Александр Шакилов

ЛИШНИЕ ДНИ

— Говоришь ты хорошо, — сказал Ламме, — а вот горазд ли ты выпить?

И он протянул ему бутылку.

Уленшпигель опрокинул её содержимое себе в рот и, возвращая, сказал:

— Зови меня испанцем, если осталась хотя бы капля, чтоб напоить воробья.

Шарль де Костер. «Легенда об Уленшпигеле»

— Разумеется, в целом, мы очень довольны теми успехами, которые сделали дети, — успокаивала женщина, — однако выяснилось, что у них трудности с настоящим и прошедшим временем. Будущее же время, хочу подчеркнуть, они знают хорошо. Так что можно им особенно и не заниматься…

Милорад Павич. «Внутренняя сторона ветра. Роман о Геро и Леандре»

Однажды кто-то слишком трезвый посмотрит на меня и скажет:

— Ты не родился в рубашке. Ведь что такое счастье? Не знаешь? Так зачем тебе неизвестно что?! Ты выбрал здоровье и не нужны тебе всякие глупости. Ты родился в противогазе и с одноразовым шприцем вместо члена. Ты — сто девяносто девятый чернобыльский мутант.

А я в ответ закашляюсь и сплюну кровью, скривлюсь от боли и перепугано полезу рукой в расстёгнутую ширинку — фу-у-ух, не шприц.

И вот так ВСЕГДА.

Едешь себе по эскалатору вниз, а тебя кто-то щупает. Глазами. По ягодицам. Или в рот заглядывает: зубы считает. И говорит: «Скажи А-А-А». Чтоб по самые гланды.

От зависти.

Потому что ты: высокий; в кожаной куртке; с выпуклым бюстом, уходящим сосками вдаль; обладаешь пятнадцатью сантиметрами нестабильной эрекции, уравновешенными мошонкой; хромой на правый костыль левого протеза; чавкаешь чипсами в блестящей упаковке и заткнул уши злобно порыкивающим плеером; сморкаешься громче и сопли у тебя зеленее; напился, как Слепой Пью с тростью, оснащённой набалдашником из черепа попугая Флинта или из черепа Флинта, размером с череп попугая — какая разница?!

Потому что ты… Он или?.. Или кто?!

Или она.

Или она?!

Потому что ты…

Другой.

И так будет всегда. Я сказал! — и кулаком по столу, и мордой в тарелку с оливье, и «Ти ж мене пiдманула» во весь голос, не сдерживая счастливую улыбку на похоронах любимой жены, с которой душа в душу тридцать лет и три года, как копеечка в копеечку (прям счёт в швейцарском банке). Про жену и тридцать лет — лажа, но всё-таки!

Едешь себе по эскалатору вниз, а тебя кто-то!

От зависти?

Вряд ли, скорее просто так. Любопытства ради. Или от делать нечего.

И, может, потому…

…я чувствую приближение асфальтной болезни.

* * *

Весь десятый класс — целый год, подумать только! — я не пил.

Совсем.

Поначалу меня ещё приглашали на праздники жизни. По инерции, наверное. Это быстро прошло. Всем осточертел мой кислый вид, а трезвые задрочки редко воспринимались с должным чувством юмора. Мне же безумно надоели пьяные вопли, впадающие в роковую загадочность дамочки и тупые шутки, провоцирующие нездоровый хохот — под саунд рюмок «на счастье» и арии блюющих по очереди в сортире. Некоторые в целях конспирации спускали воду, остальные не замечали, а я… Я презирал их: быдлообразное сообщество слаборазумных растений.

Лопушки. Arctium.

Мне приходилось, на правах самого адекватного, следить за порядком и разнимать спорщиков.

— Это охуенная музыка!

— «Я хочу быть с тобой»?

— Да. Это охуенная музыка!

— Шо?! Да какая это в жопу музыка?! Это ретро всё!

— Извинись!

— Иди на я сказал!

А ещё — развозить девочек по домам и разговаривать с родителями загулявших товарищей:

— Здравствуйте, извините, Серёжа просил передать, что он задерживается и сегодня ночевать не придёт.

Мускулистые волосатые руки, майка, тапочки и спортивки:

— Шо?! Шоб, блять, через пять минут мой сын был дома! Ты меня понял?! Ты — Меня — Понял?

Коридор общаги. Шаги. Трое:

— Проблемы? Помочь?

— Погодите, ребята, — а теперь опять ко мне, — Ты меня…

Дальше я не слушаю. Дальше я хорошо бегаю.

И пока я ускоренно переставляю копыта, мои незамутнённые алкоголем мозги анализируют создавшуюся ситуацию — и делают неутешительный вывод. Вот он: Существует два вида реальности: ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ и ПОХМЕЛЬЕ.

Мне, похоже, суждено до конца дней своих пребывать в реальности похмелья: нет пива, нет вина, водка тю-тю и, следовательно, нет положительных эмоций, а хочется — и от такого расклада болит голова.

Сам виноват. Почти год назад сдуру пообещал…

…утро.

Плохо.

Не оттого, что утро, а от того, что хорошо, когда накануне много. Это сейчас плохо, а ведь ещё недавно очень даже наоборот было. Ну, вы меня поняли, да?

На диване сидит мама и смотрит — слёзы в глазах — на меня, на кого ж ещё:

— Саша, ты вчера опять пришёл пьяный. Сколько можно?

— Разве? Совсем не пьяный.

— Ты спиваешься.

— Не мели ерундой.

— Саша, давай пойдём к наркологу.

Опаньки, это что-то новенькое.

— Ты как… нормально себя?

— Но ты же спиваешься!

— Ну, выпил. Чуть-чуть. Да я у тебя вообще золотой: вены не порчу, не наркоман в смысле, колёса не кушаю, ацетон не нюхаю, учусь хорошо, мусор выношу регулярно — шо тебе ещё надо? Ну, выпил чуть-чуть… два пива. А ты вот так меня? Э-э-эх!

Громко вздыхаю и отворачиваюсь к стенке — с намёком, что аудиенция окончена.

Тишина. Сопение.

— Саша, покажи руки.

— Шо?!

— Пожалуйста!

