цикад, вскриков ночных птиц на деревьях и рыка диких зверей вдалеке. Люди и лошади ждали, и, лежа на своем огороде, он различал их темные силуэты, подбирающиеся к нему со стороны сада. Он насчитал пятерых. Его хижина станет первой на их пути.

На нижней границе сада они остановились, чтобы сориентироваться.

Не обменявшись ни словом, люди спешились и стали тихонько подкрадываться к хижине. Мешак отлично видел в темноте. Он рассмотрел, что трое были с ружьями, один нес свернутую веревку, а последний был нагружен чем-то лязгающим. Железные цепи и кандалы. Они явно рассчитывали проделать все быстро, чтобы спящие очнулись связанными и с кляпами во рту, а потом заковать их в кандалы. Мешак покрылся холодным потом. Вот они подобрались к его хижине и обменялись жестами: входим внутрь, берем его, пока он еще сонный; он самый крупный из них, поэтому засовываем ему кляп, чтобы он не разбудил остальных; мы схватим их всех. Было очевидно, что им доводилось проделывать подобное неоднократно.

Один за другим они скрылись внутри. И только лишь мужчина с цепями и кандалами остался ждать снаружи. Мешак шестым чувством угадал, что он и есть Охотник на рабов.

Досчитав до трех, Мешак сделал глубокий вдох и потянул за аркан в правой руке. Пригнув голову, он затаил дыхание и стал ждать. Но ничего не произошло. Он потянул сильнее. А потом рванул аркан уже изо всех сил. Изнутри хижины донесся грохот, когда котел с теплой смолой опрокинулся на пол у очага. Большая лужа растеклась ручейками по полу, которые подобрались к огню и дальше, к груде сосновых иголок. И тут раздался крик:

– В постели ниггера нет! – И вслед за этим вопль: – Да тут уже полыхает со всех сторон! Проклятье, валим отсюда!

В это мгновение Мешак потянул за второй аркан и дверь хижины с грохотом захлопнулась, а тяжелый деревянный брус, врезавшись в подпорный клин, запер дверь снаружи. Он долго возился с этим нехитрым приспособлением, опытным путем определяя длину бруса, наиболее подходящую для того, чтобы при ударе намертво заклинить дверь. И вот теперь открыть ее изнутри было невозможно.

Послышались крики и проклятия, а потом с громким шумом вспыхнула смола. Столб пламени ударил из дымовой трубы, а пол и все его запасы сухих шишек и игл занялись моментально. В щели стали видны багровые отблески пламени. Человек, стоявший снаружи, отшвырнул цепи и ножные кандалы и бросился к двери, силясь отодвинуть брус, запиравший ее. Изнутри доносились отчаянные крики и глухие удары: люди, оказавшиеся в огненной ловушке, пытались открыть дверь. Но Мешак выдолбил специальную прорезь, в которую вошел брус, и аркан, который он крепко сжимал в кулаке, намертво удерживал его на месте.

А потом, пока Охотник на рабов всем телом налегал на дверь, Мешак отпустил аркан, так что его противнику удалось-таки поднять брус и распахнуть дверь настежь. Тотчас же пламя, охватившее к тому времени уже всю хижину, с гулким ревом рванулось наружу и поглотило его. Волна жара покатилась в сторону Мешака, опалила ему лицо и заставила поспешно нырнуть под мокрые листья тыкв, а когда он все-таки приподнял голову и, прикрывая глаза рукой, посмотрел в сторону хижины, то на мгновение на фоне открытой двери разглядел несколько силуэтов. Они ступали неуверенно, дергаясь, словно марионетки, а потом упали на колени. Их отчаянные крики заглушил дикий вопль, который издал Охотник на рабов. Он судорожно размахивал руками, пытаясь сбить пламя и выбраться из огня, но уже не видел, в какую сторону должен бежать, чтобы спастись. Ослепленный и горящий, словно факел, он кружился на одном месте, пока наконец не споткнулся о валявшиеся на земле цепи и не рухнул посреди двора Мешака.

Мешак же лежал, уткнувшись лицом в землю, чувствуя, как жар от горящей хижины припекает ему спину. Когда же языки пламени опали, а жар немного ослабел, он выбрался из своего укрытия и приблизился к обугленной фигуре на земле. Охотник на рабов был еще жив, но жить ему оставалось недолго. Огонь начисто слизал кожу с его лица, так что обнажились кости; в черном провале рта виднелись зубы; сам же он, агонизируя, издавал какое-то нечеловеческое повизгивание. Мешак и не подумал облегчить его страдания, он просто стоял и смотрел.

– Теперь я свободен, – сообщил он ему таким тоном, словно они вели светскую беседу. – Поэтому я ненадолго составлю тебе компанию. Жаль, что тех рабов, которых ты поймал, нет здесь сейчас. – Он опустился на землю и стал ждать. Веки у Охотника на рабов сгорели, и потому он смотрел прямо на Мешака. Время от времени он издавал жуткие хлюпающие звуки, а потом умер.

В серых предрассветных сумерках, когда хижина превратилась в груду дымящихся бревен, Мешак наконец встал и потянулся. Он принес лопату и мешок, которые держал под рукой. Он собирался сложить все, что осталось от Охотника на рабов и его подручных, в мешок и закопать его в лесу, подальше от полей. Ему не хотелось, чтобы во время пахоты плуг наткнулся на их останки. Он не желал, чтобы их проклятый прах оказался на полях. А кандалы, цепи и то зло, что они принесли с собой, он закопает вместе с ними.

Правда, он не знал, как объяснить, откуда взялись лошади и седла, но он что-нибудь придумает. Ха, пять лошадей, несколько мушкетов, немного денег в одной из седельных сумок и даже вяленое мясо. Он швырнул его в мешок с останками. Кости обгорели лишь частично, а череп так и вообще был едва тронут пламенем. После недолгого раздумья он бросил в мешок монеты, присовокупив к ним и седельные сумки. Все это было злом, за исключением лошадей. По одной для каждого хозяйства. Лошади не могут быть злом.

Он принялся орудовать лопатой, думая о том, как объяснит случившееся. Де Марешали и Ванны придут в ужас, узнав, что его хижина сгорела, и станут с тревогой и озабоченностью расспрашивать, как это случилось. Ему придется сделать вид, будто он расстроен несчастным случаем, и сказать, что перекладывал пол, намереваясь залить щели смолой, но горшок с нею оказался слишком близко к открытому огню, и он и глазом не успел моргнуть, как тот вспыхнул. Он скажет, что ему еще повезло, что на время работы он догадался вынести тарелки, стол и табуретки в сарай, ведь он не хотел, чтобы София горевала о том, что такие славные вещи были уничтожены пожаром.

А новую хижину он построит чуть дальше. Он сделает ее просторнее и даже внесет в нее кое-какие усовершенствования. Он не смог сдержать улыбку. Похоже, он задержится здесь еще ненадолго.

Глава двадцать пятая

Домашние хлопоты

Сентябрь 1758 года

Венера и Саския смотрели, как Кулли играет с годовалой Сюзанной, которая визжала от восторга, когда он крутил ее колесом вокруг себя. Она обожала Кулли.

– Я опять беременна, – призналась Венера. – Толстею понемногу. – Она похлопала себя по животу. – Я знаю, это снова будет девочка.

– Откуда тебе знать об этом? Вот родишь, тогда и узнаешь.

– Не знаю, откуда мне это известно, но я уверена, и все тут.

– Вечно ты твердишь, что знаешь все на свете! – проворчала Саския. – А вот того, что за нами придет Охотник на рабов, ты не знала.

– Я знаю то, что вижу. Не больше. Я вижу девочек, себя и Сета в хижине. Мы сидим за круглым столом, который сделал Сет. И разговариваем одновременно.

– Если ты уж видишь всякие штуки, то различаешь ли ты черты Томаса в них двоих? – поинтересовалась Саския, глядя на Кулли и Сюзанну. – Я пытаюсь не замечать, но, по-твоему, Кулли пошел в отца? – Она вздохнула. – Хотелось бы мне, чтобы это было не так, но ради Кулли я готова на все, на кого бы он ни походил. Он хороший мальчик.

– Судя по тому, как он сейчас выглядит, в нем нет ни капли Томаса, Саския. Он симпатичный и похож на самого себя, а не на старого Томаса. А еще мне сдается, что и Сюзанна ничуточки не похожа на Томаса.

– Ты права. Славная у тебя девочка. Самое главное, что ты вовремя забрала ее от Томаса. Смотри, как она смеется, играя со своим братом. И никто из них ни о чем не догадывается.

– Ох, Саския, когда я думаю о том, что случилось, о том, что он наделал и что мог бы сотворить с Сюзанной…

– Не думай об этом, девочка моя. Просто забудь. Теперь ты в безопасности. Настолько, насколько это вообще возможно.

– Но когда пришел Охотник на рабов, я уж думала, что нам конец.

Саския согласно кивнула.

– Одного я понять не могу – почему он так задержался? Плантация сгорела, мы ушли год назад, а они нашли нас только сейчас. Почему Томас не отправил его за нами раньше?

– Потому что его отправил не Томас, вот почему.

– А кто же еще мог отправить за нами Охотника на рабов?

– Не знаю в точности, может, шериф или патрульные. Может, кто-то из белых обнаружил, что все сгорело, надсмотрщики мертвы, а все рабы сбежали. Но это был не Томас. Он уже мертвый.

– Эй, о чем ты толкуешь? Мне бы очень этого хотелось, но Томас не мог умереть.

– Нет, он мертв. – Венера помолчала. Она совершенно отчетливо видела всю картину. Томас, лицо которого обрело странный для белого человека цвет, лежит на улице. Она знала, что это не просто ее желание. Он был мертв. Но Саския не верила в то, что Венера «видит» подобные вещи. Может, Саския права, а может, и нет. Возможно, она все это и вправду выдумала. Она попробовала «увидеть» что-нибудь еще, но увидела лишь новорожденных девочек.

– Сет надеется, что на этот раз у нас будет мальчик, – сказала она, противореча собственным предсказаниям насчет девочек.

– А Нотту все равно, лишь бы были дети. Пока не получается, – отозвалась Саския. – Но он упорно работает над этим.

– Еще бы, – хихикнула Венера.

– Теперь, закончив крыльцо, он пристраивает к хижине еще две комнаты сзади. Говорит, что хочет быть готов, когда они появятся. – Они сидели на ступеньках крыльца Саскии, и та с гордостью похлопала по дереву. Оно не прогнулось. Нотт был хорошим строителем. Аккуратным. А вот Сет все делал в спешке, и потому многие вещи ломались.

– У тебя отсюда хороший вид на реку внизу, – заметила Венера. – Мирный такой.

– Нотт встает рано и идет на рыбалку. Он любит жареную рыбу на завтрак.

К ним, прихрамывая, приближался Кулли, на плече которого сидела улыбающаяся во весь рот Сюзанна.

– Она меня укатала!

– Ну, нам пора, – сказала Венера, поднимаясь и протягивая руки, чтобы взять Сюзанну. – Доить корову и кормить цыплят.

– Ужин, – подхватила Саския и тоже встала.

– Надо заштопать одежду ребенку. А еще закончить для нее стеганое одеяло, пока не наступили холода.

– Сбить масло.

– Сет говорит, что помидоры поспели и теперь их надо сушить.

– Огурцы нужно солить. Нотт сплел для меня пять корзин. Ну, я и сказала ему, что раз он так любит соленья, то пусть принесет мне еще немного соли с болота.

– Некогда перевести дух. Скоро пойдет ежевика, потом надо будет варить варенье. Это займет целый день. А потом…

– Ха-ха-ха! – во весь голос расхохотался Кулли, причем так задорно, что ему пришлось опустить Сюзанну на землю, чтобы хлопнуть себя по бокам. – Вот это да! Вы толкуете о том, кому и что нужно сделать, и вас послушать, так вы будто хвастаетесь этим и решаете, у кого больше работы, словно бежите наперегонки! Ой-ой-ой, мне надо готовить соленья! Ой-ой-ой, мне надо вскопать огород! – фальцетом передразнил их он. – Ха-ха-ха!

Его мать и Венера обернулись и уставились на него. Разумеется, они хвастались. Такой разговор всегда был неотъемлемой частью их визитов. Причем он не мог бы состояться, если бы они оставались рабами, ведь тогда бы у них не было ни хижин, ни огородов, ни коров с цыплятами, ни мужей с детьми, ни времени, чтобы заняться чем-либо еще, помимо домашних хлопот. В этом и заключалось их богатство. Кулли еще не понимал, что говорили они вовсе не о работе; речь шла о свободе. Всего этого у них никогда бы не было, если бы они по-прежнему оставались невольниками Томаса.

Глава двадцать шестая

Пикник с ежевикой

Сентябрь 1766 года

Сентябрьский полдень ежегодного события, которое Кулли прозвал «пикником с ежевикой», выдался замечательный. С небес палило по-прежнему жаркое солнце, и в воздухе ощущался лишь намек на осеннюю прохладу, когда поселенцы карабкались по тропинке вверх по Лягушачьей горе к широкой поляне позади плоского камня, с которой открывался вид на долину внизу. Мужчины были нагружены корзинками и кувшинами, а руки женщин были заняты стегаными одеялами. Сюзанне Ганновер, Китти де Марешаль и младшим братьям Китти, Френсису и Джорджи, достались деревянные ведерки, а их младшая сестренка, двухлетняя Шарлотта, настояла на том, чтобы самой нести свою маленькую корзиночку. В руках у Рианнон была большая плетеная корзина чероки, полученная в обмен на кукурузную муку и амуницию, и она рассчитывала наполнить ее доверху с помощью своих младших братьев, Брина и Кадфаэля. Джек нес корзинку Малинды и держал ее за руку, а рослый и крепкий Тоби, которому нравилось считать себя ровней взрослым мужчинам, вышагивал рядом с отцом и Мешаком и нес кувшин с сидром. Кулли хромал налегке, подгоняя жизнерадостными воплями девочек Ганновер, идущих впереди.

София, Венера, Кейтлин и Саския надели свежие чепчики и сняли фартуки. А еще все они, повинуясь извечному женскому желанию хорошо выглядеть в столь знаменательный день, машинально разгладили юбки и поправили косынки перед тем, как выйти из дома.

Ежевика росла в горах в изобилии, и дети регулярно отправлялись собирать ее, точно так же, как весной собирали землянику и черемшу, а осенью – папайю, хурму, грецкие орехи, орехи бука и гикори. Но пикник с ежевикой был событием особенным. Для поселенцев он стал почти выходным днем, праздником, отмечаемым после того, как урожай пшеницы и кукурузы был собран, а овощи и фрукты разрезаны на дольки и выложены сушиться на солнце. Теперь, когда не нужно было спешить, торопливо проглатывая на бегу ломоть кукурузного хлеба с овощами, запивая его пахтой, чтобы продолжить сбор урожая, женщины приготовили настоящее пиршество. В корзинках лежали пироги с олениной и печенье из пресного взбитого теста, приправленное тонкими ломтиками ветчины, свежий сливочный сыр, персики, мускатный виноград, имбирные пряники, посыпанные специями из древесной коры, и маленькие лепешки, усеянные кусочками последних прошлогодних фруктов. Мешак обычно прихватывал с собой виски, Руфус – крепкий сидр, а София неизменно брала чайные принадлежности, аккуратно укладывая их в корзинку.

Одеяла расстелили на земле, мужчины развели костер, а после того, как кто-то из детей принес ей ведро воды из ручья неподалеку, София наполнила ею котелок и повесила над огнем кипятиться для чая. Затем женщины принялись нарезать салаты со своих огородов и выставлять их на стол вместе с прочими яствами, попутно отгоняя детишек, которые наперебой жаловались, что они слишком голодны для того, чтобы собирать ягоды. В конце концов каждый из них получил по лепешке вкупе со строгим наказом не возвращаться до тех пор, пока корзинки их не будут наполнены доверху. Детей неизменно предупреждали, чтобы они не увлекались поеданием ягод во время сбора, но все было бесполезно. Они набивали животы ежевикой, потом съедали обильный ужин на пикнике, а вечером жаловались на рези в желудке.

Набрав полные корзинки ягод и заслужив тем самым угощение, детвора предавалась немудреному веселью. Женщины наперебой хвалили воздушное тесто друг друга, изумительный вкус печенья из пресного взбитого теста, остроту сливочного сыра и то, как Кейтлин в очередной раз ухитрилась искусно разложить фрукты на подстилке из виноградных листьев посреди стеганого одеяла, на котором было выставлено и остальное угощение.

Затем дети отправлялись играть в жмурки, а взрослые наслаждались редкими моментами отдыха с чаем, сидром или бренди. Наступала краткая передышка в тяжелых и изнурительных трудах, чтобы завтра вновь окунуться в бесконечные домашние хлопоты, которые вновь захватят их с головой. Ничегонеделание превращалось в настоящую роскошь, и они поудобнее устраивались на стеганых одеялах, вспоминая свои первые дни пребывания в долине и глядя на солнце, клонившееся к горизонту чуточку раньше, чем на минувшей неделе.

– Шарлотта, иди ко мне, полюбуемся закатом, – сказала София, протягивая руку своей младшей дочери. Шарлотта была еще слишком мала, чтобы собирать ежевику, да еще на колючих кустах, и потому девочка тихонько играла за спиной матери. – Взгляни, родная, какие у него замечательные тона. Вон тот называется розовый.

– Розовый, – повторила Шарлотта, забираясь к матери на колени.

– Сиреневый.

– Сиеневый, – повторила Шарлотта.

– Синий.

– Синий! – торжественно подтвердила девочка, поднимая ручонки, до локтей перепачканные синим соком ежевики.

– Боже! Шарлотта, чем ты занималась?

– Стиала одежду! – Она показала матери кулачок, в котором была зажата какая-то синяя тряпочка. Ежевика в корзине позади нее превратилась в месиво.

– Мой носовой платок! Так вот почему ты притихла! Ты играла в стирку с ежевикой, которую собрала Китти! Она непременно рассердится. Это было очень дурно с твоей стороны. – Что ж, по крайней мере, носовой платок был чистым.

– Дулно! – с восторгом согласилась Шарлотта. – Очень дулно!

Китти, игравшая в салочки, заметила, что Шарлотта машет лиловыми ручонками, и подбежала взглянуть на свою корзинку.

– Шарлотта залезла в мои ягоды. Они все раздавлены! – пронзительно взвизгнула старшая дочь.

– Знаю. Не расстраивайся, Китти, дорогая. Я сделаю из нее крепкий сладкий напиток. Мне все равно пришлось бы выжимать сок, и Шарлотта просто избавила меня от хлопот.

– Ой, мама, ты всегда защищаешь Шарлотту! – недовольно воскликнула Китти и топнула ногой. – Папа, – воззвала она к отцу, надеясь, что тот выбранит Шарлотту. – Мама разрешила Шарлотте…

– Китти, попробуй лучше оладий с персиками, которые сделала твоя мама. – И Анри протянул дочери корзинку. – Бери все и угости своих братьев, Кулли и остальных.

Китти дрогнула и заколебалась:

– Но Шарлотта…

– Она добралась до твоих ягод прежде, чем я успела остановить ее, но ведь ничего страшного не случилось, – умиротворяюще заявила София. – Ну же, не дуйся, Китти, иначе твое личико привыкнет к этому выражению. И посмотри на закат, пожалуйста. При виде такой красоты нельзя сердиться. Да, забирай оладьи.

Китти, сменившая гнев на милость, умчалась к Кулли, прихватив с собой оладьи.

София же вновь принялась созерцать увядающие краски.

– Отсюда мы с твоим папой впервые увидели «Лесную чащу», – сообщила она Шарлотте, которая была слишком мала, чтобы знать эту историю, хотя остальные дети уже слышали ее. – Вот с этого самого места на скале, где мы стояли с твоим папой и Тьерри. Тьерри назвал реку Бауджей, и здесь же он застрелил дикую свинью. Бах! – воскликнула она, уткнувшись носом в шею Шарлотте, и девочка радостно взвизгнула, вырвалась из ее объятий и побежала вслед за Джорджи и Френсисом.

Анри полулежал на одеяле рядом с Софией, опираясь на локоть, и доедал последние крошки пирога с олениной.

– Хотелось бы мне знать, добрался ли Тьерри до Франции и исполнил ли он свой таинственный обет, – сказал он.

– Тьерри бы сейчас не узнал ее, – заметила София, и Ганноверы, Стюарты, Мешак и Кейтлин поддержали ее одобрительным ворчанием. Промолчал один лишь Гидеон.

София откинулась на вытянутые назад руки и посмотрела на Анри.

– А я только что вспоминала о празднике урожая в Сассексе. Людям, работавшим в поместье, каждый год после уборки урожая предоставлялся выходной день. В церкви бывала служба, а в амбаре накрывали столы. Мужчины раздавали всем жареную говядину, а вечером все желающие собирались на танцы.

– В имении отца мы устраивали нечто подобное. Во время сбора винограда нас с Тьерри и Франсуа обычно отправляли в деревню помогать. В течение нескольких дней мы давили молодое вино, а потом в саду для работников и их семей накрывали столы, а из замка присылали угощение. – Анри вздохнул. Воспоминания о Франции навевали на него меланхолию. Время от времени его посещали мечты о том, чтобы отвезти Китти во Францию, устроить ее в приличную католическую женскую школу при монастыре, после чего вернуться за сыновьями, но к этому примешивалось чувство вины, оттого что он не сподобился раздобыть нужную для этого сумму.

Несмотря на это, Анри, подобно всем остальным, испытывал глубокое удовлетворение, глядя на закат и долину внизу, купавшуюся в его отблесках. Эти пикники в честь окончания уборки урожая давали поселенцам возможность оценить то, чего им удалось достичь, утверждая свою власть над этим кусочком дикой природы.

Отныне им редко попадались бизоны и пантеры, которые раньше невозбранно вытаптывали поля и охотились на крупный рогатый скот. Олени, медведи и дикие кабаны по-прежнему служили им изобильным источником мяса, хотя они срубили множество деревьев в долине, чтобы ареал их обитания сдвинулся к самому подножию гор.

Маленькие, наспех выстроенные в первый год бревенчатые хижины обзавелись пристроенными комнатами и крытыми крылечками. Окна были забраны промасленной бумагой и ставнями и закрывались плотно, без перекосов, как и двери. Участки были обнесены изгородями и отделены друг от друга полями и обширными пастбищами, на которых деревья были срублены, пни сожжены, а под посадки и выпас коров и мулов каждый год отводилось все больше земли.

Дом Анри и Софии, известный как «Лесная чаща» и выстроенный на склоне Лягушачьей горы, оставался самым большим, с отличной изящной верандой, протянувшейся вдоль одной его стороны и выходившей на западную часть долины. Первоначальная полуразрушенная хибара мистера Баркера с недостроенными комнатами превратилась в добротное двухэтажное строение с четырьмя комнатами на каждом этаже, расположенными по обе стороны от центрального коридора вверху и внизу. Дом пропах сосновой стружкой, у девочек наверху была своя спальня, у мальчиков – своя, а в двух остальных хранились сушеные фрукты, овощи и мешки с пшеничной и кукурузной мукой. Облицованный камнем очаг на кухне был достаточно велик, чтобы зажарить в нем хоть целого быка на специальном вертеле, который придумал и соорудил Мешак из железной руды, обнаруженной Руфусом на склоне Лягушонка. Под кухней был вырыт небольшой каменный подпол, где зимой хранились переложенные соломой яблоки и кочаны капусты.

Руководствуясь указаниями Саскии, Сет пристроил к каждому очагу печь для выпечки хлеба, и женщины сошлись на том, что запах свежей выпечки делал их хижины уютными, превращая их в настоящий родной дом. С одной стороны от «Лесной чащи» София посадила салат и разные травы, между которыми были проложены живописные извилистые тропинки, вымощенные битым камнем и напоминавшие ей цветник в Сассексе, бросив тем самым вызов окружающей дикой природе. Она настояла на том, чтобы разбить точно такой же цветник для Кейтлин позади их однокомнатной фактории «Ванн Стейшн».

Если хижина де Марешалей была самой большой, то домик Ваннов по праву считался самым уютным и жизнерадостным. Жилище Ганноверов всегда было шумным и переполненным; хижина Стюартов – самой аккуратной; обиталище Мешака Тюдора – самым интересным, оборудованным всевозможными изобретениями и приспособлениями; хижина же Драмхеллеров была самой дальней и невзрачной. В отличие от остальных, у Руфуса так и не дошли руки, чтобы переделать первоначальную постройку, которую он неизменно именовал коттеджем. Это строение давало Драмхеллерам надежную крышу над головой и одновременно служило пристанищем для него самого и сыновей, где по-прежнему имелось всего две комнаты и очаг. Все трое мирно уживались среди разбросанной одежды, немытых кастрюль и оловянных тарелок, которые дочиста вылизывали собаки, так что Драмхеллеры редко снисходили до того, чтоб вымыть или вычистить их после употребления.

Но было бы ошибкой судить о фортуне Драмхеллеров исключительно по их хижине. Руфус приложил руки повсюду. Он построил некое подобие бревенчатого амбара, какие были широко распространены в Саффолке, с коровником с одной стороны и зернохранилищем – с другой. Затем он соорудил голубятню, похожую на ту, что была на их старой ферме в Саффолке. Он посадил яблони, и его маленький садик превратился в прибежище для шумной стаи гусей, основу которой заложили гусак и гусыня, коих три года тому назад оставили ему очередные поселенцы взамен на то, что он подковал их лошадей. Все это, включая его деревенский домик, было обнесено невысокой каменной стеной, тщательно сооруженной им так, чтобы она напоминала ограду из кремневой гальки в его родном Саффолке. Эффект, особенно издалека, получился впечатляющим.

Де Марешали обитали в одном конце долины, Драмхеллеры – в другом, а Мешак, Сет и Нотт кучкой выстроили свои хижины посередине. Сет присоединил к своему жилищу еще две комнаты, дабы разместить под одной крышей свое постепенно увеличивающееся семейство. Теперь у семилетней Сюзанны насчитывалось пять шумных и шустрых младших сестер. Рядом с ними стояла хижина Саскии и Нотта, и дети запросто ходили друг к другу в гости. В своей второй хижине Мешак жил один, и Кулли частенько искал у него спасения от шести девчонок с их матерями. Иногда к нему присоединялись Сет и Нотт, дабы хоть немного отдохнуть в тишине и покое, и тогда вчетвером они потягивали виски Мешака до глубокой ночи.

Во всех дворах были сложены поленницы дров, в амбаре стояли корзины с высушенными кукурузными початками, а загоны для скота были обнесены изгородью. После первого голодного года позади каждой хижины в бочках кисла квашеная капуста, в погребах хранились овощи и консервация, а тюфяки из шелухи кукурузных початков на подвесных постелях были укрыты бизоньими шкурами и стегаными одеялами. Теперь еды хватало всем, причем на каждой кухне имелся буфет, в деревянных дверцах которого были проделаны дырочки, дабы уберечь от мух остатки провизии. Рядом с каждой хижиной бил родник или протекал ручей, над которым стояли будки-кладовые с пахтой, сыром и простоквашей. У всех имелись собственные коптильни, а свиней они выгоняли в лес нагулять жир на желудях и каштанах осенью, после чего коптили окорока от забоя в декабре до поздней весны, натирая их древесной золой и подвешивая сбоку от дымовой трубы. В огородах клевали зерна куры.

Земля в долине была плодородной; каждый год урожаи удавались на загляденье. Уже после первой страшной зимы призрак голода отступил. Во все стороны на равнинной пойме раскинулись распаханные поля, исправно поставляя к столу тыквы, бобы, картофель, репу, капусту, патиссоны и помидоры, а позади них уже были расчищены, хотя и не засажены, новые участки, где еще предстояло сжечь пни.

Была у них и крупорушка, чтобы молоть кукурузу и пшеницу. Дядья Кейтлин сдержали слово и спустились вниз по реке, чтобы помочь Гидеону построить водяную мельницу, а Мешаку – подсобить в конструировании мельничного колеса. Мельница стояла на ручье в полумиле от дома и фактории Ваннов. И в тихие ночи над долиной вместе с уханьем сов, ревом оленей и визгом диких кабанов разносилось ритмичное шлепанье мельничного колеса.

Движение на реке возросло, и Гидеон с Карадоками выстроили новую пристань и расширили плес на западной излучине. К хижине Ваннов был пристроен большой пакгауз для хранения пшеничной и кукурузной муки, ветчины и вяленой рыбы, которыми они торговали наравне с порохом, отрезами тканей, железными сковородками и прочими товарами, поступающими к ним с фактории Карадоков. Гидеон построил паром, на котором перевозил охотников-трапперов, торговцев мехами и тех поселенцев, кто прибывал на крытых повозках, к бизоньей тропе на другом берегу, огибавшей земли, которые надеялся продать Анри. Тропа пролегала по западной части долины, по-прежнему остававшейся частью плантации «Лесная чаща», и выводила через горы на индейской территории прямо в Кентукки. Маршрут этот, хотя и был короче, но из-за индейцев и недавно появившихся бандитов считался куда более опасным, нежели река.

Поселенцы знали, где собирать землянику весной, дикую черную вишню в июне, а ежевику, буковые орешки, каштаны, грецкие орехи, орехи гикори и хурму осенью. Над дымящимися ветками гикори они коптили оленьи и свиные окорока, а также часть большого улова речной рыбы, в которой они не знали недостатка после того, как научились пользоваться сетями чероки. Они засеяли целые поля пшеницы, кукурузы и сорго, и теперь женщины пекли из белой муки лепешки и дрожжевой белый хлеб, а по праздникам – уэльские кексы. У них было вдосталь соргового сиропа для подслащивания и макания хлеба, а Кейтлин даже торговала им наравне с бочонками белой муки.

Малинда продолжала бродить по окрестностям в одиночестве и никому не рассказывала об индейце, которого видела в саду. Он так и не вернулся после того, как сгорела хижина Мешака, но Мешак не утратил жизнерадостности и не сожалел об утрате жилья. Засучив рукава, он принялся возводить себе новое жилище в месте, которое, как он сказал ей, было еще лучше прежнего, поскольку располагалось ближе к ручью. За работой он громко напевал. Его новая хижина получилась больше старой, а сбоку к ней он пристроил комнату, в которой хранил свои инструменты и массивный верстак для всяких поделок.

В первую очередь в этой своей мастерской он изготовил для Малинды целое кукольное семейство – маму, папу, девочку и мальчика помладше – с красивыми резными головами, шелковистыми волосами из кукурузных початков, которые он выкрасил в черный цвет соком грецкого ореха, и двигавшимися деревянными ручками и ножками на шарнирах. Он выпросил у Кейтлин несколько лоскутков набивного ситца, иглу и марлю, после чего, к невероятному ее изумлению, сшил для кукол одежду и даже смастерил маленькие башмачки из коры. Малинда повадилась таскать кукол за собой, не желая расставаться с ними ни на минуту, и София нашила ей на фартук четыре больших кармана, чтобы она могла носить их там. А еще Малинда перестала откручивать куклам головы.

Иногда, если у Анри оставался после охоты лишний опоссум или белка, шестнадцатилетняя Малинда седлала лошадь и ехала на другой конец долины, к горе Лягушонок, с куклами в фартуке, где без спроса наведывалась в хижину Драмхеллеров. Она подметала и проветривала ее, после чего оставляла для хозяев рагу, которое доходило на медленном огне и которое они обнаруживали, вернувшись домой после работы. Время от времени они находили и выстиранное белье, которое сушилось на веревке. Малинда вываривала его, если полагала, что одежда и постельное белье в этом нуждаются. Девочка по-прежнему ни с кем не разговаривала, даже с Софией, но Джек продолжал смешить ее, и тогда она улыбалась и беззвучно смеялась.

Впрочем, Малинда не оставляла своей заботой и Мешака, хотя и не позволяла себе чрезмерно задерживаться в его доме, стирая или прибираясь. В отличие от Драмхеллеров Мешак содержал свою хижину в безукоризненной чистоте. Малинда знала, что он обожает жареные пирожки. Особенно с персиками и дикой сливой. А пирожки у Малинды выходили – пальчики оближешь. Она замачивала сушеные фрукты, замешивала тесто, как однажды научила ее София, после чего опускала полукруглые кусочки сдобного теста со сливами внутри в кипящий жир, пока они не всплывали на поверхность, хрустящие, золотистые и даже чуточку подгоревшие. Девочка в точности знала, когда их нужно вынимать.

Когда они остывали, она сбрызгивала их капелькой меда, если он имелся в наличии, или же посыпала щепоткой соли, если его не было, чтобы оттенить сладость, и относила корзинку с угощением к хижине Мешака, где и оставляла ее на крыльце.

Перед тем как разыгралась драма с участием Шарлотты, Китти и корзины с ежевикой, Анри как раз объяснял Софии, каким образом он собирается реализовать свой давний план продажи земли поселенцам.

– Теперь, когда урожай убран, я намерен вновь взяться за него и довести до конца. А начну я вон оттуда, где осталось место еще для двух усадеб. – Он показал на противоположный берег реки. – Поселенцев становится все больше и больше. Мне бы только расчистить участок да поставить хижину. Хотя, на мой взгляд, там вполне хватит места и для двух.

– Хм, – пробормотала София. Она из года в год выслушивала планы Анри и давно перестала относиться к ним всерьез, хотя и знала, что дралась бы, как рассвирепевшая медведица, вздумай Анри отнять у нее медвежат. Несколько раз после окончания уборки урожая Анри загорался своими прожектами, но с наступлением холодов вновь терял к ним интерес. Для одного человека работа оказывалась чересчур уж неподъемной, и Анри, который и в лучшие-то времена легко впадал в уныние, сдавался и отказывался от своих намерений.

Хотя поселенцы неизменно приходили на помощь друг другу с посевной и уборкой урожая на своих полях, равно как и помогали с ремонтом хижин и прочими большими работами, остальные мужчины не горели желанием впрягаться вместе с Анри в его давно лелеемое предприятие. Да, Анри им нравился, но при этом они не до конца доверяли ему, пусть даже и затруднились бы объяснить, что было тому причиной. Так или иначе, у каждого имелись свои поля, ферма и скот, за которым надо было ухаживать, и потому они бывали заняты с утра до вечера. После нескольких неудачных попыток планы Анри превратились в нечто такое, о чем он частенько заговаривал, но не предпринимал для их осуществления никаких реальных шагов.

Мысль о продаже земли другим поселенцам вызывала у бывших рабов нешуточное беспокойство. Нотт, Мешак и Сет откровенно боялись, что вновь прибывшие обзаведутся рабами, поставят под сомнение их статус свободных людей и предъявят права на их земли. Хотя София и Анри пытались приободрить их, уверяя, что наличие вольной грамоты и купчей крепости означало, что они больше не рабы и что земля принадлежит им по праву, негры на собственном опыте убедились, что жизнь – штука непредсказуемая, свобода – вещь ценная, но переменчивая и что белым людям ни в коем случае нельзя безоговорочно верить на слово. Они по-прежнему называли Софию и Анри «мисс Софи» и «миста Анри». Кейтлин они именовали не иначе как «мисс Кейтлин», но Гидеон был Гидеоном, а Руфус – Руфусом, а не «мистой Руфусом». С их точки зрения, это было нормально. Но они были против появления других белых в долине.

Что же касается Руфуса, то он не горел желанием помогать Анри, поскольку был по горло занят собственными делами. Да и, говоря по правде, именно успехи Руфуса в его многочисленных начинаниях подталкивали Анри вступить с ним в конкурентную борьбу. Одним из предприятий кузнеца стало изготовление крепкого сидра.

Чуть ниже хижины де Марешалей раскинулся настоящий яблоневый сад. Деревья прижились и стали обильно плодоносить после того, как Сет и Руфус удобрили их и подрезали первой весной, а на следующий год Кейтлин добавила к ним несколько саженцев персиков, которые ее отец привез со своей фактории. С каждым годом они приносили все больший урожай. Все брали столько фруктов, сколько им было надо, и пироги с сушеными яблоками или персиками стали для них основным лакомством на протяжении долгой зимы. Сад принадлежал всем; Софии или Анри никогда бы и в голову не пришло предъявить на него права собственности, хотя никто не стал бы возражать, если бы они пошли на такой шаг.

С помощью Мешака Руфус изготовил яблочный пресс и готов был давить яблочный сок для последующей переработки в сидр для любого, кто не прочь был поделиться с ним кувшином-другим за труды. У него имелся особый рецепт, благодаря которому перебродивший сок превращался в напиток, крепостью не уступавший бренди. Руфус недурно зарабатывал, продавая его охотникам-трапперам и поселенцам, которые спускались вниз по реке и останавливались на фактории Ваннов.

Но этим его деловые начинания не исчерпывались. Руфус, еще в первую осень передвинувший границы своего участка вверх по густо поросшему лесом склону Лягушонка, обнаружил, как он и предполагал, что неподалеку от ручья на поверхность выходит рудная жила. И после первого же весеннего сева Руфус, сын деревенского кузнеца, сообразил, что вода у него уже есть, окружающие леса станут превосходным источником древесного угля и, следовательно, можно попробовать выстроить кузницу. Он принялся собирать камни для устройства дымовой трубы, но обнаружил, что местность вокруг родника кишмя кишит гремучими змеями. Убив четыре или пять, он отнес их на факторию, чтобы предложить Гидеону шкурки, а заодно и поинтересоваться, есть ли в природе такая штука, как ловушка на змей. Пресмыкающиеся гады пугали Руфуса до дрожи.

Гидеон же пришел в ужас. Он сообщил кузнецу, что тот полный идиот, если убивает змей. Гремучие змеи всегда водились в окрестностях Лягушонка, и индейцы даже называют эти места Родниками гремучих змей, а когда Руфус заявил ему в ответ, что отныне гора принадлежит не змеям, а ему и что он намерен избавиться от них, Гидеон предупредил его, чтобы он не делал этого. Гремучие змеи принадлежат богу грома и живут отдельным племенем. Убить одну из них – значит совершить незаконное деяние, подобное убийству кого-либо из членов индейского племени, за которым должна последовать кровная месть, подразумевавшая лишение жизни или самого убийцы, или кого-либо из членов его племени. Тот, кто убивал хотя бы одну гремучую змею, должен был в самом скором времени столкнуться и с остальными. Место каждой убитой змеи займут новые, они затаятся и станут поджидать убийцу, а потом окружат его, посверкивая глазами и высовывая язычки, так что убийца потеряет ориентировку и останется в лесу навсегда.

Гидеон посоветовал Руфусу оставить железную руду в покое, но Руфус уже решил, что любой ценой построит на этом месте кузницу, и тогда Гидеон дал ему несколько корешков, сказав, что, если его укусят, он должен пожевать кусочек, а остаток втереть в место укуса, желательно вместе с влажным табаком. А еще он сказал, что Руфус в лице змей наживет себе врага и что они непременно отомстят ему.

Несмотря на змей, Руфус все-таки выстроил кузницу с горном и наковальней, которая, впрочем, получилась почти столь же неказистой, как и его хижина. Руфус обнаружил, что громкий крик вкупе с ударами палкой по кустам и высокой траве отгоняют змей на некоторое время, но они неизменно возвращались, чтобы свить гнездо у теплой трубы. Поэтому он носил корешки и табак, которые дал ему Гидеон, в кисете на поясе и не расставался с ними ни на минуту.

Вскоре он сделался незаменим для своих товарищей, охотников-трапперов и путешественников с лошадьми и мулами, которых требовалось подковать, а также вьючных караванов, изредка проходивших по бизоньей тропе. Предоставив заниматься сельским хозяйством Тоби и Джеку, Руфус занялся починкой инструментов и плугов. Он также изготавливал грабли и мотыги, горшки и кастрюли, топоры, гвозди и молотки. Заодно смастерил несколько вертелов наподобие того, что придумал Мешак, которые проворачивались сами под действием противовесов; изготавливал обручи для бочек. Он начал выжигать клеймо, на котором красовался силуэт свернувшейся в клубок змеи и буквы «RS»[27], означавшие «Родники гремучих змей», на каждом своем железном изделии. Тоби в свободное от работы на полях время помогал отцу раздувать мехи. Он вытянулся, став сильнее и выше отца, и превратился в крепкого и рослого молодого человека с копной каштановых волос, подчеркнуто неторопливого и флегматичного. Он с легкостью орудовал тяжелым молотом и умел обращаться с лошадьми. Джек в свои шестнадцать лет оставался невысоким и жилистым парнишкой, сметливым и жизнерадостным, всегда готовым расплыться в улыбке. Собственно кузня интересовала его мало, зато он был очень убедителен, уговаривая путников или даже Кейтлин приобрести у своего отца мотыгу или кастрюлю.

Мешак влюбился в кузнечный горн с первого взгляда. Процесс превращения железа в какую-либо полезную штуку очаровал его, и он нередко работал вместе с Руфусом, стремясь овладеть ремеслом кузнеца и научиться делать подковы, сковородки, гвозди и прочие инструменты, которыми они торговали или обменивали на фактории «Ванн Стейшн», а иногда даже отправляли вверх по реке на торговый пост Карадоков. Чем больше Мешак узнавал, тем более полезным помощником становился, в чем он полностью отдавал себе отчет, требуя большей доли в прибылях, чем та, которую готов был или намеревался платить ему Руфус. Вот так и получилось, что Руфус и Мешак заключили трудное и неуживчивое партнерство, условия которого постоянно пересматривались то одним, то другим. Со временем каждый из них обзавелся некоторым количеством звонких монет и бумажных виргинских облигаций.

Соперничая с Руфусом, который изготавливал яблочный бренди, Мешак тоже зарабатывал деньги на своем виски. Посовещавшись с отцом Кейтлин, он распахал под сорго большое поле позади своей хижины. Готовясь к посеву, он пришел к Софии и попросил разрешения воспользоваться большим медным чаном, пообещав заплатить, когда у него появится такая возможность. С его помощью он соорудил перегонный куб, который когда-то видел у Карадоков. После периода проб и ошибок в дистилляции виски, когда он испытывал конечный продукт на Сете, Нотте и Руфусе, что нередко влекло за собой плачевные для них последствия, он все-таки разработал формулу дистилляции подслащенной сорго кукурузной массы, в результате чего его виски получался куда мягче, чем у Карадоков.

Это гарантировало ему бойкую торговлю с меховщиками и охотниками-трапперами, равно как и редкими погонщиками вьючных караванов, когда тем требовалось отдохновение от крепкого, но грубого яблочного бренди. Иногда кто-нибудь спрашивал у него, кто его хозяин, и тогда Мешак одаривал интервьюера тяжелым взглядом и отвечал: «Я сам себе хозяин. Я свободный человек. Если бы я не был свободен, ты бы не получил ни капли виски, понятно?» Мешак был рослым и крепким мужчиной, чему немало способствовала валка деревьев. И взгляд у него был тяжелый. И если уж он решал не продавать виски, то и не продавал. Он заработал себе репутацию здоровенного чокнутого вольного ниггера, который запросто мог швырнуть в реку любого, кто досаждал ему чересчур надоедливыми расспросами.

Обыкновенно люди не видели причин ссориться с Мешаком. Охотники-трапперы и торговцы мехами, как правило, землей не владели, и потому рабов у них не было. Их ничуть не волновал вольный негр, продающий им виски. Мешак был очень горд и доволен собой в тот день, когда отправился к Софии расплатиться с нею за медный чан, и посмеивался про себя, отсчитывая ей монеты.

Пока на пикнике с ежевикой Мешак передавал по кругу свое виски, Руфус надоедал всем просьбами непременно отведать и его новую партию яблочного бренди, хвастаясь тем, что торговцы мехами предпочитали его напиток, а также на все лады расхваливал перед Сетом и Ноттом качество добываемой им руды. Анри смотрел вслед Китти, которая, утащив с собой персиковые оладьи, тут же присоединилась к игре в салочки. Глядя на босоногую дочь в штопаном платьишке, он сказал:

– Софи, Китти растет. Она уже изрядно вытянулась.

– Так и есть. Мне даже пришлось отпустить ей юбки, – кивнула София.

Вокруг них Кейтлин с Венерой и Саскией уже принялись складывать остатки пиршества в корзинки и криком подзывать к себе детей, рассчитывая спуститься вниз по тропе до того, как стемнеет. Детям постарше доверили нести ведерки с собранными ягодами, взрослые взвалили себе на плечи большие корзины, и процессия начала медленный спуск вниз.

– Смотрите, появились светлячки! – закричала детвора. Сунув свои ведерки тем из взрослых, кто оказался рядом, они с радостными воплями бросились ловить крошечные сверкающие искорки света.

– Не забудьте выучить на завтра по стихотворению, которое вы должны будете рассказать мне в школе! – крикнула им вслед София, надеясь, что они услышат ее. Она тщательно выписала песчаником на куске сланца для каждого по стихотворению, потому что теперь, после сбора урожая, дети более не нужны были на полях и она готовилась возобновить занятия в своей школе.

– Мы знаем! – хором ответили ей мальчишки и девчонки.

София приступила к реализации своего плана открыть школу. Поначалу она решила сосредоточиться на взрослых, но добилась лишь частичных успехов. Руфус вообще отказался посещать занятия, заявив, что умеет читать и писать, а большего ему и не надо. Во время их второй зимы в долине, когда холода загнали всех под крышу, она сумела обучить Саскию, Венеру, Мешака, Сета и Нотта основам арифметики, чистописания и чтения, так что они уже могли прочесть дарственные грамоты на свои земли и Библию Кейтлин, которую она в целях обучения позаимствовала у подруги.

Бывшие рабы читали Библию без особого энтузиазма. Анна де Болден читала им ее по воскресеньям, подчеркивая, что Ветхий Завет подтверждает, будто негры рождены быть рабами белых людей. София же рассказывала им совсем иные истории о Моисее и детях Израилевых, бежавших от рабства в Египте через Красное море, и даже сумела пробудить в них нечто вроде интереса, сравнивая спасение израильтян с их собственным бегством от Томаса. Это пришлось им по душе, но с наступлением тепла и посевной страды на них навалилось столько работы, что у взрослых попросту не оставалось ни времени, ни желания для дальнейшей учебы.

А вот детей ей удалось заставить заниматься по два часа каждое утро, за исключением поры, когда убирали урожай. София спешила поскорее управиться с домашними делами, чтобы приступить к обязанностям учительницы, и потому ставила тесто подниматься еще до рассвета, а потом ненадолго прерывала уроки, чтобы утрамбовать его или разделить на буханки перед тем, как поставить в печь. Сначала они занимались арифметикой. Затем София усаживалась за штопку или шитье, слушая, как дети читают вслух или пересказывают по памяти отрывки из Библии, которые она раздавала им, чтобы они записали их на сланцевых дощечках и выучили наизусть. К вящей досаде детворы, она требовала, чтобы они выполняли арифметические упражнения правильно, в противном случае все приходилось повторять до тех пор, пока не получался нужный результат. А если они не могли запомнить и безукоризненно пересказать стихотворение или стих из Библии, то должны были десять раз подряд записать его на дощечке, и эту задачу они ненавидели всем сердцем. Дети ворчали, но понимали, что лучше сделать все правильно с первого раза.

Старшие мальчики – Кулли, Тоби и Джек – сидели на одном конце длинного дощатого стола, известного под названием «обеденный», потому что рядом с печью стоял другой стол, поменьше, который назывался «кухонным». Малинда упорно садилась рядом с Джеком, отпихивая локтями Кулли или Тоби в случае необходимости. Джек, похоже, понимал Малинду, которая так и не заговорила, без слов. Эта парочка вполне обходилась быстрыми жестами и взглядами. Он был ее рупором, угадывал любой мучивший ее вопрос или мысль, которую она хотела выразить, и озвучивал их Софии. Малинда была очень сообразительной девочкой, и София по ее глазам видела, все ли ей понятно или нет. Она все схватывала на лету.

Китти, Рианнон и Сюзанна облюбовали другой конец стола, тихонько пересмеиваясь между собой или утихомиривая малышню. Сюзанна зорко поглядывала на трех своих сводных сестер – Пэтси, Полли и Пирли. Ее младшая сестренка Пен все еще держалась за юбку матери, а самая маленькая, толстушка Пич, так и вовсе лежала в колыбельке.

Сюзанне нравилось быть старшей, и она без устали напоминала сестрам, кто у них главный. На уроках она постоянно делала сестрам замечания, совсем как ее мать: «Пэтси, сиди смирно», «Нет, камешек для письма надо держать вот так», «Полли, перестань пинать Пэтси ногами», «Нет, Пирли, больше никакой воды, так что оставь ведро в покое», «Пэтси, прекрати, иначе получишь от меня на орехи!» Но для своего возраста девочка была ответственной, и на нее вполне можно было положиться в том, что она не даст им забрести в заросли ядовитого сумаха, свалиться в реку, съесть ядовитые ягоды или попасться на глаза гусям Руфуса.

Рианнон Ванн приглядывала за своими младшими братьями – шестилетним Брином и Кадфаэлем, которому исполнилось пять, – в куда более спокойной манере, то и дело наклоняясь к ним, чтобы проверить, правильно ли они выполнили арифметические упражнения. Вся троица пошла в Гидеона с его темными волосами и прямыми бровями, зато глаза у них были голубые, как у Кейтлин. Рианнон была девочкой впечатлительной, Брин – шумливым и непоседливым, а Кадфаэль унаследовал от матери уравновешенную и спокойную натуру и всегда был готов терпеливо играть с Шарлоттой, которая его обожала.

Френсис и Джорджи де Марешали были чуточку младше братьев Ванн и отличались куда меньшей воспитанностью. София убедила их в том, что школа даст им возможность быстро повзрослеть и стать похожими на Джека, который в их глазах был настоящим былинным героем, потому что мастерил им рогатки и позволял тайком от матери вырезать узоры на палочках своим перочинным ножом. Они сидели рядом со своей старшей сестрой Китти на другом конце стола, напротив старших мальчиков и Малинды, и болтали ногами, пиная друг друга под столом, пока их мать придумывала обучающие игры, такие как, например, «кто знает больше слов, которые начинаются на букву „А“», чтобы удержать их внимание.

Для подобных уроков Шарлотта была еще слишком мала. Сущий бесенок с шелковистыми светлыми волосиками, она вперевалку расхаживала по комнате и совала в рот все, до чего могла дотянуться. Кроме того, она очень быстро научилась залезать куда не следует, и дом регулярно сотрясали шумные звуки падений, за которыми раздавался громкий рев, когда Шарлотта покоряла очередной предмет мебели и падала с него на пол. Уроки то и дело прерывались криками детей о том, что Шарлотта ест тесто для выпечки хлеба, оставленное подниматься, или грызет башмак, или завладела охотничьим ножом Анри и сунула в рот ножны, или размахивает гвоздем, или примеривается к грязи, налипшей на детскую обувь, или добралась до жестянки с чаем из сумаха и с довольным видом рассыпает повсюду красноватый порошок. «Шарлотта – сущее наказание, непоседа и проказница», – устало думала София, вытаскивая дочку из очередной опасной, ядовитой или грязной авантюры.

По сравнению со своими кареглазыми братьями и сестрами-шатенками Шарлотта выглядела настоящим светловолосым ангелочком, подкинутым эльфами. Остальным детям Анри рассказывал, что Шарлотту им принесли французские феи из тех мест, где был дом папы, из прекрасного замка в темном лесу, в котором водились единороги, рыцари с волшебными мечами и заколдованные принцессы, спящие в башнях, совсем как в тех сказках, что рассказывала им мать.

– Папа, я хочу посмотреть на единорога! – принималась канючить всякий раз Китти, стоило ему упомянуть о них. – А почему в нашем лесу нет единорогов?

– Потому что единороги – существа волшебные и прекрасные, они могут жить только во Франции. В Вирджинии люди не поняли бы, для чего они нужны. Они бы пустили их на окорока.

Разрываясь между замешиванием теста, штопкой, стиркой, изготовлением мыла и свечей, огородом и спасением Шарлотты от очередных неприятностей, София вела отчаянную и мужественную борьбу за то, чтобы дети не остались неучами. Научив их читать и писать, она придумывала для них задания из своего молитвенника, стихи брала из Библии Кейтлин и старого альманаха, принадлежавшего мистеру Баркеру, а заодно напрягала собственную память, стараясь вспомнить все, чему учили ее саму на уроках математики и географии. Она рассказывала детям сказки и мифы Древней Греции и Рима, познакомила их с жизнеописанием Тюдоров и событиями гражданской войны, равно как и не обошла вниманием казнь Марии Стюарт, кровавую историю которой дети обожали. Она заставляла их производить вычисления на сланцевых пластинках, на которых они писали камешками песчаника. По ее настоянию они заучивали наизусть и пересказывали ей псалмы.

Старших мальчиков она даже пыталась научить латыни, но поскольку дальше второго склонения ничего вспомнить не смогла, то отказалась от этой затеи, к большому их облегчению. Анри не выказывал особого интереса к тому, чтобы на постоянной основе обучать детей латыни или чему-либо еще, хотя он упорно вдалбливал в Китти французские слова и фразы. Но, уступая нажиму жены, особенно когда погода оказывалась настолько плохой, что ему нужен был повод, дабы остаться дома, Анри припоминал и сказки Жана де Лафонтена, которые ему читали в детстве.