Зверею и начинаю откровенно издеваться:

— Руки? А зачем руки? Нормальные неглупые ребята инъекции делают под язык, в шею, ноги и — знаешь? нет? — в паховые вены! Хочешь — паховые вены покажу?!

По глазам вижу — хочет. Но попросить не решается. Сдаюсь:

— Мам, хочешь, я пить брошу? Совсем?..

Год. Целый год. Выкинутый из общественной жизни — лишний год.

Но учеба благополучно заканчивается (ни один кошмар не обходится без «THE END» перед титрами), и лучшие представители школьной элиты покидают — без сожаления! — знойный город и до аллергии любимых предков. Дабы приобщиться к сельской романтике. Под бдительным надзором учителей.

Но следует учесть, что уважаемые педагоги тоже оставляют дома кое-кого кто в печёнках уже и три незабываемых недели собираются отдыхать по полной программе. Эта программа, скажем честно, весьма отличается от рекомендованной Министерством Образования. Настолько отличается, что мне приходится в срочном порядке пересмотреть некоторые свои необдуманные высказывания, несколько подрастерявшие актуальность за давностью лет.

Изрядно хлебнув водки в первый же день (вечер? ночь?), лениво выпуская в темноту дым, я обдумывал достойное оправдание.

Что я пообещал: не пить.

Что под этим обещанием подразумевала маман: не приходить домой пьяным.

Что я сделал: выпил.

Но: не пришёл домой на бровях.

Значит: по понятиям маман я не пил.

Что я пообещал: не пить.

Вывод: какие проблемы?

Умиротворённо отхожу ко сну. В конце-то концов, год прошёл, и амнистия за хорошее поведение мне однозначно положена. Здравствуйте, мои миленькие вертолётики, я уже успел позабыть какие вы мерзопротивные, как же меня от вас укачивает. Ничего, утром всё равно пол надо будет мыть.

Запомните, кто не в курсе, детство заканчивается, когда мама перестаёт стирать вам носки. Аксиома номер два: настоящий отрыв называется ЛТО.

Лагерь труда и отдыха «Солнечный».

Три недели пролетели слишком быстро.

1. ШКОЛЬНИКИ

Солдат шёл по улице домой

И увидел этих ребят.

«Кто ваша мама, ребята?» -

Спросил у ребят солдат.

Мама — анархия,

Папа — стакан портвейна!

«Кино»

НЕОБЪЯТНЫЕ ПОЛЯ РОДИНЫ

Зима. А тогда лето было. Жаркое-жаркое. И пить всё время хотелось. Или воды, или пива. Хотя от водки тоже никто не отказался бы. Главное, под ногами не скользко было — пыль под ногами — не лёд. И не холодно — лето как-никак. Мне, правда, и сейчас вполне комфортно, но это субъективно очень. А на градуснике минус знатный — я же чувствую: если мордашку пощипывать начинает, значит, градусов двадцать точно есть. А на таком ветру и у Деда Мороза причинное место сосулькой станет. Ни одна Снегурочка не отогреет, только горлышко застудит.

А лежать-то зябко. Я почти с нетерпением жду, когда нас поджарят.

А тогда…

…девяносто два дня — лето…

* * *

Поля.

Необъятные поля Родины.

Когда ж они, бля, закончатся, эти конченые поля?! Третий час идём. Жара. Некультивированная земля, ссохшаяся валунами. Как только ноги до сих пор целы, удивляюсь. А, поди, ещё не подвернул ни разу.

Громадный рюкзак — не быть мне туристом — всё время норовит опрокинуть на спину, и тяжеленная сумка в руке настаивает на подчинении закону всемирного тяготения. Остальным не легче.

Чтоб меньше потеть Овчалова разоблачилась и теперь тихо страдает от лямок, врезавшихся в обнажённые плечи. Страдает и демонстрирует пяток длинных чёрных волос, произрастающих в ложбине промеж грудей.

Гордым словом «грудь» зовутся два соска, прикрытых чашечками белого бюстгальтера.

Обратите внимание: бюстгальтер из той породы мерзких «бронежилетов», обманывающих ваши пылкие надежды поролоновыми подкладками. Белый цвет, в свою очередь, выдаёт неосознанную привязанность к феминизму как стилю подбривания лобка.

А всё из-за Маринки.

Это она захотела отпраздновать шестнадцатый день рождения на природе, вдали от асфальтовой суеты. Да не просто на природе, а именно в ЛТО, где мы чудесно отдыхали год назад, и все перезнакомились, где осталось так много воспоминаний, где…

В общем, где как ни там?! Глупый, в корне, вопрос. Вот и идём. Еле ноги переставляем.

Дошли всё-таки.

Залезли в небольшой лесок, прилегающий к лагерю, и упали разлагающимся на жаре мясом — эдакими июльскими трупами у муравейника. На полянке возле пруда. Как раз рядом с «бревном» — ивой, склонившей толстый ствол низко над водой. Удобно нырять с этой ивы. «Бревно» — оно и в Мозамбике повод для бензопилы. Плоть от плоти Буратино, писсуар для собачек.

* * *

— Ну и сука же!

— Кто?

— Пупсик, кто же ещё! Хоть бы по пачке на брата разрешила оставить. Курить хочется — щас завою!

Вместо тихого часа — да-да, вы не ослышались, именно Тихого Часа — я, Амбал и Кабан линяем купаться у «бревна». Выходить за территорию лагеря, конечно, строго воспрещается, но мы же не в детском саду. Мы — птицы вольные, и если дятлам хочется поплавать, то орлам все запреты как с гуся аш-оо.

А Тоха не пошёл: не захотел.

— Вы слышали легенду, о том, как панки наши, ну, с района, в Крым ездили?

— Не-а.

— Так слушайте, — с ногами залез на кровать; сверху по пояс голый, на груди корявая татуировка «LSD», на плече «Смердят смерды смертью», в левом ухе три серьги. — Собрались весёлые мальчики и девочки и рванули в Крым. На электричках. Шоб за проезд денег, типа, не платить…

— И как, не платили?

— Не платили. — Тоха мечтательно почёсывает в паху. — Приехали, покупались, водки ёбнули — и давай искать развлекухи какой. А развлекухи и нету — обидно и скукота. Нашли детскую площадку, и давай на качельках кататься. Прикольно. Развлекуха, но скукота и невесело. А тут к ним урела бритоголовые подваливают: «Кто вы такие и шо здесь, типа, делаете?». А панки им и отвечают: «Мы хиппи, дети цветов, никого не трогаем, всех боимся». А урела: «Щас мы вас будем бить и пиздить больно». А панки: «Ну, давайте». А сами заулыбались, довольные такие стали, кастеты понадевали, цепи вытащили, девочки «розочки» нюхают… — ка-а-ак отхуярили урелов!

— Шо? И всё?

— Всё.

— Продолжения не будет?

— Не будет. Да ну вас, ни хера вы не понимаете. Не пойду я с вами…

Ныряем. По-собачьи и кролем пугаем лягушек и водомерок. Чуть ли не дремлем, лёжа на воде. Эх, хорошо!

Амбал прерывает идиллию: дрожа костляво необъятной мощью метра шестидесяти в прыжке, этот гигант роду людского присосался — резво прыгает кадык — к полторушке с родниковой водицей: уровень жидкости заметно уменьшается.

Вылезаю — грация контуженого моржа, вползающего переломанными в трёх местах ластами на присыпанную песком и солью льдину. Подхожу:

— Ветал, дай водички хлебнуть.

Игнорирует. Глаза перепуганные, но хлещет нон-стопом.

— Ветал, дай водички хлебнуть, — я парень не гордый, могу и по уху повторить.

— Это не вода, — обиженно шепчет, потирая свободной рукой покрасневший орган слуха, проколотый серьгой, но баклагу не отдаёт.

Повторение — мать учения. И для симметрии, опять же…

Похоже, я прирождённый педагог — бутыль у меня, сдана добровольно, но со второй попытки. Может, добавить для закрепления материала?

Знакомый с младых лет запах утихомиривает внезапную агрессивность. А так хотелось привить Амбалу общечеловеческие ценности! — ногой, в районе крестца. Но этот чудный аромат воздействует на мой слабый организм как огнетушитель на спичку, как голубые в касках на ООН, как серная кислота на чистоту кожи лица, как… каком кверху воздействует. И книзу. И сбоку. Ведь самогон при отсутствии закуски требует кристальной чистоты душевной — в целях успокоения телесного: чтобы сразу не сблевнуть.

Поза горниста — моя любимая поза.

— А давайте, здесь глубину промеряем?! — на Ветала вместе с приходом накатывает исследовательский бзик: где-то глубоко под плотной массой здорового похуизма заворчал недобитый дух экспериментатора.

Хворь распространяется вместе с рябью от пресного бриза. Кабан заражён:

— Давайте.

А я как все. После любимых поз у меня обычно наблюдается полнейшая аморфность характера. Распределяю роли — себе почётную, первопроходца.

— Я ныряю. Олег, мне на плечи встаёшь. Амбал, а ты на него. Олег, как только я тебя за ногу дёргаю, всплываем. Ясно?

Кивают.

Ныряю.

Открываю карие фотоэлементы: вода мутная, как жизнь слесаря на утро после аванса. А вот и дно — холодное давление — неприятно и выталкивает на поверхность: не минтай, значит, нефиг! Разворачиваюсь, сопротивляясь бредням Архимеда, силу в объём его матери, простите за инцест. Кабана всё нет. Нехорошо опаздывать, не девушка. Да и положенные красавицам полчаса я не осилю.

Наконец-то появляется — воздуха уже не хватает, но я терплю, ведь ещё Амбал, ведь давайте глубину померяем, это не вода, обижено шепчет. А мне хочется дышать, шепчу в ответ, когда я дышу, это моя самая-самая любимая поза. Хрюша на месте — ухо, больно, когти на ходулях надо обрезать! Мелькает тень — Амбалище — мои ноги мягко входят в ил, погрузившись почти до колен. Очень сильно хочется дышать — я никогда не думал, что настолько люблю эти вдохи-выдохи — до умопомрачения и красных пятен перед глазами. Дёргаю Олега за пятку, впиваюсь ногтями, и… — ничего не происходит. Дёргаю сильнее — болт! Мою грудную клетку кто-то вскрыл — патологоанатом? — и беспардонно зашкуривает окровавленные лёгкие.

…а над нами километры воды, а над нами бьют хвостами киты…

Я так вспениваю воду, что, наверное, перебудил всех местных русалок. По крайней мере, та, что дремала у ближайшей коряги, недовольно кривит пухлые губки.

Я обязательно потрогал бы тебя, моя рыбонька, за нежную грудь — я знаю, ты любишь это дело. Да, природа не наделила тебя стройными ножками и тем, что между, зато с лихвой компенсировала свои огрехи, наделив умением творить преизрядный минет. Но сейчас не до жиру.

Подплывает ко мне. Зайка, ты прекрасна, говорю я ей. Изгибы твоего тела разжигают во мне страсть. Нет, это не банальное окисление кислорода, мои чувства к тебе, как шипение влажного карбида. Я хочу тебя, как не хотел никого в жизни, кроме, конечно, той девочки из нашей группы, что спала на соседней кроватке. Но не надо ревновать, милая, это было ещё в детском саду…

Где-то наверху голова Ветала над водой, фокусировка на пузырьки: джакузи, газировка, или проблемы с желудком?

Русалка целует меня в живот и это… — БОЛЬНО!

Я раскачиваюсь и извиваюсь, пытаясь сбросить тяжесть, но Олег отбивает чечётку, перемещаясь по моей спине от плеч до поясницы. Пытаюсь вытащить ноги из ила — получается, но только одну, вторая безнадёжно загрузла — это русалка не хочет отпускать меня. Пузыри вырываются из лёгких, я глотаю воду и, резко подавшись вперёд, чувствую, как чужие стопы соскальзывают с моего многострадального тела.

Рывок — грязь отпускает, я ей больше не нужен — девочка обиделась: слишком старательно вырываюсь, а ведь говорил про любовь, все мужики такие… Пока, рыбонька, дождись меня! — в маске, ластах, акваланге. Ещё чуток — и воздух, судорожный кашель, мат (мой и много) и смех (Амбала и Кабана). Особенно Кабана.