– Вы слышали историю «Лиса и виноград»? А «Смерть и дровосек»? – спрашивал он, после чего принимался изображать их в лицах на смеси английского и французского. Именно таким образом дети приобрели некоторый французский словарный запас, хотя и без грамматики. София также преподавала им основы музыки, разучивая с ними те английские баллады, которые помнила сама. Она надеялась раздобыть бумагу и краски, чтобы однажды начать давать девочкам уроки акварельной живописи. Заниматься еще и итальянским она не планировала, поскольку и сама плохо его помнила.

Когда же вдохновение покидало ее, дети готовы были часами слушать о первом бале Софии в Сент-Джеймсском дворце. София давала волю своему воображению, живописуя сценки придворной жизни в понятных им выражениях, поскольку они не имели ни малейшего представления о роскоши и торжественных церемониях. У нее более не было своего голубого с серебром бального платья, чтобы продемонстрировать его: оно пало едва ли не первой жертвой здешней глухомани, когда какой-то мелкий зверек прогрыз себе путь в сундук, где оно хранилось, после чего разодрал его на лоскуты, устроив в нем гнездо.

Зато она описывала широкие дамские юбки, драгоценности, веера из слоновой кости, украшенные рисунками, доброту сидевшей на троне принцессы Амелии и свой собственный реверанс. София пародировала короля Георга, брюзгливого коротышку с настолько ужасным немецким акцентом, что она едва понимала его речь.

– Боэзия! Боэты? Гартины? Худжожники? Гто они такие? – восклицала София, презрительно морща нос. И ворчливо обращалась к Шарлотте: – А вы тоже пишете боэзию, мисс Графтон?

– Нееет! – пронзительно хихикала та, качая головой.

– А юбка у меня была вот такой ширины, – показывала София, – настолько тяжелая, что запросто могла свалить с ног мужчину. И всем дамам приходилось проходить в дверь боком.

Старшие мальчики так часто слышали ее рассказ, что он уже не вдохновлял их, зато девочкам и детворе помладше подобные истории представлялись очень смешными, и они хором умоляли ее вновь изобразить в лицах понравившуюся сцену. И София показывала, как она приседала в реверансе и опускалась на колени, как ее целовала принцесса, как она еще три раза подряд сделала книксен перед тем, как отойти от короля, и как у нее подгибались колени из-за всех этих бесконечных приседаний и тяжести собственного платья.

Китти, Рианнон и Сюзанна дурачились и хихикали вовсю, делая вид, будто проходят боком в дверь, и пронзительно вскрикивали:

– О боже, мое платье! Оно опрокинуло его!

Вскоре Пэтси, Полли и Пирли принялись подражать им, и Венера с негодованием потребовала, чтобы ей объяснили, почему это ее дочери не могут пройти в дверь как полагается.

«Пожалуй, не стоит рассказывать ей еще и про bourdaloue»[28], – подумала София.

Глава двадцать седьмая

Новости издалека

Дети де Марешалей затруднились бы сказать, какую страну они полагают своей родиной – Англию или Францию. Все зависело от того, кто о ней рассказывал – отец или мать. Они уже знали, что в дальних краях, именуемых Англией и Францией, очень похожих на рай, о котором поведала им Кейтлин (или Края Сумерек – в изложении Гидеона), существуют небесные светила, называемые королями и королевами.

Тем временем Анри сумел пробудить у Китти нешуточный интерес к Франции, повествуя о единорогах в одной связке с католическими монастырскими школами и мужьями-французами. Однако девочка была немного озадачена тем фактом, что мать ни разу не заикнулась о том, что Франция могла бы стать для нее второй родиной, и у Китти сложилось романтическое, хоть и весьма туманное, представление о том, как бы это выглядело на самом деле. Анри внушил ей, что Франция – страна принцесс, замков и единорогов, но в подробности не вдавался, за исключением того, что в этом волшебном краю все говорили на языке, который пытался вбить ей в голову отец. Именно этот язык и должен был стать тайным заклинанием, которое распахнет перед нею тамошние врата.

С одной стороны, все это было очень интересно, ведь она обожала своего отца. С другой, сознавать, что для этого ей придется расстаться с Рианнон, Сюзанной и Кулли, было ужасно.

– Папа все время говорит, что я француженка и должна жить во Франции, но я не хочу уезжать, – шептала она матери. – Неужели мне придется уехать? Я предпочла бы остаться здесь, мама.

– На твоем месте я бы об этом не беспокоилась, дорогая, – ответила София.

Строительство усадьбы на западном берегу реки, которое Анри с энтузиазмом поклялся возобновить после пикника с ежевикой, имело все основания застопориться в очередной раз по причине сырой зимы.

София, проводившая с детьми больше времени, чем Анри, удвоила усилия, рассчитанные на то, чтобы внушить им, что их настоящая родина – Англия. Она описывала Лондон, парки, экипажи, театры, Чипсайд, королевские дворцы и поместье Графтонов в Сассексе, сады, деревенскую школу и ее учеников, молочную ферму, маслобойню, овец и таинственную белую лошадь, вырезанную на меловой скале. Она рассказывала им легенды о Хьюго де Графтонне и Вильгельме Завоевателе, замках, английских контрабандистах и их туннелях, а также чиновниках акцизного управления, пытавшихся поймать их. Она повествовала им о Робин Гуде, короле Артуре и его рыцарях Круглого стола.

Она рассказала им о леди Бернхэм и заставила Сюзанну, Китти, Рианнон и Малинду вышить гладью девиз «Долг превыше наклонностей» с их именами и возрастом каждой. У Китти получилось хуже всех, потому что она ненавидела шитье и всегда умудрялась увильнуть от этого занятия, стоило ей воззвать к отцу. Но София настояла на том, чтобы она переделала свою вышивку, и Китти обиженно надула губы.

София же обнаружила, что ей становится все труднее придумывать новые предметы для старших мальчиков, обучение которых оправдывало бы их отсутствие на поле, и в итоге она заставила их читать вслух для всего класса. Это помогало им лучше усвоить грамматику и пополнить словарный запас. Она приобрела целую полку самых разных материалов для чтения, которыми поделились с нею Карадоки и Ванны, поскольку путники обменивали все, без чего могли обойтись, на товары, которые были нужны им, с фактории, и в редких случаях ими были книги. Или их части.

Вот так у Софии среди прочего и оказались сборник проповедей, в котором недоставало нескольких страниц, часть рыцарского романа под названием «Любовные интриги» и весьма познавательная брошюра, озаглавленная «Как избежать заключения тайного брака». Брошюра оказалась почти полной, в ней были вырезаны лишь первые несколько страниц, что позволяло предположить, что предыдущего владельца она надолго не заинтересовала. Впрочем, детям она тоже не понравилась, и Софии пришлось отказаться от мысли заставить их читать ее вслух. К ней попали первые двадцать страниц какого-то произведения, озаглавленного «Сад Кира» авторства сэра Томаса Брауна, и поначалу София испугалась, что под двусмысленным названием скрывается нечто непристойное. Но, как потом выяснилось, это оказался всего лишь заумный и непонятный научный трактат о природе.

Изо всех поселенцев материалами для чтения ее регулярно снабжал один лишь Гидеон, которого научил читать шотландец-траппер, его отец. После того как он сгинул в глуши, мать внушила Гидеону, что способ бледнолицых, заставляющих бумагу говорить, обладает магией, а потому заслуживает того, чтобы овладеть им. С тех пор он проникся нешуточным уважением к книгам и однажды показал ей томик, подаренный ему отцом Кейтлин. Его продал Карадокам отряд чикасавов в те времена, когда Кейтлин была еще маленькой. Книга, переплетенная в кожу с золотым обрезом и с крестом на обложке, выглядела весьма импозантно. Отец Кейтлин решил, что это Библия, и принял ее в обмен на несколько одеял и виски. Когда же индейцы ушли, он обнаружил, что пергаментные страницы книги покрылись коричневыми пятнами, а текст написан по-испански, хотя и весьма разборчивым и аккуратным почерком.

Разочаровавшись в своей явно непригодной для чтения покупке, он отдал ее Гидеону. Того же, в отличие от отца Кейтлин, крайне заинтересовало содержание книги. На следующий год на факторию пожаловал работорговец, конвоировавший какого-то беглеца-испанца в цепях. Торговец намеревался перепродать его в Саванне. Братья Карадок задержали у себя работорговца на целых две недели, поскольку тот очень любил виски и карты и располагал внушительной суммой, дабы невозбранно потворствовать обоим своим желаниям.

Все это время раб сидел в сарае, по-прежнему закованный в кандалы. В обмен на то, что он преподал Гидеону начальные знания испанского языка, индеец распилил его кандалы, и тот сбежал во второй раз. К тому времени как торговец протрезвел настолько, чтобы вновь отправиться на охоту за ним, раб был уже далеко, а Гидеон вполне сносно читал по-испански. Он понял, что книга очень старая и описывает знакомые ему вещи и места, долину и реку, а также плоскую скалу в форме человеческой головы. Гидеон счел это предзнаменованием, и, если по вечерам у него выдавалась свободная минутка, он раскрывал книгу и старательно переводил оттуда одну-две главы.

Но самыми полезными для чтения оставались газеты. Иногда Карадокам удавалось заполучить у проезжающих мимо путников скомканный или порванный экземпляр какой-либо из них. Как правило, это были «Вирджиния газетт» или «Вестник Бостона». В эти газеты они заворачивали сахарные головы или иные товары, приобретенные на фактории. Разумеется, газеты были старые, датированные прошлыми месяцами или даже годами, и новости в них, естественно, теряли свою остроту, но тем не менее они считались большой ценностью, поскольку позволяли поселенцам оставаться в курсе событий большого мира и узнавать, что происходит за пределами их долины, пусть даже в весьма ограниченных рамках и с большим опозданием.

София приучила детей по очереди читать от корки до корки все, что там было: уведомления о прибытии и отплытии кораблей; извещения о поступлении очередной партии товара, начиная от галантереи и лекарств и заканчивая стеклянными изделиями и инструментами из Англии или ромом и сахаром из района Карибского моря; предупреждения о том, что джентльмены, желающие попасть на Мадейру, могут подавать заявки на проезд в ожидании прибытия такого-то корабля; предложения услуг модисток, только что прибывших из Англии и знакомых с последними новинками шляпной моды, или врачей, сведущих в новейших методах лечения любых хворей; уведомления о судебных разбирательствах; новости из Бостона и Нью-Йорка; выдержки из «Лондон кроникл», а также известия со всех концов Европы, которые интересовали детвору куда сильнее, нежели отрывки из молитвенника.

Поначалу она не давала детям читать уведомления о совершенных преступлениях или объявления о беглых рабах или законтрактованных работниках, равно как и известия о порке, прочих наказаниях и вознаграждении за поимку, но Саския не преминула поставить ее на место. «Они должны знать, что происходит, – заявила негритянка. – Может, этого нет здесь, где живут они, зато случается в других местах. Им надо учиться. Иначе как еще они узнают, что надо остерегаться патрульных, что они не рабы, а свободные люди. Им нужно научиться защищать себя!» И потому дети читали все подряд, даже уведомления о повешении и последних словах, произнесенных осужденными.

Слушая, как они читают вслух, София тщательно выбирала новости из большого мира за пределами долины. И время от времени дети прочитывали отрывки по-настоящему интересных сообщений.

Например, в 1762 году она узнала, что раздражительный и брюзгливый старый король Георг II умер в 1760 году, а в сентябре 1761 года в Вестминстерском аббатстве состоялась коронация его внука Георга III и его молодой жены, принцессы Шарлотты Мекленбургской-Штрелиц.

А однажды Джек прочитал:

– «Извещение о смерти де Болдена Томаса, члена парламента городского самоуправления, бывшего владельца плантации „Болден Хандридз“ в графстве Амелия, случившейся в пятницу, десятого числа, вследствие апоплексического удара во время заседания Генеральной ассамблеи Вильямсбурга. Покойный родился 28 ноября 1698 года в Англии, Сассекс, близ Говера. Поскольку его жена преставилась в результате болезни, а более родственников у него не имелось, он был похоронен на церковном кладбище Брутон-Пэриш».

Далее говорилось, что «…жилой дом, принадлежавший покойному Томасу де Болдену в Амелии, выставлен на аукцион по продаже, который состоится в пятницу, 16 июля, на плантации „Болден Хандридз“. К приобретению предлагается вся земля, жилой дом покойного со всеми хозяйственными и столовыми принадлежностями, книгами, лошадьми, коровами и неграми. При условии предоставления закладной на имущество покупателю предлагается кредит сроком на шесть месяцев. Лица, имеющие претензии к названному поместью, могут предъявить их в день продажи».

София вскричала, прерывая Джека:

– В каком году была издана эта газета?

– В 1754-м, – спустя несколько мгновений ответил Джек. – Когда мы с Тоби и папой убежали. Интересно, а сообщалось ли о нашем побеге в газете?

– Скорее всего, – отозвалась София. От подобных известий у нее перехватило дыхание. Значит, Томас был мертв уже четырнадцать лет!

Немного погодя София уже сама принялась читать и перечитывать уведомление о смерти Болдена. Даже спустя столько лет ее охватило чувство огромного облегчения, а с плеч свалился гнетущий страх, что однажды сюда придет Томас со своими подручными. Она поспешила на поиски Венеры и Саскии.

– Слава богу! – воскликнула Саския.

– Знаю, – только и сказала Венера. – Я видела это. И говорила вам.

Прошло еще несколько месяцев, и теперь уже Сюзанна прочла отрывок из другой газеты:

– «…Как стало известно совсем недавно, на плантации Томаса де Болдена, члена городского самоуправления, ныне покойного, было совершено злодейское преступление. Тревога поднялась, когда было обнаружено, что жилой дом вместе со всеми надворными постройками сгорел дотла, а рабы и скот исчезли. На пепелище дома были обнаружены останки двух сгоревших тел, но принадлежат ли они надсмотрщикам или же, в том числе, и леди-англичанке, считавшейся подопечной Томаса де Болдена, установить не удалось. Имеются основания подозревать поджог, совершенный рабами, которые ныне растворились в нетях или же скрылись в зловонных болотах. Любое лицо, способное пролить свет на данное происшествие или же передать шерифу кого-либо из вышепоименованных рабов, в соответствии с оказанными услугами немедленно получит внушительное вознаграждение. Рабов звали…»

В этом месте газетный лист был оборван.

– Мама? – раздался вдруг голос Китти. София поняла, что дети смотрят на нее во все глаза. – Тебе плохо? Ты выглядишь так странно.

– Все в порядке, Китти. Все в полном порядке.

Прошло уже столько лет. Что ж, они не появились здесь, не увели обратно рабов, которые пришли сюда с нею, и они полагают, что София Графтон мертва. Сначала она лишилась своего дома в Англии, а теперь ее считают погибшей. Ей вдруг пришло в голову, что от прежней Софии ничего не осталось. Мысль эта внушила ей беспокойство, и она постаралась закончить уроки раньше времени.

– Все могут быть свободны. Занятий сегодня больше не будет. Овощи сами себя не польют. Шарлотта, поцелуй мамочку. – София крепко обняла дочку и сразу же почувствовала себя лучше. Все это не имело значения, у нее есть Шарлотта.

София любила всех своих детей, но Анри избаловал Китти, которая была точной его копией, да и сыновья Френсис и Джорджи требовали постоянного внимания со стороны отца. В окружении трех своих старших детей Анри неизменно был само очарование. Они обожали своего папочку. София говорила, что он похож на Крысолова из Гамельна, потому что эта троица неотступно следовала за ним по пятам, а Джорджи был особенно забавен, когда торопливо перебирал своими толстенькими ножками, чтобы не отстать от остальных, пока Анри не подхватывал его на руки и не усаживал себе на плечи.

Зато Шарлотта оставалась в полном ее распоряжении. Несмотря на все свои проказы, она была солнечной, ласковой и очаровательной девочкой. Шарлотта вместе с матерью кормила цыплят, собирала яйца и составляла ей компанию на кухне, когда София стряпала или штопала одежду, вываривала белье или сбивала масло. Шарлотта боготворила мать. Она протягивала к ней ручонки и лучилась от счастья, бессвязно лепеча что-то, едва завидев ее утром, и целовала Сюзанну, Рианнон или Китти, если те брали ее на руки. Она приседала на корточки, завороженно следя за мальчишками, играющими с вертящимися волчками, которые смастерил для них Мешак, но более всего она любила кормить кур, с кудахтаньем сбегавшихся к ней. Бросать им крошки и кукурузные зерна по утрам и вечерам стало для нее приятной обязанностью. Они ведь были куда меньше коров, мулов и свиней, как раз ее роста.

– Ой, мои курочки! Ой, мои маленькие цыплятки! – радостно приговаривала она, пока они клевали зернышки у ее ног.

Шарлотта любила зарыться в груду белья, приготовленного для стирки, когда дети играли в прятки, и визжала от восторга, если ее находили.

– На ручки, – требовала она, стоило Софии присесть. – Расскажи сказку. Или спой! – Шарлотте очень нравились рифма и пение, и София откладывала в сторону шитье и принималась напевать колыбельные и псалмы.

Все это можно было бы счесть восхитительным временем, проведенным в обществе своей любимицы, если бы Софию не терзали дурные предчувствия. Иногда ей казалось, будто над долиной сгущаются тучи, грозя разразиться страшной бурей. Она пыталась отогнать от себя неприятные мысли и наслаждаться жизнью. Несмотря на то что Тьерри уехал, Анри так и не сподобился забрать Китти и последовать за ним. Пусть им и приходилось трудиться, не разгибая спины с утра до вечера, зато еды теперь у них было вдосталь. Дети ее росли здоровыми и крепкими; впрочем, и все остальные тоже. Прошлым летом, правда, случилась ужасная история, когда все они слегли со скарлатиной после того, как поиграли с детьми переселенцев, сплавлявшихся вниз по реке на плоту. Когда те уплыли дальше, дети начали жаловаться на сильные боли в горле, а потом один за другим свалились в лихорадке, настолько жестокой, что матерям пришлось долгими душными ночами сидеть у их постелей, прикладывая ко лбу смоченные холодной водой тряпицы и молясь о том, чтобы их дети не умерли.

Но, несмотря на все ее старания, Софию не покидало гнетущее ощущение приближающейся беды. Причем оно было явно связано с Шарлоттой. Днем она бранила себя за глупость: Шарлотта была здоровой и жизнерадостной, как жаворонок. Но стоило Софии проснуться среди ночи, как в голове у нее тут же оживали прежние страхи и она принималась вспоминать, сколь многочисленные беды и несчастья могут приключиться с маленьким ребенком. Она начала расстраиваться из-за сущих пустяков, хотя и старалась отогнать от себя мысль о том, что слезливость и тревога были первыми признаками ранней стадии беременности. Но все-таки, пусть и с неохотой, ей пришлось признать, что она вовсе не ведет себя глупо, а просто вновь беременна. София ужаснулась тому, как сильно сожалеет об этом, хотя на то были свои причины: она так и не оправилась после рождения Шарлотты и чувствовала, что ее организм разладился. А тут еще на них свалились новые страхи по поводу индейцев, чего не было раньше.

Все эти годы, прошедшие после эпидемии кори, краснокожие избегали окрестностей Лягушачьей горы и долины, которую отныне все: и поселенцы, и речной люд, и охотники-трапперы – именовали не иначе, как долиной Надежды. А вот за ее пределами индейцы встречались повсюду. Некоторые торговали мехами и солью на торговых постах, разбросанных вдоль всего течения реки, и привозили молоть кукурузу на мельницу Карадоков, но отношения с ними становились все более напряженными. Дядья Кейтлин и переселенцы, останавливающиеся на фактории Ваннов, то и дело передавали из уст в уста ужасающие истории о набегах на поместья к северу и востоку, где поселенцев убивали томагавками или брали в плен, а их хижины и амбары сжигали дотла. Даже речной форт не устоял перед их натиском, а солдаты и гражданские, которые бежали под его стены, надеясь на защиту, были вырезаны все до единого.

Кейтлин рассказывала, что Гидеон встречал индейцев, возвращающихся в горы и долины, где они жили прежде, и те были в ярости из-за того, что охотники-трапперы убивают все больше дичи, а поселенцы уже поделили и обнесли заборами земли, освобожденные краснокожими. Отряд чероки из другого клана, включая женщин и маленьких детей, остановился на фактории Ваннов. Кейтлин показала женщинам одеяла и кастрюли, пока мужчины выгружали на берег оленьи шкуры. Гидеон приветствовал их, а затем поинтересовался, куда они направляются, охотятся или воюют. Воины ответили, что преследуют бизонов и что им нужны шкуры, чтобы перезимовать в своем новом поселении. Они пришли в восторг от железных кастрюль и плугов, которые выковали Мешак с Руфусом, и пообещали вернуться с оленьими и бобровыми шкурами, чтобы обменять их на топоры, порох и кукурузную муку.

Гидеон вскоре выяснил, что чероки пришли с востока, через две долины от той, в которой Тьерри во время голодной зимы обнаружил заброшенное кукурузное поле. Он отправился к ним в гости на праздник Новой луны и обнаружил, что они расчистили площадки, где выстроили хижины и дом совета из прутьев, коры и глины, и понял, что по окончании праздника они начнут сеять зерновые. Как он и ожидал, воины вскоре вновь появились на своих старых охотничьих угодьях в долине Надежды, высматривая бизонов, которые здесь больше не водились, медведей на Лягушачьей горе, оленей, приходивших на солончаки позади участка Руфуса, и рыбу, которой по-прежнему изобиловала река. Он видел, как они охотятся на самых дальних полях, разбитых там, где некогда рос лес, и ставят рыболовные сети на реке, хотя и стараются не попадаться на глаза поселенцам.

Приходили они и за солью. Подобно поселенцам они кипятили воду из соляного источника, чтобы выпарить из нее соль. Так делала и Кейтлин, торгуя солью на фактории. Соль была нужна всем. Руфус жаловался, что солончаковые болота принадлежат ему, на что Кейтлин шутливо ответила: «Руфус, тебе же вовек столько не съесть!» – и все остальные обитатели «Лесной чащи» более не обращали внимания на сердитые протесты кузнеца.

Гидеон понимал, что собственнические инстинкты Руфуса в отношении солончаков предвещают беду. Поселенцы полагали, что земля принадлежит им, тогда как индейцы считали, что земля – она и есть земля. Гидеон попытался было придумать, как предотвратить неизбежную вражду, но он столько времени прожил вдали от своего народа, что чувствовал, что дар предвидения ускользает от него. Глядя на своих детей, Гидеон спрашивал себя, а передался ли его дар кому-либо из них. Иногда ему казалось, будто часть его умений унаследовала Рианнон, но она была еще слишком юна, и потому он не мог судить об этом наверняка. Зато он был совершенно уверен в том, что, если это действительно так, их ждут новые неприятности. И Кейтлин станет их источником.

Глава двадцать восьмая

Буря надвигается

1768 год

Хотя все трое детей внешностью пошли в Гидеона, если не считать голубых глаз, доставшихся им от Кейтлин, только Рианнон походила на него складом ума и характером. Кадфаэль и Брин, всегда довольные собой, были шумными и шаловливыми мальчуганами, которых Кейтлин ласково называла «мои малыши-коротыши», пока они не начали протестовать, заявив, что уже взрослые. Гидеон понимал, что из его мальчиков никогда не получатся настоящие воины. У индейцев чероки воспитанием мальчиков, дабы они превратились в мужчин и воинов, занимается не отец, а братья матери. А у Брина и Кадфаэля единственным родственником мужского пола, способным заняться их воспитанием, был отец Кейтлин, который мог научить их управлять мельницей и факторией, да еще тому, если ему не помешает Гидеон, как перегонять виски. А вот Рианнон была серьезной девочкой, которая могла долго и молча обдумывать что-либо, в отличие от своих подружек – Сюзанны и бойкой Китти.

Подобная погруженность в себя представлялась Кейтлин чрезвычайно странной для двенадцатилетней девочки, но Гидеон знал, что Рианнон пытается услышать и осмыслить окружающий мир так, как это свойственно индейцам. Гидеон сам объяснил дочери, что на это требуется время.

Рианнон настаивала, чтобы к ней обращались на индейский манер, называя ее Поющим Ветром. Подобное упрямство вызывало раздражение у Кейтлин, которая отказывалась звать ее иначе, чем Рианнон, в отчаянной попытке удержать ту дочь, которую она знала, поскольку видела, что девочка меняется. Она уже не была той девчушкой, которая с открытым ртом слушала, как Кейтлин рассказывает ей валлийские сказки или учит петь псалмы на два голоса, когда они готовили пудинг, месили тесто для выпечки хлеба или перебирали изюм для уэльского кекса. Теперь она предпочитала поля прежним дружеским посиделкам на кухне с матерью. Рианнон заявила Кейтлин, что на полях у чероки трудятся женщины, а не мужчины.

Кейтлин разозлилась, когда поняла, что муж потворствует и даже поощряет странное поведение дочери. Гидеон надолго уходил с нею на прогулку, где учил языку чероки и тому, как подмечать происходящее вокруг. Он рассказал ей, что ее бабушка умела толковать сны и была уважаемым и почетным членом племени Волка – защитника людей. От него Рианнон узнала, что принадлежность ребенка к какому-либо клану определяется по матери и что у чероки верность племени является высшей ценностью. Рианнон заучила наизусть названия семи племен: Волка, Длинноволосых, Синих, Разрисованных, Оленя, Дикого Картофеля и Птицы, – а когда она поинтересовалась, к какому клану принадлежит сама, Гидеон с болью вынужден был ответить, что ни к какому, поскольку у Кейтлин своего племени не было.

Он рассказал ей о Краях Сумерек, о том, как духи взывают к своему племени с требованием отомстить за них, а член клана обязан выполнить их просьбу, убив виновника или кого-либо из членов его семьи.

Рианнон внимательно слушала отца, рассказывающего ей о верхнем мире и его связи с огнем, о нижнем мире и его связи с водой, а также о центральном мире, в котором они пребывали сейчас. Он пояснил ей, что духи живут везде. В каждой птице, животном, рыбе и камне.

Он рассказывал ей легенды о Созданиях Грома, живущих в горах и отвесных скалах; о Четырех Направлениях и значении числа семь; о том, что река носит название Длинный Человек и считается священной; о том, что такое добро и зло. Гидеон поведал дочери, как его мать, ее бабушка, толковала сны, и строго-настрого предупредил ее, что она ни в коем случае не должна выходить замуж за члена племени своего отца. «Не выйду!» – пообещала Рианнон.

Он обнаруживал все больше и больше признаков, подтверждающих, что дочь может обладать даром своей бабушки, отчего испытал тайное удовлетворение, хотя и постарался ничем не выдать своих чувств Кейтлин. Даже без подсказок отца Рианнон заинтересовалась снами – своими и чужими. Она понимала, что сны имеют большое значение и что нужно понять смысл, в них заключенный. Время от времени Гидеон устраивал дочери испытание, говоря: «Мне приснилось, будто я вижу, как падает дерево, хотя ветра нет», или: «Я видел сон, как вода поднимается вокруг дома совета», или: «Мне приснилась лающая лисица». Рианнон обдумывала ответ, после чего озвучивала свое толкование. У Брина и Кадфаэля тоже имелись имена на языке чероки. Брин был Иволгой, а Кадфаэль – Покорителем Гор, но Гидеон не видел никаких признаков того, что сыновья осознают наличие пределов окружающего мира и догадываются, что лежит за пределами мира знакомых им людей и вещей. Они смотрели на долину, горы, реку и небо глазами Карадоков, не разделяя их на верхний и нижний миры. Они не ощущали присутствия духов людей и животных, будь они живыми или мертвыми.

По ночам, когда Гидеон прогуливался вдоль реки, он чувствовал, как при его приближении разбегаются и ускользают тени. Он не боялся их, и ему бы и в голову не пришло запрещать им охотиться, но он не ощущал себя одним из них, членом тех племен, что вернулись в родные места. Он размышлял о том, что родился между мирами тсалаги и бледнолицых. Он разрешил эту дилемму, странствуя между ними, точно так же, как днем жил среди бледнолицых, а по ночам бродил среди теней, призраков и людей. Но как поведет себя Рианнон? Он поднялся на гору и присел на камень в форме человеческой головы, пытаясь понять, что говорит ему ветер, и стараясь разглядеть какие-либо знаки судьбы. Гидеон понимал, что его племя вернулось сюда вовсе не из-за бизонов, оленей, медведей и рыбы. Индейцев позвали сюда мертвые из Краев Сумерек, являясь им во снах и напоминая о том, что долг требует, чтобы они вернулись и отомстили за павших, хотя сейчас это представлялось Гидеону бессмысленным.

И как же следует ответить на этот призыв? Он не видел, как можно отомстить за смерть, причиненную болезнью. Или кому. Он сомневался в том, что бледнолицые способны управлять страшным недугом, погубившим многих представителей его народа. Страшный недуг могли вызвать оскорбленные духи, зло, колдовство или заклинания, но он не верил, что на это способны бледнолицые. А вылечить болезнь можно было с помощью духов, обладавших силой развеять заклинание, или же магии, прибегнув к содействию огня из верхнего мира или воды из нижнего. Также он сомневался, что бледнолицые владеют чарами или магией, необходимой для того, чтобы вызывать духов, да и с чего бы это духам помогать бледнолицым?

Поначалу он думал, что бледнолицые обладают тайной властью над болезнью, как шаманы, например, владеют могущественным кристаллом, похищенным из головы Уктены – существа, способного летать по ночам и принимающего форму огня, чтобы пить кровь. Тем не менее и сами бледнолицые страдали от пятнистой болезни, которую София, Кейтлин и Саския называли корью. София, кстати, говорила ему, что иногда от нее умирают и сами бледнолицые. Сначала он полагал, что достаточно лишь похитить эту силу у бледнолицых. Но чем ближе он с ними знакомился, тем меньше верил в то, что они обладают или хотя бы понимают природу этой силы. Иной магии, кроме книг, у них не было.

Он надеялся, что сумеет убедить своих соплеменников в том, что лучше вызнать тайны этой силы исподволь, прибегнув к хитрости и проявив терпение. Он хотел предотвратить кровопролитие, поскольку был уверен в том, что оно обретет такие масштабы, какие его народ просто не в силах был предвидеть. Но и голоса мертвых из Краев Сумерек заглушить не удавалось. Они звучали в воздухе, жалуясь на то, что их разлучили с семьями; им было плохо в одиночестве. Он сам слышал эти стенания и знал, что индейцы слышат их тоже, что мертвые приходят к ним во снах и что они не успокоятся, пока не предпримут что-либо.

В самой долине нападений пока не случалось, хотя зловещие известия приходили отовсюду, и, подобно Софии, он тоже был встревожен. Конвой плоскодонок принес слухи о том, что весной на мелководье видели военные отряды маскогов и чероки. Они были вооружены, и поселенцы прониклись тревогой. Говорили, что на караван вьючных лошадей, с которым белые торговцы двигались вдоль реки к фактории Карадоков, было совершено нападение, большинство торговцев скальпировали, а до отца Кейтлин добрались всего несколько уцелевших счастливчиков.

Гидеон знал, что те же самые караванщики изнасиловали двух девушек-индианок, купавшихся в реке, и бросили их умирать. Узнав об этом, Кейтлин пришла в ужас и стала оплакивать девушек, заявив, что караванщиков нужно повесить. Гидеон же сказал ей, что добром это не кончится. Уже на своей фактории Кейтлин слышала, как один из торговцев мехами рассказывал о том, что поселение к северу от них подверглось нападению маскогов и было сожжено дотла. Все жители его были убиты, за исключением одной женщины, которая лишилась рассудка, потеряв свою семью и близких. Сейчас она живет в камере на укрепленном блокпосту, потому что никто не знает, что с нею теперь делать. Детских тел обнаружено не было, так что, скорее всего, их увели с собой в качестве пленников, рабов или, как уверяли речники, для получения за них выкупа, что теперь случалось все чаще. Гидеон пояснил, что некоторых детей захватили в плен для того, чтобы они заменили собой умерших индейцев, а других – в качестве рабов. И хотя Гидеон понимал логику поступков своих соплеменников, он не уставал повторять, что нужно провести переговоры и заключить договор, дабы избежать бесконечной войны с бледнолицыми. Обычно для этой цели годились ружья и виски. Отчего, правда, жизнь поселенцев станет лишь еще опаснее, добавлял он.

Кейтлин никогда раньше не боялась индейцев; она была замужем за Гидеоном, и подобные мысли даже не приходили ей в голову. Но теперь ее решимость не дать Рианнон превратиться в чероки лишь окрепла. Дочь не должна стать врагом.

Гидеон чувствовал, что в его доме поселилось незримое напряжение. Кейтлин заставляла Рианнон учить наизусть стихи из Библии и сердилась, если дочь вместо этого тайком отправлялась на прогулку с отцом.

– Тебя зовут Рианнон, а не Поющий Ветер! – кричала она им вслед.

Началась военная кампания, в ходе которой многочисленные отряды солдат нападали на племена, обитавшие к востоку, вне зависимости от того, были они враждебными или дружественными. Произошло множество кровавых стычек с массой убитых. Поселения чероки и маскогов были сожжены, каноэ и скот уничтожены, воины взяты в плен, раненые убиты, а тех, кто уцелел, включая женщин, детей и стариков, угнали в горы, где с началом зимы они остались без еды и крова. Узнав об этом, Рианнон с нескрываемой враждебностью уставилась на мать.

Присутствие индейцев в долине ощущалось постоянно, хотя и было незримо. В марте, во время одного из своих обычных одиночных странствий, когда Драмхеллеры работали в поле, Малинда видела, как индеец убил двух гусей на пруду Руфуса. Индеец тоже заметил ее, но лишь взвалил гусей на плечо и скрылся в лесу. Тоби обнаружил на реке рыболовные сети чероки, и Руфус порвал их на куски. После этого мужчины стали брать с собой в поле оружие, а Тоби, Джек и Кулли по очереди начали нести караул.

У Мешака украли лошадь, и он в ответ смастерил капканы, вырваться из железных челюстей которых было уже невозможно. Перед тем как лечь спать, он, Сет и Нотт устанавливали их в своих амбарах. При этом они старательно обходили их стороной, поскольку Мешак приладил на каждый капкан мощную пружину. Сет же, обычно покладистый и добродушный, пригрозил нещадно высечь своих дочерей, если кто-либо из них хотя бы перешагнет порог амбара.

Капканы сработали в амбаре Сета, когда в них попались мальчишки-индейцы. Мешак разжал челюсти капкана и освободил им ноги, которые оказались повреждены так сильно, что наружу торчали обломки костей. Юноши явно страдали от сильнейшей боли, но не издали ни звука, с неприкрытой ненавистью глядя на Сета и Мешака. Те отправились к Гидеону за помощью и советом, полагая, что раны мальчишек слишком тяжелы, чтобы те могли сбежать, но, когда трое мужчин вернулись в амбар, там никого уже не было, только повсюду виднелись следы крови.

Гидеон осмотрел окровавленные челюсти капканов и покачал головой. Юноши воровали лошадей, чтобы доказать – они готовы стать воинами. Сет сердито парировал, что капкан со всей очевидностью доказывает, что это не так. Мешак же молча демонтировал ловушки. В ту ночь Гидеону приснились две белки, дерущиеся на дереве. Одна упала на землю. Это был плохой знак.

Насилие приблизилось к ним вплотную. В марте солдаты напали на индейскую деревню в трех долинах от них, убили животных, а людей загнали в дома и сожгли. Мужчины в это время были на охоте, так что в поселении оставались лишь старики, женщины и дети.

Однажды ласковым весенним днем в конце апреля Кейтлин развешивала стеганые лоскутные одеяла для просушки на солнце. Завидев приближающийся плот, она повесила два последних одеяла и пошла на пристань, дабы приветствовать вновь прибывших. Но, к ее удивлению, плот двигался по стремнине, дергаясь из стороны в сторону. И ее поразила еще одна странность – на веслах и шестах никого не было.

В конце концов она позвала Гидеона. Тот с минуту наблюдал за неуправляемым плотом, который вскоре боком ударился о причал. Когда они вдвоем направились к нему, Кейтлин сказала:

– Там внутри свалена какая-то куча. Должно быть, развязались веревки… – А потом она пронзительно взвизгнула: – Ой, Гидеон! Боже милостивый!

Плот был завален чудовищно изуродованными телами. Здесь были скальпированные солдаты, женщины и на этот раз даже дети. Одним из них оказался маленький мальчик, живо напомнивший ей Кадфаэля. Он лежал со сломанными ногами на руках у молодой женщины, которая невидящим взором уставилась мимо него куда-то в небо.

Ужасный груз они захоронили позади своего сада. Гидеон сказал Кейтлин, чтобы она не отправляла детей в школу, а Рианнон велел не сводить с Брина и Кадфаэля глаз и никуда не отходить от хижины и фактории. Затем он посоветовал Сету и Венере не отпускать девочек на урок к Софии, а в случае нападения укрыться в доме Мешака.

В то лето горы звенели эхом воинственных кличей, и теплыми летними ночами отзвуки их достигали ушей поселенцев. Они больше не осмеливались устраивать свой пикник с ежевикой. Гидеон предупредил их, что это стало слишком опасно.

София смазала свой пистолет и мушкеты остальных медвежьим салом. Анри кипел от безнадежного негодования, жалея о том, что раньше не увез Китти, дабы уберечь ее от опасности. Он отправился в амбар, чтобы пересчитать наличные деньги, которые хранил в тайнике: серебряные и медные монеты, шиллинги и пенсы, местные колониальные банкноты и испанские песо, составлявшие его неприкосновенный запас. Однако он усомнился, что их хватит на проезд для двоих во Францию. После этого случая он возобновил усилия по расчистке земель к западу от реки.

Судя по тем отрывочным новостям, что достигали обитателей долины Надежды, между Англией и Францией все еще продолжалась война. Анри понимал, что от этого переправа через Атлантику стала еще опаснее, поэтому мечта увезти отсюда Китти по-прежнему была несбыточной.

Деньги в любом виде – монеты, местные купюры, английская валюта – доставались им нелегко. Бóльшую часть того, что им было необходимо, они получали в результате натурального обмена. Лишь у немногих путников на плотах оказывались при себе наличные, да и те они предпочитали тратить на кукурузную муку, бекон или инструменты, которые покупали у Кейтлин, строго следившей за денежными поступлениями. Основную часть монет из своего неприкосновенного запаса Анри попросту выиграл у Карадоков в карты или кости, при этом проигрывая лишь немногим меньше. Благодаря фактории почти все деньги оседали в карманах у Гидеона, но играть в карты или кости он отказывался наотрез. Индеец оставался равнодушен к деньгам, предоставляя Кейтлин тратить их по своему усмотрению. А та была слишком умна и осторожна, чтобы рискнуть доходом от торгового поста и поставить его на карту или ссудить взаймы; к тому же они с отцом вечно строили планы относительно того, как модернизировать факторию или разнообразить ассортимент предлагаемых товаров.

У Мешака тоже водились деньги, причем было их куда больше, чем предполагал Анри, но и он отказывался играть, говоря, что ничего не смыслит в этом. В тот единственный раз, когда Анри уговорил Мешака сыграть в карты, он выставил на стол кувшин виски и умудрился остаться трезвым, а вот Анри изрядно поднабрался. Как следствие, Мешак выиграл все деньги, что поставил на кон Анри.

Таким образом, оставался один лишь Руфус, который располагал некоторыми сбережениями благодаря своей кузне, но и он не желал рисковать ими, говоря, что деньги принадлежат его мальчикам. Анри попытался было насмешками и обманом развести Руфуса на пари или карточную игру, а когда тот отказался, обозвал его плаксивым, жадным и презренным крестьянином.

Неудивительно, что отношения у них испортились и стали почти враждебными.

В июне к Софии пришел встревоженный Гидеон и сообщил, что Руфус вновь видел индейцев, которые уже открыто охотились на его пшеничном поле. Они преследовали трех белохвостых оленей, и Руфус, взбешенный тем, как беспардонно уничтожается его тщательно лелеемый урожай, выстрелил из мушкета в воздух, чтобы отогнать их, но случайно ранил одного оленя, а остальные два сумели удрать. Воины были в ярости. Они всегда охотились на оленей в этой долине. Раненый олень бился в агонии, щедро орошая землю кровью, и индейцы принялись насмешничать над Руфусом, обзывая его мазилой и слабаком. Окончательно потеряв контроль над собой, Руфус, не целясь, выстрелил и в них. Правда, он затруднился бы сказать, попал в кого-нибудь или нет, хотя и надеялся, что на сей раз не промахнулся.

Если он кого-то из них убил или раненый воин умер, угрюмо заявил Гидеон, то поселенцы вскоре узнают об этом.

София как раз замешивала хлеб, когда Гидеон рассказал ей о Руфусе и индейцах, насмехавшихся над ним. Она сердито ткнула в тесто кулаком и вздохнула. Ну почему мужчинам непременно нужно ссориться из-за всяких пустяков, словно несмышленым детишкам? Неужели какой-то олень должен стать для них яблоком раздора? И почему бы индейцам не охотиться где-нибудь в другом месте, а не на поле Руфуса? Ведь олени водятся повсюду. Почему бы Анри не оставить Руфуса в покое с его честно заработанными деньгами, а не изводить кузнеца насмешками, ведь это привело к тому, что теперь эти двое отказывались работать друг у друга на поле? К тому же Анри вновь стал заводить разговоры о том, чтобы отвезти Китти во Францию. А тут еще Руфус поставил под удар их общую безопасность, и теперь индейцы могут напасть на них в любой момент.

Ох уж эти мужчины! София вновь принялась энергично месить хлеб. Она никак не могла решить, должна ли Китти ехать во Францию, если ей представится такая возможность. Приподняв комок теста, она с размаху плюхнула его обратно и поинтересовалась у Гидеона, как там поживает Кейтлин. Она знала, что подруга чувствует себя несчастной; однажды она как на духу выложила Софии все свои опасения насчет Рианнон. София заметила, что в тот последний раз, когда Кейтлин поднялась на гору, дабы нанести ей визит, она выглядела ужасно: под глазами подруги залегли темные круги, а некогда румяные щеки посерели и ввалились. Но дело было не только в Рианнон, хотя Софии хотелось схватить девчонку за плечи, хорошенько встряхнуть и сказать: «Посмотри на свою мать! Будь с нею поласковей!»

После рождения Кадфаэля Кейтлин схоронила одного за другим троих мертворожденных младенцев на маленьком кладбище позади сада. «Господь дал, Господь и взял», – шептала она помертвевшими губами всякий раз, когда маленький сосновый гроб, на изготовление которого у Мешака уходило совсем немного времени, опускался в сырую землю. Она крепко держалась за руку Софии, и лицо ее напоминало маску скорби. «Несмотря ни на что, я не должна роптать и жаловаться, Софи, раз Богу было угодно забрать их к себе. Да свершится воля Божья, – вздыхала Кейтлин и добавляла: – У меня есть Рианнон и мальчики». Однако ее дети и Гидеон уже давно не слышали, как она поет.

Гидеон сказал, что в конце осени Кейтлин ждет еще одного ребенка. София прикусила губу и вновь взялась за тесто. Новость встревожила ее. Роды у Кейтлин всегда протекали долго и тяжело. Возможно, Кейтлин была напугана? Так же, как и Софию, ее страшила перспектива рожать без помощи Зейдии.

Зейдия умерла вскоре после того, как шесть лет тому назад на свет появился Кадфаэль. Роды у Кейтлин, как и прежде, были тяжелыми, а когда все закончилось, Саския, София и Зейдия буквально валились с ног от изнеможения. Пожилая негритянка прилегла в ту ночь на свой тюфяк у очага, заявив, что слишком устала, чтобы отправиться к себе в маленькую хижину, которую построил для нее Анри, что дети утомили ее и что она больше не встанет. София тогда решила, что Зейдия рассердилась из-за чего-то. Старушка частенько бывала не в духе, но неизменно сообщала, что было тому причиной, когда ей приходила такая блажь. И то, что она легла спать у очага на своем прежнем месте, совершенно определенно было демонстрацией, вот только чего, Анри и София не поняли, хотя и долго спорили об этом шепотом. А на следующее утро обнаружили Зейдию окоченевшей: женщина умерла.

Они похоронили ее за садом, поставив надгробие из мягкого горного песчаника, на котором вырезали ее имя и цитату из Книги притчей Соломоновых: «Крепость и красота – одежда ее», выбранную Кейтлин. София спросила себя, а понравилась бы Зейдии эта эпитафия или же она вызвала бы у нее очередной приступ раздражения.

А потом София стала опасаться, что смерть Зейдии оставила ее с Кейтлин беззащитными перед опасностями деторождения. Когда сама она была беременна сначала Джорджи, а потом и Шарлоттой, гнетущее беспокойство, снедавшее ее, усиливалось день ото дня, да так, что она не могла спать по ночам. С рождением каждого ребенка ее все сильнее охватывал ужас при мысли о том, что она может умереть, как когда-то ее мать, оставив детей на ненадежное попечение Анри.

Однажды теплой весенней ночью, перед самым рождением Джорджи, на небе взошла полная луна, заливая все вокруг ярким серебристым светом и подчеркивая глубокие тени. Младенец яростно толкался у нее в утробе, и София никак не могла заснуть. Она лежала без сна, предаваясь фантазиям, что часто нисходят на страдающих бессонницей женщин в лунную ночь. Она тихонько встала с постели, надела башмаки и направилась через сад к могиле Зейдии. По дороге она сорвала цветущую ветку яблони и, с трудом опустившись на колени, положила ее на могильный холмик, попросив у Зейдии помощи.

Уже на следующее утро у нее начались схватки, а к обеду она сидела на постели, чистая и причесанная, держа на руках Джорджи, которым восхищалась Кейтлин. Но, забеременев Шарлоттой два года спустя, она упрекнула себя в глупости и предрассудках и потому не отважилась повторить ночную экспедицию.

До той поры роды у Софии протекали легче, чем у Кейтлин, да и в себя она приходила куда быстрее подруги. Но вот с Шарлоттой все вышло иначе: ее она рожала долго и мучительно, к тому же малышка стала выходить из ее чрева ножками вперед. И теперь Софию чрезвычайно тревожила перспектива предстоящих родов, а тут еще и Кейтлин была беременна. Она боялась, что Кейтлин может умереть, рожая своего очередного ребенка, и впервые стала всерьез рассматривать возможность собственной смерти. А если они с Кейтлин умрут, что станется с их детьми?

София слишком хорошо знала Анри, чтобы безоговорочно полагаться на него. Он открыто поговаривал о том, чтобы вернуться во Францию, поэтому она полагала, что, если позволят обстоятельства, он вполне способен увезти Китти, искренне рассчитывая вернуться за остальными детьми. Но, оказавшись на родине, он может и не суметь сделать это, невзирая на все свои благие намерения. А если все ее дети останутся без матери, что с ними будет?

Когда наступил вечер, София накормила детей и заставила их умыться перед сном, после чего устроилась перед очагом со штопкой, ожидая, пока Анри не вернется со строительства очередной усадьбы, каковое, к ее удивлению, продвигалось довольно быстро.

Когда Анри переступил порог, она сообщила ему, что ждет ребенка.

– Это будет подружка Шарлотте. Мальчики все время дерутся друг с другом, а Китти, Рианнон и Сюзанна буквально неразлучны, так что у нее появится младшая сестренка, которую она сможет опекать. Кейтлин тоже беременна, кстати.

– Ну и хорошо, – пробормотал Анри и добавил: – У меня тоже есть для тебя новости. Ужасные новости.

– Что случилось? – в тревоге вскричала София, едва удержавшись, чтобы не сказать, что и у нее припасены для него дурные вести.

– В прошлом году кое-кто из охотников-трапперов, сбывавших шкурки ондатры на фактории Ваннов, говорил, что Луизиана принадлежит испанцам. Я сказал им, что это невозможно и что Луизиана всегда была французской, хотя Франция и воюет с Испанией. Но сегодня прибыли другие охотники, и они клянутся, что это правда. Дескать, они только что вернулись с территории Луизианы. В Новом Орлеане испанцев можно встретить на каждом шагу. Луизиана оказалась в руках врагов! Новый Орлеан – испанский! – Он в ярости ударил кулаком по столу. – Но даже тогда я им не поверил. У Ваннов нашлась «Вирджиния газетт», пусть и годичной давности. Согласно договору война прекратилась несколько лет тому, и Франция уступила свою территорию в Луизиане Испании. Тайно. И теперь туда прибыл испанский губернатор, но французские колонисты отказываются признавать испанское правление. Ходят слухи, что там готовится восстание.

– Вот как? – София уткнулась в свое шитье. Что это, оскорбленная французская гордость?

Анри же мрачно уставился на огонь. Наконец, после довольно продолжительной паузы, он сообщил ей, что отказался от планов отплыть во Францию из Йорктауна или Чарльстона. Он рассчитывал заручиться содействием французского губернатора в Новом Орлеане. С момента провала его шпионской миссии минуло уже четырнадцать лет, и он надеялся, что его участие в ней позабыто и губернатор поможет сыну и внучке маркиза де Марешаля.

София вздохнула. Что будет лучше для Китти, а потом и для мальчиков? Что станется с ними во Франции? Не окажется ли путешествие чересчур опасным для детей? И сможет ли она расстаться с ними? Неужели это их единственный шанс вернуться в Европу – к тому, что София до сих пор полагала цивилизацией? И не заключается ли ее долг в том, чтобы подбодрить и поддержать Анри в его планах? Раньше она так не думала, но теперь, глядя на то, как растут ее дети, она уже ни в чем не была уверена. Она чувствовала себя пленницей этих мыслей, которые преследовали ее неотступно. Она не должна вести себя как последняя эгоистка и лишать своих детей шанса на лучшую жизнь, но теперь София поневоле была благодарна тому, что испанцы захватили Новый Орлеан, решив таким образом стоявшую перед ней дилемму.

Глава двадцать девятая

Магдалена

Декабрь 1768 года

Ударили такие морозы, что река замерзла вдоль берегов, но мужчины тем не менее спустились вниз по течению, чтобы купить у индейца-торговца груз бобровых шкурок, оставив Тоби заниматься подковкой лошадей, а Кулли и Джека – чинить сбрую и рыбацкие сети. Беременность настолько измучила Софию, что Кейтлин решила составить ей компанию на время отсутствия мужчин. Двенадцатилетняя Сюзанна, давно привыкшая быть правой рукой Венеры и командовать своими младшими сестрами, унаследовала от матери властные манеры и сноровку, и потому на нее можно было безбоязненно оставить факторию. Кейтлин приготовила для Софии в качестве общеукрепляющего средства сливки, сбитые с вином и сахаром, и отправилась навестить подругу вместе со своими детьми, включая пятимесячную Анвин, которую все звали просто Анни, привязав ее себе на спину, как это делают индейские женщины. И тут повалил снег. Кейтлин едва не повернула обратно, потому что тропинка, ведущая через сад, стала скользкой, но, к счастью, вовремя передумала. К дому Софии она подходила, предвкушая отдых и приятную беседу, но у дверей ее встретила перепуганная Китти, которая сразу же бросилась ей на шею.

– Ох, тетя Кейтлин! Слава богу, вы пришли! У мамы начались схватки и открылось кровотечение, хотя она говорит, что для родов еще рано, а я… я просто не знаю, что делать!

Кейтлин тут же взялась за дело, уложила Софию в постель, а старшим девочкам приказала не пускать малышню в комнату.

– Я помогу вам, – храбро заявила Китти.

– Нет, лучше помоги Малинде управиться с остальными. Я как-нибудь сама.

– Нет, я останусь и помогу маме. Я поменяюсь с Рианнон, – возразила Китти.

– Нет, – отрезала Кейтлин.

– Это моя мать! – в отчаянии воскликнула Китти. – Я хочу быть здесь, чтобы…

Кейтлин сдалась, и на протяжении всей страшной и бесконечной ночи Китти вела себя куда увереннее и спокойнее, чем можно было надеяться, да и помощь ее оказалась очень кстати.

Малинда и Рианнон не выпускали пятерых детей из кухни, а позже накормили их и уложили спать на тюфяках. Рианнон рассказывала им сказки чероки об Уктене, чтобы отвлечь, но дети все равно нервничали, понимая, что за закрытой дверью, там, где лежала София, происходит что-то нехорошее. Рианнон изо всех сил старалась сохранять спокойствие, которого на самом деле не ощущала, а Малинда так и вовсе выглядела насмерть перепуганной и украдкой вытирала слезы. Младшие дети не находили себе места от беспокойства и никак не могли заснуть.

– Мамочка! – всхлипнула Шарлотта, когда из спальни донеслись приглушенные крики Софии.

С первыми лучами тусклого зимнего рассвета к ним пожаловал Тоби, чтобы подковать лошадей де Марешалей, и Рианнон, приготовив ему горячий чай, лишь покачала головой, когда он осведомился, что здесь происходит и почему дети ведут себя столь непривычно тихо.

Наконец ребенок родился.

– Это девочка, Софи, – сказала Кейтлин. Малышка была очень маленькой и лежала совершенно неподвижно. – Ты должна поскорее придумать ей имя.

София открыла глаза и спросила:

– Она мертва?

– Нет, но… назови ее поскорее.

– Я тоже умру? Меня… со всех сторон обступила тьма, – прошептала София.

– Ради всего святого, не говори так, Софи!

– Кейтлин, мы обе знаем, что я могу умереть. И на тот случай, если я умру, а ребенок останется жить, я хочу, чтобы ты… окрестила малышку… а крестный отец… воспитал бы ее.

Ни у кого из их детей не было крестных родителей, но София стиснула руку Кейтлин и горячечно зашептала:

– Анри увезет Китти и мальчиков… во Францию… если сможет. Я должна знать… если она выживет… не останется одна… его место займет крестный отец. Магдалена. Так звали мою крестную мать. Сестра, за которой надо… будет ухаживать… станет утешением… для… Шарлотты.

– Я присмотрю за нею… и за всеми твоими детьми, Софи. Мы обещали это друг другу, если… если… – Кейтлин не договорила и заплакала.

София прошептала:

– Дорогая, я знаю, что ты больше чем крестная мать, но… ты можешь родить еще одного ребенка… ты сама понимаешь… в таких вещах ни в чем нельзя быть уверенной.

– Но все мужчины ушли. В амбаре остался один Тоби, он подковывает лошадей.

– Он хороший мальчик. Из него получится настоящий мужчина.

Кейтлин велела Китти сбегать в амбар:

– Приведи сюда Тоби!

Тоби услышал, как Китти сломя голову мчится через скотный двор, на бегу выкрикивая его имя, и отложил в сторону подкову. Ворвавшись в амбар, где он подковывал лошадь для ее отца, девушка выкрикнула сквозь слезы:

– Тоби! Идем со мной! – От отчаяния на нее напала икота, и она с трудом переводила дыхание.

Отложив подкову, Тоби потянулся за мушкетом:

– Что случилось, Китти? На нас напали индейцы?

– Нет. С мамой беда. Ребенок родился раньше времени, папы нет дома, а Саския слишком больна, чтобы прийти, и потому Кейтлин послала… послала меня за тобой… Она думает, что мама и… и ребенок умрут… Мама хочет… чтобы ребенка окрестили. Крестный отец… ей нужен крестный отец, а рядом больше никого нет… Поспеши, Тоби! Это девочка… – И Китти разрыдалась. – Я не хочу, чтобы мама умерла!

Снаружи ветер швырнул им в лицо пригоршню мокрого снега с дождем, земля покрылась белой порошей и стала скользкой, а зимний полдень уже готов был смениться сумерками. В такую погоду Анри и остальные мужчины никак не успевали вернуться вовремя. В хижине, где на кухне в очаге ревел огонь, было жарко. Рианнон и Малинда со слезами на глазах готовили ужин для младших детей, испуганно жавшихся к ним.

– Ступай, Китти. Помоги матери. Мы справимся сами, – пробормотала Рианнон. В спальне, в тыльной части дома, тоже горел огонь и – неслыханная роскошь – были зажжены две свечи. Кейтлин склонилась над кроватью, ухаживая за Софией, бледной и неподвижной. Лицо ее оставалось в тени, а каштановые кудри, в которых уже просвечивала седина, разметались по подушке. Рядом с Софией лежал маленький сверток, но глаза женщины были закрыты.

Китти прошептала:

– Мама?

На лице Кейтлин застыло мрачное сосредоточенное выражение, и лишь губы ее шевелились в молитве. В ответ на вопрос Китти она лишь легонько покачала головой. София была еще жива. Пока что.

А потом Кейтлин обратилась к юноше:

– Ты согласен стать крестным отцом? Это значит, что ты обещаешь заботиться о малышке, если она лишится и матери, и отца…

Тоби кивнул в ответ.

– Молитвенник лежит вон там, на полке… Совершение богослужения на дому… – прошептала София. – Брызните водой на головку Магдалены… совсем капельку. – Она слабо улыбнулась. – Не в реке, как это принято у вас, диссентеров. По обычаю англиканской церкви…

Китти принесла ведро и ковшик.

Тоби спросил:

– Что я должен…

Кейтлин передала ему закутанную в одеяло девочку:

– Держи. Я буду читать.

Дрожащими руками она раскрыла молитвенник. София выглядела так, словно вот-вот должна была умереть, да и сама Кейтлин могла скончаться во время очередных родов. И кто знает, что придет в голову Анри и что он тогда выкинет. «Бедная София, – подумала Кейтлин, испытывая бесконечную благодарность к Гидеону за его непоколебимую надежность. – Это было немыслимо, но если София умрет, Анри уедет, а с самой Кейтлин что-нибудь случится, то Тоби останется с ребенком на руках».

Думая о том, каких опасностей полна жизнь детей, лишившихся матери, Кейтлин, запинаясь, принялась читать слова англиканского обряда крещения. Они смочили головку малышки и сразу вытерли воду, произнеся вслух ее имя – Магдалена. Девочка заплакала тоненьким голоском, но тут же умолкла.

Тоби поразился тому, какая она маленькая. Ее крошечные ручки напоминали ему мышиные лапки. Китти провела по глазам тыльной стороной руки, а Тоби вдруг почувствовал, как по его щекам потекли слезы.

– Магдалена, – выговорил он. Он знал, что и София, и Кейтлин полагают, что кроха умрет. Но, быть может, если она поймет, что сейчас ее окрестили и нарекли собственным именем, то малышку можно будет призвать обратно в этот мир. – Магдалена, – повторил он погромче. Вспомнив о том, как меха раздувают огонь, заставляя его разгораться ярче, он подумал, что его сила тоже может раздуть пламя это маленькой жизни. Ему показалось, что ребенку нужно услышать собственное имя, произнесенное вслух.

Кейтлин тем временем говорила Китти, что нужно сделать для Софии. Тоби присел у огня, по-прежнему держа на руках ребенка, и вновь и вновь повторял ее имя, рассказывая ей о мехах, кузнечном горне и о том, как огромное пламя можно раздуть из крошечной искорки.

Когда Кейтлин забрала у него малышку, чтобы передать ее Софии для кормления, Магдалена зашевелилась и, к удивлению Кейтлин, ухватилась за сосок губами и принялась сосать его, пусть и не жадно, но вполне удовлетворительно. София же, потерявшая много крови, чувствовала себя отвратительно. Она то и дело проваливалась в сон или же попросту теряла сознание. Кейтлин затруднилась бы сказать, что именно происходит с подругой. Она страстно желала, чтобы вот прямо сейчас вернулся Анри, чтобы здесь появилась Саския и чтобы она знала, что делать дальше.

Впрочем, она и так сделала все, что было в ее силах, и только потом заметила, что личико двенадцатилетней Китти посерело от усталости и что девочка едва держится на ногах.

– Китти, ты устала, дитя мое. Ступайте вместе с Тоби и поешьте чего-нибудь.

После их ухода Кейтлин распахнула платье и принялась сама кормить Магдалену. В углу хныкала Анни, но она-то была здорова и потому могла подождать. Она накормит Анни немного погодя. Через несколько минут Магдалена заснула. Убедившись в том, что малютка дышит, Кейтлин завернула ее в стеганое одеяльце и уложила рядом с Софией. Затем она проверила, дышит ли сама София, – та выглядела пугающе бледной.

Потом она взяла на руки Анни, накормила ее и стала молиться:

– Господи милостивый, ни я, ни София больше не можем снова и снова проделывать это. Что, ради всего святого, станется с нашими детьми, если мы обе умрем?

После родов София долгое время чувствовала себя больной и слишком слабой, чтобы встать с постели, но она выжила. Кейтлин кормила Магдалену, а Китти не спускала с малышки глаз, карауля, чтобы та не замерзла и не лежала мокренькой. Время от времени к ним на помощь приходила Венера, а от Тоби попросту отбою не было; кажется, он буквально не отходил от двери, предлагая подержать ребенка, так что в конце концов Кейтлин и Китти прониклись к нему признательностью и даже заявили, что именно благодаря Тоби малышка и осталась жива. Он упрямо брал Магдалену на руки и расхаживал с нею взад и вперед, при этом разговаривая с нею, пока Кейтлин и Китти занимались другими детьми. Кейтлин вообще на несколько недель переселилась в «Лесную чащу» и кормила Магдалену, но потом вернулась домой, к своим чадам, и лишь дважды в день поднималась на гору через сад, чтобы покормить малышку, пока Софии не стало лучше.

Прошло много дней после родов, прежде чем Шарлотте все-таки позволили увидеться с матерью. Приложив палец к губам, Кейтлин прошептала, что София спит. Потом она поманила к себе девочку и показала ей малышку на руках у матери. Шарлотта во все глаза уставилась на Магдалену.

– Что это?

– Твоя маленькая сестренка, – ответила Кейтлин.

– Что такое сестренка?

– Ну, давай разбираться. Например, цыплята, которых ты так любишь, – маленькие детки курочек. А это – маленький человечек.

– Тогда оно должно жить в курятнике, а не с мамой.

– Нет, оно… она… живет в доме. С нами. С тобой.

– А оно умеет говорить «цып-цып»?

В эту минуту София открыла глаза и улыбнулась Шарлотте:

– Еще нет, родная.

– А можно мне покормить ее, как я кормлю цыплят?

Теперь улыбнулась и Кейтлин:

– Солнце мое, это маленький ребенок, а не цыпленок. Она не клюет зернышки на земле. Она – твоя младшая сестра. Так же, как ты – младшая сестра Китти. Китти ведь старше и больше тебя. А теперь и ты старше и больше Магдалены и потому должна заботиться о ней точно так, как ты ухаживаешь за своими маленькими цыплятками.

– Ага. – Шарлотта на мгновение задумалась. – Нет. Я люблю цыплят. И сестренка мне не нужна.

– Тогда погладь ее по головке. Она такая мягкая на ощупь, совсем как у маленького цыпленка, верно? И сейчас она спит, а когда она бодрствует, то глазки у нее открыты.

Шарлотта протянула руку и пальчиком коснулась волос Магдалены.

По выражению лица Шарлотты София поняла, что ее дочь сейчас мысленно взвешивает все плюсы и минусы. Она поняла, что Шарлотта решает, что если она старше этой сестренки, то сможет командовать, как Китти командует ею самой.

Наконец, глядя на Магдалену с собственническим видом, Шарлотта улыбнулась.

– Ах, мой маленький ребеночек! – проворковала она тем же тоном, каким разговаривала с цыплятами. – Ах, моя маленькая сестренка!

Глава тридцатая

Свадьба в долине

Конец октября 1771 года

София поднялась раньше обычного, чтобы поскорее накормить зевающих детей и те смогли бы разделаться со своими обязанностями и подготовиться к предстоящему событию. Сегодня должна была состояться свадьба, причем весьма неожиданная, и Софию охватило непреодолимое желание в кои-то веки привести детей в порядок, выкупать их и облачить в лучшие наряды. Перед ней стояла поистине титаническая задача, вот только две младшие дочки отнюдь не разделяли волнения матери. В обязанности Шарлотты и Магдалены входило кормить цыплят и собирать яйца, но Шарлотта прошептала:

– Давай сначала посидим на качелях и посмотрим, как поднимается солнце, большое, словно хурма.

И обе маленькие девочки стали тихонько раскачиваться на деревянной доске, глядя, как светлеет небо.

– А теперь слушай меня, Магдалена, – распорядилась семилетняя Шарлотта, никогда не упускавшая случая проявить власть и полагавшая, что по такому случаю имеет полное право повторить указания Софии своей двухлетней сестренке. – Мама говорит, что ты сегодня должна вести себя очень-очень хорошо.

– Почему? – осведомилась Магдалена, которая всегда вела себя хорошо и обожала Шарлотту, знавшую все на свете.

– Потому что Малинда с Джеком женятся, – заявила Шарлотта. – И это очень важно.

– А почему важно? – с искренним недоумением спросила Магдалена.

– Потому что на плоту приплыл священник, и… и… потому что у нас новые платья, а тетя Кейтлин испекла вот такой огромный пирог. – Она расставила руки в стороны. – А Китти, Рианнон и Сюзанна нарвали цветов, а… а Малинда приняла ванну!

– Почему?

– Потому что… мама сказала, что искупаться должны все. Даже мы с тобой. Она хочет, чтобы от нас приятно пахло. Кроме того, в день свадьбы полагается купаться и хорошо пахнуть. Это все знают, – решительно заявила Шарлотта.

– Даже Тоби? Он тоже будет купаться?

– Понимаешь, Тоби – мальчишка… но, скорее всего, и он тоже. Они все будут купаться у дяди Руфуса. Мама говорит, что мы примем ванну после Китти, Френсиса и Джорджи. Джорджи и Френсис будут купаться первыми. Мама говорит, что они самые грязные. А потом наступит наша очередь.

– Почему?

– Ради всего святого, Магдалена! Перестань болтать и лучше смотри на большую хурму. Эта хурма огромная, как целый мир. А потом мы с тобой пойдем кормить кур и цыплят.

Магдалена положила голову на плечо Шарлотте:

– Я боюсь красную курицу. Ей не нравится, когда я забираю у нее яйца. Она клюет меня в руку.

– Я не дам ей это сделать, – пообещала Шарлотта. – Я топну ногой, и она убежит. – Она несла полную ответственность за кур и цыплят.

– Шарлотта, а я знаю один секрет.

– Какой секрет? Откуда ты его узнала?

Магдалена от души наслаждалась сложившейся ситуацией: ей редко удавалось узнать то, чего еще не знала сестра.

– Угадай.

– Ну? – требовательно произнесла Шарлотта.

Магдалена прошептала:

– У нас будут новые ленты для волос. Я слышала, как об этом говорила мама. Когда шила нам платья.

Свадьбу Малинды и Джека пришлось устраивать второпях, и все из-за неожиданного визита молодого священника, прибывшего с конвоем из трех плотов, направлявшихся в Кентукки. Весь поселок занялся спешными приготовлениями к бракосочетанию. Внизу, на фактории, с быстротою молнии шилось свадебное платье. Кейтлин, Саския и Венера как угорелые орудовали иголками, создавая для Малинды свадебный наряд из отреза бело-розового набивного ситца. Сет и Нотт забили одну из домашних свиней, осмолили ее, а затем, бросив в выложенную камнем костровую чашу ветки ореха гикори и яблони, принялись жарить тушу.

– На все про все у нас осталось два дня, – сообщила Саския Венере и Кейтлин, которые судорожно подшивали и закалывали булавками платье.

Вверху, в «Лесной чаще», София тоже не сидела без дела. Она распорола свое последнее утреннее английское платье, то самое, красно-белое, в котором выходила замуж, чтобы сшить из него новые наряды для дочерей. Платья девочек были ужасно поношенными и пестрели заплатками.

А на свадебный завтрак она приготовила английское блюдо – бисквит, залитый сбитыми сливками. Плод долгих усилий, он являл собою тщательно выпеченное по рецепту миссис Беттс кондитерское изделие с засахаренными фруктами, заварным кремом из яиц и молока и сливками. Она выложила его на праздничное бело-голубое блюдо китайского фарфора, привезенное ею из дома Томаса де Болдена, которое, как и бисквит, использовалось лишь в особо торжественных случаях. Дети подзадоривали друг друга сунуть в него палец и попробовать на вкус.

– Как они могли! – вскричала София, обнаружив в креме многочисленные дыры, оставленные пальцами. Схватив деревянную ложку, она поспешно заровняла их.

Затем она поставила на огонь большой чан с водой – понадобится несколько часов, чтобы нагреть воду для всех, – отыскала свежий кусок мыла и извлекла на свет все оставшиеся чистыми куски мешковины, дабы купальщики могли вытереться насухо. Оглядев свое чумазое и виновато потупившее глаза потомство, она заявила детям, что они сборище отъявленных озорников, и добавила, что сожалеет о том, что у нее нет времени хорошенько надрать им уши. Но если они не вымоются дочиста, строгим тоном сообщила им София, и если она обнаружит еще хотя бы одну дыру в бисквите, то они останутся дома, не попадут ни на какую свадьбу и не увидят дядю Тэда.

На плоту, который вез священника, отыскалось свободное место, и отец Кейтлин решил воспользоваться случаем, чтобы привезти дюжину отрезов ткани и повидаться с дочерью и ее семьей, к вящей радости всей детворы поселения, которых куда больше обрадовал его приезд, нежели предстоящая свадьба. Все детишки в долине звали его «дядя Тэд». У него неизменно находились для них всякие интересные штуки вроде юлы или рогатки. Он готов был сыграть джигу на своей скрипке в любом месте, куда заносила его судьба и собственная прихоть, а еще он охотно угощал детвору ячменным сахаром. Кроме того, отец Кейтлин являл собой неистощимый кладезь историй и сказок о великанах, привидениях, принцессах, рыцарях в сверкающих доспехах и крылатых конях.

– Прости меня, мамочка, за бисквит, – покаянно пробормотала Шарлотта. Большая часть дырок в нем была проделана именно ее пальчиками.

Приходской священник, Коттон Матер Мерримен, держал путь на запад, чтобы проповедовать Евангелие в Кентукки. Он путешествовал вместе со своей овдовевшей теткой, которая финансировала это предприятие, но выразил желание сделать остановку и обвенчать Малинду и Джека, если плотовщик и остальные пассажиры согласятся задержаться на несколько дней. Плотовщик заявил, что готов подождать. Его супруга вытащила изо рта трубку и сказала, что тоже согласна. Остальные пассажиры, трое трапперов и девушка с осунувшимся личиком и жиденькими волосами по имени Мэтти, приходившаяся лодочнику сиротой-племянницей, никуда особенно не спешили и потому не стали протестовать против перемены планов.

Однако тетка священника, миссис Саншилл, корпулентная дама с трубным голосом, выступила категорически против. В поселке в Кентукки, куда они направлялись, жили в основном иммигранты смешанного шотландско-ирландского происхождения, срочно нуждавшиеся в поводыре, который должен был как можно скорее наставить их на стезю праведности, воздержания и трезвости. В их среде процветали пьянство и блуд, если судить по количеству детей, рождавшихся у тех особ, кои не состояли в браке, но которых это обстоятельство ничуть не заботило, так что времени терять было решительно нельзя.

Плотовщик возразил было, сказав, что это все-таки свадьба, но она быстренько заставила его умолкнуть, и он неохотно согласился плыть дальше, как и было запланировано. Однако на следующее утро, когда наступил час отплытия, воздух наполнился ароматами свинины, жарящейся на медленном огне из веток гикори, и плотовщик решительно заявил, что они остаются на свадьбу.

У костровой ямы сидел Руфус с ведром яблочного уксуса и черпаком, чтобы поливать тушу дикой свиньи. Рядом с ним стояла корзина с деревянными кружками и кувшин его крепчайшего сидра. Он предложил выпить всем желающим, включая священника, миссис Саншилл и девушку по имени Мэтти, которую тетка пастора чуть ли не силой взяла под свое крыло и заставила отправиться с нею и племянником.

Путники, плотовщик и его супруга с готовностью приняли предложение. Мэтти же никак не могла решиться: она была из тех девушек, кто вечно колеблется между «может быть, да» и «может быть, нет», в чем бы ни заключался выбор. Однако и она наконец соизволила заявить, что, пожалуй, попробует капельку. Миссис Саншилл с негодованием отказалась, а вот священник охотно согласился. Он осушил подряд две кружки, вслух признал сидр великолепным и, осмелев после столь внушительной дозы алкоголя, обернулся к своей тетке и процитировал святого Павла. Он заявил, что молодым людям лучше обвенчаться, нежели сгореть в геенне огненной, и что он ощущает призыв исполнить свой христианский долг и поженить молодых людей, предотвратив… э-э… прелюбодеяние. Это было не то слово, что с легкостью слетало с его уст. Он покраснел, Мэтти покраснела тоже и отвернулась, пристально разглядывая что-то вдалеке и сделав вид, будто ничего не слышала. А пастор продолжил разглагольствовать о своем долге служителя церкви. Если он держит путь в Кентукки, чтобы искоренить свальный грех там, то долг ничуть не меньше обязывает его противодействовать грехопадению здесь.

Его тетка неодобрительно заворчала, но протестовать не осмелилась. Стремясь оправдать вынужденную задержку, священник удалился с Библией под мышкой, после чего принялся донимать всех встречных и поперечных.

– О грешник! Остановись и подумай о грядущем. Образумься и покайся, пока еще есть время! Не поддавайся наущению дьявола! Услышь слово Господа! – взывал он, после чего невпопад декламировал строфы из Священного Писания, за которыми следовало импровизированное пасторское наставление. Практика для будущих проповедей у него получилась обширной.

– Как было бы славно, если бы он не путался под ногами, – ворчали Саския, Венера и Кейтлин, сновавшие по поселку взад и вперед и занятые приготовлением угощений и шитьем.

Но для священника Коттона Матера Мерримена, облаченного в подобающую случаю сутану плотной шерстяной ткани, чрезмерно теплую для нынешней погоды, предстоящая свадьба была первым испытанием, на котором он должен был предстать в своей официальной ипостаси. Священник нервничал. Чтобы потренироваться, он несколько раз прочел обряд венчания вслух, дабы убедиться в том, что не упоминает прелюбодеяние.

От быстрой ходьбы ему стало жарко, а тут еще, помимо теплой погоды, его стал донимать голод.

В поисках грешников для покаяния он несколько раз проходил мимо кухни, к открытой двери которой брата Мерримена влекло, словно мотылька на огонь. Приготовления к свадебному завтраку буквально очаровали его. Под присмотром Венеры и Кейтлин их дочери Сюзанна и Рианнон по очереди поливали соком нескольких диких индеек, которые переворачивались на вертелах, управляемых цепями и противовесами, и восхитительный жир стекал по их золотистым бокам. Кроме того, здесь же лежали окорока, тоже золотистые и смазанные медом. В наличии имелся и жареный опоссум, искусно подвешенный за хвост на ветке. Кейтлин трудилась всю ночь, чтобы испечь дрожжевой пирог с дичью и уэльский кекс, которые сейчас были накрыты муслином от назойливых мух.

Девочки насобирали большую корзину мускатного винограда вместе с плетями и листьями, а рядом остывал большущий пудинг из папайи. Здесь же стояла миска со сливочным сыром, кувшинчики с пахтой, кружки с крепким сладким напитком из ежевики, а Мешак принес жбан своего лучшего виски.

Священник вернулся обратно к бочонку крепкого сидра.

– Мысли о свадебной церемонии вызывают у меня жажду, – пожаловался он Руфусу.

Его деревянная кружка вновь наполнилась до краев, но отделаться малой кровью священнику не удалось.

– Как сейчас помню тот день, когда я сочетался браком со своей женушкой Молли, да упокоит Господь ее душу, – сказал Руфус, по случаю предстоящего торжества впавший в сентиментальность. У него появился слушатель, и он намеревался воспользоваться этим в полной мере, хотя ему и пришлось несколько раз наполнять кружку священника в процессе долгого повествования.

Софии удалось укрыться от священника с его Библией в «Лесной чаще», и сейчас она была занята тем, что приводила своих детей в порядок, умывая, причесывая и переодевая их одновременно. Сама она восхитительно долго отмокала в лохани прошлой ночью, и сегодня после завтрака приступила к выполнению утомительной задачи, поставив себе целью вымыть дочиста сначала мальчишек, начав с их ушей, ногтей и шей.

– Мама, – запротестовал намыленный Френсис, – ты протрешь нас до дыр, так что ничего не останется!

Она вручила каждому по куску мешковины:

– Вытирайтесь, надевайте чистые штаны, усаживайтесь на крыльце – и ни шагу оттуда!

– Но мы еще мокрые!

– Ничего, скоро высохнете.

Китти помогла ей слить грязную воду.

– Фу, мама, она же черная!

– Знаю, поэтому не будем поливать ею цветы.

София вновь наполнила лохань чистой горячей водой и бросила в нее несколько веточек восковницы, чтобы ароматизировать ее для девочек. Первой искупалась Китти, за нею – Шарлотта и последней – Магдалена. Затем она вымыла им волосы в ведре с дождевой водой и тщательно расчесала. Побрызгав себя и их розовой водой, которую она сама настояла на лепестках дикой розы, София помогла девочкам осторожно облачиться в свежее нижнее белье, а потом и в новые платья. Цветастый муслин, который София приберегала для торжественных случаев, был почти ненадеванным и потому прекрасно сохранился.

– Это было мое свадебное платье, – сообщила София Шарлотте, подтягивая оборки и разглаживая складки.

– А когда ты выходила замуж, тебе тоже пришлось купаться, мама?

– Да, Магдалена, пришлось.

– Таков обычай, Магдалена, – строго заявила Шарлотта.

София достала подарок Кейтлин – новые ленты для волос: красную – для Китти, голубую – для Шарлотты, зеленую – для Магдалены, после чего зачесала им волосы назад и завязала бантом.

Когда переоделись и мальчики, она выстроила своих детей в шеренгу.

– Я хочу полюбоваться вами. – И София с гордостью улыбнулась. Чисто вымытые, дети выглядели такими нежными, юными и славными, даже парочка сорванцов. Теперь бы только сохранить их в таком виде до окончания свадьбы.

– Мы и вправду выглядим хорошо, мамочка? – взволнованно осведомилась Шарлотта.

– Ах, мои дорогие, такой красивой семьи я еще не видела! – воскликнула София.

Дети преисполнились гордости и важности: их редко наряжали и еще реже восхищались ими.

– Не забудь бисквит, мамочка! – воскликнула Китти.

София разгладила юбку, велела детям никуда не уходить и направилась к будке-кладовке над родником за приведенным в должный вид бисквитом.

С блюдом, на котором возвышался ее кулинарный шедевр, София в сопровождении пяти чистеньких, ненадолго притихших детей отправилась через сад к фактории.

Там она застала Кейтлин, которая возилась у свадебного пиршественного стола, наводя последний глянец, и Малинду, которую зажали в уголке Саския и Венера, делавшие последние стежки на ее платье и требовавшие от нее повернуться то в одну, то в другую сторону и при этом стоять смирно. К ним присоединилась крупная и властная женщина с плота, представившаяся как миссис Саншилл, которая поставила себе в заслугу то, что убедила своего племянника-священника откликнуться на услышанный ею призыв и отправиться в качестве миссионера в Кентукки. Саския выразительно закатила глаза, глядя на Кейтлин.

И только Малинда выглядела сияющей посреди всей этой суматохи. Ее вьющиеся локоны были собраны в высокую прическу и заколоты новыми булавками, подаренными ей Кейтлин, в глазах сверкали смешинки, а щеки разрумянились. Поймав взгляд Софии, она улыбнулась, обнажив безупречно ровные, мелкие зубы.

– Она просто прелесть, правда, мама? – воскликнула Китти. – Ой, смотрите, а вон Джек заглядывает в дверь. – Джек подмигнул Малинде, и та послала ему воздушный поцелуй.

– Ступай прочь! – властно распорядилась миссис Саншилл, одарив его грозным взглядом.

– Ты и сама выглядишь прелестно, дорогуша, – сказала София Китти. Минувшим летом дочь, которой уже исполнилось пятнадцать, вытянулась, став такой же высокой, как и мать, и фигурка ее округлилась. От Софии она унаследовала выразительные карие глаза, персиковый цвет лица, тонкую талию и копну каштановых волос. Глаза ее радостно засверкали.

– Правда, мама?

– Правда. – София улыбнулась. – И новое платье очень тебе идет.

– Ой, мне тоже так кажется! – радостно воскликнула Китти. Она так и норовила пройти мимо угла, в котором стояло зеркало Кейтлин с трещинкой, чтобы полюбоваться на свое отражение. К ней подбежала Сюзанна и потащила ее за собой.

– Пойдем отсюда, Китти, хватит красоваться… – Она шепотом добавила еще несколько слов, что-то вроде «…подожди, сейчас увидишь священника», и обе девушки, хихикая, выскочили за порог.

«В следующем году ей исполнится шестнадцать», – с теплой грустью подумала София. В роли учительницы она постаралась превзойти самое себя, но вот удалось ли ей внушить Китти несомненное главенство долга над стремлениями и наклонностями? Китти, как ей казалось, не забивала себе голову серьезными материями и тенью следовала за Кулли повсюду. Она была быстрой, как ртуть, ласковой со своими братьями и сестрами, но при этом оставалась проказливо непослушной и готовой посмеяться над чем угодно. А еще она была склонна увиливать от своих обязанностей и при малейшей возможности делала это, если верила, что ее не накажут. «Совсем как Анри!» – с отчаянием думала София, которой легче было доделать за Китти самой, нежели заставлять дочь. Спорить с Китти было себе дороже, потому что та всегда находила оправдание тому, что сделала или не сделала, утверждая, что у нее обнаружилось куда более срочное и приятное времяпрепровождение, и после этих препирательств у Софии неизменно оставалось смутное ощущение, что дочь опять перехитрила ее. За последний год Китти заметно похорошела. София вдруг обеспокоилась тем, что охотники-трапперы и торговцы мехами стали как-то по-новому смотреть на Китти, а ведь это была неотесанная и грубая публика. К тому же, как ни предостерегали их Венера и София, Китти и Сюзанна напропалую флиртовали с ними, просто так, ради удовольствия. Обретет ли Китти некоторый лоск во Франции? И улучшатся ли во Франции перспективы ее замужества? София вспомнила свое собственное представление при дворе, последующие усилия отца, имевшие целью подыскать ей достойного супруга, а потом и нотации леди Бернхэм, когда она со смехом отвергала очередного отцовского кандидата. Она понимала, что если Китти вобьет себе в голову, будто влюблена в торговца мехами, то это станет для всех сущим кошмаром. Но где же ей найти достойного мужа? С каждым годом София все лучше понимала собственного отца и леди Бернхэм.

Вздохнув, она отправилась помогать Кейтлин, возившейся с окороком.

– Надеюсь, что в один прекрасный день у Китти появится дочь, в точности такая же, как и она сама, – обронила София и только тут заметила, что Кейтлин сама на себя не похожа. Подруга с таким остервенением кромсала окорок ножом, словно вознамерилась лишить его жизни.

– Дай-ка мне. С этими приготовлениями к завтраку ты наверняка выбилась из сил, – заявила София, забирая у Кейтлин нож, который та яростно вонзала в окорок. – Я только что поняла, что Китти стала взрослой. Она своевольная и несносная, но, полагаю, в ее возрасте я была такой же. Пожалуй, теперь уже слишком поздно перевоспитывать ее.

Кейтлин со вздохом протянула подруге нож.

– И Рианнон тоже. Ох, София, почему это случилось так быстро? Совсем еще недавно наши дочери были маленькими, мы укачивали их перед очагом и они прятали головки у нас на груди. А теперь они вымахали выше матерей! Когда-нибудь они уйдут от нас к своим мужьям. Я была немногим старше, когда выходила за Гидеона, но мне ненавистна мысль о том, что Рианнон выйдет замуж в таком возрасте и, быть может, отправится на запад, в Кентукки, как и многие другие. Дети живут с нами совсем недолго, и мне кажется, на свете не может быть ничего печальнее.

– Не говори так, Кейтлин, иначе мы обе расплачемся! Кроме того, мне нужен твой совет. Если каким-то чудом Анри сумеет продать свои участки и соберет достаточно денег, чтобы увезти Китти во Францию, должна ли она ехать с ним? Я всегда была против этого, но ведь я полагала, что у него никогда не найдется денег для переезда. Однако теперь я боюсь, что они появятся. Он упорно расчищает землю и уже поговаривает о том, что пора строить хижины. Может быть, год или около того в католической женской школе при монастыре сотворят чудо. – София вздохнула. – Анри рассчитывает на то, что люди, которых он знает при дворе, или же друзья его отца подружатся с мальчиками, а дамы возьмут Китти под свое крыло. Быть может, для нее это единственный шанс встретить мужа, который не будет поселенцем, или торговцем, или охотником на бизонов…

– Или индейцем, – с горечью вырвалось у Кейтлин.

– Кейтлин, что случилось? Ты же любишь Гидеона!

– Люблю, и я не согласилась бы выйти замуж ни за кого другого. Но Рианнон… она слишком похожа на него. И она… не хочет становиться такой, как я.

– Да, она точная копия Гидеона, можешь быть уверена, но…

Но тут до матерей донесся чей-то голос, прервав их разговор, и какая-то темная фигура протиснулась между ними.

– Горе грешникам в Судный день! – звучно провозгласил молодой человек в черном облачении. – Одумайтесь! Где вы пребудете, когда начнется вознесение на небо? Воспарите ли вы ввысь, дабы встретиться с Господом нашим? Или же останетесь тут, жалея, что не задумались вовремя… ик… о своей бессмертной… ик…

Обе подняли головы и уставились на раскрасневшегося, обливающегося потом священника. В одной руке он сжимал Библию, а другая была воздета к небесам. Он еще раз громко икнул, и лицо его побагровело еще сильнее.

– Прошу прощения, хозяйка…

София выпрямилась во весь рост и одарила молодого человека таким ледяным взглядом, что он тут же стушевался. Она не позволит, чтобы ее называли «хозяйкой», сколь бы отсталой ни была Вирджиния.

– Вы, сэр, должно быть, и есть тот самый священник. Как любезно с вашей стороны прервать свое путешествие. Могу я полюбопытствовать, к какой ветви веры вы имеете честь принадлежать?

– Брат Мерримен, Коттон Матер Мерримен, приверженец ковенанта, разумеется, к вашим услугам. Я всего лишь… долг… – Тут он вновь икнул, и София уловила запах яблочного бренди. Кейтлин сморщила нос и отвернулась к окороку.

За спиной нетвердо стоявшего на ногах пастора София разглядела Китти и Сюзанну, которые тоже покачивались и делали вид, будто икают. «О боже», – подумала София и сказала:

– Прошу меня извинить. – Оставив священника, она направилась к девочкам. – Немедленно прекратите! Это невежливо! – потребовала она.

Обе девочки выбежали наружу, повторяя слово «прелюбодеяние» вперемежку с икотой. На мгновение Софии захотелось, чтобы Анри завтра же увез Китти во Францию.

Священник с тоской уставился на окорок, но Кейтлин отмахнулась от него, как от назойливой мухи, заявив:

– Еще рано! Потерпите!

И он нетвердой походкой удалился.

– Надо начинать свадьбу, пока папа и Руфус не угостили пастора еще капелькой сидра, – проворчала Кейтлин, вытирая нож. – Я позову детей.

София перегнулась через перила и позвала мальчишек, которые показывали Шарлотте, Магдалене и Пич, как запускать камешки блинчиками по воде.

Миссис Саншилл, которую отодвигали в сторону всякий раз, когда она пыталась бесцеремонно показать женщинам, как можно сделать лучше, описывала Мэтти свою свадьбу с покойным супругом, начав с самого начала:

– В Нью-Гемпшире все делается с соблюдением приличий. Только после того, как мы дружили на протяжении трех лет, мистер Саншилл сделал мне предложение по разговорной трубочке[29]…

– Мама, тебя зовет Малинда, – замахала руками Китти из угла. – У нее сбоку разошелся по шву корсет, и она хочет, чтобы его зашила ты, а не я.

Малинда стояла на стуле, там, где ее оставили Саския и Венера, сказав, что вернутся через минуту, и показывала на дыру сбоку на своем корсете, боясь пошевелиться из-за булавок.

– Ох, Малинда! Сейчас я все исправлю. – София принялась быстро зашивать прореху, вынимая булавки одну за другой.

В дверях вновь замаячил Джек.

– Малинда, поспеши, священник уже набрался. Отец говорит, что нам лучше обвенчаться, пока он еще стоит на ногах. Идем! – Он протянул ей руку, чтобы помочь сойти вниз.

– Подожди! – София перекусила последнюю нитку, и Джек, положив руки на стройную талию невесты, опустил ее на пол. Они улыбнулись, глядя в глаза друг другу.

– Ты очень красивая, – дрогнувшим голосом пробормотал Джек. Малинда и впрямь выглядела настоящей красавицей. Платье нежно-голубого цвета оттеняло ее порозовевшие щечки, а волосы уже чуточку выбились из-под булавок. Он заправил их обратно. Малинда погладила его по щеке.

– У вас еще будет время, чтобы поворковать и полюбезничать. Идемте поскорее, если вы еще хотите пожениться. Священник долго не продержится! – провозгласил от дверей Руфус, подталкивая сына и Малинду ко входу в кладовку Кейтлин, украшенную ради такого случая жимолостью, кампсисом и вьюнком.

София сказала, что кто-то из мужчин должен подвести невесту к жениху, и поинтересовалась, кого она предпочитает: Анри или Гидеона? Малинда показала на Мешака.

Джек поспешил встать рядом с братом Меррименом. Здесь собрались все: Саския, Нотт и Кулли, который вымахал уже выше Нотта; Кейтлин с отцом, Гидеон, Брин и Рианнон; Венера с дочерями и Сетом; плотовщик со своей женой Кэти, которая ради такого случая надела шляпку и накинула на плечи шаль, а также миссис Саншилл с Мэтти, племянницей плотовщика. Трапперы держались позади, у стены, стараясь придать себе респектабельный вид. Все трое жевали табак, и теперь им отчаянно хотелось сплюнуть жижу.

Коттона Матера Мерримена с обеих сторон поддерживали Анри и Тоби, и, завидев жениха, он немедленно начал службу, осведомившись у Джека, желает ли он взять в жены… Джек остановил его. Малинда хотела войти в комнату не спеша. У двери она расправила платье, положила ладошку на локоть Мешака и улыбнулась ему. Мешак похлопал ее по руке, но сумел сохранить строгое и торжественное выражение лица. Он знал, что если бы попытался улыбнуться в ответ, то наверняка бы расплакался. Сердце у него буквально разрывалось от любви к этой девочке, которая давно стала для него дочерью. Малинда крепко стиснула ему локоть, показывая тем самым, что все понимает.

А София думала о том, какой же все-таки славный человек Мешак. Он был неизменно добр ко всем детям, чинил им игрушки и удочки, не говоря уже о кукле Малинды, которой она не менее дюжины раз откручивала голову. Он обучил Кулли плотницкому искусству, а тот, в свою очередь, поразил Саскию в самое сердце, смастерив для нее отличный дубовый стол с шестью стульями с резными ножками. Мешак не позволял Кулли ловчить и халтурить, и тот часто выходил из себя и бросал обучение, но неизменно возвращался, поскольку очень хотел сделать матери достойный подарок. А вот Мешак ни разу не вспылил и продолжал заниматься своим делом, словно ничего не случилось.

А потом она пересчитала детей, стоявших в переднем ряду… Маленькая сверкающая головка Шарлотты с длинными косами, ниспадающими ей на спину, Магдалена, Пич, Анни и Кадфаэль.

Мешак подвел Малинду к Джеку и отступил назад.

Яблочное бренди придало брату Мерримену красноречия. После того как он поинтересовался у Малинды и Джека, согласны ли они заключить брачный союз, те ответили, что да, согласны, и трапперы сочли, что церемония закончилась и что теперь они могут спокойно выйти наружу и сплюнуть, но тут, к их нескрываемой досаде, брат Мерримен затянул молитву. Он читал ее невыносимо долго, делая многозначительные задумчивые паузы, как будто на ходу сочинял брачную проповедь. А у него и впрямь возникло такое чувство, будто душа его вознеслась ввысь, а красноречие обрело крылья. Разговорившись, он несколько раз упомянул о прелюбодеянии, для предотвращения коего Господь и совершает таинство брака, чем заслужил выразительное хмыканье миссис Саншилл. София, Кейтлин и Венера обменялись изумленными взглядами.

– О чем он говорит! Что это за разговоры перед лицом детей? – неодобрительно воскликнула Саския, обратив негодующий взор на миссис Саншилл.

– А что такое прелюбодеяние? – громко осведомилась Анни у Кадфаэля.

Один из трапперов фыркнул и едва не подавился жевательным табаком. Кейтлин, знавшая, что Анни будет задавать свой вопрос все громче и громче, пока не получит на него ответ, взяла девочку за руку и потянула к себе, заставив ее встать между собой и Гидеоном, после чего наклонилась к ее уху и что-то зашептала. Китти, Сюзанна и даже Рианнон вновь захихикали, причем так заразительно, что четверо младших детей последовали их примеру. София подалась вперед, похлопала Шарлотту по плечу и показала на дверь: марш! Шарлотта, а за нею Кадфаэль, Магдалена и Пич поспешно выскочили вон. Брат Мерримен продолжал молитву, не обращая внимания на происходящее. Анни заерзала, явно рассчитывая улизнуть, но Кейтлин крепко держала ее.

Наконец брат Мерримен объявил Джека и Малинду мужем и женой. Отец Кейтлин подошел к молодоженам, а София отправилась на поиски младших детей, дабы задать им трепку и научить хорошим манерам перед завтраком. Иначе они вырастут и станут таким же, как Китти. Но на кухне их не было. И в хижине тоже. И они не бросали камешки с пристани, и амбар тоже был пуст. Она принялась звать их, но ответа не было. Самое подходящее время для игры в прятки, нечего сказать! Но куда же они подевались?

София осмотрела уже все места, где они могли находиться, окликая их по именам. Понемногу в ее сердце начал закрадываться страх, хотя она изо всех сил старалась отогнать его. Дети не могли свалиться в воду с причала, который был огражден деревянными перилами, – на этом настояла Кейтлин, и Гидеон собственноручно соорудил их. Но даже если и так, все они умели плавать, даже Шарлотта и Пич, – Кулли научил их этому на мелководье в жаркие летние дни.

София торопливо зашагала в сторону сада. Они наверняка там, полезли на дерево, скорее всего… Но их там не оказалось. Она вновь принялась выкрикивать их имена.

Она бегом вернулась в хижину Ваннов, где отец Кейтлин уже начал наигрывать на скрипке, и закричала во весь голос, чтобы быть услышанной:

– Дети пропали! Магдалена и Шарлотта. – Она едва стояла на ногах, переводя дыхание, и Анри подхватил ее под руку. – Пич и… Кадфаэль…

– Что значит «пропали»? – спросила Венера. – Они не могли никуда пропасть. Я сама видела их через дверь после того, как вы выгнали их вон за то, что они слишком уж шумели. Они вчетвером шли в сторону пристани. Наверное, прячутся где-нибудь. Не могли же они пропасть все вместе.

– Вот именно, что пропали! Во всяком случае, я нигде не могу найти их. Мы должны… немедленно отыскать их. – Голос Софии дрогнул и сорвался. – Шарлотта! О боже, Шарлотта!

Все, включая трапперов и миссис Саншилл, Малинду и Джека, отправились на поиски, окликая детей по именам. Сначала они сходили на плес, куда, по словам Гидеона, непременно бы вынесло их тела, если бы они утонули, поскольку по летнему времени река обмелела и течение ее замедлилось. Он даже заплыл под причал, чтобы посмотреть, нет ли их там. Затем они осмотрели фруктовый сад на всем пути до дома де Марешалей и обыскали всю долину, вплоть до горы Лягушонок и кузницы Руфуса. Кейтлин была бледной как смерть и совсем отчаялась, Венера с Сетом и дочерями выкрикивали имя Пич. Свадебный завтрак был позабыт. Солнце скрылось за горизонтом, наступила ночь, а они в темноте все звали и звали детей.

К рассвету все устали, обессилели и охрипли, но никаких признаков четверых малышей так и не обнаружили. Сестры Пич и Китти плакали, а Рианнон в одиночестве отправилась на причал, где в последний раз видели детвору.

Взрослые же собрались на веранде дома Ваннов, причем Кейтлин, София и Венера едва стояли на ногах от изнеможения и были буквально убиты горем. Должно быть, их дети свалились в реку и утонули – это было единственным возможным объяснением.

София и Кейтлин молча обнялись. У них уже не осталось ни слез, ни слов. От реки вернулась Рианнон и потянула отца за рукав.

– Пойдем со мной, – прошептала она. – Не думаю, что они мертвы. Случилось кое-что иное. Я не знаю, как сказать об этом маме. – Когда они отошли от хижины на несколько шагов и уже никто не мог их услышать, девушка развернулась к отцу и решительно заявила: – Думаю, что их выкрали. Я спустилась на причал, и большой сом, что живет там, подплыл ко мне и рассказал, что они играли на берегу, когда показались каноэ. Их похитили. Об этом рассказал мне сом, но я боюсь, что остальные не поверят мне, отец. И мама точно не поверит. Она выглядит так, словно кто-то уже убил ее.

– Я верю тебе. Сом не сказал, куда их увезли? Или кто похитил их?

– Это были маскоги, и они поплыли вниз по реке. Ты сможешь вернуть их?

– Поющий Ветер, я попытаюсь, – угрюмо ответил Гидеон. Если детей увезли на каноэ, то похитители сейчас уже далеко. И они продадут детей. Но, по крайней мере, они были живы.

Немного погодя он отправился к своей скале и принес в жертву табак и несколько бусин, прося духов реки и сома помочь ему отыскать своего сына и других детей. Но Гидеон понял, что духи разговаривали с ним не так, как раньше. Они сказали ему, что его дочь должна поселиться в деревне чероки и научиться использовать свой дар, чтобы они могли общаться с нею. И, возвращаясь домой, он знал, что Кадфаэль станет воином, прежде чем он увидит его вновь.

Когда-нибудь это непременно случится. Но сейчас Кейтлин этого не переживет. Он не скажет ей ни слова о Рианнон и о том, что рассказал ей сом. Пока что.

Глава тридцать первая

Горе и траур

1771–1772 годы

После той первой страшной ночи София не проронила больше ни слезинки. Казалось, ее душа покинула бренную телесную оболочку. Анри, Кейтлин, Венера, Сет и все дети горевали и плакали, а вот София хранила молчание, машинально продолжая заниматься повседневными делами.

После похищения детей брат Мерримен наотрез отказался уезжать в Кентукки, заявив своей тетке, что Господь призывает его остаться в долине с поселенцами, дабы помочь им нести их крест. Миссис Саншилл обнаружила, что ей трудно смириться с тем, что Всевышний не счел нужным проконсультироваться с нею в этом вопросе. Она гневно напомнила племяннику, что именно ее стараниями он и забрался так далеко, чтобы вести заблудшие в Кентукки души стезею праведности, и что долг призывает его немедленно продолжить путь туда. Она протестовала так долго и бурно, возмущенная упрямством неблагодарного родственника, что Руфус в конце концов предложил ей и самой задержаться ненадолго, дабы явить пример христианского смирения и кротости.

После долгих уговоров миссис Саншилл сдалась, поскольку племянник наотрез отказывался уезжать, а противиться зову Господнему было довольно-таки трудно, хотя она ясно дала понять всем и каждому, что Всевышний мог бы для начала обратиться и к ней. Кроме того, она вовсе не горела желанием в одиночку отправляться в Кентукки в компании одних лишь трапперов. Ей не удалось уговорить Мэтти сопровождать ее даже после того, как она намекнула, что в тех краях девушку может дожидаться какой-нибудь молодой человек, коему крайне необходима жена. Для безвольной особы с тусклыми редкими волосами, к тому же крайне немногословной, Мэтти выказала удивительную решимость и волю в противостоянии миссис Саншилл. Она желала вернуться обратно вместе с плотовщиком и теткой Кэти, и все тут.

Брат Мерримен убедил свою тетку приобрести у Анри небольшой участок земли. Он собирался сначала возвести на нем небольшой домик для себя, а потом и церковь. Поскольку на это могло уйти какое-то время, пастор поселился в небольшой хижине рядом с «Лесной чащей», которая некогда была построена для Зейдии, но пустовала с момента ее смерти. Здесь он попытался убедить Софию покориться воле Господа, признать собственную греховную натуру и принять тот факт, что потеря ребенка была Божьей карой за ее прегрешения. Но София отказалась даже слушать его. К дальнейшему негодованию молодого священника, Анри, его хозяин, воздел свой католицизм подобно щиту и укрывался за ним, стоило брату Мерримену воззвать к нему с намерением обратить его в истинную веру и отвратить от идолопоклонничества.

Миссис Саншилл не рискнула поселиться вместе с ним: высокомерное и надменное поведение Софии изрядно охладило ее пыл. Вместо этого она предпочла на некоторое время обосноваться в кладовке Кейтлин, где по ночам спала на тюфяке, брошенном прямо на пол, а дни проводила с племянником. Природа наделила ее суетливой и беспокойной натурой, и, чтобы занять себя, она принялась убираться, готовить и приводить маленькую хижину в порядок, пока у брата Мерримена не лопнуло терпение. Не получилось у нее и заручиться расположением Софии, дабы убить время. Миссис Саншилл быстро поняла, что лучше оставить Софию в покое. Прибегнув к знаменитому высокомерию Графтонов и испытывая сильнейшую неприязнь ко вмешательству брата Мерримена, София одарила миссис Саншилл столь выразительным взглядом, что у той кровь застыла в жилах, когда она в недобрый час вздумала выразить свои соболезнования по поводу утраты Шарлотты, присовокупив к ним столь же ханжеский совет о необходимости смиренно принять наказание Господне. Миссис Саншилл не оставалось ничего иного, кроме как ретироваться, признав свое поражение.

Затем миссис Саншилл узнала, что Малинда беременна, причем была таковой еще в день своей свадьбы. После этого, к вящей досаде и негодованию Малинды, она повадилась регулярно наведываться в хижину Руфуса и читать ей бесконечные нотации о том, сколь немилосердно карает Господь тех, кто повинен в распутстве и похоти. Миссис Саншилл взяла себе за правило готовить еду и накрывать на стол, по-своему расставляя вокруг него стулья, проветривать тюфяки и постельное белье, скрести только что вычищенные Малиндой кастрюли и сковородки, несмотря на то что Малинда и сама прекрасно с этим справлялась. Она выжила собак из дома и безжалостно третировала Тоби. Ее пришлось едва ли не силой выставить за порог родильной комнаты – Саския и Кейтлин правильно истолковали умоляющий взгляд Малинды, который говорил: «Уберите отсюда эту женщину!» После этого Венера скрестила руки на груди и вытолкала миссис Саншилл за дверь со словами: «Мы позовем вас, если вы нам понадобитесь».

Затем миссис Саншилл принялась выказывать неодобрение тем, как Малинда обращается со своей дочкой, Малышкой Молли, названной так в честь матери Джека и Тоби. Миссис Саншилл хмурилась и негодующе качала головой, поскольку Малинда брала Малышку Молли на руки всякий раз, стоило той захныкать. Миссис Саншилл хмыкала и уверяла, что в ребенка вселился сам дьявол, потакать которому, как известно, негоже. Стоило Малинде отвернуться, как она хватала только что завернутую в пеленки девочку и начинала пеленать ее по-своему. Джек только смеялся, а Малинда однажды не утерпела, высунула язык, приставила большие пальцы рук к вискам и принялась сгибать и разгибать ладони, чем привела миссис Саншилл в неописуемую ярость.

Впрочем, вскоре Джек понял, что пришло время выстроить новое жилище для себя, Малинды и Малышки Молли, и неподалеку от хижины Руфуса появился новый четырехкомнатный домик. Не сумев получить в него доступ, миссис Саншилл продолжала суетиться и хозяйничать в хижине Руфуса, пока мужчины были заняты на полях и в кузнице. Она готовила, прибирала и мыла посуду, вываривала белье и штопала то, что нуждалось в починке, то есть почти все. Она извела мышей, которые до той поры мирно обитали в нижнем отделении буфета. С каждой неделей хижина становилась все опрятнее и чище, а у ее обитателей крепло осознание того, что избавиться от миссис Саншилл будет очень непросто.

– Пап, выгони же ее наконец! – умолял отца Тоби.

Весной брат Мерримен потолковал с Руфусом на предмет того, что одинокому мужчине неприлично проживать под одной крышей с одинокой женщиной в отсутствие дуэньи. Руфус узрел письмена на стене и, к вящей досаде сыновей, заявил пастору, что женится на вдове Саншилл, если она того пожелает. Брат Мерримен взялся доставить его послание по назначению и поспешил обратно с сообщением, что вдова согласна на его предложение. О том, чтобы устраивать шумные брачные торжества после похищения детей на свадьбе Джека и Малинды, не могло быть и речи, и потому венчание было скромным. Брат Мерримен провел обряд бракосочетания перед очагом в хижине Руфуса; в качестве свидетелей присутствовали Тоби, Джек и Малинда, а затем последовал праздничный обед с ветчиной. После этого Руфус и новоиспеченная миссис Драмхеллер смущенно и неуверенно удалились, дабы провести брачную ночь.

Поженившись, они стали величать друг друга исключительно «мистер Драмхеллер» и «миссис Драмхеллер», и никогда – «Руфус» и «Пейшенс». В качестве свадебного подарка Руфус преподнес жене выносливого мула, дабы облегчить миссис Драмхеллер спуск в долину, где она могла бы навещать племянника и прибираться в его новом жилище.

Когда Анри рассказал об этом жене, надеясь пробудить в ней хотя бы искру интереса, София лишь пожала плечами и обронила, что надеется, что у Пейшенс Драмхеллер достанет ума не наносить ей свадебный визит в «Лесную чащу». «Я терпеть ее не могу», – заявила она. На самом деле София терпеть не могла и всех остальных. Она ненавидела себя за то, что в тот день выгнала детей на улицу. Она ненавидела всех, кто не был Шарлоттой, даже Анри и остальных своих детей. Месяц проходил за месяцем, а они с Кейтлин упорно избегали друг друга. София чувствовала, как равнодушие ко всему на свете ледяным ядом отравляет ей сердце.