О, это слово «много», раскрывающее, простите за вульгарность, тайную суть и содержание смысла жизни, если словечко это быстро и часто повторять — древняя детская шалость…

Два дня моя месть отдыхала в морозильнике, но абсолютный ноль, как известно, недостижим.

* * *

Жёлтый песочек и полуобнажённые тела. Убого, конечно, и не сравнить с Таити и бархатным сезоном на пляжах солнечной Колымы-37, но всё-таки…

Физрук (за глаза Терминатор), в плавках и со свистком на шнурке, щурится, прикладывает ладонь ко лбу — с понтом бдит утопающих, заодно, калибрует размеры буферов подрастающего поколения: ага, у этой, кажись, более всех отросли, и задница ничего так. Вернёмся — в сентябре обязательно покажу, как правильно упражнения на брусьях делать. Главное, чтоб не забеременела после брусьев-то: у малолеток столько энергии, что и сквозь презерватив подхватывают, креветки кривоногие. Примерно так, наверное, размышлял Терминатор.

Рядом на подстилке учительница примостилась. Из молоденьких. Только-только после института. Соломенную шляпку натянула, очочками солнцезащитными глазки горящие припрятала и думает, что никому не заметно её повышенного — минут двадцать уже, не отрываясь, любуется — интереса к шевелящимся шортам Терминатора. А нам-то что? А нам ничего. Пусть себе. Мы ждём, когда очередь нашей десятки на купание-окунание подойдёт. Не бдим, а просто — не девушек ведь, одноклассниц — разглядываем. Поплескался слабый пол и будя — изыди! Наше время пришло плескаться и по-маленькому делать через плавки в якорях и в горошек — нагло, при всём честном педсовете.

Кубарем летим — только брызги в стороны. Бултых! Неторопливо плыву к буйкам и обратно — наслаждаюсь…

По шею в воде стою, фэйс для загару подставляю — спина на поле волдырями подпортилась (сукровица пополам с гноем), а личико под бейсболкой молочней сметаны — нет гармонии в палитре. И вдруг…

Есть такая забава: поднырнув, подгрести к кому-нибудь и сотворить гадость: за нижние конечности схватить да перевернуть и притопить, а главную купальную принадлежность стянуть и на турничке повесить, как скальп бледнолицего, для просушки и вообще.

Вдруг вижу (благо, воду не замутили ещё): Кабан перископы вылупил и ко мне гребёт. Отхожу на пару шагов — он за мной — ихтиандр, блин, недоделанный. Ещё шаг — не отстаёт. Ага, думаю, коварный замысел взлелеял. Ну, ничего, сейчас мы тебя, неразумного, отучим пакостничать.

Олежа уже и ручонки тянет, да не тут-то было. Пресекаю непотребные действия — определяю стопу на его цельно костяную голову: пятка на темечко. Вследствие чего происходит вжатие лица в песок.

Жёлтенький.

Стою, Кабана мордой в дно впечатав, улыбаюсь — моральное удовлетворение, знаете ли. А он, болезный, руками машет, ногами дёргает (разве что пузыри не пускает: через песок не проходят) — видать, что-то ему в этой диспозиции не нравится. Может, он себе субмарину «Курск» напоминает? И потому дискомфорт испытывает?

Странно, да?

Но я же не изверг какой: как только он дёргаться перестал, так сразу и отпустил. Жалко мне что ли? — пусть дышит. Всплыл: морда в песке, воздух глотает. Не пережёвывая. До сих пор, когда вспоминаю, от хохота распирает, и сердце щемит — приятно так, с гордостью едва осознанной. Вот и сейчас тоже…

* * *

У меня от гордости за нас аж сердце защемило: дошли всё-таки.

Даже не верится.

Сумки в кусты, рюкзаки в листья — и дружно дымим. Девочки — с фильтром, мальчики — «французские». «Примуа» которые. Мальчики костром и хавкой занимаются, девочки — матриархат, не иначе! — на пляж топают. Под присмотром Хрюши — места здесь дикие.

Костерок потрескивает сухими веточками, язычками пламени облизывается. Алюминиевая кастрюля исполняет роль походного котелка и уже конкретно загримирована копотью: Отелло, блин, тазиков и сковородок. Тут тряпочкой да ёршиком не обойтись — придётся потом рашпилем отдраивать, чтоб хотя бы Майкла Джексона из неё сделать. Иначе маман меня неправильно поймёт — расовая дискриминация, знаете ли.

Над кастрюлькой Юрик колдует. Он у нас вместо повара — умеет воду кипятить и разминать пальцами «галину бланку».

Хорошо: небо, клещи, поганенькая сигаретка, вкусный дымок — жить же можно. Ё моё, это ж райское блаженство на Земле.

Да вот только девочки вернулись. Улыбаются, довольны — подмылись перед едой. А Кабан хмурится, нечистоплотный потому что. Зовёт Костика и меня отойти — переговорить. Юрика не зовёт, Юрик занят: свиную тушёнку вскрывает.

— Шо такое? — спрашиваю, а сам Маринке подмигиваю: типа, ты, подруга, сегодня цветёшь и пахнешь! так держать!

— На пляже местные были… — Кабан делает паузу, и я настораживаюсь: МЕСТНЫЕ ДЛЯ НЕМЕСТНЫХ = ПРОБЛЕМЫ.

— Ну и? — интересуется Костик, ковыряя берцем землю чужбины.

— К нашим девочкам. Много их. Человек десять. Может, больше. На мотоциклах. А они улыбаются, дуры, глазки строят. «Мы вас видели, чо это, девочки, вас трое, а пацанов четверо?» А Марунц, дура: «А нам троих мало!» Ебать-ковырять, я сижу молча. Пиздец ситуация: один, их десять; нож незаметно во внутренний карман переложил…

Н-да, Адама из рая тоже из-за бабы выперли: увидела она длинный чёрный фаллос — прикольный, чешуйчатый и с язычком раздвоённым — и от волнения душевного стала грызть, что ни попадя. Запретное Что Ни Попадя. И всё: гоу ту зэ нафиг, и ты, пацан, за компанию — раз не доглядел.

— Бля, Марунц, кабуча толстая! — все подумали, Костик сказал.

— В натуре, ситуация. Шо делать будем?

— Они обещали позже подъехать, — добавляет дёгтю Олег.