Глава тридцать вторая

Тоска

1772 год

После похищения прошел уже целый год, и в долине стало известно, что между индейцами и поселенцами повсюду вспыхивают перестрелки и стычки из-за земли. Трагические события лишь ожесточили их сердца против всех краснокожих в целом, а не только тех, кто отнял у них детей. Из опасения, что на них нападут, они вновь не рискнули устроить «пикник с ежевикой».

Гидеон отправился по следам похищенных детей, взяв четырех лошадей (по одной на каждого ребенка), но кони затрудняли его передвижение, и прошло немало времени, прежде чем ему удалось догнать отряд маскогов, которые и выкрали их. В общем, к встревоженным матерям он вернулся лишь с двумя младшими детьми – Магдаленой и Пич. Кадфаэля и Шарлотты с индейцами уже не было. Маскоги продали девочку с волосами лунного света отряду чероки, отправившемуся на юг в поисках новых угодий, а мальчика усыновила женщина, сыновья которой погибли в схватках с белыми солдатами. Венера с дочерями плакали и обнимали Пич, уверяя, что теперь не отпустят ее от себя ни на шаг. Кейтлин упала в обморок, когда он вернулся назад без Кадфаэля. София, из последних сил цеплявшаяся за надежду, что Гидеон вернет ей Шарлотту, окаменела от горя.

Глаза у нее ввалились, ее мучила бессонница, и она едва находила в себе силы заниматься повседневными делами. Иногда она попросту застывала на месте, позабыв о венике или готовящейся еде, пока запах подгоревшей пищи не выводил ее из оцепенения, или же замирала с иглой в руках. Виски ее густо посеребрила седина. Китти пришлось взять на себя всю работу по дому, и девушка, глотая слезы, пропалывала заброшенный сад.

Вместо того чтобы объединить, горе отдалило Кейтлин и Софию друг от друга. Нет, они, конечно, были рады тому, что Магдалена и Пич вернулись, и даже безрассудная ненависть Софии ослабла на некоторое время, но по ночам обе матери лежали в своих хижинах без сна, вновь и вновь прокручивая в голове свадьбу Малинды. Кейтлин грезила наяву, как удерживает Кадфаэля вместе с Анни, а София горько сожалела о том, что выгнала четверых детей прочь со свадебной церемонии. И когда у обеих больше не оставалось сил лежать в тишине, женщины выходили на крылечки своих домов. Материнские сердца на крыльях любви летели сквозь ночь за своими детьми, вниз по реке, туда, где они находились сейчас, плача оттого, что их разлучили.

Лицо Кейтлин избороздили морщины, а ее яркие синие глаза выцвели и потускнели. София же до сих пор чувствовала тяжесть Шарлотты у себя на спине, когда она занималась домашними делами, а малышка то и дело требовала: «На лучки! Ласскажи сказку». Она до сих пор слышала, как Шарлотта командует Магдаленой, выступая в роли ее маленького заместителя и повторяя ее слова.

Школу София забросила.

Их мужьям и остальным детям тоже приходилось нелегко. Магдалена, обожавшая Шарлотту, была безутешна. Она почти перестала есть и разговаривать. При виде цыплят она начинала плакать, и Софии пришлось поручить их кормление, чистку курятника и сбор яиц мальчишкам. Китти, глядя на исхудавшую мать, пыталась заставить ее съесть что-нибудь, укутывала ее плечи шалью, когда становилось прохладно, и плакала тайком, когда София срывала на ней свое раздражение. Джорджи и Френсис потихоньку ворчали, недовольные тем, что на них взвалили лишние обязанности, но Китти прикрикнула на обоих, и нотки горечи в ее голосе заставили их умолкнуть.

Анри с головой ушел в тяжелую работу, расчищая участки и строя хижины на западном берегу реки. Он продолжал работать до тех пор, пока не уставал настолько, что у него едва хватало сил переправиться обратно. На сей раз его подгоняла решимость довести задуманное до конца. Кроме того, он собирался построить на другом берегу причал, дабы потенциальные покупатели могли на лодке доплыть до фактории, или – если они обладали предпринимательской жилкой – соорудить паром. Он отчаянно тосковал по Франции и хотел вернуться туда во что бы то ни стало.

Что до Ваннов, то Брин и Анни поняли, что в душе их матери поселилась неизбывная тоска. Она перестала играть с ними, смеяться, рассказывать притчи из Библии и петь колыбельные на ночь. Дети Ваннов стали пугливыми и нервными, а Анни часто плакала без причины.

Венеру до сих пор преследовали кошмары, в которых у нее вновь похищали Пич. Сет чуть ли не поминутно пересчитывал своих шестерых детей по головам, желая знать, где находится каждый из них, и требовал, чтобы они держались вместе. Но тут взбунтовалась Полли, заявив, что они не могут заниматься своими делами, потому что им приходится раз за разом сломя голову бежать на его зов, когда ему хотелось пересчитать их вновь. Ее поддержала Пирли, самая дерзкая и бойкая изо всех девчонок Ганновер. «Папа, оставь нас в покое! Мама сердится, если мы не выполняем свои обязанности. А ведь нас пятеро! И если кто-нибудь попробует похитить нас, мы закричим, как гуси дяди Руфуса. Вот так: „Га-га-га!“». Полли, Пен, Пэтси и даже Пич дружно загалдели, словно гуси, заглушив голос Сета, который стал кричать, чтобы они замолчали, потому что от их гогота у него звенит в ушах.

– Никто из них не умеет вести себя тихо, – немного погодя сказала ему Венера. – Я – их мать, и мне полагается сходить с ума от беспокойства каждую Божью минуту, но ты – мужчина и их отец и потому должен перестать волноваться и придумать что-нибудь вразумительное. Когда они собираются вместе, то становятся хуже стаи гусей. Уж я-то знаю, я слушала их с самого рождения. А еще они очень шумные. Но если ты действительно тревожишься, дай Полли мушкет. Она может стоять на страже. А еще она хорошо стреляет и у нее больше здравого смысла, чем у Пэтси. Во всяком случае, у нее достанет ума не перестрелять своих же сестер. Сюзанна тоже отличный стрелок, но она не может все время присматривать за остальными. Она должна помогать мне.

После этого Полли, вооружившись кремневым пистолетом, купленным на фактории, стала нести караул, пока Пэтси, Пирли, Пен и Пич работали. Это привело к возникновению трений: те, кто работал, опасались, что Полли подстрелит их по ошибке, а Пэтси злилась по той простой причине, что пистолет достался не ей, хотя она и была старшей. Они громко спорили о том, освобождает ли несение караула Полли от необходимости работать подобно всем остальным.

Приближалась середина лета. Саския про себя радовалась тому, что теперь едва ли кто-нибудь сможет похитить Кулли. Он вполне мог постоять за себя, невзирая на хромоту. Сын превратился в высокого молодого человека двадцати трех лет от роду, крепкого и сильного, чему способствовала работа в поле и кузнице, где он помогал Тоби, Руфусу и Мешаку. Его смешанное происхождение было очевидным – волосы были не такими темными, как у матери, а кожа и глаза имели светло-каштановый оттенок. Чертами же лица он напоминал молодого и еще не обрюзгшего Томаса де Болдена.

А вот сам Кулли потерял покой.

Он частенько заглядывал в «Лесную чащу», чтобы нарубить дров, повидаться с Китти и пошутить с нею, как бывало раньше, но, похоже, в душе Китти погасло солнце. Отчаявшись развеселить ее, он попросил Мешака помочь ему сделать для девушки подарок. Мешак на мгновение задумался, а потом изрек, что раз девушки много шьют, то им должны нравиться корзинки для шитья. Мешак показал ему, как вырезать такую из куска кедра, а потом раскаленной кочергой выжечь на ней имя Китти. В ней были отделения для ниток, иголок, булавок и ножниц. Правда, ни Мешак, ни Кулли даже не подозревали о том, что Китти ненавидит шитье.

– Ох, Кулли! – воскликнула Китти, когда он преподнес ей подарок и добавил, что сделал его своими руками. – Какая прелесть! Я так… счастлива! – Она расплакалась, и Кулли обнял ее. Китти почувствовала, как бьется его сердце, и перестала заливаться слезами. А потом подняла голову и улыбнулась. – Спасибо тебе за корзинку.

Они взглянули в глаза друг другу, и Кулли поцеловал ее. Он еще никогда и никого не целовал. Наконец Китти отстранилась. Ей вдруг показалось, что в жизни все-таки можно обрести счастье. – Ах, Кулли, – прошептала она. Если бы только он поцеловал ее снова…

Кулли одной рукой обнял ее за плечи и прижал к себе.

– Это – прощальный подарок. Я пришел сказать тебе, что уезжаю в Новый Орлеан, – заявил он.

У Китти вытянулось лицо.

– Когда?

– Завтра утром. Ненадолго. Я еду с торговцами мехом. Они говорят, что там можно заработать денег, особенно хорошему плотнику. А я умею все, чему научил меня Мешак.

– Но ведь Новый Орлеан так далеко! Ты вернешься?

– Я вернусь, даже если мне придется плыть против течения. Не волнуйся. Мама и так переживает за всех нас. Обещай, что будешь меня ждать.

Китти, пребывая в расстроенных чувствах, лишь молча кивнула в ответ.

На следующее утро Кулли уплыл на плоскодонке вместе с торговцами мехом, направляющимися в Новый Орлеан. Китти помахала ему рукой на прощание, и с тех пор в душе у нее поселилась пустота. Он взял с собой бумагу, подтверждающую, что Кулли Стюарт является свободным негром. Саския тем не менее до ужаса боялась, что его схватят и продадут в рабство, невзирая ни на какие бумаги. Кулли повторил то, что рассказали ему торговцы мехами: в Новом Орлеане полным-полно свободных чернокожих и мулатов. Он совсем не похож на Вирджинию. Но Саския по-прежнему была полна сомнений. Нельзя верить ни единому их слову. Она имела в виду белых людей.

Лето прошло, а Кулли так и не вернулся домой.

В конце сентября Саския проделала путь, который теперь стал для нее мучительно долгим и трудным, поднявшись вверх по долине и пройдя через фруктовый сад, чтобы нанести визит Софии. Ее не волновало, что думает об этом сама София. Скоро должен был исполниться год после похищения детей, а София и Кейтлин почти не виделись и не обменялись ни словом. Саския принесла в корзинке свой знаменитый деликатес – печенье из пресного взбитого теста, еще теплое, только что из печи, с долькой ветчины внутри, накрытое чистой белой тряпицей. София сделала над собой усилие и приготовила чай, а потом, хотя давно утратила аппетит, сама не заметила, как съела шесть печений, одно за другим.

Саския ни словом не обмолвилась о Шарлотте и о том дне, когда состоялась свадьба Малинды и Джека. Как ни в чем не бывало она говорила исключительно о Кулли. Она даже призналась Софии, что, несмотря на всю свою любовь к сыну, ей бы очень хотелось, чтобы он не так сильно походил лицом на столь дурного человека, каким был его отец.

– У Кулли твое сердце, а все остальное не имеет значения, Саския, – ответила София. Давненько она уже не выражала сочувствия кому-либо еще.

– Быть может, он унаследовал и частичку сердца Нотта, просто оттого что жил с ним под одной крышей, – заметила Саския. – Я очень на это надеюсь. Нотт – хороший человек, правда хороший. У нас бы не было его, если бы мы не сбежали вместе с вами, мисс Софи. Я этого не забуду. Вы помогли мне заполучить Нотта и уберечь моего мальчика, а еще – обзавестись собственным домом. Подумайте об этом хоть капельку, мисс Софи. Когда у вас будет время.

София подалась вперед и накрыла своей ладонью руку Саскии.

Саския вздохнула.

– Но вот Кулли… Я бы хотела, чтобы он нашел себе жену, построил дом. Я хочу иметь много внуков. Нотт говорит, что он может получить тот кусочек земли, что в самом углу. Там есть ручей и тенистое дерево. Я все еще не теряю надежды, что однажды вниз по реке спустится чернокожая девушка, которая ему понравится. Но Кулли… он не захотел ждать. И уехал в Новый Орлеан. – При одной только мысли о Кулли у нее перехватило дыхание, а сердце гулко застучало в груди.

– Я знаю, – отозвалась София. – И надеюсь, что когда-нибудь он вернется.

– Когда Кулли уехал, Китти стала для меня настоящим утешением, – обронила Саския и встала, чтобы попрощаться. – Бывают дни, когда зрение подводит меня. Китти приходит каждый день, помогает мне смотреть на реку, чтобы увидеть его, когда он вернется. Она хорошая девочка, – сказала Саския. – Вся в мать. И славная дочь. Не забывайте о том, что у вас есть она и еще трое отличных ребятишек. И Генри тоже. Всем им нужна мама. И жена… Так было всегда.

Саския сделала вид, будто не заметила, как по щеке Софии скатилась первая слезинка, а за ней другая. Пришло время ей выплакаться, подумала она, отпустить скорбь, пока та не погубила окончательно ее саму и всех вокруг. Погладив Софию по плечу, Саския направилась домой.

Визит к Софии не прошел для нее даром. Домой она добралась, чувствуя себя совершенно разбитой. Она стала задыхаться сильнее обычного, временами вообще не могла протолкнуть в легкие ни глотка воздуха и лишь шумно хрипела, а под глазами у нее залегли черные круги. Нотт смастерил для Саскии кресло-качалку, но, даже когда она поднималась с него, принимая у Малинды ребенка, ей приходилось делать чрезмерное усилие. После рождения Малышки Молли она целыми днями сидела в своем кресле, потягивая трубочку Нотта и тихонько раскачиваясь взад и вперед. Качалку Саския поставила так, чтобы видеть реку и то место, где она вырывалась из-под деревьев на простор к югу от плеса, чтобы первой увидеть Кулли, когда сын вернется.

– Может, он нашел себе жену и привезет ее с собой, – обронила она как-то, пытаясь окончательно не пасть духом. – И потому ему нужно время, чтобы все подготовить.

– Это было бы хорошо, – согласился Нотт. – Особенно если жена окажется такой же славной толстушкой, как и ты. Мне всегда нравились толстухи. Они самые красивые. – И он коротко рассмеялся.

– Смотри у меня, Нотт!

А Кулли все не возвращался. Пожелтевшие листья облетали с деревьев, по ночам стало холодать. Саския сидела на крыльце, укутав ноги стеганым одеялом. Сюзанна и Китти чуть ли не ежедневно наведывались в хижину Стюартов с кастрюлькой или накрытой тарелкой. «Мама приготовила для вас рагу», – говорила одна. «Я испекла этот яблочный пирог сама, но мама сказала, что мы его не съедим», – объясняла другая. «Здесь для вас немного печенья и свежей пахты!» – дружно объявляли они, в очередной раз явившись в гости к Саскии.

Однажды к ней заглянула Кейтлин с чаем из листьев земляники и пришла в ужас оттого, сколько нестираного белья накопилось у них в доме. Она развела огонь, натерла и бросила в чан хозяйственное мыло, выварила все белье, которое смогла найти, и развесила на осеннем солнышке для просушки. После полудня его снял Нотт, вернувшийся домой с поля.

– Как его складывать? – пожелал он узнать, почти невидимый за грудой высохшего белья.

– Положи его где-нибудь, Нотт, я сама сложу, – устало откликнулась Саския, у которой уже недоставало сил, чтобы пошевелить хотя бы пальцем.

Нотт отправился доить коров.

Когда он вернулся, Саския сидела неподвижно, склонившись над кучей белья.

– Саския? – Нотт вытащил из-под нее белье и потряс ее за плечо, сначала осторожно, а потом все сильнее и сильнее. Она не ответила. – Ты просто заснула, просыпайся! – взмолился он. – Саския, проснись. Скажи, что ты не умерла у меня на руках, Саския! Скажи, что ты не умерла! – отчаянно кричал он снова и снова, пока до него не дошло, что Саския больше никогда не проснется. В отчаянии он повалился на колени рядом с креслом-качалкой. – Что мне теперь делать? Что мне теперь делать, Саския? – Он все еще стоял перед нею на коленях, обнимая ее за плечи и сквозь слезы выкрикивая ее имя, когда к ним с горшком бобового супа зашла Сюзанна.

– О нет! Нет, – запричитала девушка. – Ох, Нотт! Я сейчас приведу маму и Кейтлин. Ох, бедный Кулли! Его ведь даже нет здесь! – И Сюзанна убежала, растворившись в сумерках.

Вскоре он услышал, как приближаются женщины, и вытер глаза рукавом.

– Темнеет, Саския. Уже темнеет.

На следующий день, с самого утра, Мешак первым делом вычистил одежду, надел шляпу и разыскал брата Мерримена, работающего на клочке земли, который продал ему Анри.

– Нам нужны похороны. Саския умерла.

Коттон Матер Мерримен выпрямился и снял шляпу.

– Мне жаль, что земные труды Саскии подошли к концу, – заявил он, опираясь на лопату. Ему еще никогда не доводилось проводить заупокойную службу, и он пытался вспомнить, что же следует делать в подобных случаях. Во время учебы в Йеле он штудировал Библию, богословие, латынь и иврит, но сейчас оказался совершенно не готов к тому, чтобы найти слова утешения для старика, на лице которого была написана глубокая скорбь.

– А еще нам не нужны разговоры о грешниках и геенне огненной.

Брат Мерримен постепенно набирался здравого смысла. Правда, немного медленнее, чем, пожалуй, следовало бы. Именно Саския помогла ему обрести малую его толику. Проповеди брата Мерримена бывали настолько мрачными и свирепыми, что люди устали слушать их. Его избегали все, за исключением Пейшенс Драмхеллер. В конце концов Саския, не выдержав, сказала отчаявшемуся одинокому молодому человеку:

– Медом можно поймать больше мух, чем уксусом. У вас есть мед?

Брат Мерримен ненадолго задумался.

– Хорошо, – печально согласился он, – одна только Библия. Да еще «Псалтырь колонистов Массачусетского залива».

– А это еще что такое?

– Сборник гимнов, чтобы петь псалмы. Никакой музыки, имейте в виду, ничего такого богопротивного. Простое пение.

– Гм! Так вы еще и петь умеете?

– Только не в одиночку. Раньше со мной пела сестра и…

– У вас будет девушка, которая станет петь с вами, и вы будете петь тоже, и тогда люди могут вас выслушать. А потом можете прочесть проповедь, только не очень длинную.

Саския удалилась, а немного погодя справилась у Китти, Рианнон, Сюзанны и ее сестры, не согласятся ли они помочь брату Мерримену, но те лишь сдавленно захихикали и отказались. Единственным человеком, который с энтузиазмом откликнулся на это предложение, стала племянница плотовщика, Мэтти, когда ее дяде, плывшему на речной лодке, случилось сделать остановку на фактории.

Итак, после небольшой практики Мэтти и брат Мерримен стали распевать псалмы на причале в те воскресенья, когда дядя девушки проплывал мимо. Поначалу к ним присоединялась одна лишь Кейтлин, но потом ее примеру последовали и все остальные. Новшество понравилось всем, а для Кейтлин оно стало еще и утешением. Брат Мерримен и Мэтти затягивали первыми, причем священник голосом выделял строфу, а остальные подхватывали ее. В середине случалась некоторая пауза, когда он читал короткую проповедь, и процедура завершалась хоровым пением.

У брата Мерримена зародилась робкая надежда, что ему таки удастся спасти из геенны огненной некоторые заблудшие души.

И вот теперь, когда Мешак заявил ему, что во время заупокойной службы он должен будет обойтись без упоминания геенны огненной, брат Мерримен согласно кивнул.

– Да, для Саскии это лишнее. – И он принялся старательно припоминать поминальные службы, на которых присутствовал в молодости. – Следует петь псалмы, – громко сообщил он, – а процессия должна двигаться к могиле. Затем необходимо прочесть панегирик, в котором перечислить добрые дела Саскии. Дальше – гимны, потому что Саския любила петь. И угощение напоследок. Идемте, обсудим, как все должно быть. – Он приглашающим жестом указал на свою хижину, только что отстроенную после того, как ее сожгли индейцы. – Нам понадобится гроб, – сказал он, пропуская Мешака внутрь.

– Сделаю, – обронил Мешак, и в голосе его прозвучала тоска. – Запросто.

Мешак работал всю ночь при свечах и лучинах, и к следующему утру был готов отличный кедровый гроб. Заплаканный Нотт помог ему донести его до своей хижины, где на дубовом столе, который смастерил для нее Кулли, лежала Саския. Венера и Кейтлин обмыли Саскию, одели ее и укутали лучшей шалью. Вместе с Рианнон, Китти, Сюзанной и Малиндой они провели у тела покойной всю ночь.

В «Лесной чаще» Китти сообщила страшную новость матери. Когда же София уставилась на нее своим обычным пустым взором, Китти пронзительно закричала:

– Саския умерла, мама. Умерла! Умерла! Умерла! И ты тоже, наверное!

Анри взял Китти за плечи, резко встряхнул и велел ей перестать говорить всякие глупости, но Китти продолжала кричать до тех пор, пока отец не выволок ее из дома в сад, но и там она не унималась.

София тупо смотрела в огонь, когда Анри и Китти наконец легли спать.

На рассвете она плотнее запахнулась в шаль, словно надеясь, что та не даст ей развалиться на части, и спустилась в хижину Стюартов, прихватив с собой поднос с печеньем из пресного взбитого теста с дольками ветчины. Собрав последние остатки пшеничной муки, София мяла и взбивала тесто так, как не требуется даже для такого печенья, пока от шума не проснулся Анри и не забрал у нее из рук деревянный молоток, и тогда она разрыдалась в его объятиях.

Когда время в хижине Нотта и Саскии уже близилось к полудню, Мешак положил руку на плечо другу.

– Нотт, пора.

– Знаю. – Глаза Нотта покраснели от слез. – Я все надеялся, что, быть может…

– Кулли сегодня не вернется, Нотт, – сказал Мешак. – Я понимаю, чего ты ждешь, но мальчик вернется тогда, когда вернется. Он же ничего не знает.

– Саския расстроилась бы из-за того, что его нет с нами, – с горечью произнес Нотт. – Она обожала парнишку.

Наконец он кивнул, и Анри, Руфус, Сет и Тоби, досчитав до трех, подняли гроб. Пристроив его поудобнее на плечах, они направились к выходу, осторожно протиснувшись в двери, миновали опустевшее кресло-качалку Саскии и спустились по ступенькам.

Брат Мерримен, прижимая к груди Библию, возглавил процессию. День выдался замечательный: дул прохладный ветерок, на ясном небе сияло солнце, а в воздухе кружились опавшие листья. Но буйство осенних красок казалось всем неуместным, хотя они были рады ощутить жаркие солнечные лучи на своих плечах. Поселенцы в молчании шли за гробом к могиле, которую Джек и Тоби выкопали на кладбище позади фруктового сада. Прощаясь с Саскией, женщины, детям которых она помогла появиться на свет, от всего сердца благодарили ее, и только Малинда молча поцеловала Саскии руку и опустила ее на край гроба. И тогда все дети, сделавшие первый вздох в руках Саскии, последовали ее примеру.

Гроб опустили в могилу, и брат Мерримен уже набрал полную грудь воздуха, чтобы затянуть одну из своих длинных проповедей, когда Кейтлин вдруг дернула его за рукав.

– Стойте. Не надо сейчас. Книга притчей Соломоновых, глава тридцать первая, – прошептала она. – Прочтите ее. И ничего больше.

Брат Мерримен послушно раскрыл Библию на притчах Соломоновых:

– …кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов;

уверено в ней сердце мужа, и он не останется без прибытка;

она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

– Это про Саскию, – проронил Нотт. Ответом ему стал негромкий согласный ропот.

– …муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли.

– А вот это про него, – сказал Мешак, – в самую точку. – И он обнял Нотта за плечи.

– …уста свои она открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее…

…встают дети и ублажают ее; и муж хвалит ее:

«Много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их».

Миловидность обманчива, и красота суетна; но жена, боящаяся Господа,

Достойна хвалы.

Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее у ворот дела ее!

Это было так похоже на Саскию, что на мгновение всем показалось, будто она вновь с ними.

– Покойся с миром. Аминь, – прошептала сначала София, затем Кейтлин, а потом и все остальные. – Аминь.

Брат Мерримен немного помолчал, и все присутствующие устремили взгляды на реку, надеясь, что Кулли все-таки появится в самый последний момент.

Наконец священник подал знак Джеку и Тоби, что можно засыпать могилу. Первые комья земли с глухим стуком упали на гроб, и Нотт со скорбным рыданием упал на колени, а Мешак, Венера, Сет и их дочери обступили его, пытаясь поднять на ноги. Но он громко причитал до тех пор, пока похороны не завершились.

Петь псалмы не пожелал никто.

– Идем с нами, Нотт, – сказала Венера. – Тебе надо поесть. Она бы не хотела, чтобы ты оставался голодным.

Совершенно неожиданно основные хлопоты, связанные с поминками, взяла на себя Пейшенс Драмхеллер, устроив их у себя дома. Даже Кейтлин вынуждена была признать, что в кои-то веки суетливая женщина сумела оказаться полезной. Малинда помогала ей расставлять бесконечные тарелки с холодным мясом, горячим кукурузным хлебом и печеными яблоками, пока Китти с Сюзанной занимались Малышкой Молли и младшими детьми. Мешак принес кувшин своего виски, но сейчас, против обыкновения, оно никому не подняло настроения.

Расходясь после поминок у Драмхеллеров, поселенцы по-прежнему смахивали с глаз слезы. Полдень тем временем померк, солнце скрылось за облаками, на небе собрались тучи, и яркие разноцветные листья потускнели. Притихшие и подавленные, Сюзанна, Китти и Рианнон уходили последними после того, как помогли Пейшенс и Малинде навести порядок в кухне. Осторожно ступая в сумерках, Сюзанна вдруг воскликнула:

– Как бы мне хотелось, чтобы Кулли никуда не уезжал! Он должен был быть здесь!

– Да, – согласилась Рианнон. – Саския всегда хотела, чтобы Кулли оставался дома.

У Китти от волнения вдруг перехватило дыхание.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы Кулли вернулся домой, – со сдержанной страстью вырвалось у девушки. – Мне бы очень этого хотелось!

Сюзанна повернулась и взглянула на подругу, удивленная ее тоном.

– Что за ужасный день, – потерянно пробормотала Китти.

Они молча зашагали дальше, пока Китти не сменила тему:

– Рианнон, я слыхала, что кто-то оставил тушу оленя у дверей вашего дома и что твоя мать проснулась первой и обнаружила ее. Папа говорит, что это означает, что на тебе хочет жениться воин из индейского племени.

– Жениться! – воскликнула Сюзанна.

– Не знаю, – отозвалась Рианнон, поддев ногой опавшие листья. – Мама очень рассердилась из-за оленя. Кажется, отец тоже оставил ей такую же тушу под дверью перед тем, как они поженились. – Девушка вздохнула. – Раньше мама никогда не сердилась, но теперь, после того как Кадфаэль…

Китти тоже подавила вздох. Она испытала облегчение, заметив, что мать сделала над собой усилие и приготовила печенье с ветчиной на поминки. Пыталась помочь. Но теперь Китти позволила себе рассердиться на Софию.

– Я тоже скучаю по Шарлотте, как и Магдалена, и мальчишки, но мама забыла о том, что у нее есть и другие дети, – с горечью заявила она. – Я все время пыталась напомнить ей об этом, старалась вести себя хорошо, но все было бесполезно, и я рассказала Саскии. По-моему, именно Саския заставила маму вспомнить об этом.

– Пожалуй, Саския могла бы сделать так, чтобы наши матери подружились снова, – неуверенно предположила Рианнон.

– Ох, Рианнон! – с тоской воскликнула Китти. – Как было бы здорово!

Глава тридцать третья

Для поднятия настроения

1773 год

После смерти Саскии София начала выказывать проблески интереса к жизни, во всяком случае, пыталась это сделать. По вечерам, у очага, она вновь взялась обучать грамоте Магдалену и мальчишек, пока Китти читала про себя все, что попадалось под руку. Анри раскуривал трубочку и делился новостями, рассказывая о том, что слышал кое-что о Кулли, что видел орла, что новый урожай хорошо зреет и что Руфус разорил гнездо гремучих змей рядом с кузницей. София проявляла некоторый интерес и даже задавала вопросы, но подобные усилия утомляли ее, и иногда, буквально через пять минут, она уже забывала обо всем, что говорил ей муж.

Анри же казалось, что София медленно пробуждается ото сна, и он полагал нужным повторять ей рассказанное совсем недавно, например о том, что он закончил свои новые усадьбы. Анри расчистил и обнес забором пастбища, разметил поля и построил две хижины: одну большую, на четыре комнаты, а другую поменьше, на две. И теперь ему нужны были покупатели.

София, которая все больше и больше приходила в себя, слушала его, и он подолгу разговаривал с нею. В последнее время он все чаще упоминал о Ваннах:

– На прошлой неделе у дверей Гидеона кто-то оставил тушу медведя. Наверняка это ухажер Рианнон. – Если что-либо и способно пробудить в Софии интерес, так только это, решил Анри.

Китти отложила в сторону половинку страницы «Вирджиния газетт».

– Что? – София и впрямь подняла голову. – Этого не может быть! Она же ровесница Китти.

– Мне уже восемнадцать, – громко заметила Китти. – Почти. Если это еще кому-нибудь интересно.

– Я помню, что она родилась незадолго перед тобой, – вздохнула София. – Но как она познакомилась с воином, который оставил подарок? – «И что думает об этом Кейтлин?» – спросила она себя, но вслух ничего не сказала.

– Гидеон пытался предотвратить войну, – начал Анри.

– Пока что ему это удается, – встряла в разговор Китти.

– Помолчи, Китти, твоя мать спросила, где Рианнон познакомилась с воином.

– А, это было еще до того, как умерла Саския, – заявила девушка.

– Так ты знала? – удивилась София. – И никому не сказала?

– Разумеется, я говорила об этом, мама, – ответила Китти, выразительно закатывая глаза.

Ее матери очень долго не было смысла вообще рассказывать о чем-либо. София утратила интерес ко всему на свете.

– Его зовут Два Медведя.

– Два Медведя?

– Мама! Я говорила тебе об этом, но ты не обратила на мои слова внимания!

Тон дочери вызвал у Софии раздражение. Но раздражение заглушало тоску. София задумалась. А что еще случилось за те месяцы, когда она ни на что не обращала внимания?

– Будь так любезна и расскажи мне еще раз, Китти!

– Помнишь, мама, как индейцы украли у Сета двух коров и нескольких кур? Из нашего сарая пропала лошадь, а у Руфуса стали исчезать гуси. Тогда еще пострадала винокурня Мешака и он лишился двух бочонков своего виски. И новая хижина брата Мерримена в конце долины сгорела дотла. Нет, не помнишь? Ничего страшного…

– В самом деле? Вот бедняга, – с некоторой неуверенностью проговорила София.

– Он стал куда милее, чем раньше, мама. Полагаю, всему виной племянница лодочника.

– Кто?

– Мэтти. Ее зовут Мэтти. Я знаю, ей нравится брат Мерримен, потому что она всегда помогает ему петь псалмы, и следовало ожидать, что он заметит и влюбится в нее, но он всегда такой… не знаю, как сказать, отрешенный, что ли, словно никогда не задумывался о женитьбе или прелюбо…

– Что?

– Ну, вот мы с Сюзанной… и помогли ему.

– Неужели? – Теперь София уже во все глаза смотрела на дочь. – Хотелось бы знать, каким же именно образом?

– Когда она в последний раз проплывала мимо вместе со своими теткой и дядей, мы с Сюзанной заплели ей чудесные косы, одолжили ленты для волос, а я дала ей капельку твоей лавандовой воды.

После пропажи Шарлотты София по привычке, машинально продолжала настаивать лавандовую воду.

– Мы с Сюзанной побрызгали ее водой и потащили на прогулку туда, где, как мы знали, на своем кукурузном поле работал брат Мерримен.

– И что же было дальше? – с подозрением осведомилась София, уже догадываясь о том, какую каверзу устроили Китти и Сюзанна.

– Ой, да мы просто проходили мимо и подговорили Мэтти притвориться, будто ей стало дурно. Мы рассчитывали, что брат Мерримен подбежит к ней, отнесет ее в тень и наконец-то заметит, как славно она выглядит. И влюбится… Но когда мы пришли туда и оказались на виду у брата Мерримена, Мэтти не захотела падать в обморок, и…

– И тогда вы с Сюзанной…

– На самом деле это все придумала Сюзанна, мама. Мэтти становится все старше и старше, и мы должны были предпринять что-либо. Она ужасно боится пауков. И потому Сюзанна предложила, что на случай, если Мэтти постесняется упасть в обморок – она очень застенчивая, мама, – сама напугает ее. Сюзанна быстренько вывалила ей за ворот платья нескольких пауков, которых заранее наловила и втайне несла в носовом платке. Разумеется, Мэтти начала кричать и рвать на себе корсет, чтобы вытряхнуть пауков, и брат Мерримен, услышав крики, подбежал узнать, что случилось. Мы с Сюзанной тоже стали кричать, что с Мэтти случился припадок, что ее надо отнести в тень и там все пройдет, иначе она порвет на себе всю одежду. Брат Мерримен подхватил Мэтти на руки и послушно отнес под дерево, что было совсем нелегко, потому что Мэтти продолжала брыкаться и визжать. А потом он прижал ее к земле и мы с Сюзанной убежали.

Тут Китти заметила выражение, появившееся на лице матери, и поспешила добавить:

– Но все вышло как нельзя лучше, мама. Мэтти и брат Мерримен обручились. Сейчас она уехала с теткой и дядей, чтобы подготовить свадебное платье.

– Вернемся к индейцу Рианнон. Две Ноги?

– Два Медведя, мама. – Китти сдерживалась из последних сил, чтобы не заскрежетать зубами.

В разговор вступил Анри, продолжив рассказ так, как он услышал его от Гидеона:

– Это Руфус во всем виноват. Все эти неприятности с кражей лошади, виски и всего прочего здорово разозлили его. Он начал патрулировать свои солончаки, гася костры, которые скво разводили для выпаривания воды. Он колотил их горшки, а стоило ему наткнуться на женщину, он избивал ее хлыстом. Но индейцы упорно возвращались, и Руфус не придумал ничего умнее, чем стрелять по ним из мушкета, чтобы отпугнуть, даже когда те приводили с собой детей. В общем, однажды он убил одну скво.

София ахнула:

– Только не это!

Анри продолжил рассказывать:

– Руфус уверял Гидеона, что целился поверх голов, но у мушкета якобы оказался сбит прицел. Он выстрелил и убил молодую женщину, ранив ребенка у нее на спине. Со своего места на причале Гидеон услышал выстрелы на солончаках и обнаружил Руфуса стоящим над бездыханным телом молодой женщины семнадцати лет, длинные черные косы которой намокли от крови, а половины лица попросту не было. Заметив, что к нему приближается Гидеон, Руфус отцепил у нее со спины заплечную сумку с ребенком, чтобы тот не утонул в болоте. Гидеон счел, что и ребенок погиб тоже, но тот закашлялся и начал плакать. Оказалось, что пуля лишь слегка задела его.

Гидеон пришел в неописуемую ярость. Он узнал женщину: ее звали Яркая Звездочка, и она была дочерью шамана. Два года тому Гидеон присутствовал на свадебном пиршестве в ее честь. Гидеон решил, что, не появись он вовремя, Руфус бросил бы ребенка умирать. Гидеон предупредил Руфуса, что он подверг опасности жизнь дочери Джека и Малинды, Малышки Молли, поскольку индейцы наверняка захотят отомстить. Руфус, который души в ней не чает, поклялся, что дикари никогда не получат того, что принадлежит ему, и что он готов убить их всех.

Гидеон в ответ заявил ему, что, скорее всего, результат будет обратным. В конце концов Руфус согласился позволить индейцам добывать соль, но Гидеон предостерег его, что сделанного уже не воротишь.

Гидеон взял со склада на фактории несколько кастрюль, ножей и топоров и отправился в поселение индейцев, чтобы отвезти туда тело молодой женщины. Рианнон поехала с ним, закрепив на спине сумку с младенцем. Кейтлин перевязала и подлечила его на скорую руку, но Рианнон уже сидела на лошади, когда Кейтлин узнала, что Гидеон намерен взять дочь с собой, чтобы вернуть тело Яркой Звездочки и ее ребенка. «Нет, Рианнон! Ох, Гидеон, они оставят ее себе! Нет! Я не могу потерять и ее! Я поеду с вами», – заявила Кейтлин, которая была вне себя от отчаяния.

«Кейтлин, Поющий Ветер должна поехать со мной. Только так я смогу избежать большой беды для всех остальных», – ответил ей Гидеон, и я сам видел, как плачущая навзрыд Кейтлин бежала за ними вслед после того, как они скрылись вдали.

Когда Гидеон и Рианнон достигли места назначения в двух долинах к востоку, он передал тело молодой женщины ее причитающей от горя бабушке. Муж Яркой Звездочки хотел сжечь все поселение, чтобы отомстить за нее. Ему помешал шаман, заявив, что они обязательно возьмут жизнь за жизнь, но должны хорошенько обдумать, как это сделать и кто должен быть убит – сам Руфус или кто-либо из его сыновей. Гидеон и Рианнон задержались у индейцев на период траура, ожидая решения шамана. Гидеон понимал, что не должен спешить и раньше времени начинать обсуждение условий спасения Драмхеллеров.

Затем последовали долгие переговоры, на которых совет обсуждал, допустимо ли возмещение убытков или же отомстить за Яркую Звездочку можно только другой смертью.

Гидеон проявил выдержку и терпение, стараясь восстановить отношения между индейцами и поселенцами. Приближалось время сбора урожая кукурузы, и в данный момент это занимало племя куда больше войны. Гидеон заявил, что был похищен его собственный сын вместе с дочерью другого поселенца. Совет выслушал его, но возразил, что они уже помогли Гидеону вернуть двух других детей.

В ходе переговоров он подметил, что высокий молодой воин по имени Два Медведя из рода Разрисованных не сводит глаз с Рианнон. Девушка же подчеркнуто не обращала на него ни малейшего внимания, что, впрочем, означало, что она прекрасно отдает себе отчет в его присутствии, стоило ему появиться поблизости.

Рианнон провела некоторое время со своими бабками, которые поначалу обошлись с ней очень грубо. Но Гидеон рассказал им о соме и снах, и они, вспомнив его мать, уважаемую женщину, начали посматривать на Рианнон с некоторым интересом. Им пришлись по нраву ее серьезность и уважение, которое она выказывала их соплеменникам. И хотя своего рода у нее не было, они стали называть ее индейским именем чероки – Поющий Ветер. Бабка юноши по имени Два Медведя была одной из тех членов совета, которые решили, что должны отомстить за Яркую Звездочку и оставить у себя Рианнон.

Гидеон в ответ заявил, что это будет зависеть от того, сможет ли род удочерить ее и принять к себе, поскольку она приходится внучкой его матери, но этот вопрос требовал дальнейшего обсуждения и потому не мог быть решен быстро. Они же тем временем вернулись домой.

И вот уже после их возвращения у дверей дома Ваннов была оставлена первая туша. Смысл этого послания был совершенно ясен: Два Медведя возжелал жениться на Рианнон. Кейтлин была вне себя. Гидеон попытался объяснить ей, что взял Рианнон с собой, потому что надеялся и верил, что если бабушки примут ее в память о матери Гидеона, то за убийство Яркой Звездочки не будет объявлена кровная месть.

– И сейчас, – закончил Анри свое повествование, – Кейтлин зла на Гидеона, на Руфуса, который и стал виновником этой ситуации, на Рианнон, которая настаивает на том, что ее зовут Поющий Ветер, и не откликается, когда Кейтлин называет ее Рианнон. Но больше всех она злится на парня по имени Два Медведя.

– Еще бы, – отозвалась София, подумав про себя: «Бедная Кейтлин».

– Самой Кейтлин было шестнадцать, когда она выходила замуж за Гидеона, – заметил Анри.

– Да, – ответила София, – я помню. – Тогда Кейтлин буквально лучилась счастьем.

– Ты должна навестить ее, Софи. Кейтлин попала в беду. А ты не спускалась на факторию со времени смерти Саскии.

– Нет… я… у меня здесь много работы, Анри. У меня нет времени на пустую болтовню. – София старательно избегала любых встреч с Кейтлин или Венерой. Она чувствовала себя слишком уязвимой. Стоит одной из женщин обнять ее, и она сломается. А Саскии, которая точно знала, когда наступит время для подобных объятий, рядом больше не было.

– Софи, ты должна.

Ей очень хотелось отказаться, но она понимала, что он прав. Она подумала о леди Бернхэм и вдруг поймала себя на том, что не вспоминала свою крестную мать уже очень давно. А еще она поняла, что вообще очень мало думала в последнее время. Долг обязывал ее повидаться с Кейтлин.

– Это ужасно. Все это напоминает мне греческую трагедию, с Агамемноном, который принес в жертву свою дочь, чтобы греки смогли воспользоваться попутным ветром и отплыть на Троянскую войну. Да, я схожу к ней завтра. – Она попыталась вспомнить подробности той кровавой истории. Разве супруга Агамемнона, Клитемнестра, не отомстила за дочь, погубив Агамемнона, когда он вернулся из-под Трои? Теперь она вполне понимала ее.

– Вот и хорошо, потому что это еще не все новости. Есть и другая причина, по которой тебе следует сходить на факторию и повидаться с Кейтлин. По тропе из Нового Орлеана к ним пришли люди.

– Очередные охотники, кожевники или какой-нибудь вьючный караван, полагаю.

– Нет. Мужчина, женщина и ребенок.

– Вот как? Что ж, будет приятно встретиться с путешественниками, которые, для разнообразия, не жуют табак и не плюют на пол, – пробормотала София. – Они французы? Или испанцы? – осведомилась она, пытаясь изобразить заинтересованность.

– Нет, я так не думаю. Но ты сама завтра все узнаешь, если пойдешь туда. Мужчина и молодая женщина с ребенком. Его вдовая дочь. Им нужна усадьба, и они уверяют, что у них есть испанские песо. – Он с воодушевлением потер руки. – Я сказал им, что у меня есть расчищенный участок земли с хижиной, который я хотел бы продать, и мужчина выразил желание взглянуть на него. Думаю, они очень рады тому, что сумели найти расчищенный участок. Насколько я могу судить, они не знают, за какой конец топора следует браться, не говоря уже о том, как срубить дерево или построить хижину.

Я отвезу их на другой берег на пароме Гидеона и покажу участок, но, быть может, убедить их купить его будет легче, если вы с Кейтлин подружитесь с женщиной. Мне было бы интересно узнать, что вы о них думаете. Сдается мне, что они цыгане.

– Цыгане!

– Мужчина назвал себя Gitanos. По-испански это означает «цыгане». Они прибыли из Нового Орлеана, а ведь он теперь принадлежит испанцам, ты не забыла?

Его слова пробудили в Софии интерес настолько, что она ответила:

– Я бы хотела познакомиться с ними. Однажды я убежала с цыганами.

– Ты, мама? – воскликнула Китти.

– М-м, да. В Испании. Помню, как я танцевала в таверне под музыку, а все вокруг хлопали в ладоши. Со стыдом признаюсь, что укусила лакея, который отыскал меня, а позже мне рассказали, что цыгане обчищали карманы зрителей, пока я танцевала на столе.

Китти искоса поглядывала на нее с таким видом, что София, воодушевившись, пообещала:

– Завтра я навещу Кейтлин. Мне нужны нитки.

На следующий день, когда София распахнула дверь фактории, Кейтлин, подпоясавшись фартуком, скребла полки в кладовой.

– Кейтлин? Я… мне нужны… нитки, – пробормотала София, словно с трудом припоминая, что это такое. Ее била дрожь.

– Софи! Вот так сюрприз! – воскликнула Кейтлин. Вытерев руки о фартук, она осторожно обняла Софию.

После того как Кейтлин отыскала катушку ниток, которые были нужны Софии, обе женщины прошли на кухню, как бывало раньше. Усевшись за стол, они, однако же, избегали смотреть друг на друга, словно каждая опасалась увидеть в глазах подруги зеркальное отражение собственного горя, вызванного потерей ребенка. Вместо этого они заговорили о погоде, видах на урожай, чае и, наконец, о вновь прибывших.

Кейтлин увидела их первой.

На рассвете, отправившись за пахтой к завтраку в будку-кладовку над родником, она вдруг заметила, что ночью к ним прибыли путники. На берегу реки, неподалеку от торгового поста, стоял закрытый деревянный фургон с красными колесами, разрисованный яркими птицами и цветами. Рядом паслись стреноженные мулы и четыре лошади, а потом появился какой-то мужчина и повел их к реке на водопой. Затем он накормил их и развел огонь. Из фургона вышла молодая женщина с котелком и треногой и начала готовить завтрак.

Немного погодя, тем же утром, молодая женщина пришла на факторию. Она купила муку, яйца, солонину и даже пахту, которая у Кейтлин имелась в некотором избытке. Рассчиталась она испанским песо, а когда Кейтлин запротестовала, заявив, что этого слишком много за сделанные покупки, женщина ответила, что в этом нет ничего страшного и что она будет покупать продукты и дальше, пока их не наберется на целый песо. Кейтлин еще никогда не держала в руках испанских денег, да и незнакомка выглядела странно и необычно. Кейтлин пригласила ее выпить с нею чаю, и женщина, улыбнувшись в ответ, с радостью согласилась.

– Анри говорит, что она цыганка. Как интересно! Как она выглядит? – спросила София.

– Даже не знаю, что тебе сказать, Софи. Я еще не встречала таких, как она. Но я приглашу ее на чай, и ты сама все увидишь. – И прежде чем София успела открыть рот и заявить, что она вовсе не хочет встречаться с кем-либо, Кейтлин подошла к двери и крикнула: – Розалия! Розалия!

София приготовилась потихоньку улизнуть, но Кейтлин уже возвратилась с молодой женщиной, которая держала за руку маленькую девочку.

София ожидала увидеть перед собой одну из тех женщин, которых ей доводилось встречать, когда они направлялись на запад вместе с мужьями на плоскодонках, но стоявшая перед нею молодая особа ничуть на них не походила. Обладательница стройной фигуры и оливковой кожи, она, казалось, была соткана из ярких и даже кричащих красок. С темными, но не черными, а темно-синими глазами, опушенными длинными ресницами, густыми бровями и пышными темными локонами, затейливо обмотанными цветастым шелковым шарфом, что заставляло обратить внимание на ее длинную изящную шею и выразительный профиль, она была настоящей красавицей. На ней была украшенная вышивкой юбка и голубая блуза, на руках красовались многочисленные браслеты, пальцы были унизаны перстнями, а на лодыжках виднелись золотые проволочки с колокольчиками. Колокольчики и браслеты позвякивали на ходу.

Кейтлин представила их:

– Розалия Кьярамонте и Стефания. – Мать и дочь улыбнулись одинаково неуверенными улыбками.

– Стефания. Какое красивое имя, – сказала София.

В последующие дни мужчина дрессировал лошадей, а Розалия занималась домашними хлопотами. Она вызывала восхищение равно как у мужчин, так и у женщин. Когда она шла, или склонялась над костром, чтобы помешать варево в котелке, или относила белье на реку, все ее движения сопровождались мелодичным перезвоном и ритмичным покачиванием бедер. А для Анни и девочек Ганновер Стефания стала настоящей диковинкой. Обладая экзотической внешностью, она унаследовала от матери оливковую кожу, темные вьющиеся волосы и те же самые темно-синие глаза с длинными ресницами. Носила она коротенькое, украшенное вышивкой платьице и маленькие золотые сережки в ушах, а изъяснялась на наречии, которого никто не понимал, хотя Анри и полагал, что это какой-то испанский диалект.

Отец Розалии был намного старше дочери, с серебристой шевелюрой и дочерна загорелым лицом, на котором застыло суровое выражение. Наряд его выглядел столь же экзотично, как и у нее. Он носил мешковатые штаны, заправляя их в высокие сапоги до колен, которые некогда были ярко-красными или пурпурными, темную рубашку, шапочку с атласной кисточкой и жилет, на котором была вышита разноцветная многоголовая птица. Он показывал на птицу у себя на груди, кивал, обнажая в ослепительной улыбке крепкие белые зубы, и говорил:

– Зимородок! На счастье, нет?

Вот так и получилось, что Тамаша Моргадеса прозвали Зимородком, а его вдовую дочь Розалию Кьярамонте – дочерью Зимородка. Оба прибыли из Нового Орлеана, поднявшись по Миссисипи до Тинасси, а уже оттуда, вверх по реке, добрались до долины Надежды. По их словам, они были странствующими артистами: Тамаш играл, а Розалия танцевала. Но путешествовать им прискучило, и они стали подыскивать себе подходящее местечко, где можно было бы осесть вместе с ребенком.

Складывалось впечатление, что Розалия прилагает все усилия к тому, чтобы поскорее обзавестись друзьями. Она всегда была готова остановиться и поболтать, если Кейтлин располагала свободным временем. Молодая женщина каждый день находила какой-нибудь предлог, чтобы заглянуть на факторию. Стефания же, постепенно пообвыкнув, подружилась с пятилетней Анни Ванн. Розалия рассказала Кейтлин, что они останавливались и играли в любом месте, где собиралась хоть какая-нибудь публика, но чем выше по Миссисипи, тем меньше им встречалось поселений, а на Тинасси они практически и вовсе исчезли. Кейтлин робко призналась, что танцевала контрдансы под скрипку своего отца, но всегда вместе с другими танцорами, и потому она не представляет, каково это – женщине танцевать в одиночку, без партнера.

– А вот так, – ответила Розалия, вскинула руки и принялась притопывать ногами. Как-то совершенно неожиданно она вдруг стала выше ростом и обрела нешуточную властность.

– Вот это да! – воскликнула Кейтлин. – Жаль, что вас не видят Софи и Венера!

– Если позволите, я могла бы станцевать для женщин – но только для них одних – в вашей кладовой, где мужчины не смогут подсматривать за нами.

Они договорились встретиться уже на следующий день, и Кейтлин отправила Анни предупредить о готовящемся представлении Венеру, Пейшенс Драмхеллер и Малинду. Сама же она надела шляпку от солнца и поднялась наверх, через сад, чтобы лично пригласить Софию. Она была рада тому, что у нее появился подходящий предлог для визита. Они уже давно стали сестрами друг для друга, но последние два года не общались из-за личного горя, разделившего их. И Кейтлин очень хотелось положить конец разладу.

Самым главным для нее сейчас было помириться с Софией и Гидеоном. Муж наконец признался ей, что верит в то, что Кадфаэль и Шарлотта живы, но шансы вернуть их зависят от того, удастся ли им сохранить добрые отношения с индейцами. Он не хотел говорить ей об этом, когда она не находила себе места от горя сразу же после похищения Кадфаэля, и предупредил, чтобы Кейтлин ничего не говорила Софии, пока он не будет знать больше. Приободрившись после таких известий, Кейтлин попыталась смириться с тем, что Рианнон добровольно отправится жить в племя, обитавшее в двух долинах к востоку от них.

– Это не навсегда, – терпеливо повторял Гидеон, – а для того, чтобы научиться.

Кейтлин это не нравилось, но разлад в семье не устраивал ее еще больше, да и к тому же их упрямая и своевольная дочь уже приняла решение уехать. Правда, открытым оставался вопрос с молодым индейцем, который весьма ее беспокоил. Этот Два Медведя, похоже, нравился Рианнон! Кейтлин с надеждой ожидала возможности довериться Софии, поделиться с нею своими страхами относительно Рианнон и спросить у подруги совета. Подобная перспектива внушала ей некоторое успокоение. Совсем как в старые добрые времена, когда Китти и Рианнон были еще маленькими и они обсуждали, как справиться с крупом и прорезыванием зубов.

Глава тридцать четвертая

Новая подруга

Весна 1773 года

На следующий день женщины собрались в кладовой, коря себя за то, что бросили хозяйственные дела, но при этом были преисполнены любопытства. Рианнон, Китти и Сюзанну допустили на мероприятие при условии, что с их стороны не последует никаких глупостей. Младших детей, включая Стефанию, которая полюбила Анни настолько, что готова была ради нее расстаться с матерью, увел с собой Анри, дабы развлекать их в лучших традициях Крысолова из Гамельна. Он запасся конфетами из сорго, которые Кейтлин сварила для фактории, и собирался взять детей на рыбалку. Разрешение остаться получила лишь Малышка Молли, поскольку еще не умела ходить и сидела на коленях у матери. В центре кладовой расчистили свободное место. Розалия вышла к зрителям не сразу; сначала из-за двери донесся шорох юбок, перезвон колокольчиков, а затем, став чуточку громче, до них донесся неровный перестук. Под эти звуки и появилась Розалия, объяснив, что обычно ее отец начинал играть на аккордеоне или скрипке, чтобы привлечь внимание, но сегодня она будет отбивать ритм каблуками. «Тук-тук-тук, – стучали трещотки у нее в руках, – тук-тук-тук». Стук стал громче и участился, а Розалия закружилась на месте. И вдруг она остановилась. Воцарившаяся тишина показалась неожиданной и зловещей.

Розалия фланирующей походкой прошлась по комнате. Когда на звуки музыки Зимородка начинали собираться люди, продолжала пояснения Розалия, она обещала им станцевать, если в небольшом медном котелке у его ног окажется достаточно монет. А до тех пор, по ее словам, она продолжала расхаживать перед ним взад и вперед. Вот так. Вновь раздался звонкий перестук, и Розалия быстрым шагом прошлась по кладовой, поводя плечами, медленно развязывая шарф и поглядывая через плечо, пока темные локоны не обрушились водопадом ей на плечи. Окинув быстрым взглядом аудиторию, она приподняла подбородок и выкрикнула: «Taliari!» – что означало: «Смотрите!»

На мгновение она застыла, чуточку отведя назад руки, а потом той штукой, которую держала в ладонях, начала отбивать новый ритм, притопывая в такт ногами.

– Какое бесстыдство! – воскликнула Пейшенс Драмхеллер. – Танцует, как искусительница… дьявольская приманка… Юным девушкам не подобает видеть такое… Если бы об этом узнал брат Мерримен, он бы…

Венера, которая терпеть не могла вторую миссис Драмхеллер, посоветовала ей замолчать.

А вот все остальные женщины были в полном восторге, и никакая сила не смогла бы помешать чистым и невинным молоденьким девушкам любоваться выступлением Розалии. Китти, Рианнон и Сюзанна с открытыми от восторга ртами наблюдали за тем, как Розалия начала танцевать, поначалу медленно, а потом все быстрее и быстрее. Постепенно она заполнила собой все помещение, очаровав женскую аудиторию. Она танцевала всем телом, сохраняя величественную осанку; руки ее двигались изящно и стремительно, а ноги ударяли в пол с силой, подчеркивающей и дополняющей ставший почти слитным стук кастаньет. Откинув голову и выгнув лебединую шею, она поводила сверкающими глазами. Это был не менуэт или кадриль, которые славились своим целомудрием и упорядоченностью, аккуратными шагами и строгим покачиванием юбок.

«Этот танец повелевает жизнью и смертью, – подумала София, – это боевой танец женщины, вступившей в схватку с горем, страданием и предательством». В этот миг она видела Клитемнестру, танцующую над телом поверженного Агамемнона, потому что он погубил ее дочь. Во все глаза глядя на происходящее, София вдруг ощутила, как ее сердце наполняется чем-то очень похожим на мужество. Покосившись на Кейтлин, она поняла, что и подруга испытывает те же чувства.

Когда у Розалии окончательно сбилось дыхание, она замерла на месте, оставив завороженную публику в состоянии транса. Это было самое захватывающее зрелище, которое они когда-либо видели в своей жизни. София поблагодарила танцовщицу.

– Полагаю, какой-либо из участков понравится вам и вашему отцу, – сказала она.

– Если он купит его, надеюсь, вы придете к нам в гости со своей маленькой девочкой, – ответила Розалия.

– Да, разумеется, – согласилась София, которой вот уже два года и в голову не приходило навестить кого-либо.

На следующей неделе Анри показал Зимородку и его дочери расчищенную им землю. Поначалу Зимородок не выразил особого восторга, но в конце концов остановил свой выбор на большей из двух хижин, после чего начал столь умело торговаться по поводу ее стоимости, что Анри и сам не заметил, как согласился выстроить будку-кладовку над родником да еще и включить в сделку двух куриц и молодую телку. Впрочем, досада Анри на себя за то, что его так ловко одурачили, сменилась удовлетворением, когда выяснилось, что у Зимородка и впрямь есть испанские песо, чтобы оплатить покупку. Да и Розалия, похоже, пришлась по душе Софии и Китти. Обе только о ней и говорили.

Зимородок переправил свой разрисованный фургон через реку на пароме Гидеона, а последний вдобавок был до глубины души поражен тем фактом, что Тамаш заставил мулов и лошадей войти в воду и самостоятельно переплыть на другой берег.

– Лошади и мулы любят меня, – сверкнув одной из своих белозубых улыбок, сказал Зимородок.

Тамаш повел животных на новое пастбище, а Розалия принялась обустраиваться со своей маленькой семьей на новом месте. С другого берега, стоя на крылечке «Лесной чащи», София смотрела, как яркое пятно платья Розалии появляется то тут, то там у нового жилища. Спустя несколько дней, когда Анри собирался переправиться через реку, чтобы разметить третий участок и место для хижины, София воскликнула:

– Подожди, я поеду с тобой!

– Что?

– Приличия требуют нанести визит новому соседу. Я хочу навестить Розалию.

София не наносила визитов вежливости, и сама мысль об этом даже не приходила ей в голову с тех самых пор, как она покинула Вильямсбург. Признаться, она не могла понять, почему вдруг сейчас у нее возникло подобное желание. Тем не менее она надела свежий капор, прихватила с собой немного чая из коры эфирного дерева, корзиночку со свежими яйцами и кружок сбитого масла, и Анри перевез их в лодке на другой берег реки.

Тамаш отправился вместе с Анри, заявив, что подумывает прикупить еще земли, поскольку со временем рассчитывает увеличить поголовье лошадей. Он хотел, чтобы Анри показал ему и другие участки, которые собирается продать. Розалия же приняла свою первую гостью с таким изяществом и благосклонностью, словно это была не хижина, а королевский дворец. Она приготовила чай, и обе женщины уселись за небольшой столик со скамьями по бокам. Обе сидели, выпрямив спины, показывая тем самым, что получили должное воспитание.

После обмена любезностями София выразила надежду, что Розалия обретет счастье в своем новом доме. Затем они отметили, что погода стоит прекрасная. Розалия, в свою очередь, поинтересовалась, каким образом София обучает детей грамоте. Далее они выяснили, что если в детстве София увлекалась акварелями полевых цветов, то Розалия предпочитала набрасывать пейзажи.

София была озадачена. Перед нею предстала совсем иная Розалия, чем та, которая с горящими глазами несколько дней тому отплясывала колдовской танец. Происходящее живо напомнило ей чаепитие с сестрами Хокхерст. София, долгие годы даже не задумывавшаяся о том, какое воспитание получил кто-либо из ее знакомых, решила, что Розалия – совсем не та, за кого себя выдает. Очевидно, в свое время ее воспитывали точно так же, как и саму Софию, поскольку, помимо сравнения детских увлечений живописью, в ее речи проскользнуло упоминание о няньке и уроках музыки. Когда Розалия не могла подобрать нужное английское слово, она переходила на итальянский, а не испанский. София вот уже много лет не разговаривала на итальянском, но обнаружила, что в состоянии поддерживать разговор, не испытывая особых трудностей. Между ними установилось нечто вроде дружеского взаимопонимания. Беседа завязалась легкая и непринужденная.

– Вы такая sympatica[30], – вздохнула Розалия.

Но более всего поразило Софию то, что, когда они вскользь коснулись этой темы, она прочла в глазах Розалии затаенную грусть. Она решила, что это оттого, что молодая женщина – вдова. Странно, но это лишь еще больше сблизило обеих.

Они обменивались впечатлениями об окружающем пейзаже, когда вернулись Анри и Тамаш, обсуждавшие поля, предлагаемые к продаже.

– А скажите мне, пожалуйста, есть ли поблизости пещеры? – спросила Розалия, обращаясь к мужчинам.

– Вам нравятся пещеры, синьора? – осведомился Анри.

– Они… интересуют меня.

– Да, их здесь много.

Розалия совершенно серьезно заметила, что полагает пещеры весьма любопытными.

– Идемте, я покажу вам. – Анри пригласил Розалию на крыльцо и показал на гору, высившуюся на противоположном берегу. – Это наша хижина, «Лесная чаща», а вон там, выше и правее, возле самой макушки, видите кусты? За ними прячется устье пещеры – большая, темная дыра. Сейчас она пустует, потому что наступило лето, но зимой там спят медведи.

– Словно сторожа, – задумчиво протянула Розалия и одарила Анри ослепительной улыбкой. – Я бы хотела взглянуть на эту медвежью пещеру. Быть может, – повернулась она к Софии, – вы знаете ее? Я уже рассказывала вам, София, о своих пейзажах. Собственно, я давно не рисовала, а медвежья пещера – весьма интересный объект. Я с удовольствием побывала бы там с карандашом и бумагой. Как вы отнесетесь к тому, если мы возьмем с собой Магдалену и Стефанию и устроим там пикник?

– К сожалению, у меня много дел по дому, – резко отозвалась София, заметившая очаровательную улыбку, адресованную Анри.

Ее внезапная холодность не осталась незамеченной Розалией.

Анри же в недоумении переводил взгляд с одной женщины на другую. София ревнует? Он счел это хорошим знаком.

Тон Софии заставил Розалию закусить губу и отвернуться от Анри. Она положила руку на локоть Софии.

– Я хочу, чтобы мы стали друзьями, – пылко произнесла она. – Мне нужна подруга, которая могла бы дать мне совет. А еще Стефании нравится Магдалена. Ей одиноко без других детей. Прошу вас, давайте сходим в медвежью пещеру вчетвером…

– Анри, похоже, не терпится показать вам ее самому, – пробормотала София.

– София, мое сердце принадлежит моему мужу, жив он или мертв.

– Ваш отец сказал, что вы вдова.

– Ни Тамаш, ни я совсем не такие, какими кажемся, – заявила Розалия. – Давайте сходим в эту медвежью пещеру, и я вам все расскажу. Впервые за долгое время я чувствую себя здесь в безопасности. Мне надо сделать кое-что, и я расскажу вам почему.

София ничего не могла с собой поделать. Заинтригованная, она согласилась.

Когда Анри вез ее на лодке обратно, она вдруг сказала:

– Тамаш не отец Розалии.

– Вот как? – отдуваясь, проворчал Анри, налегая на весла. – Она сама тебе об этом сказала?

– Нет, это и так понятно. Он крестьянин. А она нет. Думаю, что Розалия… похожа на меня, на ту, какой я была когда-то.

– И какой же ты была когда-то?

– Достопочтенной мисс Графтон.

Глава тридцать пятая

Богиня многих корон

Лето 1773 года

София оставила Китти заканчивать утренние дела по дому. Сама она встала очень рано и насобирала корзинку лесной земляники. После того как Китти подоила коров, она сняла маленький кувшинчик сливок с молока, испекла оладьи, сварила яйца вкрутую и сложила еду в корзину побольше вместе с жестянкой для чая и заварочным чайником, укутав его стеганым одеялом, которое собиралась расстелить на земле, чтобы на нем можно было сидеть. Китти она сказала, что они с Магдаленой хотят показать Розалии медвежью пещеру.

– Как здорово, мама, – отозвалась Китти, сочтя это обнадеживающим признаком того, что София наконец-то встряхнулась и взяла себя в руки. Хотя мать начала медленно приходить в себя еще после похорон Саскии, только завораживающий танец Розалии окончательно пробудил в ней интерес к жизни.

Анри съездил на другой берег, чтобы привезти Розалию и Стефанию, и, когда они втроем поднимались через сад, обе маленькие девочки, завидев друг дружку, принялись радостно размахивать ручками. София видела, что Анри очарован красавицей Розалией, но не заметила ничего, что указывало бы на то, что она отвечает ему тем же.

Розалия тоже несла в руке большую корзину.

– Scaccia. Это разновидность плоского хлеба с сыром внутри, – пояснила она. – Надеюсь, он вам понравится. – После подъема щеки Розалии порозовели.

Анри неохотно оставил их одних и ушел заниматься оградой и поисками пропавшей коровы. Обе женщины вместе со своими дочерями начали долгий подъем по узкой тропинке к пещере. Когда они добрались до нее, девочки принялись играть в прятки и собирать полевые цветы, а София с Розалией опустили корзины на землю. Затем София провела Розалию сквозь узкий вход, показывая, что внутри пещера намного больше.

– Этого довольно, – сказала Розалия.

– Довольно для чего?

– Давайте вернемся наружу. Мне не хочется оставлять Стефанию надолго одну, и, пока мы будем есть, я расскажу вам свою историю. И тогда вы поймете, что вам не стоит беспокоиться насчет Анри и меня, и мы сможем стать подругами.

– Вы очень загадочно изъясняетесь, Розалия. – София расстелила стеганое одеяло и развела небольшой костер, чтобы вскипятить воду для чая.

Розалия со вздохом открыла свою корзину.

– С чего же начать? – пробормотала она, готовя для детей хлеб с помидорами и солью. – Хотя я знаю, что мне станет легче, когда я расскажу вам все.

– Да, начинайте, – произнесла София, очищая вареные яйца. Она вдруг поймала себя на мысли, что ей действительно интересно. А еще она проголодалась.

– Для начала вы должны знать, что я родилась не в Испании, а на Сицилии, хотя она и находится под испанским влиянием. Тамаш – Gitano, цыган. Он мне не отец, хотя я была бы счастлива, если бы он был моим отцом вместо моего собственного. Я нахожусь здесь, потому что мой дорогой муж велел мне спасти нашего ребенка. Я была беременна, когда видела его в последний раз. Но спасти и его я была бессильна. Такое вот горе постигло меня. Мы постарались уехать как можно дальше, я и Стефания, но тяжесть и тоска, лежавшие у меня на сердце, отнюдь не облегчили наше путешествие. В этой долине, где поселил нас Тамаш, мы поистине добрались до края земли, но, во всяком случае, оказались в английской колонии, и впервые за долгие годы я чувствую себя в безопасности. Мы с дочерью бежали от инквизиции. Известно ли вам, что это такое?

София надолго задумалась, потом кивнула.

– Да, я помню кое-что из уроков в школе, когда была еще маленькой.

– На Сицилии вера гнетет вас так же, как давит летняя жара. Словно ядовитый фимиам, она душит каждого, присутствуя повсюду в виде позолоченных сводов соборов, святынь, выстроившихся вдоль улиц, и образов святых, которые висят над дверью каждого дома. Говорят, что в Новом Орлеане нет инквизиции, но теперь он принадлежит испанцам, и кто может быть уверен в том, что она не доберется и туда?

В Палермо, в нашем летнем палаццо в горах, куда ни кинь взгляд, везде видны церкви, соборы, женские и мужские монастыри, усыпальницы и изображения святых. Они неустанно напоминают вам о том, что Господь вездесущ, всевидящ и гневен, что он готов покарать безбожников и поразить отступников. А здесь – английская колония, где нет ни церквей, ни монастырей, ни мужских и женских обителей. Здесь нет иезуитов. И от этого воздух становится чище. Тут можно дышать.

В Палермо есть тюрьма инквизиции – место страшное и грозное, как нахмуренный лик Господа. Оттуда вернулись немногие. Говорят, что стены казематов покрыты рисунками и надписями, именами узников и мольбами, обращенными к Деве Марии и Святой Розалии. «О Санта-Розалия, ты, спасшая Палермо от чумы в 1624 году, избавь меня от мук и пыток этого места». Мне больно думать о том, что Стефано, мой супруг, добавил свое имя к списку узников под ним. Меня назвали в честь святой. Я тоже молилась святой Розалии, но она отвернулась от меня и не ответила на мои мольбы. Я искала помощи везде, о чем и поведаю вам.

Здешние поселенцы – Кейтлин, Венера и Драмхеллеры – не католики и, следовательно, вообще не христиане. Церковь назвала бы эту землю языческой. И потому здесь нет любопытных ушей и глаз, нет доносов, нет церквей, усыпальниц, мощей святых, нет инквизиции. Здесь я не ощущаю присутствия разгневанного и ужасающего Бога, и мне кажется, будто с плеч моих свалилась тяжелая ноша. Там, откуда я приехала, властвуют скалы, жестокие и беспощадные, с крутыми и узкими тропинками, валунами и глубокими пропастями, и я представить себе не могла, что где-то есть такие вот бесконечные зеленые горы, пологие и волнистые, убегающие вдаль и синеющие на горизонте. Они бескрайние, словно море, которое мы переплыли, и от одного их вида у меня становится спокойнее на душе. Впервые в жизни я верю, что могу жить в довольстве и мире, воспитывая своего ребенка.

Я вышла замуж за человека, которого любила, пусть и против воли моего отца. Но, забеременев, я решила, что отец наконец-таки примирился с моим замужеством, простил мне мою любовь к Стефано, потому что в род Кьярамонте вольется свежая кровь. Пусть даже ребенок будет носить фамилию Стефано – Альбанизи. По нашим обычаям дочь носит фамилию своего отца до самой смерти. Поэтому, будучи замужем, я все равно оставалась Кьярамонте. Но мой отец не из тех, кто готов поступиться честью рода. В его глазах дочь семьи всегда будет принадлежать семье, а потому и ребенок его дочери тоже останется Кьярамонте, а не Альбанизи, которые даже не были дворянами. По его мнению, наше благородное происхождение дает нам право на что угодно, по закону или без него. Он полагает, что Кьярамонте остаются столь же могущественными, как и в прежние времена, когда они сражались с маврами и назначали пап.

И хотя дворцы наши обветшали, а рента от поместий уменьшалась с каждым годом, отец упорно цеплялся за свое право на власть, богатство, земли и влияние. Знаю, это сделало его безжалостным, но тем не менее он оставался моим отцом и дал согласие на мой брак. Порой я видела, как он сердится, а иногда завидует тому, что Альбанизи намного превосходят его богатством. Я же попала в немилость. А потом он вдруг пригласил нас приехать в наш летний дворец в горах.

Я убедила Стефано в том, что мы должны принять приглашение. На побережье жара летом становится просто невыносимой, а рождение ребенка должно было стать оливковой ветвью примирения. Стефано рассмеялся и согласился, что должен смириться с грубостью моего отца ради моего благополучия.

По приезде нас ждал теплый прием. Мои старые апартаменты были заново выкрашены и полны атласных подушек. Нам подали сладкий сироп в бокалах со стружкой горного льда, братья наперебой делились со мной сплетнями из Палермо, а отец вел себя со Стефано непривычно вежливо. Мне даже начало казаться, будто вновь вернулись прежние времена моего беззаботного детства.

Но потом Стефано согласился возвратиться в Палермо по настоятельной просьбе моего отца и братьев, якобы для того чтобы совершить какую-то важную сделку. Альбанизи были купцами, и Стефано имел к этому ремеслу настоящее призвание: он вежлив и обходителен, ни одна деталь не ускользнет от его внимания. Другие купцы любят его и уважают. Уезжая, Стефано поцеловал меня и положил руку мне на живот, прощаясь с нами обеими. Ребенок начал толкаться в ответ, и мы рассмеялись. Вскоре Стефано тронулся в путь со своим старым слугой Микеле, который горько жаловался на то, что вынужден расстаться с горами.

На следующей неделе, в один из жарких дней, когда я отдыхала на террасе, Микеле вдруг появился в саду. Приложив палец к губам, он подал мне знак хранить молчание. Он пришел, чтобы сообщить мне о том, что в Палермо Стефано арестовали и посадили в тюрьму инквизиции. Его обвинили в ереси и в том, что Альбанизи были тайными иудеями. Микеле не знал, кто выдал Стефано, но я сразу же заподозрила своего отца. Стефано согласился терпеть жару в городе только ради того, чтобы оказать ему уважение. Братья обмолвились, что отец проиграл в карты много земель, принадлежавших Кьярамонте, что он сожалел о том, что дал за мной такое богатое приданое и что Стефано был достаточно богат, чтобы жениться на мне и без него.

Я знала, сколь коварен и непредсказуем отец. Пока Микеле рассказывал, я уже понимала, как хитро и ловко он все устроил ради своей выгоды. Хотя инквизиция конфисковала собственность еретиков, у моего отца были связи, и если он донесет на Стефано, то некоторая часть состояния Альбанизи должна была попасть в его руки. Я же в то время вновь пребывала под его крышей, то есть фактически представляла собой заложницу. Ребенок Стефано тоже должен был достаться ему. Дочь находилась в руках отца и братьев. Они должны были выступить в качестве моих тюремщиков. И я бы никогда больше не увидела Стефано.

Микеле дал мне кошель с неаполитанскими пиастрами, сказав, что это было все, что смог достать Стефано перед тем, как его увели. Стефано хотел, чтобы я уехала немедленно.

Уехать? Мое отчаяние, когда я узнала о том, что Стефано угодил за решетку, было столь велико, что я едва могла дышать.

«Я не оставлю его одного!» – заявила я.

«Вам слишком опасно возвращаться во дворец Альбанизи, даже если вам разрешат покинуть дом вашего отца. Мой хозяин желает, чтобы вы уехали в Америку. Она достаточно далеко отсюда, и вы будете чувствовать себя в безопасности. Там, в Луизиане, живет его кузен. Он позаботится о вас и ребенке. Вот адрес его дома в Новом Орлеане». И Микеле сунул мне в ладонь сложенный листок бумаги.

Я начала было протестовать, но Микеле заставил меня умолкнуть.

«Мой господин сказал, что, если Господь и Святая Розалия помогут ему бежать, он будет знать, где искать вас».

«Но… Америка!»

«Мой господин сказал, что знает, какой будет ваша реакция, однако же умоляет вас уехать. Вам небезопасно оставаться у отца. Мой хозяин беспокоится исключительно о вашем благополучии, леди. Он просит вас, умоляет, приказывает вам уехать ради него. Если он будет избавлен от беспокойства о вас, то сможет сосредоточиться на том, как обрести свободу самому. Уезжайте, а он вас разыщет. Он просил меня передать вам, леди, что полагает вас находчивой и что у вас достанет мужества предпринять такое путешествие. Даруйте ему утешение сознавать, что вы с ребенком уехали. Он просит о такой малости».

«О такой малости! – Я содрогнулась от ужаса. Мой муж угодил в ад, но умудрился сохранить спокойствие. Ох, Санта-Розалия… – Да хранит Господь вашего хозяина, Микеле. Я сделаю так, как он желает».

«В таком случае сегодня ночью я вернусь за вами. Мы спустимся по горной тропе, которую я знаю, а внизу нас будут ждать ослики, еда и крестьянская накидка, чтобы вы могли доехать до Палермо. Не берите с собой ничего, чтобы они не решили, будто вы сбежали. Иначе они последуют за вами и вскоре догонят. Пусть они считают, что с вами случилось несчастье, леди. Оторвите ремешок от своей сандалии и бросьте его на землю у глубокого ущелья, что начинается за оливковой рощей. А на терновых кустах оставьте обрывок своего платья. С беременными женщинами часто случаются головокружения – скажите своей служанке, чтобы она держала лекарство наготове».

Когда я представила себе несчастный случай, который должна была изобразить, падение в глубокое, отвесное ущелье, то мне и впрямь стало дурно. Неужели такую судьбу уготовили для меня отец и братья после рождения моего ребенка?

«До вечера. Да хранит Господь вас и ваше дитя», – сказал Микеле и скрылся за деревьями.

Я чувствовала себя так, словно земля разверзлась у меня под ногами, но при этом понимала, что если мне предстоит бегство, то бежать надо немедленно. К счастью, отец с братьями отправились на охоту. Они рассчитывали провести несколько дней в горной хижине, днем убивая волков, диких кабанов и кошек, а по ночам забавляясь с теми крестьянками, которые имели несчастье приглянуться им.

Я прикинула, что понадобится полдня, чтобы гонец с известием о том, что со мной случилось несчастье, добрался до них и они бы вернулись. Поэтому я решила уехать нынче же ночью и получить почти целые сутки форы.

Сосредоточившись, я тщательно обдумала предложенный Микеле план. Старый слуга был прав. Если отец заподозрит, что я сбежала, то объявит большую награду тому, кто вернет его дочь обратно, и тогда меня скоро найдут и силой привезут домой. А вот если он поверит, что произошел несчастный случай и я сорвалась в ущелье, то ему придется обыскать его. Но оно слишком глубокое и дикое, чтобы можно было легко это сделать, поэтому поиски наверняка задержат их. Мне же нужно было исхитриться и взять с собой хотя бы некоторые из своих украшений, чтобы продать их или обменять, если я не хочу умереть с голоду. Кошель с пиастрами мог, конечно, показаться целым состоянием какому-нибудь простому крестьянину вроде Микеле, но хватит ли их, чтобы добраться до Нового Орлеана?

И я начала приготовления. Встав с кушетки, я кликнула свою служанку и сообщила ей, что хочу немного пройтись, поскольку только так могу избавиться от судорог в ногах. Она сказала, что ее мать тоже страдала от судорог, когда была беременна, и что ходьба и молитва святой Агате лучше всего помогают избавиться от них. Она предложила сопровождать меня, но я отказалась, заявив, что еще не настолько неуклюжа, чтобы не дойти самостоятельно до оливковой рощи. Кроме того, я распорядилась, чтобы к моему возвращению она подготовила ванну и свежее белье.

Таким образом я надеялась отвлечь ее внимание, сделав вид, будто не слышу, как она ворчит, недовольная тем, что ей придется таскать горячую воду в такую погоду.

А теперь, София, мы подошли к самому главному. Я спустилась к оливковой роще, сорвав веточку, усеянную молодыми зелеными оливами. В самом низу, где меня не было видно из дворца, я направилась к месту, которое обнаружила еще ребенком, – ко входу в маленькую пещеру, скрытую кустами мирта. Я услышала слабый стук капель воды и увидела истертые и поросшие зеленым мхом ступени, выдолбленные в стене пещеры. Мне захотелось пить, кроме того, меня подстегивало любопытство, и потому я осторожно вошла в пещеру – в тишину и сырость древнего святилища, разрушенного и позабытого всеми. Когда глаза мои привыкли к полумраку, я увидела алебастровый резервуар, в котором собиралась капающая вода, алтарь, а на нем – фрагменты маленькой статуи.

Это была фигурка женщины с густыми вьющимися волосами, разделенными на прямой пробор под самой настоящей короной. Я сразу же поняла, что это такое. Вы знаете историю Деметры и Персефоны?

София кивнула:

– Разумеется. Это богиня, у которой бог подземного царства похитил дочь.

– Хотя мы на Сицилии считаем себя христианами, каждый сицилиец знает, кто такая Деметра, греческая богиня зерна и плодородия, мать Персефоны, которую мы называем Корой. Когда греки завоевали Сицилию, культ Деметры был там очень популярен. И старые верования все еще живы среди крестьян. Например, они верят, что горе Деметры из-за похищенной дочери вызвало наступление зимы, что ее радость после того, как Кору вернули ей на шесть месяцев, стало причиной прихода весны, лета и новой жизни на темную землю. Люди называют ее Деметрой, Богиней Многих Корон. Защитницей жизни. И она действительно всегда была такой.

Греки и римляне построили на Сицилии столько же храмов и святилищ, посвященных Деметре и Коре, сколько сейчас церквей, часовен и алтарей построено в честь Девы Марии и святых. До сих пор в глухих уголках остаются неповрежденными маленькие святилища, и после того, как я наткнулась на одно из них, я часто бывала там. Я молилась Деметре, будучи еще ребенком, предаваясь ереси, вот и теперь в минуту отчаяния я вновь обратилась к ней. Я поняла, что маленькое святилище находится там не просто так, что многие женщины, попавшие в беду, бывали здесь до меня.

«Как странно, – подумала София, – встретить человека, который верит в греческие мифы так, словно они реальны».

– Продолжайте же, Розалия, прошу вас.

– На сей раз спуститься по узким ступенькам было куда труднее, но я справилась. Отпив глоток воды из ручья, я достала из тайника позади алтаря четыре маленькие фигурки из чистой обожженной глины, исполненные по обету, которые обнаружила в алькове.

В отличие от статуи Деметры они почти не пострадали. Одна держала в руках цветок, другая – вазу, третья – факел, а четвертая – маленького поросенка с отломанными задними ногами. Я установила их на алтаре, опустилась на колени и положила перед ними оливковую ветвь в качестве подношения. Богородица и святые церкви, которым я молилась, не ответили на мои молитвы о супруге. Поэтому я решила обратиться за помощью к Деметре и взмолилась: «Я, которая сама скоро станет матерью, взываю к тебе о помощи. Помоги мне, великая Деметра, Богиня Многих Корон, отыскавшая свое дитя в аду. Как тебе удалось вырвать его из объятий Гадеса, так и мне помоги спасти моего ребенка. Помоги же мне, о Кора, ты, которая возвращается каждый год, чтобы принести радость твоей матери и земле. И помоги Стефано, ее отцу».

Пустые глаза статуэток смотрели куда-то мимо меня. Постоянная капель в мертвой тишине завораживала, создавая впечатление, будто богиня слушает мои речи. Я снова начала молиться, напомнив ей о ее античном величии и умоляя ее пробудиться и вновь воспользоваться своей силой и властью, чтобы спасти Стефано, нашего ребенка и меня. «Мой супруг, – говорила я, – велит мне покинуть Сицилию и предпринять опасное путешествие в место, которого я не знаю. Что мне делать?»

Я закрыла глаза и стала вслушиваться в стук капель, падающих в древний резервуар. Я ждала. И тут вдруг богиня заговорила со мною. Она повелела мне отправляться в дорогу и взять с собой исполненные по обету фигурки. Дорога будет опасной и долгой, но они защитят меня. А когда я достигну окончания пути, то должна буду найти для них безопасное место и превратить его в святилище бессмертной Деметры и ее любимой дочери.

«Благодарю тебя и повинуюсь», – ответила я и бережно завернула фигурки в складки своей юбки, приподняв ее так, как делают женщины, чтобы уберечь подол от пыли и грязи. Если кто-либо из слуг увидит меня, то не удивится, сочтя, что все дело в этом. Мне приходилось все время напоминать себе о том, что за мною повсюду следят чужие глаза и уши. Когда тени в саду уже стали длиннее, я выбралась из пещеры и вернулась во дворец, бережно прижимая к себе статуэтки.

Вновь оказавшись у себя в комнате, я завернула каждую из них в шарф, соорудив из него узелок, который обмотала другим шарфом, чтобы они не разбились, даже если я упаду. Я сунула узелок под подушку, и тут в комнату вошла служанка с водой для ванны и лепестками роз, чтобы ароматизировать ее.

После ванны я попросила ее застегнуть тонкие, украшенные драгоценными камнями ремешки на моих самых изысканных сандалиях из шкуры козленка. Смеясь, я сказала ей, что не могу нагнуться, чтобы сделать это самостоятельно. Пока она застегивала их, я сидела за своим туалетным столиком и перебирала перстни, любуясь игрой света на камнях. Выставив перед собой украшенные драгоценностями руки, я сказала, что некоторые перстни сидят свободно, а другие не желают соскальзывать с моих распухших пальцев. Служанке я сообщила, что весь следующий день проведу в постели, если мне не помешают икроножные судороги, и потому позволяю ей взять выходной, чтобы навестить сестру в соседней деревне. Она засомневалась, может ли покинуть меня, но я приказала ей уходить немедленно, сразу же после того, как она подаст мне ужин, чтобы успеть прийти в деревню до темноты. Я велела принести мне фруктовое и миндальное печенье и бокал сладкого вина.

Девушка повиновалась и, пока я примеряла свои кольца и перстни, быстро принесла мне немного хлеба, оливковое масло, сыр, виноград и тарелку миндального печенья вместе с бокалом темно-золотистого вина. Я напомнила ей, чтобы она уходила поскорее, пока еще не стемнело. Поблагодарив меня, она убежала. Я же поела и, привязав узелок на грудь над моим вздувшимся животом, стала ждать Микеле.

Он пришел после наступления темноты и принес с собой пару крепких крестьянских сандалий. Я отдала Микеле свою пару и застегнула те, которые достал он. Он же оторвал один из ремешков, украшенных драгоценными камнями, протянул руку за вторым и покосился на мои перстни.

«Они поймут, что вы не свалились в пропасть, а убежали!»

«Нет, Микеле, у моей горничной спросят, чем я занималась, когда она видела меня в последний раз. И она ответит, что мне вдруг взбрело в голову примерить свои драгоценности. И что я часто гуляла в оливковой роще, чтобы избавиться от судорог в икрах. Они решат, что я сорвалась в пропасть во время такой прогулки и что кольца и перстни пропали вместе со мною. Никто и не подумает, что женщина на последних месяцах беременности отважится спуститься по горной тропе в темноте».

Микеле проворчал что-то насчет женской хитрости и добавил, что Стефано был прав, доверяя мне.

– И что же произошло потом? Разве вам не было страшно? – спросила София.

– Мы ушли. Разумеется, мне было страшно до ужаса. У пропасти мы остановились и уронили порванную сандалию на камень. Другую Микеле швырнул вниз, но так, чтобы ее было видно сверху. Затем он оторвал несколько клочков ткани от моей юбки и тоже бросил их на край пропасти.

«Идемте, – сказал он. – Уже темно, но мы, крестьяне, не ездим в изысканных экипажах, а потому можем пройти по этой тропе с завязанными глазами. Она крутая и узкая, однако мне известен каждый ее изгиб и поворот».

Микеле пошел первым, чтобы я могла положить руку ему на плечо и идти следом. Тропа и впрямь оказалась крутой, и я была рада тому, что на ногах у меня крепкая крестьянская обувка. И хотя я несколько раз споткнулась и поскользнулась, Микеле поддерживал меня, и еще до рассвета мы благополучно спустились к самому подножию горы. Микеле негромко свистнул, и к нам подъехала телега, запряженная осликом, которой управлял его сын. Он помог мне забраться в нее и посвятил в дальнейшие планы. Тем же утром я должна была отплыть из Палермо в Неаполь на рыбацкой лодке.

«В Палермо мне нужно…» – завела я разговор, чтобы узнать о том, что делать по прибытии в Палермо.

«Нет, леди, – перебил он меня, – к тюрьме вы даже не подойдете. Мой господин строго-настрого запретил это».

«Но я могу подкупить тюремщиков, чтобы они дали мне поговорить с ним несколько минут».

«Нет, леди, вы не сделаете этого, иначе вас тоже арестуют».

Я понурилась и, не сдержавшись, расплакалась.

Неделей позже я оказалась в Неаполе, ожидая корабль, который отвезет меня в Америку, к кузену Стефано в Луизиане. Чтобы заплатить за проезд, я продала свое самое дешевое колечко, а остальные спрятала вместе со статуэтками, чтобы меня не ограбили. В ожидании отплытия я переходила из одной церкви в другую, прячась в тени, чтобы вздремнуть, или же ненадолго засыпала прямо во время мессы, стоя на коленях. Дважды ко мне подходили ризничие, но я притворялась крестьянкой и отвечала, что по совету священника возношу непрерывные молитвы за здоровье своего мужа, который слег с изнуряющей болезнью. Пиастры я тратила на хлеб и фрукты, молясь про себя, чтобы отец поверил, будто я сорвалась в пропасть.

Наконец наступил день отплытия, и нас, толпу пассажиров, загнали, словно стадо баранов, на борт корабля. Мне отчаянно хотелось поскорее покинуть Сицилию, и я сказала себе, что должна вытерпеть все невзгоды. При этом я тщательно оберегала свои статуэтки. Даже пребывая на последних месяцах беременности, я, будучи одинокой женщиной, стала объектом нежелательного интереса некоторых пассажиров мужского пола, пока наконец какой-то добрый пожилой человек вместе со своей супругой не взяли меня под свое крыло.

Вскоре между нами завязался разговор и мы подружились, что хоть немного облегчило мне ужасные неудобства и тяготы долгого пути. Я узнала, что их зовут Тамаш и Мария Моргадес, что они испанские Gitanos, которых преследуют власти за их обычай скитаться по стране. Gitanos обвиняли в кражах и подстрекательствах к мятежу, и был издан эдикт, запрещавший им заключать браки между собою, что было у них в обычае, и бродяжничать. Тамаш и его жена были двоюродными братом и сестрой. Их арестовали по дороге из Севильи в Мадрид и поместили в лагерь, где заставляли работать на полях благородных господ, дурно обращались с ними и избивали. И хотя эдикт был отменен, собственный опыт подсказал им, что отныне Испания стала небезопасной для Gitanos, и потому они отправились искать счастья в Америку. Корабль направлялся в Новый Орлеан, но конечным пунктом их путешествия была Вирджиния, где, как они слышали, любят и разводят лошадей. Хотя, по их словам, от Нового Орлеана до Вирджинии было далеко, они привыкли к странствиям, посему расстояние их не пугало.

Я решила, что могу довериться этим людям, да и в любом случае мы уже давно находились в открытом море. Я поведала им свою историю. Они сказали, что я должна поехать с ними, но я настояла на том, что сначала обращусь к кузену в Новом Орлеане. А потом как-то ночью у меня начались схватки, и на следующий день родилась Стефания. Мария помогала мне при родах, и, хотя они были ужасными, каким-то чудом все закончилось хорошо.

Когда мы прибыли в Новый Орлеан, я достала грязный клочок бумаги, который Стефано, подкупив стражников, передал Микеле, и отправилась на поиски дома кузена. Вскоре я уже с удивлением рассматривала большой дом с балконом, но, когда на мой стук дверь отворил слуга, я узнала, что кузен Стефано недавно умер во время одной из эпидемий, которые довольно часто случались в городе. Раб-дворецкий сообщил мне, что дом и все люди кузена будут проданы, если только новый владелец не захочет оставить их себе. Я ответила, что надеюсь на то, что именно так все и произойдет и что новые владельцы окажутся добрыми людьми. Бедный раб боялся, что его разлучат с женой, исполнявшей обязанности кухарки, и детьми, которые прислуживали в столовой и работали на конюшне.

Я в отчаянии вернулась к Тамашу и Марии, и они уговорили меня отправиться вместе с ними. Я боялась оставаться одна и решила присоединиться к Моргадесам, не представляя, как можно поступить иначе. Они отказались даже думать о том, чтобы добраться из Нового Орлеана до Вильямсбурга по морю. Их тошнило от океанских странствий, и они заявили мне, что, будучи Gitanos, привыкли невозбранно странствовать по суше и жить на вольном воздухе, как делали это в Испании, зарабатывая себе на жизнь цирковыми выступлениями и торговлей лошадьми. Они навели справки и узнали дорогу, по которой предстояло идти, чтобы добраться до Вирджинии. Дорога эта, как выяснилось, вела вверх по рекам Миссисипи и Тинасси, до самого места нашего назначения.

Вернувшись в дом кузена, я сообщила дворецкому, что отправляюсь в Вильямсбург в Вирджинии в компании нескольких друзей и что мы поедем по суше. Я отдала ему все испанские песо, оставшиеся после продажи кольца, и сказала, что еще до отплытия из Италии меня разлучили с моим супругом, Стефано Альбанизи. Я рассчитывала, что именно в доме кузена он и станет меня искать. Он должен был прибыть за мной в Америку. Это было все, что я смогла придумать. – Розалия вздохнула. – Тогда я не представляла, насколько обширны эти дикие просторы.

– Как я вас понимаю, – согласилась София, вспоминая собственное путешествие.

– Я продала еще одно кольцо и настояла на том, чтобы Тамаш взял деньги, ведь мы со Стефанией не желали становиться обузой для пожилой четы.

Тамаш был музыкантом и мог заставить сердце петь от радости или плакать от горя. Изящная и грациозная Мария надевала свои яркие разноцветные юбки и многочисленные браслеты и выступала вперед, стуча кастаньетами, сделанными из каштанового дерева, чтобы исполнить танец. Поначалу она двигалась медленно, словно змея, раскрывающая свои кольца, пока не начинала притопывать ногами и стучать кастаньетами все чаще и чаще, и тогда мир вокруг сосредоточивался на этой женщине-вихре, полной силы и чувств. Думать о чем-либо ином, пока Мария танцевала, было невозможно. Тамаш часто откладывал скрипку в сторону и начинал хлопать в ладоши в такт ее притопам. Наблюдать за ними было необычайно интересно и волнительно, а после выступления и сама Мария, и ее аудитория чувствовали себя опустошенными.

Оба получали удовольствие от своей музыки, танцев и денег, которые зарабатывали, но я обнаружила, что денег – испанских песо – у Тамаша намного больше, чем может быть у человека, путешествующего в столь жалких условиях под палубой, как случилось с нами во время плавания на корабле из Неаполя.

Тамаш купил небольшой экипаж, который мы все вместе расписали яркими красками, выкрасив колеса в красный цвет, и приобрел нескольких лошадей и пару мулов. Он довольно потирал руки и хвастался, что провернул удачную сделку с ирландцем, который и продал их ему. Мария рассмеялась и заявила, что никто не разбирается в лошадях лучше Тамаша.

Итак, мы двинулись в путь. Я наблюдала, как танцует Мария, и думала о том, что и сама хотела бы танцевать так же. В конце концов Мария заявила, что становится старой для подобных экзерсисов, что дыхание у нее сбивается очень быстро и что она с радостью возьмется обучить меня, если я того хочу. Все оказалось куда труднее, нежели я ожидала, и мои первые успехи были весьма скромными. Своим чувственным танцем Мария могла заворожить двадцать или даже тридцать человек, восторженно наблюдавших за нею, а обо мне она говорила, что я танцую, как женщина, которая озабочена тем, что надо накормить ребенка.

«Страсть, – вновь и вновь повторяла Мария, – должна идти от сердца, от души, от любви, от ненависти и даже ужаса. Она должна быть не слабой и хнычущей, а раскаленной добела и яростной». Мария научила меня двигаться в такт стуку кастаньет, держать голову высоко поднятой, решительно и целенаправленно перебирать ногами и ставить их так, словно забиваешь ими гвозди. «Танцуй так, как будто вгоняешь в землю дьявола и всех его присных», – приговаривала она. Мало-помалу у меня начало получаться и я стала смелее. Я практиковалась без конца, а Мария хлопала в ладоши, задавая ритм. Стефания же наблюдала за мной из своей самодельной колыбельки, стоящей под деревом или на облучке экипажа.

Моргадесы были рады вновь очутиться на твердой земле, но вот погода оказалась неблагоприятной. На берегах Миссисипи царила влажная духота, нас донимали москиты, гнус и мошка, и потому продвигались мы медленно. Кроме того, мы останавливались во всех поселениях, тавернах и маленьких городках, которые встречались на нашем пути. Тамаш продавал одних лошадей и покупал других, на что у него уходили целые дни, а иногда и недели. Мария же старалась извлечь максимальную выгоду из наших остановок, занимаясь стиркой, чисткой посуды и проветриванием белья, на котором мы спали в экипаже. Свой первый день рождения Стефания встретила в дороге.

Я заметила, что Марии частенько нездоровится. По ночам она долго кашляла и с нею случалась лихорадка. Она старела, жаловалась на усталость, танцевала все реже и реже, а когда это все-таки случалось, то было видно, что ее танец растерял былую страсть, словно бушевавшее в ней пламя жизни угасало. Тамаш ворчал, что в лагере она переболела чахоткой, но выздоровела после того, как они ушли оттуда, – им помогла его девятидневная особая молитва. Он все время умолял меня посоветовать ему, что делать, но я не знала, чем им помочь.

Мария все чаще стала просить меня станцевать вместо нее, и, хотя у меня не было уверенности в том, что кто-нибудь захочет смотреть на мое выступление, я не могла отказать ей. Ближе ко второй годовщине рождения Стефании все танцы приходилось исполнять мне. А к третьему ее дню рождения Мария уже была мертва и похоронена под дубом на берегу реки. Тамаш был в отчаянии и плакал, как ребенок. Мы долго стояли лагерем у могилы Марии, прежде чем Тамаш наконец нашел в себе силы продолжить путь. Горе очень быстро состарило его. Он стал для меня отцом, и я была рада тому, что он не остался один. Мы со Стефанией старались заботиться о нем, как могли. Стефания любит лошадей – это помогало делу. Тамаш пообещал научить ее разговаривать с ними.

Но я не могла не думать о том, что буду делать, если Тамаш тоже умрет. Мы со Стефанией не могли вести кочевой образ жизни в разрисованном экипаже. Мне нужен был дом. Я давно оставила надежду, что Стефано последует за мной или что он еще хотя бы жив. Иногда надежда становится невыносимой. Если я должна жить дальше ради Стефании, решила я, то мне придется оставить свою прошлую жизнь и начать все заново. Я приняла решение, что не буду ничьей женой, кроме Стефано.

Местность, простиравшаяся вдоль Миссисипи, а потом и Тинасси, становилась все более дикой, а леса – все гуще. Поселенцев нам попадалось совсем мало, хотя иногда мы встречали охотников, трапперов и торговцев мехами. Время от времени мы видели индейцев, и, хотя до нас доходили ужасные истории о скальпировании и похищениях, при встрече они лишь выказывали интерес к нашему экипажу, гостеприимно принимая нас в своих деревнях.

Я не думала, что Тамаш решит осесть где-либо еще, кроме Вильямсбурга, но в то утро, когда мы прибыли в эту долину, он поинтересовался у мужчины на фактории, нет ли здесь свободной земли. Это был Анри, и вот теперь у нас есть дом. Люди здесь достаточно дружелюбны, и те, кого я считала рабами, на самом деле ими не являются. Они такие же землевладельцы, как и все прочие. Вы живете так же просто, как и крестьяне, и женщины мне очень нравятся. Но, кажется, я должна быть осторожна со здешними мужчинами, София.

София покраснела.

– Тамаш упрекнул меня, решив, что я начала флиртовать с Анри, когда речь зашла о медвежьей берлоге, и вы подумали то же самое. Уверяю вас, что ничего подобного не было. Мне всего лишь нужно было знать, где она находится. У меня нет ни малейшего желания флиртовать или хотя бы думать о другом мужчине.

Я попросила вас пойти со мной и выслушать мой рассказ в надежде, что вы станете моей подругой. В корзине у меня лежит богиня и ее исполненные по обету фигурки. Я хочу устроить святилище в ее честь в этой пещере. Вы мне поможете?

Столь необычная история привела Софию в некоторое замешательство, но Розалия рассказала ее так трогательно и подкупающе искренне, что София согласилась.

– Разумеется. Давайте я зажгу эти пучки сосновых веток, и мы хорошенько осмотримся.

Девочки тем временем заснули прямо на стеганом одеяле.

– Но сначала перенесем детей внутрь, подальше от входа, – предложила Розалия. Они укрыли детей своими шалями, зажгли сосновые ветки и выпрямились во весь рост, чтобы осмотреться. В холодной прохладе огромной пещеры их факелы отбрасывали танцующие тени на стены, которые становились выше по мере того, как они все дальше уходили от входа.

– Если здесь зимуют в спячке медведи, то я должна найти такое место, где они не смогут добраться до статуэток, – сказала Розалия.

– Гм, – обронила София, а потом воскликнула: – Смотрите! – Она подняла свой факел повыше. – Смотрите, Розалия, какая необыкновенная красота! – Свет их факелов отражался от великолепных каменных балюстрад и колонн, которые выглядели так, словно были сделаны из глыб разноцветного льда.

– Чем дальше мы забираемся вглубь, тем красивее здесь становится, – прошептала Розалия.

София сказала:

– Взгляните вон туда, на второй уровень. Там есть нечто вроде алькова. – Она показала на точку на стене пещеры. Слишком высоко не только для медведей, но и для людей. – Только как мы туда заберемся без лестницы?

– Смотрите, София, здесь как будто кто-то вырубил ступеньку в стене. А вон и еще одна, и еще. Как такое может быть?

София недоверчиво подняла факел повыше и действительно увидела похожие на ступеньки насечки, расположенные под углом и словно истоптанные множеством ног.

– Индейцы?

Женщины стали подниматься по ним босиком, внимательно глядя себе под ноги. Когда же они достигли алькова, он оказался чем-то вроде неглубокой пещеры, достаточно высокой, чтобы в ней можно было стоять, выпрямившись во весь рост. Розалия подняла факел над головой и сказала:

– Смотрите, на стенах виднеются какие-то рисунки. Думаю…

То, что случилось потом, повергло их в трепет. Солнечные лучи осветили пещеру, проникнув внутрь через вход, отчего колонны засверкали и заискрились острыми лучиками света. Постепенно осветились и стены алькова, на которых проступили рисунки мужчины с головой птицы, крылатых животных и оленя со вздувшимся животом. На первые рисунки накладывались последующие, так что казалось, будто нескончаемая череда животных, птиц, мужчин и даже беременных женщин уходила вглубь пещеры, наполняя ее жизнью.

А потом Розалия воскликнула:

– Смотрите!

На стене над их головами виднелся отпечаток ладони.

– Это еще что такое? – пробормотала София. Красно-белый рисунок был таким отчетливым и свежим, словно был сделан совсем недавно. Какая-то сила вдруг заставила ее поднять руку и приложить к отпечатку собственную ладонь. Над ним виднелись слабые оттиски других ладоней, как будто целая раса людей оставила здесь следы своего присутствия, прежде чем раствориться в вечности.

За Софией приложила свою ладонь к отпечатку и Розалия, но тут солнце продолжило свое движение по небосклону, и его лучи перестали освещать стену. Отпечатки ладоней померкли и исчезли. Розалия содрогнулась всем телом.

– Здесь пахнет древностью. Самое подходящее место для святилища. – Она расставила маленькие фигурки на выступе скалы под отпечатком ладони, приглашая Богиню Многих Корон и ее дочь Кору вступить во владение их убежищем.

София никогда не отличалась особой религиозностью, унаследовав от отца здоровый скептицизм. И в церкви она лишь шевелила губами, делая вид, будто молится. Но теперь, ожидая, пока Розалия закончит странный языческий ритуал, ее вдруг захватила необычность происходящего. Танец Розалии укрепил и освежил ее душу, а сейчас, после случившегося в пещере, она почувствовала, как что-то дрогнуло и в ее сердце. У нее возникло ощущение, будто она просыпается после долгого сна, возрождаясь к жизни. София надеялась, что сумеет надолго сохранить это чувство.

Девочки проснулись и начали оживленно болтать о чем-то, словно птички, каждая на своем языке, не замечая того, что их матери хранят странное молчание, собирая вещи после пикника. Все так же молча они двинулись в обратный путь. Со склона они увидели Анри, который стоял на причале и смотрел вверх, на гору Лягушонок. Они помахали ему.

– Мне очень нравится ваша долина! – воскликнула Розалия. – Здесь просто чудесные закаты.

– Да, – отозвалась София, которая вот уже долгое время не обращала на них никакого внимания. – Роскошные. – И подумала: «А ведь они действительно такие».

Они стали осторожно спускаться по крутой тропинке.

– Анри отвезет вас на другой берег, – сказала София. – Я очень рада, что вы появились здесь, Розалия.

Глава тридцать шестая

Кулли

1774 год

Кулли вернулся. Китти знала об этом, знала, что он вернулся еще неделю тому, но до сих пор оплакивал мать и не оправился от потрясения, вызванного ее смертью. Он избегал показываться ей на глаза, лелея свое горе, помогал Нотту и ухаживал за могилой матери, и Китти никак не могла решить, должна ли она первой подойти к нему или нет. Она понимала, что в любом случае лишь причинит себе боль, и решила выждать еще немного.

Через какое-то время Кулли отправился повидать Сюзанну, и Венера то обнимала его со слезами радости на глазах, то упрекала за то, что он не возвращался так долго.

Сюзанна же здорово разозлилась на него, когда он наконец появился у Ганноверов.

– Я не мог вернуться раньше, – заявил он.

– О чем ты говоришь, Кулли! Ты уехал, значит, мог и вернуться. Постыдился бы, – бросила она ему в лицо.

Высвободившись из объятий Венеры и разобравшись с галдящими девочками поменьше, которые тоже жаждали обвить его ручонками за шею, Кулли сказал:

– Давайте разыщем Китти.

Сюзанна сообщила ему, что бóльшую часть времени она проводит на фактории, отметила, как он вытянулся за то время, что его не было, и они втроем отправились вниз, на пристань.

Китти, Сюзанна и Кулли уселись на причале, как в прежние времена, когда они были еще детьми. Девушки болтали босыми ногами в воде, и Кулли, глядя на них, тоже решился снять чулки и башмаки и погрузил ступни в воду. Сюзанна тем не менее ясно дала ему понять, что по-прежнему злится на него за то, что он отсутствовал так долго. Китти же выглядела так, словно никак не могла решить, злиться ей на него или нет, и поглядывала на парня даже с некоторой опаской.

– Я не мог вернуться, во всяком случае сразу. Я расскажу вам, только поклянитесь, что никто больше об этом не узнает.

Обе девушки согласно кивнули, причем Китти с некоторым опозданием.

Кулли смотрел, как вода, весело журча, омывает пальцы ног девушки.

– Новый Орлеан – славный город. Большой, в нем много улиц. Красивые большие дома и каналы. И в нем полно людей. Они повсюду. Словно муравейник, кишащий муравьями. Раньше он был французским, вроде того как миста Генри – француз. И говорят они по-французски так же, как он. Но теперь он стал испанским, и люди заговорили еще и по-испански. Чужая речь слышна на улицах, ты не понимаешь ни слова, как если бы люди разговаривали на птичьем языке, но звучит красиво. Там полно рабов, но много и свободных чернокожих. Есть там и креолы – люди, у которых смешалась кровь черных и белых, испанцев и французов.