* * *

Темнота дёгтем мажет лица — и к лучшему, да? Свет не включаем — после отбоя ни-ни! — прибежит Пупсик, пиздёж поднимет, а её рычание смерти подобно. Через набубуки.

— Девочки, а у вас вода есть? — спрашиваю куда-то на ощупь.

— Нету, — отвечает Ольга.

— А чем спирт разбавлять?! — возмущается Хрюша. — Ну вы, девочки, и даёте.

— А мы и не даём.

— Оно и видно.

— Олег, а у меня одеколон есть, — вдруг вспоминаю я. — Будешь?

Почему-то хочется, чтоб меня считали опытным бойцом, эдаким «старым перцем», прошедшим огонь, воду и фалопьевы трубы. А как подобного добиться? Что является символом самостоятельности и бывалости в девятом классе? Помимо сигарет, подкуриваемых от своего же бэрика? Ну, конечно, обильные возлияния алкогольными напитками! Ха, одеколон употребляют только настоящие мужики! — сильные, наглые и вонючие.

— Давай! — похоже, Кабан тоже так считает. — Неси!

Долго ли? — оркестр, туш! — господа, успокойтесь, успокойтесь, господа, не надо оваций, это всего лишь флакон пахучей жидкости цвета утренней мочи. Одеколон «VENUS», прибалтийское производство.

На полу горит свеча и расстелено одеяло: достархан, сервированный банкой консервированного кролика, хлебом и чайными ложками. Вау, свечи — романтика, бля!

Мне вручают эмалированную кружку и литровую бутылочку из-под шампуня — спирт, замаскированный под «засіб від лупи», привезли девочки и ушло спрятали без моего ведома под матрацем моей же кровати, дабы не скомпрометировать себя во время шмонов. Себя!

Будем бодяжить — не помрём. Возможно.

Рецепт коктейля «Молодёжный Колхозный» (почти по Ерофееву, но не плагиат, а самородок):

1. Наливаем — не разбрызгивая! — в кружку спирт;

2. добавляем одеколон «VENUS» по вкусу и для уменьшения концентрации С2Н5ОН, не забывая, что алкоголь в малых дозах полезен в любом количестве;

3. благородный напиток готов к употреблению;

4. дерзайте!

Когда все три ингредиента (кружка, спирт, одеколон), влажно хлюпая, воссоединились, я сделал первый глоток.

Рецензия на коктейль «Молодёжный Колхозный»:

1. обладает стойким неповторимым ароматом;

…весь следующий день меня мучила отрыжка, штыняющая подгнивающей в балтийских дюнах морской капустой (белокочанной), что абсолютно и полностью позволило отказаться от чистки зубов в течение суток…

2. коктейлю присущ весьма оригинальный и, можно с полной уверенностью сказать, нетрадиционный вкус, сочетающий в себе некоторую долю самоиронии, любознательности и детской непосредственности, граничащей с юношеской инфантильностью…

Так вот, я сделал один единственный полновесный глоток… Дай Бог, больше никогда не попробовать подобного пойла. Короче говоря…

3. рекомендации лучших собаководов!

Несколько секунд спустя, я прихожу в сознание — судороги в диафрагме наконец-то затихают, и на вопрос Олега:

— Ну как?

...я могу хрипло выдавить:

— Нормально.

Пока не пережёванный кролик проваливается в бунтующий пищевод, я утверждаюсь в решении: второго глотка не совершать, …почему-то хочется, чтоб меня считали опытным бойцом, эдаким «старым перцем», одеколон употребляют только настоящие мужики! — да ебал я эти сказки, как Винни-Пух Курочку Рябу на ржавом Мойдодыре… ибо за такие подвиги присваивают звание героя. Посмертно.

Хрюша держит кружку в правой, так сказать, рабочей руке и сомневается. Выпить вроде и надо, чтоб не упасть мордой лица в глазах одноклассниц, но с другой стороны… Короче, надо пить.

И он пьёт.

И так ему, видно, «МК» нравится, что вливает он всю кружку до дна, «на слёзы» не оставляет. Потом — схватка с сопротивляющимся вторжению организмом: сопение и скупая мужская влага на ресницах. От умиления.

Лишь спустя много лет я узнал, что одеколон на 96 % состоит из спирта. Клин клином вышибают, спирт — одеколоном.

Пьём что-то на порядок менее экстремальное — Ольга таки сбегала за водой, размяла булки. Много курим, дыхательными упражнениями спасаясь от тошноты, что гуляет в организме, как нудисты по пляжу — не стесняясь всё вывалить на обозрение. Шутим плоско, но девушки смеются, а от них большего и не надо: глупо скалятся, не въезжая в тонко расплющенный юмор, хихикают — и порядок, формальности соблюдены, все довольны, общение состоялось.

Обычно в двадцать три ноль-ноль Скунс садился на кровать, подносил магнитофон к уху и под сладострастные вопли парней из «Мальчишника» отдавался во власть эротических кошмаров: Шэрон Стоун раздвинула ноги, а змейка на ширинке заела. Но в эту злополучную ночь Скунс впервые решился нарушить лагерный режим. И вот после отбоя он, матёрый диверсантище, полкило тротила и нож-стропорез, прокрался к девчонкам. Вместе со мной и Хрюшей. Скунс не курит, не пьёт, не шутит, в компрометирующие разговоры не вступает и медленно офигевает от новой для него обстановки со старыми, казалось бы давно знакомыми людьми.

Она задаёт два вопроса:

— Овчалова, ты куришь? Соборная, и ты?!

Во время очередной вспышки хохота, после отборно тугого анекдота — THE BEST OF VASILIY IVANOVITCH and ANOLOGICHNAYA PORNOGRAFIYA — в дверь постучали:

— Девочки, откройте! — требовательный голос (писк мыши звучит авторитетней) нашего глубоколажаемого Иа.

Кто окрестил Иа преподавателя зарубежной и русской литературы Сергея Андреевича, науке не известно, но погремухи (вторая — Пингвин) прочно пустили корни на и так чахоточном имидже учителя, приставленного надзирать за нами.

Тишина.

— Девочки, откройте!

— Сейчас! — фальцет Ольги насквозь проадреналинен — попалили! — не хватает воздуха в груди, противная липкость в паху, ритмично дёргается веко. Это не спирт под чужими матрасами ныкать, это серьёзней.