На коже Кулли, отражаясь от воды, играли отблески солнечных зайчиков. Он отрастил усы и волосы, которые сейчас были перехвачены черной лентой на затылке. На нем была белая рубашка с длинными рукавами и полотняные штаны до колен, а ниже его голые ноги блестели капельками воды. Девушки подобрали юбки до колен. Под водой ступни Китти выглядели поразительно бледными по сравнению с ногами Сюзанны и Кулли.

– Там есть большой порт, и корабли в него приходят отовсюду. С островов на юге, которые тоже принадлежат испанцам, они получают сахар, ром и табак. Им нужны были работники в гавани, и я отработал там почти целый год, сэкономил немного денег, купил фургон и мула и уже начал возить бочки и прочие грузы, когда на меня напали трое мужчин. Эти грубые и крепкие ребята связали меня и заявили, будто я беглец. Я сказал, что у меня есть бумага, в которой написано, что я свободный человек, но они взяли и порвали ее. А потом они продали меня работорговцу.

Сюзанна и Китти дружно ахнули:

– Ох, Кулли!

– Что тут скажешь… Я дрался, но с кандалами на руках и ногах особенно не подерешься. Меня швырнули в клетку и оставили там на две недели. А когда меня выпустили оттуда, я был слишком слаб, чтобы драться с кем бы то ни было.

Китти положила руку ему на локоть.

– Меня продали одному владельцу плантации, и я уж думал, что тут мне и конец, потому что работать приходилось в поле на самом солнцепеке. А потом однажды плуг сломался и надсмотрщик стал угрожать убить раба, который допустил это. Я сказал, чтобы его не убивали и что я починю плуг, потому что умею работать с железом, этому меня научил Руфус.

– И что было дальше?

– На поле я больше не выходил. Спустя некоторое время я уже ковал одно и чинил другое, и владелец плантации начал мне доверять. Он пообещал, что меня станут лучше кормить, у меня будет собственная хижина, а когда узнал, что я умею читать и писать, предупредил, что это должно остаться между нами. В общем, он посадил меня вести его счета. В конце концов он сказал, что позволит мне жениться и что у него на примете уже есть симпатичная девушка.

– Вот как? – осведомилась Китти, глядя в сторону. – Она действительно красивая?

– Достаточно красивая, чтобы зачать от нее троих детей.

– И что же случилось?

– Я ответил, что с радостью женюсь на ней. Он заулыбался, сказал, что его жена тоже очень счастлива, счастлива настолько, что он хочет, чтобы я купил себе новый костюм для женитьбы. Подмигнув, он дал мне несколько песо. Я заказал у портного вот это, – Кулли показал на рубашку и штаны, – но в ночь перед свадьбой разразилась сильная буря. С барака для рабов ветром сорвало крышу, на дом моего хозяина упало дерево, лошади отвязались и вырвались на свободу, а я убежал. И вот я здесь. – Он улыбнулся Китти. – Как хорошо дома! Но я скучаю по маме. Некому приготовить мне поесть, и никому нет дела до того, жив я или мертв.

Он в упор смотрел на Китти, которая еще даже ни разу не улыбнулась ему после того, как он вернулся.

– Какая жалость, – пробормотала Сюзанна. – Думаю, ты можешь обедать с нами, если захочешь. Дядя Нотт часто так делает.

– Это было бы славно, – отозвался Кулли, глядя на Китти, а Китти, не отрываясь, смотрела на него.

– Китти, смотри, как бы от солнца на твоей белой коже не высыпали веснушки, – предостерегла подругу Сюзанна.

– Расскажите мне, что здесь произошло, пока меня не было, – попросил Кулли.

– Рианнон вышла замуж за индейского воина по имени Два Медведя, – начала Китти. – Она живет в двух долинах отсюда вместе с индейцами, которые приняли ее в свое племя. У нее родился ребенок. Кейтлин сейчас там, вот почему за факторией присматриваю я. Она не хотела, чтобы Рианнон выходила замуж за этого парня, и устроила ужасный скандал, заставив Гидеона пообещать, что он примет дочь, если она изъявит желание погостить.

– А вон там у нас поселились цыгане. – Сюзанна махнула рукой в сторону другого берега, где стояла хижина с разрисованным фургоном. – Тамаш, Розалия и ее маленькая дочь Стефания.

– Они купили у папы один из его участков. А потом и поля позади него, – добавила Китти. – Папа заработал кучу денег.

– Я вижу, что там много лошадей, – заметил Кулли. – Судя по всему, у него целый скаковой круг.

– Тамаш покупает и продает лошадей. Папа говорит, что он настоящий цыган, который хорошо разбирается в лошадях и может обмануть самого дьявола, – сказала Китти.

– Мешака замучил ревматизм, – подхватила Сюзанна. – В кузне Руфуса Сета укусила гремучая змея. Они часто кусают его, но на этот раз он едва не умер.

– Малинда ждет еще одного ребенка, – сказала Китти.

– И Пейшенс Драмхеллер тоже! – Китти и Сюзанна звонко расхохотались. – А мы-то считали, что она слишком стара для этого!

– Ее племянник, священник, до сих пор живет здесь. Он женился на Мэтти, племяннице лодочника. Мэтти то и дело приезжала сюда на плоскодонке вместе со своими теткой и дядей, и мы с Сюзанной… в общем, мы помогли ему увидеть, какая Мэтти красивая, и… м-м… словом, лодочник отвел его в сторонку и поинтересовался насчет его намерений. Священник разволновался, а лодочник ему и говорит: «Ради всего святого, женись на девчонке». Мы сами слышали, как он это сказал, правда, Сюзанна? И тогда Мэтти уехала, чтобы сшить свадебное платье. Ну, то есть после того, как мы помогли ей привлечь его внимание и добиться предложения руки и сердца. И они поженились. – Сюзанна радостно хихикнула.

– Пастор Мерримен строит церковь. Мама его недолюбливает. Она грозилась, что пристрелит его, если он не оставит ее в покое после похищения Шарлотты. – Китти вздохнула. – Мы с Магдаленой часто гадаем, живы ли еще Кадфаэль и Шарлотта. Рианнон полагает, что живы. У нее бывают видения или что-то в этом роде. И вообще, она стала очень странной. Хотя, будь это так, мы бы уже знали. Гидеон не оставляет попыток разузнать о них хоть что-нибудь. Но маме стало лучше, и она почти похожа на себя прежнюю.

– Тоби все время говорит о налоге на чай и каких-то сыновьях, – заметила Сюзанна.

– «Сыновьях свободы», – подхватила Китти. – Папа называет их сбродом и чернью. Мама говорит, что это предательство и что их всех повесят. Стоит нам заполучить хоть клочок какой-нибудь газеты, там обязательно что-нибудь пишут о чае, налоге и «Сыновьях свободы».

– А Руфусу они нравятся, – возразила Сюзанна.

– Хочешь взглянуть на кое-что интересное наверху, в медвежьей пещере? – спросила Китти.

– Что может быть интересного в пещере? Мы там сто раз были, – зевнула Сюзанна. – Кроме того, там стоит ужасная вонь.

– Не скажу, ты должна увидеть это своими глазами. На закате.

Тут они услышали, как Венера окликает Сюзанну.

– Надо помочь маме с ужином. Ты идешь, Кулли?

– Если не возражаешь, я приду на ужин. А пока я хочу увидеть то, что намерена показать мне Китти.

Они встали, и Китти с Сюзанной принялись отряхивать юбки. Сюзанна перевела взгляд с Кулли на подругу, после чего молча развернулась и зашагала прочь.

– Ну и что там такого может быть? – поинтересовался Кулли, когда они уже поднимались по тропинке.

– Кое-что интересное. Это Стефания показала нам. Ее мать положила кое-что в пещеру. Сам увидишь, – отозвалась Китти, проворно и легко вышагивая перед ним. – Знаешь, я ведь и сама могу уехать. Папа вот уже многие годы только и говорит о том, чтобы увезти меня во Францию, а теперь, когда ему удалось продать столько земли Тамашу, он сказал, что мы можем уехать отсюда очень скоро. Он хочет, чтобы там я вышла замуж. Мама говорит, что предпочла бы, чтобы я вышла замуж за англичанина, но не возражает против того, чтобы папа увез меня. А он все время подчеркивает, что, оставаясь здесь, я не найду себе вообще никакого мужа. И закончу свои дни старой девой или стану женой торговца мехами.

– Ага! – сказал Кулли. – И какой же муж тебе нужен?

Китти остановилась и развернулась к нему лицом:

– Мне нужен ты! И ты сам знаешь, что нужен мне, еще с тех пор, как поцеловал меня перед отъездом. Я ждала тебя все эти два года. Я злилась на тебя, что ты так долго не возвращаешься, и сошла бы с ума, если бы ты женился на той женщине. Или застрелила бы тебя. Из маленького пистолета матери.

– Я знаю, Китти. Не думай, что я ничего не вижу. Я же обещал тебе перед отъездом, что вернусь за тобой, – сказал Кулли. – Не проходило и дня, чтобы я не думал, как горюет мама, не думал о тебе или о том, вернусь ли когда-нибудь.

– Мне нужно знать, Кулли, должна ли я ехать во Францию?

– Нет! – едва ли не в полный голос выкрикнул Кулли.

Глаза Китти наполнились слезами.

– Тогда что? Я хочу выйти замуж!

– Вот что, – ответил Кулли и заключил ее в объятия.

Они должны были попытаться и повторить тот поцелуй. И очень скоро, после долгой разлуки, им захотелось большего. Много позже, уже в медвежьей пещере, Кулли перекатился на спину и сказал:

– Так-так, какой сюрприз. Ты что же, держала здесь стеганое одеяло на тот случай, если я вернусь?

Облегчение и радость, которые испытывала Китти, были столь велики, что сдерживаться она более не могла.

– Я принесла его сюда, когда узнала о твоем возвращении. Не знаю, почему я так поступила. Это было неподобающе с моей стороны, – сонно пробормотала Китти, уткнувшись ему в плечо и думая о том, как хорошо от него пахнет.

Кулли пошевелился, чтобы обнять ее, и прочертил пальцем линию по ее телу от подбородка до пупка.

– А ты уже совсем взрослая, – сказал он.

– Полагаю, что после этого я действительно стала взрослой. – Китти, вздохнув, села.

Он притянул ее обратно к себе на одеяло.

– Я рад, что вернулся.

– Больше никуда не уезжай, Кулли, – сказала она немного погодя, когда они уже одевались. – Прошу тебя. Иначе я не выдержу.

– Не уеду. Но мы должны придумать, что делать дальше, – отозвался Кулли.

Глава тридцать седьмая

Писатель портретов

Июнь 1774 года

Секондус Конвей был человеком невысокого роста, жилистым и крепким, но изрядно потрепанным жизнью. А вот руки его противоречили всему остальному облику. Им следовало быть мозолистыми и узловатыми, но они, напротив, оставались изящными и ухоженными, с тонкими и длинными пальцами. Словом, это были совсем не те руки, которые должны быть у побитого жизнью и невзгодами человека, каким и выглядел Секондус. Следует заметить, что о своих руках он заботился. Будучи бродячим художником, он вынужден был странствовать в любую погоду, а потому натирал их медвежьим салом, чтобы они оставались крепкими и гибкими, и обматывал лохмотьями, дабы уберечь от холода. Куда бы ни забрасывала его судьба – а призвание и заказы швыряли Секондуса с места на место, словно щепку на волнах, и он мог с равным успехом оказаться и в гостиной плантаторского дома, и в грубой таверне, и в углу убогой хижины, – он всегда находил местечко, где мог бы протянуть руки к огню, баюкая в них стаканчик с виски, если таковое имелось в наличии, либо же кружку с чаем из сассафраса или сумаха, если горячительное отсутствовало. Сложив у ног связку кистей и красок, он кланялся и представлялся «писателем портретов», принужденным странствовать по миру, как того требовало его призвание.

Затем он рассказывал всем, кто готов был слушать гостя, что обыкновенно его подряжали написать портрет хозяина или хозяйки. Но, по словам Секондуса, стоило им увидеть свой портрет, как его уже не отпускали до тех пор, пока он не запечатлевал на холсте последнего из членов семьи, начиная от престарелой нянечки и заканчивая только что родившимся младенцем. Если препятствием становилась цена – здесь Секондус делал небрежный взмах рукой, – что ж, он готов был предоставить скидку и нарисовать общий портрет всех присутствующих.

Но специализацией его, о чем он сам сообщал рано или поздно, его сильной стороной, так сказать, были дети. Дети живые и те маленькие ангелочки, что умерли, да упокоит Господь их невинные чистые души. Ему доводилось живописать портреты многих младенцев, лежавших в гробу с закрытыми глазами и восковыми личиками, дабы вновь оживить их на холсте. Но таланты его простирались куда дальше, потому что он мог нарисовать уже мертвого и похороненного ребенка с одних лишь слов его матери. И самое замечательное заключалось в том, что на портрете ее ребенок неизменно получался как живой. «Помни о смерти», – уважительно бормотал он, сочувственно глядя на маленького ангелочка во всей красоте вечной юности и невинности.

Секондус никогда не медлил с тем, чтобы упомянуть имена своих прежних покровителей, как никогда не спешил и заканчивать беседу. Он любил поговорить. Если ему представлялся удобный случай, он тут же принимался нудно перечислять своих достопочтенных покровителей и плантации, кои ему довелось посетить. Картеры, Ферфаксы, Кустисы, Бирды и Фитцхью занимали особое место среди его знатной клиентуры. Номини-Холл, Картерз-Гроув, Вестовер и Беркли – везде он чувствовал себя как дома. Он мог описать комнату, изысканную мебель, привычки членов семьи, их музыкальные вкусы и даже перечислить блюда, что подавались за ужином.

– Ваши виргинские леди и образованные джентльмены – воплощенное благородство и изысканность, – рассказывал Секондус. – Когда с моими трудами бывало покончено и перед ними появлялся законченный портрет, они замирали и в немом восхищении взирали на него, будучи слишком взволнованными, чтобы дать волю словам, если так можно выразиться. Нередко они смахивали слезы с глаз и умоляли меня задержаться у них подольше. Видите ли, они жаждали приобщиться к высокой культуре, выслушать мои рассказы о салонах Европы, где мастеров изящных искусств принимают как коронованных особ и обращаются с ними с почтением, коего они заслуживают. Они только вздыхали, когда я описывал им музеи в Италии и Франции, картины, фарфор и слоновую кость, бесценные шедевры, собранные со всего мира.

И разумеется, я не мог отказать своим добрым друзьям в такой малости – художник-портретист должен выказывать дружелюбие и уважение своим покровителям, – но при этом я неизменно настаивал на том, чтобы откланяться после окончания работы. «Я чрезвычайно благодарен вам за ваши добрые слова и любезное гостеприимство, оказанное моей скромной персоне. Но одно лишь искусство – мой подлинный господин и повелитель, – вежливо, но твердо говорил я и уважительно склонял голову, – и оно призывает меня в путь. И посему я должен откланяться». – И тогда глава семьи пожимал мне руку, выражая мужскую благодарность и вкладывая мне в ладонь вознаграждение, а хозяйка дома со слезами на глазах умоляла меня задержаться хотя бы еще на один вечер. Но тщетно. Всегда и неизменно тщетно. Я уходил не оглядываясь.

Но что именно вынудило столь успешного художника покинуть узкий круг привилегированных ценителей его таланта в Тайдуотере и переместиться в куда более грубое и примитивное общество долины Надежды, так и осталось загадкой. Разговоров на эту тему Секондус решительно избегал. Он намекал, правда, не называя имен, на некие обстоятельства, кои можно было счесть недоразумением, крайне несчастливым недоразумением, говоря откровенно. И связаны они были с одной молодой замужней леди с темными глазами, ревнивый супруг которой потребовал сатисфакции. Рассказ Секондуса об этом драматическом событии неизменно обрывался на стадии «чистки дуэльных пистолетов» и последующего поспешного бегства, состоявшегося прежде, чем оные пистолеты были пущены в ход, поскольку душа изящного художника восставала против насилия, а ее зов ощущался особенно настойчиво именно в эту тревожную минуту.

Зов души донесся издалека, из южной части колонии, где, как он слышал, в роскошном доме в сельской глуши проживала одна английская леди. Ее история была трагической; выслушав ее, Секондус смахнул скупую мужскую слезу. Младшая дочь этой самой леди, поистине ангелочек, была в юном возрасте похищена индейцами, и более о ней никто ничего не слышал. И хотя он не мог бы поклясться, положив руку на сердце, что за ним послали, Секондус тем не менее направился на плантацию «Лесная чаща».

Странствовал художник-портретист с некоторой претензией на роскошь, то есть на двух мулах. Сам он ехал верхом на одном, ведя в поводу другого, который был навьючен красками, кистями, свитками холстов и саквояжем с одеждой, что постороннему наблюдателю могло показаться на удивление недурной экипировкой бродячего художника. В глаза бросались золотое шитье, обилие бархата, камчатного и английского полотна, хотя при ближайшем рассмотрении оказывалось, что все это утонченное изящество заметно поистрепалось, было несвежим и порванным, да и по большей части дурно сидело на нем, как если бы было пошито для других, более крупных, мужчин.

Кроме того, в путешествиях его сопровождала большая бутыль со спиртным, которую он пополнял при первой же возможности теми горячительными напитками, что оказывались под рукой. В результате у него получалась мутная и дурно пахнущая смесь, поскольку за те десять лет, что бутыль пребывала у него в постоянном пользовании, художник так и не удосужился хотя бы сполоснуть ее. Стоило ему оказаться в мужской компании, где вежливость требовала поделиться с другими своим укрепляющим – хотя в этой части света особенные манеры были не в чести, – бутыль Секондуса обыкновенно удостаивалась редкой чести быть отвергнутой по причине невыносимого запаха, исходящего из нее. И только сам Секондус мог пить из нее безо всяких предубеждений.

– Чересчур щепетильного и разборчивого мужчину мучает жажда, – говаривал он перед тем, как задержать дыхание и сделать большой глоток.

И вот однажды июньская ночь застала Секондуса на борту плоскодонки с его мулами и бутылью, только что наполненной тем, что подвернулось под руку, прежде чем он поднялся на борт. Причем Секондус изрядно нервничал. Не умея плавать, он боялся воды и не доверял ей, а сама перспектива плавания внушала ему ужас. Ему казалось, будто плывут они чересчур быстро, поскольку раз или два с невероятной скоростью обогнали путников, перемещавшихся по суше.

– Белые поселенцы называют ее бизоньей тропой, а индейцы кличут Большой дорогой, – сообщил ему лодочник, кивая на берег. – Иногда на ней встречаются военные отряды, и тогда приходится выруливать на стремнину и как сумасшедшему орудовать шестом. У меня нет желания быть скальпированным.

Секондус в поисках утешения крепче прижал к себе бутыль и время от времени тайком прикладывался к ней, когда лодочник отворачивался. Наконец, когда они достигли фактории Карадоков, даже Секондус уже не знал, о чем еще можно поговорить, а содержимое бутыли изрядно уменьшилось.

Вплоть до самого торгового поста Секондус оставался единственным пассажиром. Но здесь он успел пополнить свои запасы освежающим валлийским виски, прежде чем в компании лодочника, его жены Кэти и нескольких обветренных охотников на бизонов, которые собирались подняться на борт лодки, провести ночь на полу фактории, ища укрытия от проливного дождя, барабанившего по крыше вплоть до самого рассвета.

На следующее утро лодочник и его супруга погрузили на борт кое-какие припасы, а Кэти вдобавок еще и озаботилась судьбой кожаного мешка с письмами, которые предназначались поселенцам на фактории «Ванн Стейшн», находившейся ниже по реке. Секондус узнал, что впереди их поджидает чрезвычайно опасное место, именуемое перекатом, миновать которое нужно так, чтобы не перевернуться и не пойти ко дну, и что неподалеку были замечены индейцы в боевой раскраске.

Он с тревогой наблюдал за тем, как лодочник убрал дощатые сходни с шаткого причала, а Кэти, зажав в зубах трубку, отвязала веревки, которые, будучи наполовину погруженными в воду, удерживали их на привязи. Когда же они отчалили от берега, Секондус крепче прижал к себе бутыль, прикидывая, как бы растянуть ее содержимое на все путешествие, которое, по словам лодочника, должно было занять примерно восемь дней с небольшим отклонением в ту или иную сторону. Обычно художник прикладывался к своему источнику живительной влаги лишь в темноте, чтобы никто не мог его видеть, но весь день из головы у него не шли поджидавшие их впереди опасности, и потому уже ближе к вечеру он отчаянно нуждался в глоточке общеукрепляющего.

И вдруг он заметил, что лодочник и охотники на бизонов выжидательно уставились на него.

– Дай сюда, – требовательно заявил самый здоровенный из них.

Секондусу ничего не оставалось, как протянуть ему бутыль. Впрочем, он был уверен, что вскоре она вернется к нему столь же полной, как и прежде. Но, к ужасу художника, ни охотники на бизонов, ни лодочник и не подумали отказаться. Лишившись некоторой части своего единственного источника утешения, Секондус обратился за успокоением к лодочнику, осведомившись, так ли в действительности опасны перекаты, как о том рассказывали валлийцы.

Лодочник выразительно закатил глаза, и даже на лицах охотников на бизонов отобразилось некоторое смятение.

– На этих отмелях погибли двое Карадоков с женами и детьми, за исключением одной-единственной девочки. Полагаю, вы слыхали, что эти перекаты – место, где дьявол ловит людские души, которые навечно остаются утопленниками. Да и вообще, смерть от утопления – страшная штука.

Охотники на бизонов согласно закивали. Самый здоровенный из них пробормотал:

– Я бы предпочел получить нож в брюхо, чем утонуть.

Секондус тоже неуверенно кивнул. Нельзя сказать, чтобы подобная перспектива ему представлялась радужной.

Лодочник направил свою посудину прямо на стремнину. Секондус отметил, что после вчерашнего ночного дождя течение реки стало быстрее.

– Считай, что тебе повезло, приятель, потому что я знаю, как одурачить дьявола, – заявил кормчий.

Кэти закатила глаза и удалилась под навес, служивший чем-то вроде капитанской каюты, чтобы без помех выкурить трубочку.

– Да-да, мы идем через перекат вон там, наискосок. Выглядит так, словно это легко, раз плюнуть, только держись течения, и оно понесет тебя, как порыв ветра – голубя, но именно там река наиболее опасна. Стоит чуть-чуть уйти под воду – и вот он, дьявол, тут как тут, ухватит твою душу прежде, чем она успеет вознестись на небеса. Те бедняги, что утонули здесь, навсегда останутся утопленниками. А дьявол отпускает чью-либо душу лишь в том случае, когда взамен получит новую. Он наигрывает на скрипке, веселый, как не знаю кто, и все выглядит так, будто те, кто утонул, улыбаются, смеются, танцуют и едят с золотых тарелок.

Если услышишь музыку скрипки, берегись. Мертвецы, которые пируют, пьют и танцуют под водой, будут тянуть к тебе руки. Называть тебя по имени. А стоит тебе перегнуться через борт, чтобы присмотреться, как холодные влажные руки утопленников схватят тебя и утянут под воду, не успеешь даже опомниться. Дыхание у тебя перехватит, грудь наполнится водой, и ты начнешь задыхаться, только медленно, словно пытаясь убежать. Но грехи гирями повиснут у тебя на ногах и потянут вниз, вниз, где в тебя вцепится клыками сам дьявол. И вот тогда тебя уже никто не спасет – ни в этом мире, ни в том, другом. Даже индейцы опасаются этого участка реки, а ведь напугать их может немногое.

Секондус содрогнулся. Как он рассказывал впоследствии, в тот момент у него возникло ощущение, будто холодная влажная рука утопленника схватила его за шею.

– А что могут сделать живые? – осведомился он, прижимая к себе бутыль.

– Все в руках капитана, – отозвался капитан и протянул руку.

Секондус почел за лучшее отдать ему бутыль. Капитан сделал большой глоток и передал ее охотникам на бизонов, которые тоже по очереди надолго приложились к ней, прежде чем вернуть сосуд Секондусу.

И тут они услыхали музыку.

– Этот звук – это ведь скрипка, верно? – дрогнувшим голосом вопросил Секондус.

Сейчас он уже горько жалел о том, что надумал отправиться в «Лесную чащу». Но его подряды в Вирджинии иссякли: писать портреты более было не с кого, да и, кроме того, владельцы плантаций и их жены наносили визиты друг другу. И едва у них появилась возможность сравнить собственные портреты с теми, что он написал для других, тут же начались нежелательные пересуды о том, что его творения похожи одно на другое как две капли воды, а некоторые даже обвинили Секондуса в том, что у него имеется некоторый запас заранее нарисованных голов. В общем, слухи ширились и ему пришлось сниматься с насиженных мест, чтобы отправиться на поиски новых клиентов.

– Пожалуй, надо попросить святых, чтобы они помогли держать руль, – предложил Секондус. – Или помолиться. – Сделав долгий глоток, он попытался вспомнить какую-нибудь молитву, прежде чем вновь вернуть бутыль лодочнику, который опять хорошенько приложился к ней и передал охотникам.

– Молитва не сильно поможет, так что не надейся, – отозвался лодочник и покрепче ухватился за руль, чтобы не упасть, направляя лодку прямо на камни на берегу. Один из охотников успел испуганно заорать, но в следующий миг лодочник всем телом налег на руль и нос посудины отвернул от неминуемой опасности. Но, казалось, музыка скрипки следует за ними и далее. Секондус слышал мелодию совершенно отчетливо и даже узнал ее.

– «Веселая пляска женушки квакера», – икнув, сообщил он. – Не думаете ли вы, что дьявол стал бы…

Один из охотников шумно почесал в затылке.

– А мне сдается, что это «Охота на белку».

– Да прям-таки! Он играет «Солдатскую отраду»! – взревел его спутник.

– От этой чертовой музыки у меня кружится голова! – проворчал лодочник. – Это все дьявольские штучки, мне слышится одна мелодия, а ему – другая. Ну-ка, давайте споем. Попробуем заглушить ее. Сатана ненавидит пение.

Бутыль Секондуса вновь пошла по кругу. Игра на скрипке стала зловеще громкой. Художник затянул единственную песню, которую смог вспомнить, – «Служанку в бювете». Остальные подхватили, хотя слов никто не знал.

– Самое главное – петь как можно громче, – проревел лодочник, – потому что если ты не слышишь дьявола, то он для тебя не опасен.

Они принялись горланить во всю мочь, время от времени прерываясь, чтобы, приложившись к бутыли, промочить глотку и прислушаться. Быть может, они все-таки перекричали самого дьявола?

Но тот оказался неутомимым скрипачом. Его музыка звучала повсюду, иногда громче, иногда тише, но избавиться от нее было невозможно. Они вновь запели, теперь уже охрипшими и сорванными голосами, прерываясь лишь на мгновение, когда кто-нибудь из охотников, увидев, как опасно они приблизились к берегу, ревел: «Правь, болван!»

Но навязчивая мелодия скрипки по-прежнему лезла в уши. Секондусу было уже все равно, что там наигрывает Сатана; ему оставалось лишь держаться за борт лодки и молиться. Будучи не в силах вспомнить от страха ни единой молитвы, но при этом прекрасно понимая, что сейчас для нее самое время, он напрягся, роясь в памяти. Подняв голову, Секондус увидел, что вечернее небо у них над головами пустилось в пляс. Звезды превратились в смазанные полосы. Ему смутно казалось, что они уже перестали петь, а теперь лишь отчаянно пытаются отогнать дьявола дикими криками. Ему хотелось спросить, а поможет ли это, но он не мог выдавить ни слова. Лодочник, покачиваясь из стороны в сторону, тоже орал во всю глотку. Впрочем, это не помогало, поскольку Секондус по-прежнему слышал музыку. Теперь это была джига. И дьявол танцевал под нее, приближаясь к ним на раздвоенных копытах.

– Матерь Божья… – Секондус попытался было поднести бутыль к губам, но рука, пальцы и рот, казалось, перестали повиноваться ему.

Словно издалека он вдруг увидел, как отдернулся полог на входе под навес и наружу вышла жена лодочника.

– Чего это вы так разорались? – И тут же закричала сама: – Берег, берег, идиот! Там же валуны! – Двигаясь с неожиданной для такой крупной женщины быстротой, она вырвала румпель у супруга, навалилась на него всем телом, и плот в самый последний момент отвернул от берега. Снизу донесся скрежет, когда он днищем зацепил что-то под водой.

– Дьявол внизу, под лодкой! Это его клыки! Помогите! Господи, помоги мне!

Жена лодочника выругалась и вновь налегла на шест. Лодка шарахнулась от валуна, и охотников на бизонов отбросило назад.

– Дьявол, – заскулили и захныкали повалившиеся на спину охотники. – Он идет к нам снизу… прогрызает себе путь наверх. – Лодочник рухнул на колени. – Видишь его, Кэти? – простонал он и ткнул куда-то пальцем. – Вон там, в темноте, все ближе и ближе, один большой красно-желтый глаз.

Секондус потерял дар речи, но зрение не изменило ему: в темноте и впрямь светился чей-то огромный красно-желтый глаз. Он вдруг почувствовал запах дыма.

Кэти закричала во весь голос, чтобы ее услышали. Женщиной она была крупной, и потому ее действительно услыхали все.

– Вы надрались, как сапожники!

– Кэти, это дьявол играет на скрипке. Нам конец!

Его жена завизжала во всю глотку:

– Никакой дьявол ни на чем не играет! Сборище одних пьяных придурков на реке слышит, как сборище других пьяных идиотов играет на берегу вокруг костра. Сдается мне, они пытаются сыграть «Рафти-Тафти», но все время сбиваются. Это не дьявол играет на скрипке. Будь так, он играл бы в тон! А вы все время плывете кругами, как будто мозгов у вас не больше, чем у морской щуки, а теперь еще лодка налетела на камень и в днище образовалась пробоина. Не знаю, что вы пили, но мне кажется, я нашла виновного.

Кэти подхватила бутыль и хорошенько встряхнула ее. Изнутри донеслось бульканье. Принюхавшись, она закашлялась:

– Фуууу! – И швырнула ее за борт.

Секондус смотрел, как его бутыль, описав дугу, взлетела в воздух, а потом раздался всплеск. Он испустил мучительный и отчаянный вой, оглушительный и дикий, исходящий из глубины души, застывшей в шаге от края бездонной и бесконечной бездны, который эхом пронесся над водой и достиг гуляк на берегу. Музыка прервалась как по команде. С берега послышались крики:

– Дьявол! Он встает из воды!

– Он идет за нами! – крикнул кто-то.

– Бежим!

– Нет тут никакого дьявола, придурки! – словно издалека донесся до него слабый возглас Кэти.

Секондус вдруг сообразил, что тонет, потому что голос ее звучал вдали, а в ушах у него уже стоял плеск смыкающейся над головой воды. Захлебываясь, он еще успел шепотом поклясться, что, если только нога его ступит на сушу, он больше никогда не станет путешествовать по воде. А потом все вокруг потемнело и на него обрушилась тишина.

Когда Секондус пришел в себя, ему было так плохо, что он сразу понял, что угодил прямиком в ад. Прошла целая неделя, прежде чем он сообразил, что лежит на тюфяке в комнате, сплошь заставленной бочками, мешками и рулонами ткани. Поначалу он решил было, что умирает, но милая женщина, представившаяся миссис Ванн, стала кормить его укрепляющим бульоном, молочными гренками и каким-то ужасным напитком, который она называла эфирным чаем. Она уверила его, что крепких напитков у них нет, а если бы и были, то она бы ни за что не дала их ему. Уже через две недели он ощутил, что худшее осталось позади, и начал понемногу приходить в себя, рассказывая Кейтлин байки о роскошных домах и портретах их обитателей, которые написал. Секондус счел, что у них состоялись весьма интересные беседы, хотя Кейтлин, передавая их содержание Гидеону, выразительно закатывала глаза.

– Но, во имя всего святого, что мы будем делать, Гидеон? Путешествовать по воде он отказывается наотрез, а отправить его в одиночку по тропе мы не можем. Он пропадет ни за грош. Не думаю, что у него достанет на это сил, – возразила она, когда Гидеон предложил отправить Секондуса восвояси, раз ему стало лучше.

Художник ухитрился подслушать эти разговоры – тот факт, что кладовая выходила на кухню, существенно облегчил ему задачу – и понял, что супруг миссис Ванн предпочел бы, чтобы он ушел. Гидеон сказал, что готов посадить Секондуса на следующий же плот, на котором найдется свободное место, и даже согласен заплатить за его проезд плотовщику. Двойную цену, если понадобится.

– Ох, Гидеон, – рассмеялась Кейтлин. – Ладно, я что-нибудь придумаю.

Секондус потихоньку вернулся обратно на свой тюфяк. У него возникло такое чувство, будто миссис Ванн его предала. Он не мог без страха думать об очередной поездке на лодке, что стало для него весьма побудительным мотивом найти местное применение своим талантам. У него по-прежнему оставались его ослики, краски, кисточки и даже несколько холстов. Посему он не станет откладывать в долгий ящик поиски «Лесной чащи», на которой жила та самая пресловутая английская леди. До сей поры ему не доводилось иметь дела с титулованными английскими дамами, и у него сложилось впечатление, что они, по крайней мере в собственном представлении, являются чуть ли не существами высшего порядка. Он надеялся, что хозяйка «Лесной чащи» не станет важничать настолько, что будет высокомерно взирать на того, кто служит искусству.

Кейтлин приободрила его, заявив, что если де Марешали решат прибегнуть к его услугам, то, скорее всего, позволят ему на время поселиться в пустующей хижине на своей территории. Подобная перспектива не могла не радовать, и вскоре Секондус уже внушил себе, что де Марешаль – на редкость благозвучная фамилия, сулящая ему роскошный теплый прием и щедрый заказ. «Мадам! – скажет он, отвешивая свой лучший поклон. – Я к вашим услугам!»

Первое – хорошее! – впечатление имело решающее значение, но во время своих странствий Секондус подметил, что от художников, подобных ему, ожидают, что они будут несколько выбиваться из общего ряда, отличаясь некоторой небрежной эклектикой, хотя он уже знал, что добиться чего-либо подобного в Вирджинии крайне нелегко, поскольку мужчины здесь и так предавались крайностям в одежде. Но, подобно неистощимому запасу его россказней, собственная внешность давно стала для Секондуса неотъемлемой частью профессии. Открыв свой саквояж, он принялся задумчиво обозревать имеющиеся в наличии наряды. Затем, выбрав наименее поношенные из них, он развесил их проветриваться на солнышке. Миссис Ванн любезно снабдила его ведром горячей воды и куском твердого желтого мыла, за что Секондус рассыпался перед нею в благодарностях. Вымывшись, он причесался, перочинным ножом вычистил грязь из-под ногтей и даже ухитрился побриться своей ржавой бритвой, впрочем, весьма небрежно. После этого Секондус откланялся, осыпав Кейтлин самыми цветистыми комплиментами, кои смог придумать, превознося до небес ее добродетели, гостеприимство и крепкий бульон, назвав ее «доброй самаритянкой» и расспросив о том, как добраться до «Лесной чащи». На прощание он пообещал, что после того, как обустроится на новом месте, вернется и в меру своих скромных способностей отплатит ей семейным портретом за ее доброту.

Навьючив своих осликов, он двинулся вверх через фруктовый сад, готовясь усладить свой взор видом особняка, который буквально просится на портреты. Но обнаружил он лишь еще одну бревенчатую постройку, которая, правда, была двухэтажной и превосходила хижину Ваннов размерами, с просевшей верандой позади, на которой мужчина средних лет чистил ружье.

– Ау, месье! Вы, должно быть, хозяин дома. – Секондус стянул с головы шляпу. – Надеюсь, вы и ваша семья пребываете в добром здравии?

– Какого дьявола! – воскликнул Анри, который никак не ожидал увидеть перед собой низкорослую фигуру в потертом вельвете, внезапно вынырнувшую из-за деревьев фруктового сада.

Начало вышло обескураживающим, но Секондус не дал сбить себя с толку. Идти ему было некуда, и он поочередно прибег к красноречию и лирическим отступлениям, пытаясь убедить Анри заказать у него семейный портрет.

– Значит, вы художник? – с сомнением осведомился Анри.

– Да.

– Сейчас приведу жену.

София на кухне замешивала тесто для хлеба.

– Софи, тот странный коротышка, которого вы́ходила Кейтлин, хочет написать семейный портрет.

– Как интересно, – обронила София и, вытирая руки о фартук, последовала за Анри к двери.

– Он очень настойчив.

Секондус поклонился.

– К вашим услугам, мадам.

– Сэр. – София, одним взглядом окинув вельветовый костюм, не могла не заметить выражения отчаянной надежды, написанного у него на лице. Даже ослики, казалось, смотрели на нее умоляюще. Вздохнув, она произнесла: – Разумеется, вы потребуете большую плату, сэр, и…

– Дорогая мадам, она вовсе не так высока, как вы полагаете, – быстро вставил Секондус.

– Сэр, каковы бы ни были ваши условия, они превосходят наши возможности, – решительно заявила София.

В сердце Секондуса поселилось отчаяние. Куда же он пойдет отсюда?

София вновь взглянула на осликов, и сердце ее дрогнуло.

– Впрочем, – неуверенно заговорила она, – если вы согласны работать за еду и жилье, у нас есть место, в котором вы могли бы поселиться.

– О да, готов! – кивнул Секондус. Он был не в том положении, чтобы отказываться даже от такого предложения.

София привела его к небольшой хижине, попутно объяснив, что она была построена для рабыни по имени Зейдия, которая уже умерла, и Секондус с опаской заглянул внутрь, ощутив чье-то незримое присутствие. Не станет ли призрак мертвой рабыни являться ему по ночам? Но потом он вспомнил о реке и своей клятве более никогда не покидать суши. Сделав над собой усилие, он переступил порог. Лучше уж мертвая рабыня, чем дьявол, дикие звери или индейцы, которые запросто могут снять с него скальп.

– Ах, дорогая мадам, какая прелесть! Истинно деревенский стиль!

Творческий человек по натуре крайне чувствителен к своему окружению, и Секондус ожидал более возвышенного жилища, зато теперь у него был заказ на портрет матери семейства с ее четырьмя детьми в обмен на стол и крышу над головой, а это было уже кое-что. Он решил, что станет писать его как можно медленнее, утешая себя тем, что, хотя леди вовсе не выглядела знатной дамой, фамилия де Марешаль явственно намекала на славное прошлое.

Он уже был готов к приватной беседе с матерью, дабы получить от нее описание пропавшего ребенка и встроить его в свою композицию. Но Анри поразил его до глубины души, заявив, что ничего подобного не будет. Он должен нарисовать монсеньора и мадам де Марешаль с их четырьмя детьми, и только, а о пропавшем ребенке даже не заикаться.

– Разумеется, – отозвался Секондус. Мысль о пропавшем ребенке не давала ему покоя, но… кто платит, тот и заказывает музыку.

На протяжении нескольких следующих недель Секондус заставил мать и четверых ее детей позировать ему в разных положениях, неспешно делая наброски. Старшая дочь оказалась очень красивой девушкой восемнадцати лет, которая буквально светилась изнутри, причиной чего была любовь, в чем художник не сомневался. Двое высоких сыновей тоже были привлекательными, живыми подростками, которые весело препирались со своей старшей сестрой и совершенно непринужденно вели себя с отцом и младшей сестренкой, меланхоличной особой пяти лет от роду по имени Магдалена. Теперь ему предстояло решить, где расположить пропавшую малышку. Это должно было стать его сюрпризом.

Он заявил, что никому не покажет портрет до тех пор, пока тот не будет готов, и постарался работать над ним как можно медленнее. Кроме того, Секондус обнаружил, что из всех членов семьи лишь маленькая Магдалена готова была поделиться с ним историей своей похищенной сестры и описать, как она выглядела, и потому он не мешал ей болтать.

Недели превратились в месяц, который сменился вторым, а потом и третьим. Его композиция обретала все новые черты. Тем временем Секондус обживался на новом месте. Мертвая рабыня не доставляла ему никаких неудобств, хотя иногда по ночам он слышал, как пожилая женщина жалуется на что-то у очага.

Семейный портрет к этому времени весьма заинтриговал Софию, Анри и детей. София даже призналась мужу, что ей не терпится взглянуть на него.

Близилось Рождество, и Секондус провозгласил, что представит свой шедевр именно в этот знаменательный день. После ужина, когда зажгли свечи, Секондус попросил семейство присесть. Они повиновались.

Он внес свой самый большой холст, повернув его к аудитории обратной стороной. Затем он попросил их зажмуриться и развернул его, после чего негромко велел открыть глаза.

Последовало молчание, за которым раздался дружный вздох. А потом Китти вдруг воскликнула:

– Нет!

Магдалена прижала ладошку ко рту, мальчики затаили дыхание, Анри выругался, а София издала слабый стон и лишилась чувств.

По большей части они вышли очень похожими на себя самих. Анри и София стояли посередине, мальчики расположились по правую руку от отца, а Магдалена и Китти – по левую. Но центральное место занимала девочка с волосами лунного света и зелеными глазами, державшая Магдалену за руку. В самом углу, едва заметная, виднелась курица. Странным образом лицо Софии выглядело так, словно оно было изуродовано следами сильной оспы. Но при ближайшем рассмотрении оспины оказались слезами, в каждой из которой отражалась девочка с лунными волосами.

– Скажи ему, пусть уберет свою картину с глаз долой, – зловещим шепотом обратилась к отцу Китти, растирая запястья матери. – А ведь маме стало намного лучше! А теперь из-за него она вернется к своему прежнему состоянию. Пусть он убирается прочь вместе со своим портретом!

– Куда?

– Куда угодно… хотя бы в одну из тех хижин, что ты построил на другом берегу. Только заставь его уйти с глаз долой вместе со своими ослами и красками. Немедленно! – Китти вела себя столь же властно, как София в молодые годы, и Анри повиновался беспрекословно.

Вместе с мальчиками он помог собраться растерянному Секондусу и, прихватив его пожитки, краски, кисти, осликов, саквояж и портрет, доставил художника вниз, на пристань. Гидеон согласился с утра пораньше перевезти Секондуса со всем его скарбом на другую сторону, смирившись с тем, что тот проведет еще одну ночь в его кладовой.

– Я увезу его на рассвете, – сообщил он Кейтлин, когда они легли спать.

И вот на следующее утро, едва проснувшись, Секондус вновь оказался в лодке, плывущей через реку, по-прежнему растерянный и ничего не понимающий. Он ведь нарисовал девочку с серебристыми волосами именно такой, какой она должна была выглядеть. В этом и заключался его дар – все говорили, что у него особый талант рисовать умерших детей, как живых, и он сам бы затруднился объяснить, как это у него получается. Наверное, женщине не понравились куры. «Должно быть, в этом все дело», – с горечью подумал он.

Глава тридцать восьмая

Последствия

Крещенский сочельник 1775 года

После Рождества София почувствовала упадок сил и духа, чего с ней не случалось вот уже несколько лет. Злосчастный портрет вновь разбередил ее душу, заставив вспомнить трагедию Шарлотты, и едва затянувшиеся сердечные раны вновь принялись кровоточить. София осунулась, замкнулась, Анри стал срывать зло даже на старшей дочери, а сама Китти вновь лишилась аппетита. Френсис и Джордж отправились на охоту, Магдалена прибиралась в хижине.

Запыхавшись после крутого подъема по тропинке, ведущей через сад, Кейтлин поспешила нанести визит Софии сразу же после того, как услышала о случившемся. Она сообщила подруге, что Секондус комфортно устроился в маленькой хижине на другом берегу. Правда, он до сих пор пребывает в прострации после вынужденного плавания на лодке и того приема, что устроили де Марешали написанному шедевру. Его мулы уже успели сбежать и забрели во двор к Розалии. Моргадесы жалеют Секондуса. Тамаш завел мулов художника в загон к своим животным и накормил их. Розалия отнесла Секондусу рагу с кукурузным хлебом и выслушала его повесть о грандиозном провале сюрприза с портретом.

В крещенский сочельник София, сделав над собой усилие, попыталась вернуть в семью мир и спокойствие. Она нашпиговала дикую индейку, подстреленную мальчиками, и зажарила ее со сладким картофелем. Затем она испекла кекс и приготовила яблочный мусс из сушеных яблок, хранившихся в кладовке. Сев за стол, они стали обсуждать слухи о бунтах, которые, подобно лесным пожарам, охватили все колонии. София полагала, что король пришлет войска, чтобы незамедлительно подавить их.

В конце концов после доброго ужина за столом воцарилась непринужденная атмосфера. Они подняли кружки с виски Мешака за здоровье короля. София, Китти и Магдалена свои порции разбавили водой.

Анри встал и заявил, что хочет сделать объявление. Семья застыла в ожидании, глядя на него.

– В марте мы с Китти едем в Новый Орлеан, откуда отплывем во Францию. Китти, можешь собирать вещи. – Анри улыбнулся. – Мальчики последуют за нами в следующем году…

Китти в ужасе уставилась на него:

– Нет! Папа, я не хочу никуда уезжать!

– Что ты имеешь в виду, Китти? Я много лет работал, чтобы осуществить эту мечту. Ты хочешь поехать, разумеется, хочешь! И ты, несомненно, поедешь со мной!

– Анри, – предостерегающе сказала София, вставая из-за стола, чтобы собрать тарелки. Давить на Китти было бесполезно, для этого она была слишком упряма. – Дай мне поговорить с Китти, и я уверена, что…

Китти тоже встала, чтобы помочь матери.

– Нет, папа, я никуда не поеду!

– Что? – Анри положительно отказывался верить своим ушам. – Говорю тебе, что ты поедешь, даже если мне придется тащить тебя за волосы пешком по бизоньей тропе. Ты. Поедешь. Во. Францию!

– Папа, я хочу остаться здесь. – Губы у девушки задрожали.

– Нет! Ты не можешь и дальше оставаться здесь. И ты не посмеешь перечить своим родителям! Ты сделаешь так, как тебе велено! Что это еще за новости? – разгневанным буйволом взревел Анри, обращаясь к своей любимице.

– Потому что… я выйду замуж за Кулли!

– Что? Кулли? Нет, никогда. Ты выйдешь замуж за француза, и твои дети тоже будут французами.

– Папа, у меня будет ребенок. Ребенок Кулли.

София с открытым ртом уставилась на дочь, потеряв от изумления дар речи. А потом раздался грохот оловянных тарелок, обрушившихся на пол, когда София во второй раз за две недели лишилась чувств.

Глава тридцать девятая

Внезапное нападение

1779 год

Вот уже четыре года София и Кейтлин со страхом и унынием вслушивались в доходившие до них известия о том, что в колониях становится все неспокойнее. Официальные лица империи подвергались символической казни через повешение, местные ассамблеи одна за другой принимали постановления против английского владычества, «Сыновья свободы» впали в неистовство, а губернатор Данмор сначала угрожал раздать оружие рабам, а потом бежал в метрополию вместе с женой и ребенком. Британия прислала войска. А потом началась война.

Откуда ни возьмись появилась какая-то непонятная Континентальная армия, и мужчины вставали в очередь, чтобы записаться в ее ряды и сражаться с британцами. София была поражена в самое сердце, узнав, что этой армией командует полковник Вашингтон, с которым она однажды танцевала в Вильямсбурге. Потом до них начали доходить слухи о кровопролитных схватках и о том, что племена, союзные англичанам, начали нападать на поселенцев, а позже они узнали и о жестоких боях между американскими и британскими силами. Джордж и Френсис готовы были податься в солдаты, но жарко спорили о том, на чьей стороне выступить: Континентальной армии или полка сторонников монархии, который, по слухам, формировался в Северной Каролине.

Вероломство подданных короля привело Софию в негодование и растерянность.

– Это немыслимо! – вновь и вновь восклицала она, обращаясь к Кейтлин и Розалии.

Через два года после начала войны с Англией Тоби и Джек отправились к Вашингтону, чтобы встать под его знамена после того, как прочли сообщение об очередном сражении в газете, случайно попавшей к ним в руки. Руфус вспомнил о лондонском судье, который много лет тому едва не повесил его с мальчиками, и горячо просил их убить нескольких англичан за него. Раздраженная и озлобленная София пыталась отговорить молодых людей, уверяя, что они горько пожалеют о своем поступке, когда их повесят за измену. Ей казалось, что весь мир летит в тартарары. Как они могли восстать против своего короля?

Кейтлин отправила Брина к своему отцу и дядьям. Карадоки постарели, одряхлели и нуждались в помощи. Брину пришлась по душе идея управлять их факторией, и Кейтлин надеялась, что это занятие увлечет сына настолько, что он и думать забудет о том, чтобы отправиться на войну. Криминальное прошлое Карадоков, когда они едва не погибли все до единого, не внушало Кейтлин особой любви к английским властям, но она соглашалась с Софией в том, что сторонники независимости – сброд и чернь, и поносила своих оппонентов, вымазывая их в дегте и обваливая в перьях.

Китти втайне радовалась тому, что Кулли не собирается воевать с кем бы то ни было. Он говорил, что ему все равно, пусть даже они перестреляют друг друга. Пастор Мерримен обвенчал Кулли и Китти, и мальчика, который родился через пять месяцев после свадьбы, они нарекли Генри, надеясь задобрить и умиротворить Анри. Жили они в старой хижине Саскии. Нотт переселился к Мешаку, заявив, что дети не дают ему спать по ночам. Кулли пристроил к дому еще две комнаты, а София сбоку посадила декоративный садик. Маленького Генри она просто обожала, и теперь они с Кейтлин все свободное время проводили за шитьем одеял и маленькой одежды для внуков. Рианнон, как упорно именовала Кейтлин старшую дочь, кажется, была вполне счастлива. Кейтлин так и не смогла примириться с ее замужеством, хотя и признавала, что Два Медведя был неизменно вежлив и любезен с тещей, а Рианнон явно нравился ее особый статус в племени, который она заслужила своим умением толковать сны, а иногда еще и разговаривать с животными. Кейтлин выразительно закатывала глаза, рассказывая об этом Софии.

– Ради всего святого, Софи, как можно разговаривать с животными? Не понимаю, как Рианнон может всерьез относиться к этому!

Но куда больше непокорной дочери Кейтлин беспокоили известия, которые принес однажды Два Медведя. Оказалось, что и англичане, и американцы заключали союзы с индейскими племенами, дабы те нападали на их врагов, поэтому гражданские гибли в кровавой мясорубке с обеих сторон. По всей стране вновь стали распространяться жуткие истории о сожженных усадьбах, скальпированных и изуродованных телах, уничтоженных урожаях, грабежах и изнасилованиях, вот только на сей раз эти зверства творили бледнолицые.

Тамаш начал опасаться за судьбу своих лошадей. Колонисты повадились реквизировать их вместе с провиантом, и он отыскал еще одну пещеру, в которой бил родник, и построил там корраль на тот случай, если ему вдруг понадобится спрятать животных. Все поселенцы постоянно держали оружие под рукой. Время от времени к ним тайком забредали дезертиры с обеих сторон. Женщины давали им съестные припасы, перевязывали раненых и с облегчением вздыхали, когда те отправлялись восвояси.

Брат Мерримен трудился на своих полях, читал Библию и устраивал хоровые пения гимнов в новой церкви. Кейтлин иногда навещала Мэтти, чтобы составить ей компанию, и временами ей удавалось убедить Малинду или Китти присоединиться к ней. Пейшенс не пропускала ни одной воскресной службы, держа на коленях своего маленького сына, которого назвала Завулоном. Имя ему она выбрала, наугад раскрыв Библию.

Гидеон рассказал Кейтлин о том, что Рианнон вновь беременна и ждет ребенка, но из-за постоянных перестрелок между враждующими индейскими племенами и воюющими англичанами и колонистами навещать ее сейчас было бы слишком опасно. Кейтлин не находила себе места от беспокойства.

Банкноты колониальных властей обесценились, и повсюду в ход пошли фальшивые деньги. Кейтлин отказывалась принимать наличные, предпочитая натуральный обмен. Выше по реке, на фактории Карадоков, Брин поступал аналогичным образом.

Магдалена, обожавшая лазать по деревьям и удить рыбу и не отказывавшаяся даже от того, чтобы донашивать за старшими братьями их штаны и шляпы, подросла и вытянулась. Однажды, глядя на сестру, по-мужски сидевшую на лошади, Китти, не удержавшись, изрекла:

– Послушай, Лена, если ты когда-нибудь избавишься от этих ужасных бриджей, я поверю в то, что ты будешь еще красивее меня!

Магдалена была поражена в самое сердце. Услышать нечто подобное от самой Китти?

А в августе Розалия предложила организовать небольшое торжество, чтобы хоть ненадолго забыть о войне, которая угрожающе нависала над ними со всех сторон. Близилось Ferragosto, Успение Пресвятой Богородицы на Сицилии. Они устроят пикник, а потом Тамаш сыграет на скрипке, чтобы все смогли потанцевать. Стефания пришла в полный восторг и принялась помогать матери готовить импровизированные сицилийские сладости и маленькие кексы с сушеными фруктами и медом. Кейтлин согласилась испечь свой излюбленный дрожжевой пирог и отправила Гидеона на охоту, чтобы тот подстрелил парочку странствующих голубей и оленя. Анри и Сет решили забить кабана и зажарить его на вертеле, а Венера испекла торт. Розалия приготовила пряный соус из помидоров, лука, дикого чеснока и топленого свиного сала, а потом сварила в кипящем сале маленькие кукурузные лепешки с сыром внутри, чтобы макать в него. Руфус принес перебродивший прошлогодний сидр, а Мешак – свое неизменное виски. Руфус и Сет договорились, что приведут с собой Нотта, которого приходилось теперь водить чуть ли не за руку, поскольку ему начали отказывать ноги и он почти потерял зрение. Сюзанна вместе с сестрами отправилась за виноградными лозами, полевыми цветами и первым мускатным виноградом, дабы украсить столы, которые Розалия накрывала на открытом воздухе. Она вплела в волосы цветки дикой розы, надеясь, что Френсис или Джорджи обратят на нее внимание и заметят, какая она красивая. Лучше бы, конечно, Френсис.

София заявила, что устала, и Китти предложила посидеть с матерью, но та отказалась, сказав, что подождет мальчиков, которые потом и отвезут ее на другой берег, пусть и немного позже. Она бы предпочла вообще не ходить туда, чтобы не столкнуться с Секондусом. Она уже встречалась с ним, когда навещала Розалию, которая жалела и поддерживала художника, но один вид потрепанного жизнью бедолаги в поношенном костюме и его злосчастное «Помни о смерти!» раздували в ней угли глубоко запрятанной скорби, причем всякий раз при встрече он принимался извиняться, отчего ей становилось еще хуже.

София вышла на крыльцо, глядя, как Китти с малышом садятся в лодку к Пейшенс и Завулону, и не уходила в дом до тех пор, пока не убедилась, что Кулли благополучно перевез их через реку.

В доме воцарилась странная и непривычная тишина, нарушаемая лишь редкими скрипами и стонами дерева. Смешно, но раньше она никогда не обращала внимания на то, какие они громкие. Френсис и Джорджи задерживались, но это не имело особого значения. Она отнюдь не спешила вновь увидеться с Секондусом, а посидеть немного в одиночестве и отдохнуть было так приятно.

Она взялась за свою корзинку для шитья. Снаружи донесся крик совы, хотя для них было еще слишком рано. Обычно совы появлялись здесь позже, к осени. Но нет, вот заухала еще одна сова.

Пожалуй, это означало, что зима будет исключительно суровой или еще что-нибудь в этом роде, если уж совы появились раньше времени. Чтобы не сидеть без дела, она принялась обметывать рубашку для маленького Генри, который быстро вырастал из прежних одежек. Как странно, подумала она, что маленький Генри – внук не только ее самой, но и Томаса. Как много всего произошло с тех пор, как она сбежала из дома Томаса вместе с рабами и Анри. Но все вышло совсем не так, как она планировала. Ей не удалось вырастить табак и разбогатеть. У нее не получилось вернуться в Англию. Каким-то образом она смирилась с потерей любимой дочери – горе все-таки не убило ее, хотя одно время она мечтала об этом. Она была потрясена до глубины души, узнав, что Китти ждет ребенка от Кулли, но, пожалуй, все обернулось только к лучшему. Китти была счастлива. И никуда не уехала.

«А я превратилась в пожилую женщину сорока трех лет, – с улыбкой подумала она. – И я перестала командовать всеми, как бывало раньше». Закрыв глаза, она уронила голову на руки и задремала, очнувшись только тогда, когда кто-то окликнул ее:

– Мама, мама!

– Френсис? Это ты? – Ах да, она ждет мальчиков, чтобы вместе с ними отправиться на праздник, вспомнила София. Но тут у дверей послышался какой-то скребущий звук. Она открыла ее, и через порог на пол рухнул Френсис со стрелой в боку. Еще одна торчала у него в спине.

– Мама, – попытался сказать он и умер. Позади него во дворе лежал Джордж, и она мельком увидела знакомое лицо…

София открыла было рот, чтобы закричать, но стрела опрокинула ее навзничь.

Стемнело, и было слышно, как на другом берегу Тамаш на скрипке наигрывает джигу. Анри уже решил, что София все-таки не нашла в себе сил для новой встречи с Секондусом. Сюзанна была разочарована тем, что Френсис и Джордж так и не пришли. Ужин был съеден, и теперь дети и взрослые дружно танцевали. Костер разгорелся очень ярко, и они не сразу заметили, что на склоне Лягушачьей горы тоже что-то горит.

А когда заметили, танцы моментально прекратились и все стали пристально всматриваться в ту сторону.

– «Лесная чаща»! – воскликнула Кейтлин. – Это же «Лесная чаща»! Гидеон, скорее! – Но Гидеон уже подбежал к своему каноэ, прыгнул в него и как сумасшедший заработал веслом.

– Анри, на нас напали! – закричал Кулли и бросился к своей лодке.

– Мама! – в отчаянии воскликнула Китти.

София открыла глаза. Она лежала в постели, и тело ее раздирала страшная боль. Она почувствовала запах паленых волос и тугую повязку на груди. Рядом с нею на кровати лежал Джордж, голова у него была вся в крови, а плечо перебинтовано. Китти, скорчившись, спала на стуле.

– Что случилось? – прошептала София.

Китти встрепенулась и коснулась ее руки.

– Мама, на вас напали индейцы. Ты ничего не помнишь? Боюсь, что Френсис мертв. Джордж получил стрелу в плечо. Она едва не угодила ему в сердце, но Венера и Кейтлин полагают, что с ним все будет в порядке. Тебя нашел Кулли. У тебя немножко обгорели волосы. Ты потеряла много крови, и сейчас тебе надо отдохнуть.

София подивилась тому, что голос Китти доносится словно бы издалека. Здесь же были Магдалена и Анри, и Софии показалось, что она видит мужа Рианнон, индейца по имени Два Медведя. Да, она видела его и попыталась сказать им об этом.

– Мама узнала мужа Рианнон… награда за его голову… Кейтлин умоляла нас не посылать за милицией… ее внуки… Софи? Софи! – Голоса стихли вдали. Перед нею возникла девочка с серебристыми волосами. София потянулась к ней, но та развернулась и двинулась прочь.

Прочь, все дальше и дальше. София попыталась догнать ее, но не смогла.

– Шарлотта! – окликнула она ее. – Шарлотта…

Глава сороковая

Вдова наемника

Октябрь 1783 года

Этим утром ударил первый по-настоящему крепкий мороз. Осеннее солнце еще не взошло, когда зевающая Магдалена, оставив кукурузные лепешки жариться на вчерашних углях, поплотнее запахнулась в шаль и отправилась в будку-кладовку над родником, чтобы принести оттуда кружок масла. По дороге она остановилась, чтобы положить веточку виргинской лещины на могилу матери, и погладила рукой каменное надгробие.

– Мама, – прошептала она.

София погибла четыре года тому, но Магдалена по-прежнему почти каждый день приходила к ней на могилу. Иногда она видела здесь цветы, которые оставляли Китти, или Анри, или Джорджи, или его жена Анни, дочь Кейтлин.

Вернувшись в хижину, она вдруг с испугом заметила, как что-то скользнуло из леса в сад. Вглядываясь в предрассветные сумерки, она поняла, что существо роется в упавших яблоках, которыми побрезговали осы. Скорее всего, то был дикий кабан; эти животные любят яблоки. Свежее мясо! Прижимая к груди концы шали и кружок масла, она повернулась, чтобы принести отцовский мушкет.

Но какое-то странное всхлипывание заставило ее остановиться. Магдалена вновь оглянулась. В траве рылась вовсе не дикая свинья, а человеческое существо, стоявшее на четвереньках и на мгновение замиравшее только для того, чтобы сунуть что-то в рот, словно в мире для него не существовало более ничего, кроме голода и гниющих фруктов. Тихонько ступая, Магдалена подобралась поближе и поняла, что это женщина в изодранном платье, в спутанных волосах которой, словно в гнезде, застряли веточки и сухие листья. Когда она резко вскинула голову, Магдалена увидела в ее глазах затаившийся страх. Одичавшая женщина замерла на месте с яблоком в руке и смотрела на Магдалену так, словно узрела перед собой существо из потустороннего мира.

Девушка опустила масло на землю. Сбросив с плеч шаль, она осторожно шагнула вперед.

– Здесь вы в безопасности, – пробормотала она. – Бедняжка! Все в порядке. – Она протянула женщине шаль, но та по-прежнему смотрела на нее безумным взглядом, шумно и тяжело дыша, а потом огляделась по сторонам, явно решая, в какую сторону броситься бежать. Магдалена застыла на месте, заботливая и осторожная, словно успокаивая насмерть перепуганное животное.

Негромким голосом она вновь стала уверять женщину, что здесь никто не причинит ей вреда. Та продолжала грызть яблоко, искоса поглядывая на Магдалену, которая мелкими шажками подходила к ней все ближе и ближе, пока не накинула несчастной на плечи шаль.

– Пойдемте со мной, согреетесь. Я угощу вас чем-нибудь, – сказала Магдалена, протягивая к ней руку. – Идемте же. – Она поманила женщину, которая наконец-то выпрямилась во весь рост и запахнула шаль на груди, по-прежнему не выпуская из рук яблоко, но уже явно успокоившись, хотя и оставалась настороже.

– Пойдемте со мной, – вновь заговорила Магдалена, показывая на хижину. В прохладном воздухе запахло дымом и беконом, а это означало, что папа уже встал. Он всегда разводил огонь в очаге по утрам и поджаривал шипящий и скворчащий бекон на сковородке с длинной ручкой. – Пойдемте со мной. Завтрак.

Она вновь сделала приглашающий жест, и женщина последовала за нею в нескольких шагах позади, напряженная и готовая в любой миг броситься наутек. Магдалена заманила ее в хижину, и женщина подпрыгнула от неожиданности, когда Анри воскликнул:

– Что здесь происходит?

Магдалена метнула на него предостерегающий взгляд и покачала головой. Она подвела странную женщину к своему стулу у очага, приглашающим жестом взбила подушечку и усадила ее. Женщина испуганно огляделась по сторонам, а потом со вздохом откинулась на спинку. Растерянно моргая, она уставилась на Анри, но ничего не сказала. Магдалена же поспешила к очагу, ловко перевернула бекон и отставила сковородку в сторону, чтобы ветчина не пригорела. Женщина медленно подняла руки, то ли не веря тому, что это происходит именно с нею, то ли желая согреться. Ладони у нее оказались крупными и загрубевшими. Она была высокой и изможденной, и на вид ей можно было дать от двадцати до сорока лет.

Индейские лепешки испеклись. Магдалена разложила их по трем тарелкам, сдобрила маслом и ложечкой меда из глиняного горшочка, добавила бекон и протянула самую большую тарелку женщине, которая набросилась на еду, словно оголодавший волк. Магдалена стала есть вместе с нею, за компанию, поглядывая на нее краем глаза. Запихивая пальцами в рот последние крошки, женщина невнятно пробормотала:

– Danken Sie Gott![31] – И повторила: – Danken!

– Меня зовут Магдалена, – сказала девушка, показывая на себя, и принялась собирать грязные тарелки. – Магдалена де Марешаль. – Она показала на отца и добавила: – Анри де Марешаль. – Затем посмотрела на женщину.

– Магдалена, – хриплым голосом повторила та. – Магдалена. – Она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла: – Розенауэр. Анна.

– Мой муж, Роберт, – доктор, но сейчас он отправился осмотреть больного старика, который живет на том берегу.

– Доктор?

Магдалена кивнула и залила кипятком чай из сассафраса. Анна Розенауэр крепко обхватила чашку обеими руками, и, хотя у огня было жарко, ее начала бить дрожь, словно она никак не могла согреться, а зубы ее застучали по кромке чашки. Сначала одна слезинка, а за нею и другая скользнули у нее по щекам и упали на грудь и колени.

Магдалена вынула из кармана носовой платок и протянула его женщине.

– Не знаю, откуда вы пришли, но вы можете остаться у нас.

– Sie konnen blei[32], – проворчал Анри.

Анна явно удивилась, услышав, что он заговорил по-немецки, но не меньше нее была поражена и Магдалена. Она никогда не знала, когда Анри заговорит и заговорит ли вообще. Он мог целыми днями хранить молчание, уйдя в себя. Магдалена попросила отца узнать у Анны, не из Моравии ли она родом. По ту сторону гор, в Восточной Каролине, жили выходцы из Моравии. Она даже показала туда рукой. Но Анна поняла, о чем она спрашивает. Смахнув рукой слезы со щек, она покачала головой.

– Nein. Hesse-Cassel[33].

Анри поднял голову от тарелки с кукурузными лепешками.

– Гессен-Кассель? Должно быть, она была замужем за одним из тех гессенцев, которых британцы наняли, чтобы они воевали на их стороне. Их жены и семьи следуют за армией повсюду. Они ухаживают за своими мужьями и даже, говорят, получают половину их денежного довольствия.

– Hesse-Cassel! – несколько раз подряд повторила Анна, кивая и тыча себя пальцем в грудь. – Frau. Kinder[34], – прошептала она, качая головой. – Kinder… mein Mann… gestor[35].

– Она была замужем. У нее есть дети. Точнее, были. Скорее всего, они умерли. Разве это жизнь для женщин и детей, если они вынуждены следовать за своими мужьями и их чертовой армией? – сказал Анри и с трудом выпрямился, чтобы отвести лошадей к Тоби, кузнецу, на перековку. Теперь, когда осенний холод пробирал до костей, его ревматизм обострился.

Тоби, узнав о том, что Магдалена обнаружила в своем саду женщину из Гессена, да еще жену наемника, сплюнул и прорычал, что отправил на тот свет множество гессенских собак. Их красные мундиры служили прекрасной мишенью. Не исключено, что среди убитых им солдат был и ее муж, и теперь она пришла отомстить. Тоби хрипло рассмеялся собственной шутке. Он ненавидел гессенских наемников еще сильнее, чем британцев или американских лоялистов. Гессенцы были даже не людьми, а бешеными дикими собаками; они добивали раненых, когда те молили о пощаде или глотке воды, мародерствовали, грабили, жгли и насиловали в обеих Каролинах, испытывая еще меньше угрызений совести, чем британцы.

А еще гессенцы были в Кингз-Маунтин. Там, где Тоби получил пулю в плечо и не устоял на ногах. Пока он лежал на земле, из тумана вышел гессенский наемник, остановился над ним и прострелил ему ногу из мушкета чуть выше колена. Он расхохотался, когда Тоби закричал от боли, а потом приладил к мушкету штык. От неминуемой смерти Тоби спас Джек. Он заметил, как брат рухнул на землю чуть выше него на склоне, как к нему подошел наемник. Когда он увидел, что тот выстрелил Тоби в ногу и уже замахнулся штыком, чтобы добить раненого, Джек прыгнул вперед, атакуя гессенца, и воткнул свой штык ему в живот, провернув его в ране. Немец рухнул на колени, а Джек подхватил Тоби, кричавшего от боли в раненой ноге, из которой ручьем хлестала кровь, и поволок его сквозь пороховой дым и мушкетный огонь в полевой госпиталь. Он влил Тоби в горло виски, которое дал ему армейский хирург, а потом прижимал брата к столу, пока доктор-виг ампутировал ему ногу окровавленной пилой.

Тоби должен был умереть от потери крови и шока, но Драмхеллеры оказались крепкими ребятами. Руфус, изрядно постарев и охромев, по-прежнему работал в поле и на кузне, а Джек еще в самом начале войны умудрился выжить после того, как заболел натуральной оспой, которая унесла больше жизней солдат, чем пало от рук врагов, прежде чем полковник Вашингтон распорядился провести в войсках вакцинацию.

И вот теперь Тоби ковылял на деревянном протезе, подковывая лошадей и перегоняя виски из кукурузы, которую выращивал его отец. Виски он торговал под навесом сарая, который соорудил рядом с кузницей, а заработанные деньги складывал в деревянную шкатулку, которую сам же и вырезал. Широкоплечий, с испещренным морщинами лицом, он не разговаривал почти ни с кем, кроме брата и отца, и, пока они трудились на полях Драмхеллеров, разбитых в дальнем конце долины, ухаживал за коровами, лошадьми и свиньями.

Потихоньку-полегоньку Руфус превратился во владельца большой фермы, раскинувшейся на периферии плантации Графтонов, покупая землю у Анри, который за наличные готов был продать ее кому угодно. Его земельные угодья стали таким обширными, что он вынужден был нанимать столько работников, сколько мог найти. По большей части это были ветераны войны, кочующие с места на место. Урожаи и скот, виски, грубые крытые повозки и килевые шлюпки, которые строил Джек из сосен, поваленных после расчистки земли под новые посадки кукурузы, приносили немалый доход, и Драмхеллеры процветали. Первоначальная бревенчатая хижина обзаводилась все новыми и новыми пристройками, приютив Джека, его пухленькую жену Малинду и их пятерых детей, и теперь дом был наполнен суматохой и хаосом, смехом и возней детворы. Из кухни доносились шипение и бульканье готовящейся на огне еды и вырывались клубы пара вываривающегося белья.

Тоби же предпочитал ночевать в своем запущенном сарае в обнимку со шкатулкой, в которой хранились деньги.

До войны Тоби питал слабость к Магдалене. Ему было чуть больше двадцати, когда его позвали стать крестным отцом во время поспешного крещения хиленькой крошечной новорожденной девочки, потому что боялись, что она умрет. Но она не умерла, и по мере того, как она взрослела, Тоби стал испытывать к ней собственнические чувства, особенно после того, как индейцы похитили ее сестру. Магдалена обожала Шарлотту и так сильно скучала по ней, что потеряла аппетит. Тоби научил ее ездить верхом, удить рыбу, пускать гальку блинчиком по воде, лазать по деревьям, успокаивать лошадь перед тем, как подковать ее, и доставать мед из улья так, чтобы избежать пчелиных укусов.

Перед тем как отправиться на войну с Британией, Тоби смастерил ей деревянную ложку для меда на память, длинная ручка которой была украшена резными цветами и пчелой на самом кончике. Через всю войну он пронес память о ней, запомнив ее такой, какой видел в последний раз – босоногим сорванцом девяти лет с каштановыми кудряшками, точную копию ее матери, если судить по портрету, написанному Секондусом Конвеем. Если только не обращать внимания на такие штуки, которые издалека можно было принять за оспины. После того как София погибла во время налета, Анри настоял на том, чтобы повесить портрет над очагом в «Лесной чаще». По словам Руфуса, девочка унаследовала доброе сердце своей матери.

Магдалена махала им вслед, пока Тоби и Джек не скрылись за горой. Но война изменила все. Он вернулся домой безногим, на костыле, с ожесточившимся сердцем и обнаружил, что Магдалена выросла и вышла замуж за Роберта Уолкера, армейского хирурга-ветерана, который пришел в эти края по дороге в Кентукки, встретил Магдалену, купил у Анри землю и остался.

И вот теперь она приютила грязную беженку из Гессена. Роберт уехал в Новый Орлеан, чтобы забрать оттуда какое-то медицинское оборудование, и Тоби был уверен, что, вернувшись, он тотчас же отправит эту гессенскую суку восвояси. Но ничего подобного не случилось. Роберт вылечил ее от глистов и даже составил какую-то мазь для ее язв. Осмотрев ее искривленную руку, он сообщил Магдалене, что она была сломана, но срослась неправильно, и теперь он ничего не может исправить.

Женщина не могла не заметить неприязни Тоби. Он плевал на нее, стоило ей появиться поблизости, пока однажды Магдалена не поймала его на горячем и не выбранила вслух, пригрозив, что перестанет разговаривать с ним, если он и дальше будет вести себя столь жестоко. После этого Тоби пришлось ограничиться лишь бессильным гневом да яростными взглядами.

Магдалена, хотя и не без внутренней борьбы, отдала женщине кое-что из одежды матери. Она отчаянно скучала по Софии. Ей казалось, будто сердце ее разорвалось дважды: в первый раз после похищения Шарлотты, а во второй – после гибели Софии. Но ведь и этой бедной женщине пришлось много выстрадать. Она кормила ее и негромко разговаривала с ней, потому что от любого неожиданного шума Анна вздрагивала и готова была бежать куда глаза глядят. Вот только что же с нею делать?

Она взяла ее с собой, когда отправилась навестить Китти с детьми. Китти удивилась, но проявила радушие и добросердечие. Малинда же просто протянула Анне обе руки. Кейтлин, теперь уже почти потерявшая зрение, сказала, что она поступила правильно. Пейшенс лишь искоса взглянула на нее, но она недовольно косилась на всех, кроме Завулона, который превратился в ужасно избалованного ребенка.

В минувшем году Розалия схоронила Тамаша и до сих пор горевала, чувствуя себя очень одинокой. Она пригласила Анну на кухню, где как раз давала Стефании урок итальянского, и приготовила чай. И тут ей в голову пришла одна идея. Секондус до сих пор жил в самой маленькой хижине усадьбы и приходил столоваться к Розалии каждый день, пока ему не отказали ноги, так что разделявшее их расстояние стало для него непреодолимым. Бедный Конвей прозябал в полном одиночестве и занимался только тем, что рисовал красками или делал карандашные наброски. В хижине у него царил ужасный бардак, и Розалии никак не удавалось привести в порядок ни его самого, ни его холсты и краски. Быть может, Анна согласится переселиться к Розалии и ухаживать за Секондусом? Собственно говоря, Секондус был еще не очень стар, но долгие годы неуемного пристрастия к спиртному не могли не сказаться на нем, и он нуждался в уходе и заботе. Она показала Анне маленькую спаленку в задней части своей хижины, в которой имелся собственный очаг, подвесная кровать и яркое стеганое одеяло, сшитое из старых танцевальных юбок Розалии. Анна упала на колени и стала целовать Розалии руки, прежде чем та успела остановить ее.

Тоби был рад тому, что гессенка перебралась на другой берег реки.

Спустя восемь месяцев Анна немножко поправилась и загнанное выражение почти исчезло с ее лица. Тот факт, что она ухаживает за настоящим художником, произвел на нее впечатление, и она все свободное время проводила в его хижине, прибираясь и занимаясь стряпней, всегда готовая восхититься любым творением Секондуса. Кроме того, она оказалась и хорошей слушательницей, ловко вставляя восклицательные междометия в редких паузах в его беспрестанной болтовне. Она недостаточно хорошо владела английским, чтобы понимать, не повторяется ли он в своих рассказах, но при этом, похоже, выглядела вполне довольной тем, что он разговаривает с нею. Секондус же начал относиться к Анне как к необычайно проницательной женщине.

Наступило лето, и поселенцы держались настороже. На бизоньей тропе то и дело появлялись индейцы, переселяющиеся с места на место или ведущие военные действия, но больше нападений на плантацию не было. Пока Магдалена занималась повседневными делами, сновала из амбара в дом или курятник и попутно ухаживала за огородом матери, она то и дело замечала легкие и стремительные движения и шорохи вокруг, поэтому сказала Роберту, что уверена в том, будто за нею кто-то наблюдает.

Она как раз была в саду, собирая на ужин персики, когда вдруг ощутила рядом чье-то присутствие. Подняв голову, она увидела в какой-то паре шагов от себя индианку в платье из оленьих шкур, которая стояла и смотрела на нее. Магдалена настолько испугалась, что выронила персики и закричала. А потом поспешно прижала ладонь ко рту.

У индианки были волосы лунного света и сине-зеленые глаза. Не отводя от Магдалены пристального взгляда, она вдруг спросила:

– Ты моя сестра Магдалена?

Магдалена во все глаза уставилась на нее.

– Этого не может быть, – прошептала она. – Шарлотта? Спустя столько лет? Ты жива? – От волнения у нее перехватило дыхание, и она с трудом выговаривала слова.

– Да, – ответила индианка. К спине у нее был привязан малыш, а за руку она держала ясноглазую девочку.

Магдалена подошла к ней вплотную и неуверенно протянула руку.

– Ох, Шарлотта! Вот мы и встретились! Никогда не думала, что… Мы все так скучали по тебе! Мы пытались выкупить тебя. Мама боялась, что ты умерла. Но если ты осталась жива, то почему не вернулась раньше? Почему не прислала весточку? Ах, если бы мама была жива! – Она расплакалась. – Шарлотта! – И она потянулась обнять незнакомку.

– Меня зовут Зимняя Луна.

– Ты вернулась! Со своими детьми! Позволь мне подготовить папу, иначе потрясение…

– Нет, не говори ему ничего.

– Что? Шарлотта, теперь ты дома, и…

– Нет, я не останусь. Мы идем на юг по бизоньей тропе. Я вышла замуж за воина, и теперь у меня есть дети. Я не могу оставить их. Меня воспитали индейцы, и я стала одной из них. И жить по-другому я теперь не могу. И не хочу. Но я надеялась повидаться с мамой, а еще мне всегда очень хотелось увидеть тебя, Магдалена. Я так скучала по тебе все эти годы.

– Ох, Шарлотта, если бы ты только знала, как мы горевали после того, как тебя похитили. И мама – сильнее всех. Она изменилась, Шарлотта. А потом погибла во время налета. И Френсис тоже.

– Да, – вздохнула Шарлотта, – знаю. Британцы полагали, что в этой части Вирджинии полно восставших американских колонистов, а американцы считали, будто здесь много британских лоялистов. И племена удалось уговорить напасть на них. Наши воины, и мой муж среди них, упорно сражались на стороне англичан.

– А Рианнон Ванн вышла замуж за чероки из племени своего отца, который сражался на стороне американцев, – с горечью вырвалось у Магдалены. – Два Медведя. Они были союзниками колонистов, и им приказали напасть на тори, к числу которых принадлежала и мама. Мама узнала его, а потом… умерла от полученных ран… Это было ужасно. Кейтлин Ванн, ближайшая подруга мамы, оборвала все связи со своей дочерью Рианнон и отказалась видеться с ней. Муж Кейтлин ездил к Рианнон, чтобы уговорить ее развестись с мужем и вернуться домой со своими детьми. А потом Гидеон исчез, и больше мы Рианнон не видели. Говорят, что Гидеон ушел в горы, там он сидит у костра и к нему приходят видения. А еще говорят, что он научился летать, как орел. Случилось очень много ужасных вещей, Шарлотта.

Шарлотта печально улыбнулась.

– Война будет длиться еще долго, и она принесет много горечи и кровной мести. Я не могу вернуться. Прощай, Магдалена.

– Нет, Шарлотта, прошу тебя, не уходи. Ты не можешь вот так взять и уйти…

Но Шарлотта уже беззвучно скрылась за деревьями. Магдалена протерла глаза. Неужели ей все это привиделось? Нет, она только что во второй раз потеряла сестру.

Надеясь развеселить супругу, Роберт предложил ей надеть шляпку и шаль и вместе навестить Розалию и Стефанию. Она непременно должна взглянуть на новый канатный паром, а он хочет опробовать его. Внизу, на пристани, ждала Анна, которая прикупила кое-какие съестные припасы у Кейтлин. Они уже собирались оттолкнуться от берега, когда от дверей их окликнула Кейтлин и сказала, что они должны взять еще одного пассажира, который заснул в уголке, ожидая, пока наберется достаточно желающих для переправы.

– Кто это? – поинтересовалась Магдалена.

Глядя куда-то вдаль невидящим взором, Кейтлин ответила ей со странной улыбкой:

– Сама увидишь.

Из хижины поспешно выскочил мужчина средних лет, на ходу надевая шляпу и поправляя сюртук. Магдалена и Роберт с любопытством уставились на незнакомца. Во время переправы он явно нервничал, и Роберт то и дело поглядывал на него. Будучи врачом, он знал, что война заставила многих повредиться рассудком, и счел, что мужчина ведет себя чрезвычайно странно.

– Хотела бы я знать, что ему нужно на том берегу, – прошептала Магдалена. – Там ведь живут только Секондус, Розалия и Стефания. Наверное, он хочет купить у папы землю или лошадь у Розалии.

Незнакомец последовал за Уолкерами и Анной к дому Розалии. Когда они подошли к ее воротам, Розалия как раз кормила кур и при их приближении подняла голову.

– Спасибо, Анна. Магдалена, дорогая, входи же. Стефания будет рада видеть тебя, а я только что испекла…

Розалия умолкла, оборвав себя на полуслове, и смертельно побледнела. Незнакомец отвесил ей легкий поклон. Губы у Розалии зашевелились, но с них не слетело ни звука.

– Этого не может быть, – прошептала она. – Прошу прощения, сэр… простите мне мою глупость, но вы очень похожи… на моего мужа, но вы не можете быть… Стефано. Тем не менее у вас его глаза… но этого не может быть. Или вы призрак, явившийся с того света? – вскричала вдруг она. – Неужели ты нашел меня или все это мне только снится? – Протянув руку, она погладила его по щеке. – Ох, Стефано, ты настоящий. Или это я умираю?

Розалия рассмеялась сквозь слезы, а мужчина, которого она назвала Стефано, крепко обнял ее и прижал к себе.

– Ш-ш, тише, инквизиции больше нет, ее изгнали с Сицилии. Меня освободили, и два года тому я приплыл в Новый Орлеан, а слуги в доме моего кузена сообщили мне, что ты отправилась на север, в Вирджинию. Я уже почти потерял надежду отыскать тебя. Но наконец-то нашел тебя, Розалия. Наконец-то.

Глава сорок первая

Евангелист

Июнь 1790 года

Мужчина с длинным лицом был уже не молод. В широкополой шляпе и дырявых башмаках, заношенном чуть ли не до дыр черном пальто, которое было порвано на спине, словно его, как котенка, кто-то взял за шкирку и вышвырнул вон, он вышел из лесу и постучался в первую же попавшуюся хижину. У полной негритянки, отворившей ему дверь, он поинтересовался, не согласится ли ее хозяин или хозяйка накормить его за любую работу. Венера возмущенно выпрямилась во весь рост и заявила, что она свободная женщина, что дом этот принадлежит ей и что она сама решает, кого кормить, а кого нет.

Мужчина извинился. Перемены, коснувшиеся общества в этой части света, нередко ставили его в тупик. Он устал, его мучила жажда, и если у нее нет для него работы, то нельзя ли попросить кружку воды?

Венера смягчилась и указала ему на ведро рядом с дверью и черпак. После смерти Сета у нее не доходили руки до всяких мелочей. И сейчас она перечислила их мужчине. Дранка отваливается с крыши, ведро прохудилось, сказала она. Было бы недурно прополоть огород и взрыхлить на нем землю мотыгой перед тем, как она начнет сажать овощи. Кожаные петли на двери вот-вот лопнут.

– Я хороший работник. И могу все исправить.

Она кивком пригласила его зайти внутрь.

– В таком случае у меня есть рагу.

Он снял шляпу, лишившись дара речи при слове «рагу».

Венера усадила его за стол. Мужчина провел по дереву рукой, оценивая мастерство исполнения и полировку пчелиным воском.

– Отличная работа, – сказал он.

– Мой муж, – Венера сделала ударение на последнем слове, – сделал его для меня после того, как мы поженились. Построил эту хижину, сработал всю мебель. – Она с гордостью обвела жестом свою кухню, показывая стулья, деревянные сундуки и шкаф для посуды, в котором хранила тарелки и чашки.

Помешивая варево в горшке, она стала ждать, что он скажет насчет рабов и женитьбы.

– Отличная работа, – повторил гость. – Крепкая, надежная и долговечная. Искусная в глазах Господа и подходящая для использования человеком.

Венера ненадолго задумалась над его словами. Разговаривал он странно, но ей понравился уважительный тон, коим гость говорил, оценивая изготовленные Сетом вещи, назвав их искусными и долговечными. И она наложила ему полную тарелку рагу.

Он уставился на щедрый ужин, который предложила ему Венера, а потом стал смотреть, как она накладывает рагу себе, правда, совсем немного.

– Прошу вас, не надо давать мне больше положенного. Я бы не хотел объедать вас.

– В горшке у меня есть еще, и при нужде я могла бы накормить всю долину, – похвасталась Венера. У нее действительно имелись собственные поля и коровы, куры и свиньи. А ветчину она делала лучшую в долине, подбирая наиболее подходящее сочетание веток ореха гикори и яблочного дерева для копчения. Масло, которое она сбивала, было куда слаще и вкуснее, чем у ее дочерей. Губы у нее задрожали, когда она выставила на стол кукурузные лепешки, масло и варенье из прошлогоднего боярышника. Мужчина закрыл глаза, сделал глубокий вдох, склонил голову и прочел молитву.

Венера произнесла:

– Аминь. Теперь можете есть.

Он кивнул и приступил к трапезе, но не набросился на еду, как голодный волк, чего от него ожидала Венера, потому что он был явно голоден, а ел медленно и с достоинством. Угрюмое выражение на его лице сменилось сначала сосредоточенностью, а потом и полным довольством. Он съел кукурузную лепешку с маслом, смакуя каждый кусочек. По поводу рагу он заметил, что оно восхитительное. Он ел понемногу и не спеша, но еда все равно исчезла с поразительной быстротой. Венера молча положила ему добавки.

– Я алчен, – прошептал он, – но благодарю вас. Я не ел… несколько дней.

– Возьмите еще одну, – предложила Венера, придвигая к нему блюдо с кукурузными лепешками. – Намажьте их маслом, пока они еще горячие.

На его лицо понемногу возвращался румянец. «Какие странные люди приплывают к нам по реке в последнее время», – подумала она.

– Как, кстати, вас зовут?

– Прошу прощения. Иддо Фокс. А вас?

– Венера Ганновер.

– Рад с вами познакомиться, миссис Ганновер. – Венере до сих пор нравилось слышать, как ее называют «миссис Ганновер».

– Откуда вы прибыли, мистер Фокс? – поинтересовалась она.

– Из Пенсильвании. Я диссентер.

– Ага. А мне вы показались белым.

– Нет, я квакер. – Он вздохнул и с унынием обозрел свой порванный рукав. – И из-за этого у меня возникли кое-какие недоразумения. Мы не приветствуем армии, войны и убийства, как и не считаем рабство благом. Мы с братьями для того и прибыли в Вирджинию, чтобы выступить против него. Увы, – передернул он плечами, – здешние плантаторы держатся за него обеими руками, и потому нас ждал неласковый прием. По всей колонии нас избивали и травили собаками. Но Господь по силе и крест налагает. – Он доел рагу. – Ваш супруг здесь?

– Нет, – ответила Венера. – Он умер. Еще до войны. Он тоже был свободным человеком. Работал в кузнице, вон там, на склоне горы. – Она показала на Лягушонка. – Там вокруг горна гнездятся гремучие змеи, не знаю почему, но они так и ползут туда из лесу. Индеец, который заправляет на фактории, говорил ему и Руфусу, человеку, которому принадлежит кузница, чтобы они не убивали гремучих змей, иначе те отомстят. Но Руфус никого не слушает и поступает так, как считает нужным. Он ненавидит змей и убивает их, как только заметит. Но они все равно лезут сюда, словно им тут медом намазано. Сета дважды кусали, он жевал какой-то корень, снадобье, что дал ему индеец. В третий раз он был один, разворошил целое гнездо, и его нашли только на следующее утро, уже мертвого. Его распухшее тело принесли домой. И мы похоронили его. – Венера заплакала. – Мы похоронили Сета как полагается, это были лучшие похороны на свете, но они еще никого не вернули к жизни. И что вы думаете? Больше у кузницы никто не видел ни единой змеи. – Она вытерла глаза, но слезы опять потекли у нее по щекам.

Вскоре после обеда Иддо Фокс принялся за работу, и Венера подумала, что он похож на Сета – такой же старательный и кропотливый. Результатами она осталась вполне довольна и заявила, что поработал он отлично.

Уже стемнело, когда Иддо Фокс взял свое пальто и нахлобучил на голову шляпу.

– Позвольте еще раз поблагодарить вас за вкусное угощение, миссис Ганновер.

– Уже темно! Куда же вы пойдете впотьмах?

– Я переночую в лесу. Мне уже неоднократно доводилось проделывать это.

– Только не сейчас. Вы ляжете спать вот здесь, перед очагом. У меня полно одеял.

– Миссис Ганновер!

– Перестаньте! Я уже бабушка, мне почти шестьдесят. Да и вы, судя по вашему виду, немногим младше. Таких грехов во мне больше не осталось. Кроме того, для вас найдется много других дел.

– Не думаю, что должен…

– Давайте сюда ваше пальто. Я его хотя бы заштопаю. А на завтрак у меня будет ветчина.

Вскоре в долине Иддо Фокса стали называть «мужчиной, работающим на Венеру». Ее дочери были шокированы тем, что она делит кров с белым человеком, но заставить ее передумать им не удалось.

– А может, мне одиноко. Вы все разбежались со своими мужьями и детьми, а я осталась одна.

Это ее заявление вызвало бурю протестов, дескать, она должна переселиться к одной из них, пока Сюзанна, Пэтси, Полли, Пен, Пирли и Пич не начали кричать друг на друга, споря о том, кто лучше всех будет ухаживать за мамой. Особенно преуспела в этом Пич. Желая оставить за собой последнее слово, она заявила, что будет навещать мать каждый день, дабы удостовериться, что ее не обманывают и не используют в своих интересах. Она выразительно погрозила пальцем Иддо Фоксу, а заодно и матери.

– Перестаньте немедленно! – Венера все еще могла перекричать своих детей. – Я не собираюсь никуда переезжать из собственного дома, теплого и уютного. Я останусь здесь, и мистер Фокс тоже. Он снимает у меня угол. Как в пансионате. А пансионат – респектабельное заведение, чтоб вы знали.

Им ничего не оставалось, как смириться.

Явился брат Мерримен, дабы осудить столь неподобающее сожительство, обнаружил, что мистер Фокс – квакер, и выразил твердую убежденность в том, что квакеры – никакие не христиане и что их необходимо изгнать из долины.

Брат Мерримен получил от Венеры резкий отпор и убрался восвояси.

Иддо Фокс остался на месте. Венера сочла очень удобным для себя наличие мужчины, за которым надо было ухаживать и которого требовалось кормить. К тому же Иддо был спокойным и уравновешенным, что вносило некоторое разнообразие в ее жизнь. Между ними установились легкие и непринужденные отношения, какие бывают у давно женатых супругов, сидящих в тепле у камина и обсуждающих всякую всячину. Помимо хлопот по хозяйству, Иддо ходил на факторию за товарами, если Венера нуждалась в них. Заодно он приносил оттуда и последние новости, рассказывая ей, что Кейтлин здорова и что ее сын Брин женится, что жена брата Мерримена, Мэтти, снова ждет ребенка, что брата Мерримена попросили обвенчать Секондуса и Анну.

– Как? – воскликнула Венера. – Этот старый болван, который рисует не пойми что, женится?

Иддо Фокс коротко рассмеялся, набивая трубочку.

– Ага, вы удивлены. Насколько я понимаю, идея принадлежит Розалии.

Но потом случилось и еще кое-что. Из леса, что раскинулся к югу, выехали четверо всадников на хороших лошадях под дорогими седлами в сопровождении целого каравана вьючных мулов. Одним из них оказался священник в церковном облачении. Они остановились у фактории, и другой мужчина принялся показывать своим спутникам то в одну, то в другую сторону, словно ориентируясь на местности. Затем процессия поднялась по склону Лягушачьей горы к «Лесной чаще», и оттуда вышел какой-то мулат, настороженно глядя на незнакомцев.

Первый из всадников снял с головы шляпу и спросил:

– Анри де Марешаль еще жив?

– Это отец моей жены, – отозвался Кулли. – Па! – крикнул он в приоткрытую дверь. – Здесь тебя спрашивают. – Из хижины, шаркая ногами, вышел старик.

– Анри? – обратился к нему незнакомец. – Ты меня не узнаешь?

Анри подслеповато уставился на чужаков. Они говорили по-французски. «С чего бы это», – подивился он про себя.

– Глаза у меня уже не такие зоркие, как прежде. Кто вы такой?

– Разве ты не узнаешь меня, дружище? Это же я, Тьерри. В тот день, когда родилась твоя дочь Китти, я уехал и пообещал вернуться. И вот теперь, после стольких лет, я сдержал свое обещание.

– Вот как? – осведомился Анри. – Ты уплыл во Францию?

– Я и впрямь вернулся во Францию, но ненадолго, а потом едва не погиб, сражаясь вместе с Лафайетом на вашей войне, и вдобавок меня чуть не прикончили, отправив на гильотину. Но Господь в милости своей не дал мне умереть, чтобы я мог сдержать слово. Помнишь ту голодную зиму, Анри? Дева Мария привела меня на кукурузное поле, брошенное индейцами, и мы были спасены.

– Тьерри? – Анри пытался припомнить, кто такой этот Тьерри. София должна знать. Надо спросить у нее.

– Я привез драгоценную раку с костью святого Евстафия, который однажды отправился на охоту и увидел оленя-самца с образом креста на рогах. Я тоже был на охоте, и со мной тоже случилось чудо. Поедем с нами, Анри, мой кузен найдет место, которое можно будет освятить и отслужить там мессу. Как давно ты слушал мессу в последний раз, а?

Незнакомец по-прежнему говорил по-французски. «Люди больше не говорят по-французски», – подумал Анри, но ему вдруг показалось, будто он перенесся в другое место, которое имело какое-то касательство к оленям и охотничьим домикам. Он повернулся к Кулли и спросил:

– Что им нужно?

Повсюду были люди и собаки, много людей. Ему показалось, что это София стоит на крыльце… Женщина и впрямь была похожа на Софию, но мулат называл ее Китти. Впрочем, кем бы она ни была, она что-то сказала чужакам, и те спешились. А к женщине присоединилась другая, которую она называла Анни. Кто такая эта Анни? Кто-то сказал, что сегодня для них найдется местечко переночевать, пусть они входят и располагаются как дома. А кто-то еще сказал, что Анри они возьмут с собой завтра. Demain[36].

– Demain, – пробормотал Анри и направился внутрь, к своему месту подле очага.

В комнате его обступили люди.

– Папа, тебе не следует уезжать далеко, – сказал мужчина, рядом с которым стояла женщина по имени Анни. Анри услышал, как кто-то взревел и сообщил, что он поедет куда угодно, если ему придет такая блажь, и подумал, уж не он ли это сам, но потом засомневался. А это не Джордж случайно стоит рядом с Анни?

Потом начался ужин, и все заговорили одновременно. Наконец наступило утро. Люди суетились и что-то обсуждали. Должно быть, собирались на охоту. Повсюду бегали собаки.

Женщина, которую он принял за Софию, вошла в дом с крыльца.

– Что это за разговоры о том, что папа едет с вами, Тьерри? Папа, у тебя закружится голова. Не надо тебе никуда ехать. Тебе нездоровится.

– Вздор, – раздраженно отозвался Анри. Он потребовал, чтобы ему оседлали лошадь, а когда Роберт отказался, впал в ярость и заявил, что сделает это сам.

– Давай я оседлаю ему жеребца, – пробормотал Роберт, обращаясь к Магдалене. – Так будет лучше всего.

Анри поднялся в седло, продемонстрировав остатки былой сноровки. Роберт, Китти, Джордж и женщина по имени Анни смотрели ему вслед.

Анри же был рад вырваться из хижины и отправиться на охоту. Теперь, сидя верхом на коне, он как будто помолодел. Его лошадь, казалось, буквально взлетела по склону Лягушачьей горы и спустилась с другой стороны. Он потерял счет времени. У него вдруг появилось ощущение, что все это ему только снится, но они впятером ехали дальше. На краю поля они спешились. Он знал почему, но не мог вспомнить. Внезапно он понял, что устал, а руки и ноги его налились свинцовой тяжестью. Кто-то помог ему и сказал: «Держись». А потом они опустились на колени, и он, должно быть, заснул. С усилием открыв глаза, он увидел, как священник ставит золотистую шкатулку в нишу над валуном. Священник что-то говорил, но Анри с трудом разбирал смысл слов. Голос святого отца то становился громче, то пропадал совсем. Время от времени до него долетали фразы на латыни.

Он огляделся по сторонам, ища Тьерри. Ему надо было так много сказать Тьерри и Франсуа. Они очень давно не виделись. Но он стоял на коленях, как и все они. Колени у него болели. Он закрыл глаза и пришел в себя только тогда, когда кто-то сунул ему просфору в рот. Он попытался открыть рот пошире, чтобы проглотить ее. Но она оказалась слишком большой. Все вокруг тонуло и теряло очертания, как в тумане. Он взглянул на позолоченную шкатулку, но она исчезла в безмолвной тишине, которая сомкнулась вокруг него, когда он упал и уткнулся лицом в землю.

Глава сорок вторая

Аделина Маури

Сентябрь 1833 года

Вывеска над миссией «Падающий ручей»:

«Превратить все племя в англичан – по языку, в цивилизованных людей – по манерам и в христиан – по религии».

…Дорогие мои мама, папа и сестренки!

Наконец-то мы добрались до миссии! Я уже разобрала свой сундук, выстирала дорожное платье, засунула дорожную шляпку на верхнюю полку и приготовила на завтра свежее хлопчатобумажное платье, чистый фартук и свою надежную каждодневную шляпку, чтобы наконец взвалить на себя добровольно взятую ношу и начать богоугодное дело причащения индейских ребятишек к благим вестям и пробуждения их языческих душ для милости Господа Бога всемогущего и Спасителя нашего Иисуса Христа. Вечер еще достаточно светел для того, чтобы можно было писать. Я постаралась получше подготовиться к своему первому дню учительского труда и теперь могу с чистой совестью описать вам наше путешествие и уверить в моем благополучном прибытии в новый дом. Надеюсь, кто-нибудь из тех странников, что держат путь на север, согласится взять мое письмо, дабы оно достигло вас ранее, чем если бы мне пришлось отправить его обычной почтой, в мешке, который отвозят два раза в год на плоту.

Вчера остальные миссионеры устроили нам елико возможно теплый прием. Они вознесли благодарственные молитвы в честь нашего благополучного прибытия, а сундуки с товарами, которые мы привезли с собой, вызвали у них неподдельную радость. Женщины приготовили прекрасный горячий ужин, угостив нас жареной олениной, овощами и пирогами. Мы воздали должное угощению, хотя мне и показалось, что местные дамы не умеют обращаться со сдобным тестом столь же искусно, как это делает мама.

Вы наверняка не удивитесь, узнав, что желудок миссис Уитакер отказался принимать оленину и пирог.

После ужина и молитв мы с миссис Уитакер с удовольствием освежились, искупавшись в ручье, протекающем позади миссии, хотя и принимали ванну в весьма скромном виде, в нижнем белье. Складки на моем облачении пришлись весьма не по нраву миссис Уитакер. Кажется, я еще не встречала большего недовольства, чем то, что было написано у нее на лице. Случись завтра Вознесение, она непременно бы сердито нахмурилась.

Но сначала я должна поведать вам о нашем путешествии, каковое временами представлялось мне куда более долгим и трудным вследствие того, что именно миссис Уитакер оказалась моей спутницей. Я начну с того душераздирающего момента два месяца тому, когда папа перед рассветом погрузил мой сундучок в крытую повозку преподобного Уитакера и я расцеловала вас всех на прощание. Когда он помогал мне забраться внутрь, я помолилась Господу, прося его дать мне силы, потому как мне пришлось крепко стиснуть в руках Библию, чтобы не подобрать юбки и не спрыгнуть на дорогу, а потом бегом вернуться домой. Колеса скорбно застонали, как только мы покатили вниз по подъездной аллее, и на мгновение я вообразила, будто меня везут на казнь, совсем как бедную королеву Франции Марию-Антуанетту, а не в дальние края, дабы совершить богоугодное дело, к каковому всегда следует приступать с радостным сердцем. Когда мы проезжали мимо полей и ворот Гендерсонов, я опустила голову. Мне не хотелось, чтобы миссис Уитакер заметила, что под дорожной шляпкой, которую так замечательно украсила сестричка Маргарет, по щекам моим катятся слезы. Миссис Уитакер никогда не упускает случая выразить свое недовольство, и она наверняка прочла бы мне резкую нотацию.

Я рассказываю вам о том, сколь тяжело было мне расставаться с вами, не для того, чтобы опечалить вас, а чтобы показать, что мне пришлось выдержать нелегкую битву с собой, дабы не роптать по поводу решения, кое я приняла исключительно по собственной, а не чьей-либо воле. В то утро я хоть и дала волю слезам под покровом предрассветной темноты, но твердо решила сохранять жизнерадостный вид на протяжении всех жарких и утомительных дней дороги, которая нам предстояла. Да и в перемене мест скрыта некая притягательность, способная улучшить даже самое скорбное расположение духа. Через несколько недель плоские поля Мэриленда сменились покатыми холмами Вирджинии, похожими на облысевшие головы каких-то великанов. Сколь велик мир! Вокруг нас сомкнулся густой лес, и вскоре мы достигли реки. Преподобный Уитакер заявил, что мы взойдем на борт плоскодонной лодки, на которой и проделаем почти весь оставшийся путь.

На месте высадки, кое оказалось грязным и топким, царила суета. Мы должны были плыть вместе с целой флотилией плоскодонок, плотов и каноэ, что, по идее, должно было обезопасить нас от нападения индейцев, и в каждом плавучем средстве сидели один или два человека с длинноствольными ружьями. Мы с Уитакерами и еще несколькими пассажирами сгрудились на грубом деревянном помосте, несколько приподнятом над илистым берегом и служившим своего рода причалом, хотя и довольно шатким, и принялись ждать. Почти полдня мы провели под лучами палящего солнца, пока плоты загружались многочисленными семействами, надеющимися застолбить за собой участки земли на юге, вместе с их скарбом, овцами, коровами, лошадьми и даже свиньями, курами, плугами и мешками зерна, мотыгами и прялками.

Рабы сложили штабелем черную патоку, виски и ружья, кои следовало доставить на торговый пост, который и был пунктом нашего назначения. От бочонков с виски исходил отвратительный запах, что, несомненно, случится и с мужчинами, кои станут пить его. Пока шла погрузка виски и ружей, нас развлекали – хотя это слово не совсем уместно в данном случае – громогласным пересказом многочисленных историй о пьяной пальбе, которой подобные поставки обыкновенно сопровождались. Миссис Уитакер все крепче поджимала губы, и впервые за все время я ощутила к ней нечто похожее на симпатию. То скверное и грубое место, куда мы направлялись, наверняка вызывало у нее беспокойство. Я и сама изрядно тревожилась, но решила положиться на Господа в том, что он благополучно проведет нас любой долиной теней. Или по воде. Глубокие воды заставляют меня нервничать.

Когда наша флотилия уже готовилась к отплытию, вдруг раздался крик: «Подождите!» К месту высадки подкатила крытая повозка, которая привезла целую делегацию серьезных бородатых джентльменов из совета миссии. Их женщины передали для нас целый ящик всяких полезных штуковин: Библий, гвоздей, больших кастрюль для школы, корзинок для шитья и отрезов крепкого набивного ситца на скромные новые платья для индейских девочек. Очень вовремя. Рабам с причала было приказано перенести ящик на борт. Серьезные джентльмены с удивлением обнаружили, что я очень молода, а один из них даже заметил, что никак не ожидал увидеть юную элегантную мисс в роли учительницы. Элегантную, мама! А каким тоном это было сказано, ты бы слышала! Или такой эффект произвело платье из грубой полушерстяной коричневой ткани, которое ты сшила для меня, крепкие рабочие сапожки и чистый носовой платок? Я едва успела прикусить язык, чтобы не заявить ему в ответ, что родители приучили меня и сестер к тому, что чистое и опрятное женское платье и внешний вид являются несомненным признаком внутренней чистоты духа и опрятности сердца.

В общем, я поскорее постаралась забыть о нем и его словах. Вода в реке была коричневой и грязной, и я стала всматриваться в ее глубины в надежде увидеть рыбу. Капитан заметил это, фыркнул и сообщил, что под поверхностью таятся опасные течения и что легкомысленные молодые леди, которые чересчур сильно свешиваются через борт, чтобы полюбоваться на свое отражение, частенько падают в воду, после чего их затягивает под лодку и они тонут. Но когда я отпрянула и сказала, что смотрю не на свое отражение, а пытаюсь разглядеть рыбу, он громко рассмеялся. Миссис Уитакер, по своему обыкновению, преисполнилась порицания, но было ли оно адресовано мне за то, что я перегнулась слишком сильно, или капитану за его громкий смех, или же реке за то, что она текла чересчур быстро, я бы затруднилась определить. Миссис Уитакер вообще относится ко мне неодобрительно, но особенное неудовольствие вызывают у нее мои рыжие волосы, уложить которые в аккуратную прическу весьма нелегко, поскольку непокорные локоны так и норовят выбиться из нее, как бы туго я ни стягивала их в узел на затылке. Кроме того, она с осуждением поглядывает на шляпку, которую Маргарет украсила перьями дикой утки, равно как и на флакон лавандовой воды, что ты дала мне с собой в дорогу, мама, действие коей я нахожу исключительно освежающим. Она с подозрением поглядывает на мой маленький томик сонетов Шекспира, который я достаю из кармана, пытаясь убить время, когда мы делаем остановку, чтобы дать отдых лошадям, и я полагаю, что она не одобрит мой запас чистых чулок, носовых платков и нижнего белья, кои ты уложила в мой саквояж.