Хрюша и я не теряемся: ужами заползаем под кровати. Лёжа под Танькиной пружинистой сеткой, я меланхолично затягиваюсь «опалом», сбиваю на плинтус пепел и, прожигая окурком дыру в матрасе, слушаю беседу — хе-хе, это есть концерт по заявкам с Большой Земли: специально для полуночников выступит всемирно известный юморист Иа Пингвинович Петросян. Просим, просим!

Грозно и обличительно:

— Девочки, ну вы и накурили!

Испуганно и подобострастно:

— Сергей Андреевич, мы больше не будем!

— Ну и накурили!

— Мы больше не будем!

— Ну и… — ещё раз повториться для Иа западло, как-никак филолог с дипломом. — А это что за девушка? Как зовут?

— Игорь, — честно ответил Скунс, не успевший найти своё место в жизни: хоть и много линолеума возле плинтусов, а коли нет мозгов вовремя уйти в тень… н-да, тяжёлый случай…

Девчонки смеются, я давлюсь едва не проглоченным фильтром (нельзя же так шутить, когда я вкушаю никотин!), где-то под кроватью Овчаловой еле слышно похрюкивает Кабан.

Приговор Иа суров:

— Вон! — и сразу уточняет, — В свою палату…

Утром Сергей Андреевич у нас — с извечной просьбой:

— Ребята, одолжите одеколон, пожалуйста.

Дело в том, что Пингвин своим литературным мозжечком не осилил догадаться — не преподают гуманитариям высшую математику! — взять в колхоз что-нибудь для морды после бритья, и теперь после каждой шибко мужской процедуры прибегает позаимствовать «VENUS» «у временное пользование».

Я никогда не отказываю ему в столь невинном желании:

— Почтём за честь. Пожалуйста.

Надо было видеть его личико, когда нервные пальчики обхватили вожделенную поверхность флакона.

— Э-э-э… — а дальше неловкая пауза.

Пингвин разглядывает почти пустую стекляшку. А ведь ещё вчера флакон был как только что из магазина. Полный. А сегодня…

То на одеколон, то на нас.

Мы не отводим честных взглядов: мол, как вы вообще могли такое подумать?! какая низость! Мы к вам со всей душой, а вы так отплатили за нашу доброту… а-я-я-я-яй… нехорошо…

Пингвин в сильном смущении покидает нашу гостеприимную палату.

* * *

Скунсу снится сон: у Шэрон Стоун ноги уже затекли в раздвинутом положении, а он никак не может со змейкой на ширинке договориться — и так её и сяк, и так и сяк — болт без резьбы!

— Скунс, — Олег тормошит его за плечо, — Скунс, харэ дрочить!

— А?..

— Дрочить, говорю, прекращай. Приятное это дело, мы тебя понимаем, но НЕ ПРИ ВСЕХ ЖЕ!!

— Да я за змейку… за бегунок… Сломалась…

— За змейку? Ну-ну. А если будешь и дальше дрочить, не только с бегунком проблемы будут, но и яйца отпадут! Понял?!

* * *

— Они обещали позже подъехать. Понятно? Возможны проблемы, — добавляет дёгтю Кабан. Да не ложку, а целое ведро. И не в бочку мёда.

Каждому — по ножу. Во внутренний карман афганки. У меня и у Олега ещё и топоры в рукавах припрятаны.

Мы здесь чужие. Мы в открытом космосе и без скафандров: вокруг вакуум, и некому помочь, пиво закончилось, а памперсы здесь не продают.

К тому же с нами бабы — лыбятся, сиськами трясут, смеются. Чего им волноваться? Мы за них поволнуемся. Мы же вроде как мужики, типа защитники, Всем-По-Голове-Раздаватели. А что гостей в три раза больше как числом, так и габаритами — это им, сучкам, как раз больше всего и нравится: какие мальчики! взрослые! сильные! а много как! — и вверху много, и внизу, а посередине много-много-много и ещё немножко. Они, канарейки, настолько довольны и оптимистичны, что даже и не подозревают: если взрослым мальчикам вдруг, походя, придёт в голову разложить их, канареек, прямо на этой полянке, у ночного костра, жопой канареечной голой в листья и сучья, то…

Успеем ли мы, раздаватели, достать железо?

А если успеем, надолго ли хватит нашей обороны?

Смогу ли я, лично я, укусить лезвием живое тело? Я-то, наверно, смогу, а остальные?!

Лыбятся, смеются — девочки.

Из пластиковых стаканчиков хмуро пьют водку — мальчики.

Напротив трое: щурятся от дыма. С нами пьют, салом закусывают. Нашу водку пьют, наше сало едят, наших — наших ли? — дур разглядывают. Остальные гости разбрелись кто куда: кто у мотоциклов тусуется, кто по лесу шарит — хворост собирает, кто… да разве за всеми уследишь?

Ночь. Звёздная. Мутная. Здравствуй, Большая Медведица, привет Умке! Не отпускай его, мамаша, на вылазку к людям: они научат его плохому и курить. А когда он вернётся, от него никогда больше не будет пахнуть молоком — перегаром будет штынять. Ну, будь здорова!..

Пью и не пьянею. Трезвый как язвенник-спортсмен — виноват адреналин. И ночь, и те, кто лыбятся, и те, кто щурятся, и водку жалко — столько зазря уходит, не для доброго дела, не для друзей и даже не в землю стаканами в жертву Дионису.

Открытый космос — что ты тут поделаешь?!

— Пацаны, а ножик есть? сало порезать?

Когда Кабан ножны на поясе расстёгивал, гости ещё не вдуплили расклад, а вот когда тесак вынимал, единогласно отпрянули. В тень. От греха, в смысле от Кабана, подальше. Значит уважают. Оно и понятно: не каждый день такую игрушку увидишь — жало в четыре пальца шириной, в один толщиной, рукоятка тоже на совесть — весь ножик от локтя до кончиков пальцев ляжет. Сало порезать? Без проблем: хоть сало порезать, хоть кости покрошить, хоть дрова в опилки извести. Кто просил?!

Костёр. Жаркий. Весёлый. Здравствуй, Умка! Вернулся? Водку пить не научился? Пиво, говоришь, полезней? Полезней, Умка, на то оно и пиво…

— Вы где, пацаны, служили? — местный, Игорем зовут. Здоровый бугай, морда круглая, однозначно хлопец не с Поволжья. Он у аборигенов вроде как за старшего. Главный астронавт. И по возрасту и так…

— Нигде, — кроит родственную плоть Кабан.

— А это? — «задохлик» кивает на афганку и берцы.

— Удобно на вылазку. Карманов много.

— Матерьяльчик плотный, тёпленький, не мнётся. Перекуём мечи на орала! — встревает в беседу Костик. Вот кто водку пьёт не хмуро.

— А я в Приднестровье, — смотрит на угли Игорь. — Пацаны, а топор есть? Дров нарубить?

Ну не каются местные! Сами нарываются!

— Есть. — Хрюша жестом фокусника вытаскивает из рукава — белого кролика? — топор, типичный инструмент для расчленения трупов малой и средней копытности: тушек козлов и тому подобного бычья. Мечте мясника самое место, судя по невинному фэйсу обладателя, быть всегда под рукой — в рукаве.

Я как-то сразу напрягаюсь.

Да ладно я, а что гости подумали?! Сидит себе паренёк, бухтит помаленьку, водочку хлебая, а у него железа острого за пазухой, как копеечек в свинье-копилке. Игорь закашлялся даже. Небось, от дыма.

Тут и меня пробило на игривость: я тоже «мечту» достаю. Из рукава. Дров нарубить. А Юрик сало помогает порезать. Ножичком. Из кармана. Костяра же своим кинжалом — угадайте, откуда извлечённым? — вроде и хотел порезать, да некого… пардон, нечего — всю свинину растащили. Так он напрягся из-под ногтей грязь выковыривать — промышленная добыча плодородной почвы — чтоб гости, значит, пыру его, обожаемую, рассмотрели получше.

Мы хоть в Приднестровье и не воевали (некоторым ещё и кино с голенькими тетями смотреть не положено), но тоже кой чего имеем и могём: ну, там, сало, дрова, грязь опять же из-под ногтей. Мы ж страшные люди, нас бояться надо. Очень-очень.

А ведь ещё несколько часов назад:

— Юра, можно тебя на минуту, поговорить надо.

Юра неохотно подходит: кастрюля-то над огнём, следить надо, а мы тут шепчемся, от дела отрываем. Самое время пробу снимать — верхний навар самый мясной, остальное диетическое — девочкам и непьющим. Непьющих, говорите, поблизости нет? Значит, им ничего не достанется.

Посовещавшись, решаем: кто кричит — все к нему быстро бегут, очень быстро, ещё быстрее. Разбредаемся мозоли натирать — не стоять же на одном месте? — ноги культяпками затекут, и скука депрессивная «Дружбой-2» загрызёт, не подавится. А минут через пятнадцать:

— Шакил!! Кабан!! Ю-ррр-а-а-а-а-а!! — дикий вопль.

Это Костик.

Началось!

Выхватываю топор. Бегу.

Вы бегали когда-нибудь по лиственному лесу? очень быстро? с железом навыпуск в руке? Нет? И не пробуйте. Ничего интересного. И, тем более, приятного.

Напролом, не разбирая дороги, сквозь обильный подлесок, между деревьев, паутина в лицо, да хрен с ней, с паутиной, кабы только она — никаких, считайте, проблем. Ветки впиваются в щёки.

— Шакиииииил!!

Господи, что ж с ним делают-то, что он так орёт?!

Ветки раздирают кожу, норовят выколоть глаза, не бегу — лечу, за корень зацепился — вот и лечу, падаю в смысле. На топор падаю. Успеваю извернуться и грузно укладываюсь — ккхх! — рёбрами на пенёк. Повезло — не на топор. Поднимаюсь, всхлипывая от боли, и бегу. Паутина, ветки; всё мелькает, мелькает. Не бегу — лечу. Опять. Поднимаюсь. Бегу. Вот и Костяра.

— Шо… — вздох, — …шо случилось?!!

— Ничего. Проверка связи.

Кабан и Юра шутку тоже не оценили: посыл на хуй трио и в унисон — это звучит… гордо? — громко! У Костика ушки заложило — хор наш спетым оказался. И правильно, проверять связь, так проверять…

Девочки хохочут — проверенный способ привлечь мальчиков, Костик хохмит, Кабан гро-о-о-о-мко разговаривает (уделался), Юрик спать пошёл, а я как дурак… Мне что, больше всех надо? Да ебись оно всё конём! Как в кино: подними правую руку вверх, опусти и скажи «И хрен с ним!»

— Игорь, давай? — а что, пришельцы тоже люди, в крайнем случае, очень похожи.

— Давай. Понемногу. Нашего.

Самогон. Даже не вонючий. Если не нюхать. А, мммать, и хххрен с ним!

— А я! Я то-о-о-же! — Кабан уже готов, а выпить хочется ещё так много.

Мне чужого-нашего не жалко — наливаю и Хрюше.

Хрюша пьёт, надувает щёки, поднимается, делает пару шагов к ближайшему дереву и блюёт.

— Плохо пошла, — понимающе комментирует Игорь. В ихней галактике такое, поди, тоже не в новинку.

— Не то чтобы плохо, скорее нехорошо, — поддакиваю я.

Мне идёт, как по маслу. Машинному. Туда нормально, а оттуда ещё быстрее. Если не заставить себя, то пора — за мной! за Родину! — повторить подвиг Олега.

Я заставляю — мне не до подвигов, да и патриотизму в моём организме с гулькин хер, если не меньше.

А потом: одна за одной — как вода. Вливается одна, журчит другая, опадает в тепло желудка третья, а язык сковывают, тянут прилечь, положить на всё, забить пока не поздно — все вместе.

Встаю. Неуклюже. Пошатываясь.

Игорь в отблесках костра зелёный и загадочный — с Альфы Центра? Или совсем пацан по-домашнему? — с Юпитера?

— Ты куда? — спрашивает он. Хоть кому-то я не безразличен, и это чертовски приятно.

— Всё! — отвечаю.

— Шо всё?

— Всё!