Миссис Уитакер напоминает мне о том, что, поскольку мне исполнилось всего восемнадцать лет от роду, я едва ли могу рассчитывать на какой-либо авторитет у девушек-аборигенов. Преподобный Уитакер относится ко мне с большей добротой, но при этом он рассеян и чуточку не от мира сего. Поначалу я очень сожалела об отсутствии более подходящих и близких мне по духу попутчиков, но потом решила, что должна смириться и с тем и с другим.

Мы постарались разместиться со своими корзинами и узлами как можно удобнее под навесом, исполняющим роль каюты, но при этом наши сундуки и ящик из миссии пришлось всунуть едва ли не на головы нам. Впрочем, ящик мы используем для сидения.

После этого мы наконец оттолкнулись от берега и вскоре оказались на середине реки. Полдень был таким теплым и даже душным, а меня так сильно прижали к преподобному Уитакеру, что я решила подойти к поручням, дабы глотнуть свежего воздуха. Берег ускользал вдаль намного быстрее, чем я ожидала, и, поскольку солнце припекало и здесь, разбрызгивая по воде солнечные зайчики, я сняла шляпку, подставляя лицо прохладному ветерку. Волосы мои выбились из-под заколок, и я тряхнула головой, расправляя их, прежде чем собрать в пучок снова. Но тут я заметила, что капитан смотрит на меня таким взором, который привел меня в замешательство.

– Миссионеры, значит? Я знаю пару местечек помимо миссии, где с радостью приютят под своей крышей такую красотку, как вы. Мужчины почли бы за счастье хорошо заплатить за такие волосы, – сказал он.

Уитакеры расслышали его последние слова.

– Немедленно наденьте шляпку, – прошипела миссис Уитакер. Я повиновалась. Затем, повернувшись к своему супругу, миссис Уитакер потребовала: – Преподобный Уитакер, давайте помолимся об успехе нашего предприятия.

Подавив вздох, я послушно склонила голову, закрыла глаза и скрестила руки. Преподобный же Уитакер своим рокочущим басом принялся читать пространную молитву обо всем, что только могло прийти ему в голову. Я иногда спрашиваю себя, а не устает ли Господь слушать его и не явит ли ему Божественное откровение о необходимости быть кратким. И вот всю следующую неделю или около того мы с молитвами плыли вниз по реке, по счастью оставаясь на палубе из-за жары, и я поглядывала сквозь растопыренные пальцы на то, что делается на берегах или на других лодках.

Как вы легко можете себе представить, продвижение наше было шумным, поскольку животным не нравится изо дня в день оставаться на привязи на одном и том же месте, и потому над водой разносилось мычание, ржание, визг и кудахтанье. На солнце же запахи скотного двора становились вообще ошеломительными. Время от времени за борт падал кто-либо из детей, к вящей тревоге своих родителей, но уж никак не капитана. К счастью, они лишь едва успевали окунуться с головой, как их тут же вытаскивали из воды индейцы, плывшие в своих каноэ, но теперь капитан требует, чтобы малышей привязывали к поручням.

Стражники с ружьями громко и добродушно перекрикивались между собой на всех судах нашей флотилии по поводу перекатов и порогов, что поджидали нас впереди. Насколько я сумела понять, это был действительно опасный участок, пересекать который следует с большой осторожностью, поскольку там затонуло немало плотов, следствием чего стало возникновение суеверия о том, что там якобы таится Похититель Душ, играющий на скрипке. Говорят, что под водой обитают многочисленные утопленники, которые должны петь, танцевать и пировать, дабы искушать путников присоединиться к ним и, таким образом, заманивать их навстречу своей погибели. В этом случае их души достаются Похитителю.

Но коричневая река оставалась спокойной, погода – солнечной, а ночи – теплыми. Почти каждый день мужчины ловили на ужин рыбу. Но даже приготовленная, она все равно отдавала тиной. Я ела ее только потому, что была голодна.

По мере продвижения на юг и запад окружающая местность изменилась. Берега реки стали круче, их склоны поросли лесом, а на горизонте встали горы. Позади зарослей лавровых кустов и бука, как рассказывали мужчины, вдоль реки протянулась индейская дорога, или тропа войны, и иногда по ней рискуют передвигаться те, кто не может позволить себе заплатить за проезд по реке, или торговцы с большими караванами мулов. Теперь, когда наши стражники перекликаются друг с другом, в их голосах заучит тревога. Они все время остаются настороже, опасаясь нападения. Иногда, по их словам, индейцы ведут себя дружелюбно, а иногда – нет.

Мы видели, как приходят к реке на водопой бизоны, а несколько раз вся флотилия даже останавливалась, и охотничий отряд отправлялся на поиски свежего мяса – медвежатины, оленины или говядины, – чтобы пополнить наши запасы провианта. Мясо диких животных жесткое, но все равно вкуснее отдающей тиной рыбы.

Спустя почти три недели плавания по реке наши запасы кукурузной муки подошли к концу, и теперь всех нас мучит голод. Некоторые из дам намерены собирать ежевику, когда плоты пристанут к берегу на ночь. Я должна присоединиться к ним, поскольку миссис Уитакер не устает напоминать мне о том, что дьявол всегда находит занятие для праздных рук. Она имеет в виду то, что я пишу это письмо. Но мне нравится собирать ягоды, и потому я с удовольствием повинуюсь ей. Да и ежевику я очень люблю, которую, без сомнений, Господь ниспослал нам в качестве манны небесной в этой глуши.

Кажется, что уже за следующей излучиной мы увидим торговый пост, куда должны прибыть завтра рано утром. Капитан говорит, что мне лучше передать свое письмо с одной из лодок, которые идут в том направлении, откуда мы приплыли, и что именно таким образом письма в основном и странствуют по реке. К тому месту, где мы садились в лодки, регулярно наведываются джентльмены из миссии, чтобы узнать, нет ли для них писем, после чего они добросовестно пересылают их семьям своих миссионеров или учителей. Я молюсь о том, чтобы и мое послание в конце концов дошло до вас, и посылаю вам свои наилучшие пожелания. Прошу вас верить, что в сердце моем крепка вера и сильна любовь к Господу нашему.

С чем и остаюсь,

ваша любящая дочь и сестра

Аделина Маури

Миссия «Падающий ручей»

Земля чероки

16 марта 1835 года

Дорогие мои мама, папа и сестренки!

Надеюсь, что вы пребываете в добром здравии, как и я. Спустя полтора года у меня появилась возможность отправить вам длинное письмо! Совет миссии предостерегал нас, что нам предстоит страдать от разлуки со своими семьями ради того, чтобы исполнить богоугодное дело среди индейцев, и признаюсь вам, что ужасно скучаю по вам, хотя понимаю, что Господь, испытывая нас, никогда не оставит милостью своей в трудную минуту. В этом краю гор, рек, скал и лесов, диких и непроходимых, где природа каждый день упрямо угрожает поглотить расчищенный участок, на котором расположена миссия, мы сполна ощущаем всю свою ничтожность и бренность.

Что же до Уильяма Гендерсона… Он остановил свой выбор на кузине Мэри. Уверяю вас, что я постаралась забыть все дорогие моему сердцу воспоминания, что еще оставались в нем, пока не смогла с полной искренностью сказать, что желаю ему и кузине Мэри счастья в их союзе. Я с готовностью и без принуждения ступила на другой путь, что уготовил мне Господь. Сомневаюсь, что сейчас Уильям сможет узнать меня в строгой старой деве, которая отказалась от фривольных мыслей о лентах и вальсах. Надеюсь, что сестренка Кассия носила мое платье розового муслина к вящему своему удовольствию – с ее цветом лица и волос оно шло ей куда лучше, чем мне. Быть может, она уже обручена? Она не зарделась, пока вы читаете эти строки вслух? Ах, Касси, как бы мне хотелось увидеться с тобой! Но мне надо спешить. Посыльный, который любезно предложил доставить мои письма на север, пообещал, что подождет ответа, дабы привезти мне ваше послание по возвращении. Мое описание этого посыльного послужит ему представлением. Его зовут капитан Карадок Ванн. Ему около сорока, и он приходится внуком мисс Кейтлин, владелице фактории. К несчастью, мисс Кейтлин умерла в минувшем году, но все говорят, что ее вера в Господа Бога нашего была крепка и что сейчас она наверняка пребывает в царствии Божием.

Он служил в армии, но недавно вернулся домой, потому что мисс Кейтлин завещала факторию ему. Между индейцами чероки и белыми людьми часто заключаются перекрестные браки, и про деда капитана говорят, что он и сам появился на свет в результате такого вот союза, став одним из тех, кого называют полукровками, но на самом деле никто не может сказать в точности, течет ли в его жилах индейская кровь или нет. Но капитан крайне неохотно разговаривает на эту – как, впрочем, и любую другую – тему, так что мне он ничего и не сказал. Он всегда чисто выбрит, что делает его очень похожим на индейца, поскольку у мужчин племени чероки волосы на лице не растут. Черты лица у него резкие, волосы прямые и черные, а глаза серые. Одевается он так, как принято в этих местах, – в охотничью рубаху оленьей кожи и грубые шерстяные штаны, так что вполне может оказаться и тем и другим.

Капитан Ванн – внимательный и немногословный мужчина, чье присутствие не то что бы пугает, но, как вы сами убедитесь, когда встретите его, внушает уважение. И я рада, что вы познакомитесь с ним. Он сделал мне предложение с соблюдением всех приличий. В его манерах не было ничего назойливого или неприличного, чем часто грешат здешние неотесанные мужчины в отношении дам, особенно некий Завулон Драмхеллер, который тоже является потомком одного из первых поселенцев. Несмотря на свою угрюмую и неразговорчивую натуру, капитан Ванн – настоящий джентльмен, вежливый и предупредительный со всеми дамами. Иногда я со стыдом думаю о том, что он почувствовал, как я тоскую здесь о доме, став свидетелем того, как я стараюсь не роптать и не жаловаться. Но, уверяю вас, эта битва давно выиграна мною, вот почему я теперь пишу об этом столь легко и беззаботно.

Племянница капитана Ванна, очаровательная шестилетняя девчушка по имени Дора, дочь его кузена Джесси (так его зовут на английский манер, потому что его имя на языке чероки я даже не могу произнести!) – одна из моих учениц. Она очень умна и ласкова, быстро усваивает все мои уроки, заучивает молитвы наизусть и вообще остается моей любимицей. Именно благодаря ей капитан и предложил доставить мое письмо. В этом месяце он едет в Вашингтон и, когда Дора рассказала ему о том, что моя семья живет очень далеко отсюда, однажды заглянул в школу и сообщил, что ему будет нетрудно заехать к вам в Мэриленд, если у меня найдутся письма, кои он смог бы доставить по назначению. Я с благодарностью согласилась и немедленно села писать вот это послание. В Вашингтон капитана Ванна призывают какие-то дела, связанные с договором, заключенным между чероки и правительством относительно права на владение их землями. Индейцам редко принадлежат земли в виде отдельных участков или ферм; как правило, ими владеет все племя и они охотятся или выращивают урожай там, где делать это удобнее всего. Как мне представляется, это пример подлинно христианского духа в совместном пользовании, но сейчас здесь появилось много новых поселенцев, которые желают захватить огромные участки земли исключительно для себя. Поговаривают, что правительство хочет заплатить чероки за их землю и помочь им перебраться дальше на запад, за Миссисипи. Но если смотреть от миссии на долину, то она представляет собой лоскутное одеяло усадеб, принадлежащих индейцам, белым, полукровкам и всем прочим, поэтому вполне естественно, что индейцы не хотят никуда уходить отсюда. Крайне недостойно и эгоистично со стороны новых поселенцев говорить о том, чтобы силой заставить индейцев уйти, и я молюсь, чтобы Господь благословил все усилия и начинания капитана Ванна.

Но вот я уже исписала весь лист с обеих сторон. Предоставляю вам прочесть его и верить, что я, дорогие мои мама, папа и сестренки, всегда и неизменно остаюсь вашей любящей дочерью и сестрой.

Аделина Маури

Весна 1836 года

Миссия «Падающий ручей»

Дорогие мои мама, папа и сестренки!

Капитан Ванн вернулся после очередной поездки в Вашингтон и привез с собой ваше любезное согласие и благословение нашей помолвки. С тех пор как он сделал мне предложение, я не находила себе места от волнения и беспокойства, сознавая, что сердце мое безраздельно принадлежит ему, но при этом уверяя его в том, что не смогу ответить ему согласием без вашего на то позволения. И теперь меня настолько переполняет радость, что, сказав ему «да», я не могу ни думать, ни писать о чем-либо ином и заверяю вас вновь и вновь, что люблю его и должна усмирить свои мысли, дабы возблагодарить Господа, который привел меня в это место, где я встретила его. Я смеюсь и плачу одновременно, будучи не в силах решить, чему должна быть благодарна в первую очередь. Мы поженимся в конце лета, после окончания уборки урожая. Ох, мама и папа, Касси и Маргарет, была ли на свете женщина счастливее меня?

Ваша любящая дочь Аделина Маури

Глава сорок третья

Танцующий Кролик

Весна 1837 года

Высоко на отвесном склоне петляет тропа, которая, поднимаясь к гребню, незаметно разветвляется под выступающим валуном. По ней едва может пройти человек или зверь, а тот, кто не знает о ее существовании, вряд ли заметит ее. Тропинка круто идет на подъем между двух каменных стен и исчезает в кустах. А за кустами, в скале, зияет узкий зев пещеры. Индейцы чероки называют его Дышащей Скалой, потому что он похож на рот горы. Летом ветер дует из пещеры, а зимой она, наоборот, втягивает в себя воздух.

Внутри пещера разделяется на две части. Тишину нарушает лишь стук капель воды, падающей в каменный бассейн. Когда же в пещере разводят огонь, то отблески пламени играют на вкраплениях кварца в скале. Если посмотреть вверх, то станет видно, что на стенах остались пятна копоти от прежних, древних костров. Огонь также выхватывает из темноты острые обломки костей и плоские заостренные камни с узким желобком на одной стороне, черепки глиняных горшков и присыпанные землей испанские монеты.

Восьмилетняя девочка по имени Танцующий Кролик, ее прабабка, две молодые тетки, которые совсем недавно вышли замуж и скучали по своим мужьям, ее мать, младший брат и маленькая сестренка, едва научившаяся ходить, жили здесь уже три недели – с тех самых пор, как их сосед, белый мужчина по имени Драмхеллер, выпасавший скот на нижних склонах горы, пришел к ним и предложил деньги за их землю у реки. К тому времени отец и мать девочки, прабабка и тетки уже распахали черную почву, а кукуруза, бобы и тыквы, сажать которые помогала и Танцующий Кролик, выбросили крошечные зеленые побеги.

– Перестань, Джесси, – взмолился бледнолицый, когда отец в ответ повернулся к нему спиной. – Мы с тобой были соседями вот уже много лет, и никто не может сказать, будто я не пытался заплатить тебе за твою скотину. Ты же понимаешь, что тебе все равно придется бросить ее, как и все, что ты тут сделал, включая ограду и прочее, так что бери деньги, и они помогут тебе обустроиться на новом месте, на западе, где правительство отводит вам новые земли. Купишь себе новых коров и цыплят. Там вас ждет хорошая земля, и ты сможешь…

Не дослушав его, отец Танцующего Кролика вышел вон.

Уже не в первый раз Драмхеллер приходил к ним в хижину, приютившуюся в небольшом заливе у реки, и предлагал деньги, но неизменно получал решительный отказ. Танцующий Кролик однажды подслушала, как перешептывались ее родители после его очередного визита.

– Они хотят, чтобы мы отказались от своей земли… ушли на запад… где живет тьма и дует ветер смерти… Джон Росс отказался… но договор был подписан… Элиас Будинот… Мейджор Ридж… Стенд Вейти… согласились. Предатели… затаиться там и выиграть время… в конце концов, все образуется. Они не могут заставить нас силой…

– Говорят, что сюда пришлют солдат… новый форт у реки…

Прабабка Танцующего Кролика тоже слышала эти разговоры, но оставалась равнодушной, исполненная презрения к жадности и лжи бледнолицых. А Танцующий Кролик спрашивала себя, правду ли говорят в школе, что ее прабабушку Поющий Ветер, могущественную и уважаемую женщину, некогда звали Рианнон и что она сама жила среди бледнолицых. Старуха прокляла Вейти, Риджа и Будинота за то, что те обрекли чероки на переезд, даже не спросив их согласия. Танцующему Кролику она сказала, что этих троих надо взять живьем и пытать, долго и медленно, по старым законам, прежде чем сжечь заживо у позорного столба.

Отец Танцующего Кролика наотрез отказался переселяться.

– Это наша земля. Я умру здесь. Кроме того, я не хочу, чтобы ты отправлялась в путь, – сказал он ее матери, живот которой раздулся, словно полная луна.

Танцующий Кролик знала, что это означало скорое появление нового малыша в углу хижины, где дети спали, завернувшись в стеганые одеяла.

Танцующий Кролик видела, как ее мать гладила отца по щеке.

– Будь осторожен, – говорила она, и отец вновь ускользал на рассвете, чтобы растить урожай, ухаживать за цыплятами и лошадьми, делать насечки на ушах новорожденных телят. Возвращался он поздно, когда бледнолицые мужчины были уже пьяны или спали. В этом году погода выдалась на удивление хорошей. Он рассказывал, что бобы уже зацвели, что на плетях появились первые крошечные тыквы и что кукуруза уже пошла в рост и вымахала выше Танцующего Кролика.

Ее прабабке очень не нравилось их вынужденное уединение в столь горячую пору. Она ворчала, что ее внуку нечего делать на полях и что копкой, прополкой, кормежкой птицы и скота должны заниматься женщины, а не мужчины. Она сердито ворчала себе под нос, что мужчины, которые должны охотиться, пренебрегают этим, что у очага не будет мяса, которое прежде всегда вялилось там, и что долгими голодными зимними месяцами у них не будет ни капли медвежьего жира. Она отказывалась называть мужа внучки Джесси и обращалась к нему только по имени, данному ему индейцами чероки.

В пещере у них были одеяла, вода из родника в скалах, сушеная кукуруза и вяленое мясо. Иногда отец приносил свежее мясо или рыбу из реки. Спустя некоторое время две ее молодые тетки сбежали ночью к своим мужьям и больше не вернулись. Прабабка начала ворчать и жаловаться на их неподобающее поведение. Приходить к жене, по ее словам, всегда должен мужчина, причем в дом ее матери.

Прабабка Танцующего Кролика, воспользовавшись вынужденным бездельем, поведала девочке и ее младшему брату о том, как жили в прежние времена индейцы семи племен. Они обязательно должны узнать об этом, заявила она. Они должны накрепко запомнить эти знания и передать их своим детям и внукам. Прабабка заставила детей заучить наизусть и пересказать ей по памяти названия семи племен, потому что род важнее семьи. Сыновья и дочери принадлежат племени своей матери от рождения и до смерти. Танцующий Кролик, ее сестра и брат принадлежали к племени Волка, как и их мать, бабка и тетки. Отец был из племени Оленя, как и его мать, братья и сестры. Они не должны жениться или выходить замуж за члена своего племени – племени Волка; кстати, убивать этого зверя запрещалось всем, кроме членов одноименного племени. Она научила их старинному закону кровной мести, согласно которому племя обязано отомстить за смерть одного из своих членов вне зависимости от того, была ли она случайной или нет. Кровь жертвы взывает к родственникам убитого до тех пор, пока убийца или другой член его племени не будет покаран или пока вместо жертвы не будет предложена и принята для усыновления замена. До той поры, если вопрос этот не будет решен тем или иным способом, дух погибшего не сможет уйти в Края Сумерек.

– Помолчи, бабушка! – сказала мать Танцующего Кролика, лежавшая на груде шкур. – Наш народ уже много лет назад согласился отменить этот закон.

Но прабабка Танцующего Кролика в ответ лишь презрительно сплюнула в огонь. Танцующий Кролик чувствовала, что сердце старухи переполняют презрение и разочарование.

– Они не должны были соглашаться с этим, – негромко сказала она, обращаясь к Танцующему Кролику. – Совет отцов пошел на это только потому, что так они рассчитывали заручиться согласием бледнолицых на отказ от применения силы. Они полагали, что добьются своего. А вот совет бабушек ни за что бы не смирился с преимуществами, которые получили при этом бледнолицые.

И прабабка принялась рассказывать детям, которые внимали ей с широко раскрытыми глазами, о том, что девушки племени чероки всегда были самыми красивыми, женщины – самыми выносливыми и грациозными, бабушки – самыми мудрыми и прекрасными женщинами племени, мужчины – величайшими воинами на свете. Она вспоминала, как они уходили из племени перед битвой, чтобы очиститься духом и нанести боевую раскраску, как звучали их военные песни, победные кличи и погребальные напевы. Старая женщина поведала внукам о победах чероки над маскогами и чикасавами; о том, что воины чероки никогда не проявляли страха даже в момент смерти; о благоразумии и могуществе мудрого совета бабушек в принятии решения о том, отдавать ли пленных женщинам для пыток и убийства или же даровать им прощение и использовать в качестве рабов, а может, даже принять в племя. Она пела песни об Уктене, у которого было тело змеи, крылья птицы и рога оленя, который незаметно подкрадывался к тем, кто проявлял беззаботность, и парализовал их своим дыханием, дабы не дать им похитить волшебный камень, горящий в середине его лба. Тот, кто сумел бы похитить кристалл, обрел бы необычайное могущество.

Прабабка постоянно пересказывала одни и те же истории, так что в конце концов Танцующему Кролику надоело ее слушать. Она уже давно знала их все наизусть. Девочка отчаянно скучала по дому, по своим подругам в школе при миссии и по урокам, но больше всего – по учительнице, мисс Маури, рыжие кудри которой были собраны по утрам в тугой узел на затылке. Но уже к полудню локоны выбивались из прически, и мисс Маури безуспешно пыталась вновь заколоть их булавками. Занятия во второй половине дня то и дело прерывались стуком падающих булавок, и дети, затаив дыхание, ждали, когда же мисс Маури сдастся и распустит свои волосы, которые на свету моментально вспыхивали огнем. Ее огненная грива приводила учеников в восторг, и они хихикали и показывали на нее пальцами, а мисс Маури смеялась вместе с ними и пожимала плечами. А еще у нее были ярко-синие глаза, которые расширялись от удивления даже тогда, когда, казалось, ничего удивительного не происходило. Цвет глаз учительницы напомнил Танцующему Кролику о том, что и у ее прабабки были такие же глаза. Мисс Маури объяснила, что при крещении Танцующему Кролику дали имя Дора, и показала, как написать его буквами бледнолицых. Мисс Маури была поражена тем, с какой легкостью Дора усваивает учебный материал, и хвалила ее за красивый почерк, умение правильно считать, запоминать гимны и стихи из Библии.

В начале года мисс Маури сообщила своим ученикам, что совет миссии прислал ей Библию, которую она подарит тому, кто больше всех выучит стихов из нее. Танцующий Кролик решила, что именно она станет той, кого вызовут к доске при вручении награды в последний день занятий в школе. Она без конца представляла себе, как это будет выглядеть, когда ее родители, прабабушка и члены разных племен, отправивших своих детей в школу при миссии, станут с одобрением и восторгом хлопать в ладоши, глядя на Дору Бонни из племени Волка, которую вызовут к доске.

Все взрослые, за исключением прабабки Танцующего Кролика, говорили, что школа – нужное и хорошее дело и что дети должны быть внимательными и прилежно учиться, чтобы прославить свое племя и род. И потому Танцующий Кролик, соскучившаяся по урокам, стихам из Библии, которые так легко запоминались, и мисс Маури, приставала к матери с просьбой вернуться домой, чтобы она могла пойти в школу, но та отказывалась наотрез. А прабабка Танцующего Кролика, которая никогда не называла ее Дорой, недовольно заявила, что на земле племени ни в коем случае нельзя было открывать школу.

Отец, придя к ним в следующий раз, рассказал, что прибывшие солдаты собираются строить форт у реки. Он запретил детям приближаться к выходу из пещеры, где они могли по меньшей мере греться на солнышке и смотреть на лес. Теперь им предстояло все время проводить в ее глубине. Он добавил, что слышал, как снаружи затаился в засаде Уктена, голодный и ждущий своего часа.

Сначала Танцующий Кролик повиновалась и держалась подальше от входа на тот случай, если Уктена просунет голову внутрь, чтобы найти их. Но тот все никак не попадался ей на глаза, а Танцующему Кролику ужасно надоело сидеть в пещере и играть с ракушками странной формы, камешками, внутри которых застыли крошечные создания, или острыми осколками кремня, которые, по словам прабабки, были старинными наконечниками, убившими множество врагов. Пещера была темной, в ней воняло медведем, а вода, стекавшая по камням, отдавала железом. Они уже много недель провели в темноте и сырости.

Не хотела больше играть с нею и мать. Долгими днями она неподвижно лежала на одеяле у небольшого костерка, а сегодня начала задыхаться. Танцующий Кролик крутилась вокруг нее, пока прабабка не велела ей заняться каким-нибудь полезным делом и принести воды в высушенной тыкве. Сама же она достала из мешочка на поясе несколько кусочков коры ржавого вяза и размолола их в порошок. Затем она разбавила его водой и побрызгала ею мать Танцующего Кролика, что-то негромко напевая и смачивая смесью губы матери, чтобы ребенок быстрее появился на свет.

Пока прабабка обхаживала мать и что-то бормотала себе под нос, Танцующий Кролик недовольно хмурилась. Ей хотелось напиться воды из священного источника у подножия горы, где на солнце уже поспела и налилась соком земляника. Она так устала сидеть взаперти! Она подползла к входу и выглянула наружу, высматривая Уктену. Но того нигде не было видно; наверное, он уже ушел. Снаружи было тепло и солнечно и птицы веселыми трелями звали ее на прогулку. Белохвостая олениха с олененком щипали траву на склоне, нежась в лучах весеннего солнышка, и олененок весело помахивал хвостиком.

– Идем с нами! – позвал он ее и отпрыгнул на несколько футов.

Убедившись, что прабабка повернулась к ней спиной, Танцующий Кролик воспользовалась моментом и выскочила из мрачной пещеры на яркий солнечный свет. Олениха с олененком стремглав бросились наутек.

А внутри пещеры вдруг закричала мать Танцующего Кролика и, несмотря на протесты прабабки, с трудом поднялась со своего ложа. Вприпрыжку спускаясь по тропе, ведущей к источнику, Танцующий Кролик оглянулась, радуясь тому, что мать последовала за нею и что теперь они играют в догонялки, которые очень любили обе.

Девочка весело помчалась дальше, крикнув матери, чтобы та поспешила, и тогда они найдут землянику и соберут ее до того, как Уктена съест ее. Обычно мать бегала быстро, как ветер, но сегодня все вышло совсем по-другому. Она с трудом ковыляла по тропинке, и ее юбки из набивного ситца цеплялись за кусты, а сама она хваталась за их тонкие ветки, чтобы не упасть. Она кричала Танцующему Кролику, чтобы та немедленно возвращалась. Но девочке очень хотелось пить, до нее уже доносилось журчание ручья, и потому она притворилась, будто ничего не слышит.

Девочка присела на корточки подле ручья, готовясь зачерпнуть ладошкой воду, как вдруг услышала резкий окрик матери. Обернувшись, она увидела, что к ней приближаются бледнолицые на лошадях, за которыми ехала крытая повозка. Среди мужчин был мистер Драмхеллер; остальные были ей незнакомы. Вот один из них подстегнул свою кобылу и поехал вверх по склону, прямо к матери Танцующего Кролика. Он оказался у нее на пути, прежде чем она успела подбежать к дочери, а потом резко натянул поводья, чтобы остановить коня, и, склонившись с седла, с силой ударил ее по лицу. Танцующий Кролик увидела, как мать споткнулась, тяжело повалилась на землю и осталась лежать неподвижно. Девочка застыла на месте, глядя, как остальные спешились и подошли к тому месту, где лежала мама.

– Что ж… Мы нашли семью Джесси. Дома их не было, в школе тоже, поэтому я догадывался, что они где-то рядом. Наверняка они прятались в пещере наверху.

– Вон та малявка собралась напиться. Хватайте ее первой. Индейская детвора больно шустрая. – Высокий белый мужчина, ударивший ее мать, направился к ней, на ходу разматывая моток веревки, который держал в руках.

Схватив девочку за руку, он резко дернул ее, поставив на ноги. Она стала сопротивляться и изо всех сил впилась маленькими белыми зубками ему в ладонь. Он выругался и схватил ее за волосы, так что она вынуждена была разжать зубы, а потом ударил открытой ладонь по лицу с такой силой, что у нее зазвенело в ушах.

– Индейское отродье! – прорычал он, вновь занося руку для удара. – Мы только что преподали урок твоему папочке, а теперь пришла и твоя очередь. Надо было перебить ваше чертово племя еще несколько лет тому назад, когда у нас была такая возможность. Чем скорее мы от вас избавимся, тем лучше. – И он снова ударил ее.

Из носа Танцующего Кролика потекла кровь, а из глаз посыпались искры. Она впервые узнала, что такое насилие. Индейцы чероки никогда не били своих детей. Мужчина отпустил ее, чтобы размотать веревку, и девочка упала на землю. Что-то заставило ее лежать неподвижно.

– Мой народ – народ воинов, – едва слышно прошептала она на языке чероки слова прабабушки. Себе она сказала, что не чувствует никакой боли.

– Уймись, Сайлас, она же совсем еще ребенок. Оставь ее в покое вместе с ее матерью, пока мы не доберемся до остальных. Они никуда от нас не денутся. Старуха со своими детьми должна быть где-то поблизости.

– Да, не трогай ее, – согласился Драмхеллер. Именно он пытался дать денег ее отцу, а сейчас присел на корточки рядом с ее матерью, лежавшей в пыли. – Нэнси, – сказал он, – перестань притворяться. Ты же понимаешь, что вам придется уйти. Сегодня утром они взяли Джесси и обошлись с ним не очень ласково, но он сам виноват. Он набросился на них троих с мотыгой, и ему еще повезло, что они не пристрелили его на месте. После того как всех вас соберут вместе, ваш скарб привезут на повозках. Так что вы ничего не потеряете.

Он попытался поднять мать Танцующего Кролика на ноги, ухватив ее за руку, но она была очень тяжелой и, застонав, отказалась подниматься, как он ни старался.

– Мы хотели заплатить ему за труды, хотя, строго говоря, вовсе не обязаны были это делать, так что никто не может упрекнуть нас в том, что мы обошлись с вами дурно. Но вы уезжаете.

И тут мать Танцующего Кролика по-звериному завыла от боли и выгнула спину. Высокий бледнолицый отпрянул от нее.

– Я ничего ей не сделал, – сказал он. Остальные молча смотрели на происходящее. – Мы не должны были никого бить, просто согнать их в кучу. Но Нэнси вздумала рожать прямо тут. – Он выпрямился и отступил на шаг. Затем, сняв шляпу, стал вытирать лицо рукавом. Ему явно было не по себе, и он задыхался.

Мать Танцующего Кролика вновь закричала, собрав последние силы, и крик ее жутким эхом прокатился по окрестностям. Бледнолицые неуверенно переглянулись и пожали плечами. Танцующий Кролик подбежала к матери. Бледнолицые – такие невежды во всем. Она знала, что не боль заставляет мать кричать; это было предупреждение тем, кто по-прежнему прятался в пещере, не выходить из нее. И вдруг Танцующий Кролик ощутила под коленями влагу. Опустив глаза, она увидела, что красная жидкость медленно просачивается сквозь материнские юбки набивного ситца, пятная ее собственную одежку из оленьей кожи. Мать вновь закричала, и Танцующий Кролик ощутила, как материнская ладонь судорожно сжимает ее маленькую ладошку, чтобы придать ей мужества. А потом мать вдруг часто-часто задышала от боли, словно раненый олень, глаза ее расширились и закатились, и в ноздри девочке ударил запах горячей темной крови. У Танцующего Кролика закружилась голова, но она повернулась и с вызовом уставилась на бледнолицых. «Никогда не выказывай страха перед лицом врага».

– Мы должны погрузить их на плот, таков приказ. Если они не пойдут сами, мы свяжем их и поволочем.

– Ты же не можешь связать Нэнси прямо сейчас! Какой от этого прок? Насчет рожениц нам ничего не говорили…

Мать Танцующего Кролика громко застонала, вновь выгнула спину и закрыла глаза.

– Похоже, скоро нам придется тащить на двух меньше, – заметил Драмхеллер, не желая прикасаться к Нэнси. Обе его жены умерли во время родов, и он не имел ничего личного против Джесси и его семьи. Но они были полукровками, и теперь, после того как договор был подписан, закон гласил, что они должны уйти на запад вместе с остальными. Так что сегодня утром он с парнями всего лишь исполнял свой долг. Утверждал закон.

Мать Танцующего Кролика начала бить дрожь, и красное пятно на земле стало расширяться. Заметив его, Драмхеллер попятился. Рожать детей – женское дело, и, подобно большинству мужчин, женская кровь вызывала у него тошноту.

– Малявка никуда не денется. Давайте поищем остальных. Старуха справится с этой бедой. У нее наверняка найдутся травы и прочее, пусть рожает в повозке. С Нэнси все будет в порядке. Индианки – выносливые и крепкие создания. Повозка уже здесь. Пойдем искать остальных. Они должны быть где-то там. – Он махнул рукой вверх по склону.

Мужчины исчезли за деревьями. Коленям Танцующего Кролика стало горячо и мокро. Мать ее что-то шептала, и девочка склонилась над нею, чтобы лучше слышать. Дыхание у матери было судорожным и неровным. Она открыла глаза и взглянула прямо в окровавленное лицо дочери с распухшим носом.

– Не бойся, девочка моя. Слушай и делай, что я тебе скажу. Оставь меня и беги, спрячься, – выдохнула она. – Спрячься хорошенько, чтобы тебя не нашли. Мой дух еще не готов отправиться в Края Сумерек. Я останусь, чтобы указать тебе путь и защитить… – Она вновь застонала. – Танцующий Кролик, – прошептала мать, глаза которой были полны любви и смерти, – спрячься, пока они не уйдут, а потом разыщи своего кровного родственника Гидеона Волчью Лапу. Он отец твоей прабабушки. Много лет тому он ушел в горы и до сих пор живет там. Говорят, что он может летать, как птица. Скажи ему, – прошептала мать и крепко зажмурилась, чтобы справиться с болью, раздиравшей ее изнутри, – что тебя послала его дочь, Поющий Ветер, и я оставляю тебя с ним, чтобы вы стали хранителями нашей земли и отомстили за все то зло, которое причинили твоему народу. А теперь беги. – Выпустив ладошку Танцующего Кролика, она слабо взмахнула рукой, показывая на отвесный склон горы, на котором росли редкие всклокоченные кусты, за которые девочка могла уцепиться и обрести опору. Мать легонько подтолкнула дочку. – Беги, пока они не вернулись… беги, и мой дух найдет тебя.

Сверху донеслись крики:

– Мы нашли их!

Через несколько минут бледнолицые продрались сквозь заросли. Тот, кого звали Драмхеллером, тащил седовласую прабабку Танцующего Кролика, руки которой были связаны за спиной, а маленьких братика и сестричку, связанных по рукам и ногам, попросту грубо волокли по земле. Старая женщина плюнула в мужчину, тащившего ее за собой.

– Потише, бабуля, или я брошу Нэнси умирать, – пригрозил тот, разозлившись. – Ты ведь не хочешь, чтобы я это сделал, а?

Прабабушка Танцующего Кролика начала нараспев читать на языке чероки проклятие для бледнолицых и вновь плюнула. Она была невысокой, седенькой и согбенной, но могла брыкаться, и мужчина, волочивший за собой детей, упал.

– Будь ты проклята, старая ведьма. Называешь себя Поющим Ветром, а ведь ты всего лишь чокнутая Рианнон Ванн. Твой отец вон там? – И он дернул головой в сторону гор. – Говорят, что Гидеон до сих пор жив, но никто не может найти его. Отчего же он не придет тебе на помощь, а, Рианнон?

Прабабка Танцующего Кролика вновь пнула мужчину ногой, и он тяжело рухнул на землю.

Выругавшись, он поднялся на ноги и ударил прабабушку открытой ладонью по лицу. Та пошатнулась, но опять ответила ему ударом ноги. Тогда он кулаком опрокинул ее на землю, однако старуха вцепилась ему в ногу и заверещала, отбиваясь от мужчин, которые пытались связать ее веревкой.

И тут мать Танцующего Кролика яростно зашептала дочери:

– Она дает тебе возможность бежать, девочка моя! Отвлекает их. Беги! – И оттолкнула ее от себя.

На сей раз Танцующий Кролик повиновалась и растворилась в кустах быстро и беззвучно, словно крошечный зверек. Десять минут спустя она уже благополучно укрылась за деревом высоко над пещерой. Затаив дыхание, она выглянула из своего укрытия и посмотрела вниз.

Бледнолицые подогнали повозку и развернули ее. Она видела, как они погрузили в фургон грузное тело матери и зашвырнули следом прабабушку. Она слышала, как ее маленькие братик и сестричка, которые были еще слишком малы, чтобы сдержать слезы, громко плакали, когда их закинули внутрь и они с глухим стуком ударились о доски дна. Она заметила, как Драмхеллер, указав на склон горы, что-то произнес, а остальные мужчины отрицательно покачали головами и замахали руками в сторону реки.

– Если ты не покажешься сейчас же, тебя задерет рысь. Она разорвет тебя на куски и сожрет живьем! – прокричал один из них, глядя на гору, и его голос прокатился эхом: – Рысь… рысь… рысь… Куски… куски… сожрет… живьем… живьем.

Они немного подождали, рассчитывая на то, что она испугается и выйдет из укрытия. А потом возница щелкнул кнутом, фургон покатился вниз по узкой дороге и вскоре исчез за деревьями. Показавшись вновь у подножия горы, он повернул к речному причалу. До Танцующего Кролика долетело слабое эхо голоса ее прабабушки, которая принялась нараспев читать заклинание смерти, и девочка поняла, что она прощается с нею. Глядя в просвет между веток, Танцующий Кролик увидела, что причал внизу битком набит людьми. Она смотрела, как из-за деревьев выкатилась крытая повозка, увозившая ее семью. Когда она подъехала к пристани, с плота на берег сошли двое мужчин, чтобы перенести ее мать. Девочке показалось, будто одним из них был ее отец, но она могла и ошибиться. Он хромал. Слишком поздно Танцующий Кролик поняла, почему он заставил их укрыться в пещере, хотя и не могла взять в толк, отчего бледнолицые ведут себя так.

Вот еще несколько бледнолицых прикладами ружей согнали по сходням последних несчастных, и под прикрытием солдат, выстроившихся на берегу с винтовками наизготовку, плот медленно оттолкнулся от берега.

И вдруг сердце у Танцующего Кролика замерло в отчаянной надежде. Одинокая фигурка с огненными волосами в отчаянии металась по причалу, размахивая носовым платком и выкрикивая имена своих учеников. Ветер донес до девочки ее слабый голос:

– Полли, Даниэль, Дора… – Мисс Маури махала им вслед и кричала, пока, похоже, не смирилась с происходящим.

Мужчины с ружьями не обращали на нее никакого внимания. Наконец мисс Маури обессиленно опустилась на колени. Танцующий Кролик понимала, что это означает, – учительница стала молиться. Танцующий Кролик уже знала, что так мисс Маури разговаривает с Господом и что раньше она должна была тихонько присоединиться к ней и открыть свое сердце Иисусу, который любил детей. Мисс Маури говорила, что Господь и Иисус Христос всемогущи и что христиане должны безоговорочно верить в то, что они не оставят их в беде. Иисус Христос всегда слышит обращенные к нему молитвы, особенно детские.

Танцующий Кролик решила, что сейчас она тоже должна помолиться. Ее вместе с родными окрестили в ручье позади церкви миссии, и, хотя сейчас она спряталась высоко на горе и не могла преклонить колени, девочка склонила голову, крепко зажмурилась и прочитала молитву «Отче наш», которой научила их мисс Маури.

Но когда она подняла голову, то поняла, что ни Господь, ни Иисус Христос не услышали ее, потому что не развернули плот и не привели всех обратно на берег. Вместо этого посудина уплывала все дальше, подхваченная течением. Она снова и снова повторяла «Отче наш», так громко, как только могла, но плот неумолимо уплывал вниз по течению, уменьшаясь в размерах.

Воздух вокруг Танцующего Кролика пах горем и разлукой. Внизу, под нею, виднелись опустевшие хижины и сараи, обитателей которых уносила прочь река. А еще поля, где уже подросли и вытянулись бобы и тыквы, ведь погода выдалась на загляденье, а земля была такой плодородной. Отец всегда говорил, что индейцы чероки никогда не обрабатывают плохую землю. И вот теперь поля с их новым урожаем опустели!

Пришло время Иисусу Христу спуститься с небес на землю и развернуть плот, чтобы люди могли возвратиться в свои дома. Танцующий Кролик ожидала, что это случится с минуты на минуту, и потому не сводила глаз с плота, который уже исчез за изгибом реки. Она ждала целый день, чтобы не пропустить тот момент, когда он все-таки вернется, а потом смотрела, как солнце опускается в наступающую с запада тьму, – в ту сторону, где скрылся плот. После захода солнца в долине жалобно замычали коровы, которых забыли подоить, и она смотрела, как на небосклоне высыпали звезды, а внизу залаяли собаки в ожидании хозяев. Она слезла со своего насеста и сжалась в комочек у подножия дерева, а потом заснула, ожидая, что к ней явится дух ее матери.

Когда она проснулась на следующее утро, мир вокруг опустел. Мисс Маури солгала: Иисус Христос не имел власти над бледнолицыми. Мать так и не пришла. Танцующий Кролик решила, что, должно быть, это случилось потому, что она ослушалась материнской воли и не отправилась на поиски Гидеона Волчьей Лапы. Она подняла глаза на скалу, возвышавшуюся над нею. Та выглядела так, словно подняться на нее было решительно невозможно. Девочка долго разглядывала скудную растительность и трещины, пытаясь понять, сможет ли опереться на них. Голова у нее кружилась от голода, но она знала, что должна будет найти дорогу. Дух матери ожидал от нее повиновения.

В прежние времена, как рассказывала ей прабабушка, воины могли несколько дней обходиться без еды. Они не чувствовали мук голода так же, как не чувствовали боли. И Танцующий Кролик решила, что должна стать похожей на них. Пустота и сосущее ощущение в животе не имели никакого значения. Она должна подняться на скалу и узнать у Гидеона Волчьей Лапы, как люди обретали могущество прежде. И когда-нибудь, узнав достаточно, она сама станет уважаемой женщиной. Она выследит Уктену, украдет драгоценный камень с его лба и обратится орлом. А потом она начнет нападать на белых поселенцев, выклевывать им глаза, срывать когтями с земли их урожаи и плевать в их колодцы, чтобы отравить воду, и когда бледнолицые выпьют ее, то заболеют и умрут. Она будет убивать их детей и истребит проклятую расу, пока не останется ни одного бледнолицего, кто мог бы оплакать случившееся.

А потом она взлетит над землей и отправится в Края Сумерек, где найдет свой народ. Они увидят, как в вышине торжествующе кружит над ними орел, и закричат от радости. А когда они соберутся все вместе, она возглавит их и полетит впереди, показывая дорогу к тому месту, где живет солнце. Поведет их домой.

Вот такую клятву принесла она духу матери.

Вцепившись в корень, Танцующий Кролик начала долгий подъем на вершину.

От автора

Написать рукопись и сделать из нее книгу – разные вещи. Мне невероятно повезло в том, что я встретила удивительных людей, которые сумели превратить «Долину Надежды» в настоящую книгу, и я бесконечно благодарна им за поддержку, профессионализм и решимость сделать так, чтобы из моей рукописи получилось достойное произведение. Я была счастлива работать с ними, и если у этой книги будет успех, то он станет заслугой всех нас в равной мере.

Но первой я хотела бы поблагодарить Джейн Дистель, своего агента из литературного агентства «Дистель энд Годрич», за ее поддержку, терпение и дружбу. Джейн – из тех агентов, о которых мечтает любой автор. Ее непревзойденный профессионализм и безусловная поддержка авторов давно уже вошли в поговорку, но Джейн обладает еще и врожденным чутьем, помогая каждому автору раскрыться с наилучшей стороны. В моем случае это означало просто не мешать мне, даже когда мною же установленные сроки нарушались один за другим. Джейн сохраняла олимпийское спокойствие, неизменно приходила ко мне на помощь в нужную минуту и произносила благословенные слова, которые вселяют уверенность в любого автора: «Всему свое время, и спешить здесь ни к чему». Я чрезвычайно признательна и Мириам Годрич из агентства «Дистель энд Годрич» за умение составить и воплотить в жизнь любой контракт, а еще за первую редакторскую правку моей рукописи. Я очень ценю ее поддержку.

Работать же с издательством «Амазон паблишинг», как всегда, одно удовольствие, поскольку они неизменно стремятся представить своих авторов и их книги в лучшем свете. Особую благодарность я хочу выразить Таре Парсон, шеф-редактору «Амазон паблишинг», за ее бесконечное терпение, неиссякаемый энтузиазм и поддержку, которые с первой же нашей встречи убедили меня в том, что моя книга попала в хорошие руки. Хочу поблагодарить ее за лестную оценку моего труда и вклад в редактирование моей рукописи. Наконец, я не могу не упомянуть впечатляющую способность Тары изящно и быстро решить любой вопрос во время конференции, проводимой с помощью многоканальной телефонной связи.

Выражаю искреннюю признательность Джуди Ворсо, старшему редактору издательства «Амазон паблишинг», за ее поддержку, участие и профессионализм, благодаря которому издательский процесс протекает гладко и безо всяких усилий, по крайней мере с точки зрения автора. Мне было очень легко и приятно работать с нею.

И наконец, я бы хотела сказать «спасибо» замечательной авторской команде издательства «Амазон» и особенно Габриэлле ван дер Хейвель, у которой моментально находился ответ на любой мой вопрос.

Мне выпала невероятная удача поработать и с художественным редактором Шарлоттой Гершер. Она способна блестяще и безупречно разобраться в любой, даже самой объемной рукописи и обладает редким даром проникать в самую суть намерений автора. Ее уверенная рука преображает любое творение, а на ее суждение я полагаюсь целиком и полностью.

Я очень ценю тот нелегкий труд, что выпал на долю редактора текста Лауры Петреллы. Стыдно признаться, но редакторская правка является порой жизненно необходимой, особенно если означенный автор застрял где-то на перепутье между британским и американским английским. Лаура проделала безупречную работу с очень объемной рукописью.

Выражаю благодарность и Шасти О’Лири-Судант, которая умеет искать и находить самые характерные образы для любой эпохи, а также подобрать наилучшее воплощение для обложки книги.

И в заключение не могу не сказать о том, что собственная семья не устает изумлять меня своей безусловной и щедрой поддержкой любых моих авторских начинаний. Особенно когда речь заходит о моем супруге, Роджере Лоу, который мирится с моей абстрактной сосредоточенностью на других эпохах, воображаемых людях и временных рамках, не говоря уже об очень поздних ужинах, и который готов с любовью, добродушием и умением справиться с любым кризисом так, как мне и не снилось. Он не находит ничего необычного в замечаниях типа «У меня ум за разум заходит, а голова разрывается на части» и понимает, что в идеале мне требуется для работы уединенное, тихое местечко, которое Вирджиния Вулф называла «своей комнатой», а он именует «строгой изоляцией».

Учитывая, что большую часть своего времени я провожу в этой самой строгой изоляции – в мире, созданном моим воображением, – мне всегда радостно вновь вернуться туда, где живут настоящей, реальной жизнью Роджер, Касс, Мишель, Нильс, Джонни и наши обожаемые внуки – Бо, Поппи и Джейк, причем весьма деятельным образом. Они мои самые верные сторонники и самые невзыскательные критики. Все, что я пишу, я пишу ради них.

Хелен Брайан

Об авторе

Хелен Брайан родилась в Вирджинии, но выросла в Теннесси. Закончив Барнард-колледж, она перебралась в Англию, где изучала юриспруденцию и даже проработала десять лет судебным адвокатом, прежде чем целиком посвятить себя литературному творчеству.

Брайан является членом «Внутреннего темпла», и ее перу принадлежат четыре предыдущие книги: роман о Второй мировой войне «War Brides», исторический роман «The Sisterhood», биографическая новелла «Martha Washington: First Lady of Liberty», удостоенная почетной премии Национального общества дам колониальной Америки, и юридический справочник «Planning Applications and Appeals». Роман «Долина Надежды» является первым в задуманной ею трилогии, основанной на прочитанных в детстве историях о ее предках, осевших в Вирджинии и Мэриленде до того, как Теннесси стал штатом.

Хелен Брайан вместе с семьей живет в Лондоне.

Примечания

1

Король, будучи немцем по рождению, путает звуки «б» и «п». (Здесь и далее прим. перевод., если не указано иное.)

2

Вдовий дом – отдельный дом (иногда находящийся на территории поместья), куда удаляется вдова после смерти своего супруга, его владельца, в случае женитьбы старшего сына.

3

Народное ополчение, дружина, территориальное формирование для охраны порядка.

4

Масса – здесь: искаженное «master», т. е. хозяин.

5

Гранни – прозвище миссис Бурвелл, «старушка, бабушка».

6

Да (ит.).

7

Дорогая синьора (ит.).

8

Черт возьми! Черт подери! (фр.)

9

Мартышка; уродина (фр.).

10

Свинья (фр.).

11

Здесь, тут (фр.).

12

Пикник, отдых на лоне природы (фр.).

13

Тсалаги – самоназвание языка индейцев чероки.

14

Кабан; дикая свинья (фр.).

15

Манор, усадьба (фр.).

16

Кабанье логово (фр.).

17

Река Кабанье Логово; ривьера Кабанье Логово (фр.).

18

Беременная (фр.).

19

Кабан, дикая свинья (фр.).

20

Сассафрас – род листопадных деревьев и кустарников семейства лавровых.

21

Воцерковление – особый обряд в богослужебной практике исторических церквей, совершаемый в 40-й день после рождения младенца.

22

Естественно; конечно; разумеется (фр.).

23

Привет, дорогая. Я твой папа (фр.).

24

Моя маленькая красавица! (фр.)

25

До свидания, друг мой (фр.).

26

Здесь: Да мне плевать! (фр.)

27

RS – Rattlesnake Springs (англ.) – родники гремучих змей.

28

Подкладное судно (фр.).

29

Разговорная трубочка (англ. courting stick) – шестифутовая полая трубочка с приемным и разговорным устройствами, посредством которой влюбленные обменивались милыми глупостями в большой компании.

30

Милая, симпатичная, приятная (ит.).

31

Возблагодарите Бога! (нем.)

32

Здесь: Можете оставаться (нем.).

33

Нет. Гессен-Кассель (нем.).

34

Жена. Ребенок (нем.).

35

Ребенок… мой муж… плот (нем.).

36

Завтра, завтрашний день (фр.).

Content

Хелен Брайан
Долина надежды

Долина надежды

Пролог

Глава первая Сент-Джеймсский дворец

Глава вторая Графтоны

Глава третья Сорванец в юбке

Глава четвертая Достопочтенная София Графтон

Глава пятая

Глава шестая В Сассексе сгущаются тучи

Глава седьмая Долг

Глава восьмая Семья Драмхеллер

Глава девятая Виргинская колония

Глава десятая Именинный бал

Глава одиннадцатая После бала

Глава двенадцатая Неожиданная встреча

Глава тринадцатая Рассказ Софии

Глава четырнадцатая Избавители

Глава пятнадцатая В неизведанной глуши

Глава шестнадцатая Малинда

Глава семнадцатая Гидеон Волчья Лапа Ванн влюбляется

Глава восемнадцатая Еще одно предложение руки и сердца

Глава девятнадцатая Свадьба на реке

Глава двадцатая После свадьбы

Глава двадцать первая Домой, в «Лесную чащу»

Глава двадцать вторая Голодная зима

Глава двадцать третья Роды

Глава двадцать четвертая Мешак

Глава двадцать пятая Домашние хлопоты

Глава двадцать шестая Пикник с ежевикой

Глава двадцать седьмая Новости издалека

Глава двадцать восьмая Буря надвигается

Глава двадцать девятая Магдалена

Глава тридцатая Свадьба в долине

Глава тридцать первая Горе и траур

Глава тридцать вторая Тоска

Глава тридцать третья Для поднятия настроения

Глава тридцать четвертая Новая подруга

Глава тридцать пятая Богиня многих корон

Глава тридцать шестая Кулли

Глава тридцать седьмая Писатель портретов

Глава тридцать восьмая Последствия

Глава тридцать девятая Внезапное нападение

Глава сороковая Вдова наемника

Глава сорок первая Евангелист

Глава сорок вторая Аделина Маури

Глава сорок третья Танцующий Кролик

От автора

Об авторе

Примечания