«Всё» — это: мне надоело и хочется спать, не могу больше пить, и хочется спать, суки смеются — мне хочется спать, пошли вы все на… — мне хочется…

Сонный я.

Принимаю решение: найти укромную полянку и похрапеть до утра.

P.S. Я не храплю. По крайней мере, ни разу за собой не замечал.

Иду, куда глаза не видят. Темно ведь. Ночь ведь. Привычно натыкаюсь на деревья и прикрываю лицо руками — жалко, новенькое ещё, вдруг поцарапается?

Иду я, значит, иду, и вдруг наступаю на что-то мягкое (я тоже сначала подумал, что в дерьмо вляпался, а это Олег оказался, хотя…). Мягкое булькает и недовольно, сквозь икоту, заявляет:

— Ты шо-о-о оху-е-ел?

Шаг в сторону, поджигаю спичку, смотрю: картина, достойная пера маляра дяди Васи, взалкавшего на ужин пузырёк тройнухи.

…одеколон употребляют только настоящие мужики!..

Кабан лежит у основания этого… как его?.. он что? решил под клёном желудей поискать? — свиньи, они такие: где угодно нароют.

Товарищи, обратите внимание: мы наблюдаем результат многолетней кропотливой работы отечественных генетиков — возвращение в исходную точку эволюции! — регресс! Сенсация: молодой человек впал в поросячье хрю-хрю! Это ставит под сомнение теорию великого Дарвина: человек произошёл не от мартышки! Это что же в мусульманском мире твориться начнёт, подумать страшно, а всё из-за того, что некто нажрался в неподходящий момент!

Спичка жарит пальцы. Тухнет. Чиркаю сверхновой — интересно же.

Олег пытается принять вертикальное положение. Однако делает это весьма своеобразно. Хватает ствол, подтягивает к нему тело — садится, ствол между ног. Затем, перебирая руками вдоль, медленно подтягивается вверх, прижимаясь чреслами к коре — ну, не извращение ли? из каких-нибудь новомодных? И всё бы ничего — лишь бы во благо, вот только… Деревце-то молодое совсем — ребёнок почти! — тонкое. А потому гнётся согласно следующей зависимости: чем дальше продвигается Олег, тем сильнее под его весом прямая превращается в кривую. К тому моменту, когда Хрюша полностью встаёт (относительно ствола, прошу заметить), деревце оказывается параллельно земле. Кабан за ненужностью отпускает древесину — расти шишка большая и маленькая! — он-то теперь уверен в своей вертикальности, и вдруг — опаньки! шо за ёп твою мать?! это ж буратинство какое-то! — наш герой оказывается на уровне прелых листьев и собственной блевотины, личиком по направлению к звёздам.

Далёким и красивым.

Гаснет. Чиркаю. Смотрю.

Стремление к Большой Медведице повторяется. Печальное зрелище. Отвернись, Умка, рано тебе, не готов ты ещё — стать настоящим джедаем и найти жёлудь под клёном.

Я хочу спать.

— Ну, ни хуй себе! это ж буратинство…

Цель: найти место, где можно тихонечко прилечь. И чтоб комаров не было.

Прочь отсюда! Прочь от свиньи, возмечтавшей о небе. Рождённый жрать помои и собственное дерьмо на две кости не встанет, попирая немытым пяточком облака обетованные! Не мечите миксер перед… и сзади!

Кстати, сзади:

— …твою мать??? это ж бу…

Искать!

Искать!

И плевать, что непроходимый лес противится дубами по лбу и берёзами в лоб! И по боку, что луна спряталась в складках листвы и думает, что это есть повод не осветить мне путь к сладкому сну! И без разницы, что я подвернул ногу — правую, или нет, левую, или всё-таки правую? — и без разницы, что я хромаю на обе лыжни! Ведь я…

— Я найду!

Уже нашёл.

Полянка.

Пейсатая полянка, симпатичная. Полянка что надо. И ноги есть куда положить, и спину, и голову, и жо… с пупком.

Сплю… Я уже сплю…

Космос, заполненный жужжащими вертолётами, или смеющимися ангелами — с рожками и копытами?

А потом мне приснился сон:

— Поле Крестов, — экскурсовод, примечательный носом с кровавыми язвочками, оборачивается к школьникам. — Вы слышали о Поле Крестов? Хе-хе-хе?

Класс заворожено кивает: слышали. Как-никак это обязательная экскурсия в Чернобыль: с осмотром дырявых саркофагов, лабораторной работой по замерам уровня радиации и, конечно, посещением местных достопримечательностей — зоопарка мутантов и Поля Крестов.

Мы смотрим на стеклянную после второй аварии, часто истыканную равнину — кресты: перекошенные, чёрные, серые, с Иисусами и без — разные! — слышали, а теперь и увидели.

— Почему?! Как? — перепуганный толстячок Андрюшка Клячко, бессменный объект задрочек и астматик, чувствует за всех — прыщавый голос ошарашенной толпы.

— Никто не знает. Каждый день распятия вырубает очередная бригада смертников, но на утро, хе-хе-хе… — руки, усердно чесавшие нос, оттопыриваются в стороны. — На утро, хе-хе-хе, опять двадцать пять.

— А зачем смертники?..

— Надо же пропалывать? Прореживать? Обновлять? Надо. Это как сад: Поле. Здесь каждые полчаса экскурсия. Вот будете плохо себя вести…

— Дети, смотрите внимательнее и запоминайте детали, — властный голос Надежды Эрнестовны обрывает угрозу экскурсовода. — В понедельник мы будем писать изложение…

Будем писать изложение, обязательно будем, но не сейчас. Сейчас я…

Сплю. Я всего лишь сплю.

— Твою мать!! — кто-то кричит. Громко. Над самым ухом. Моим голосом кричит, моим языком ворочая, моими губами — моё ведь тело боль почувствовало. Сегодня просто наступательная ночь какая-то: то я наступлю на кого-нибудь, то на меня. Сейчас вот на меня. А это неприятно. Когда на меня. Лучше уж, когда я. А другому неприятно. И тогда мне приятно, что мне не неприятно, хотя, конечно, при этом мне и неприятно, что другому неприятно. Но лучше другому. Чем мне.

Перемотка. Повтор:

— Твою мать!!! — на меня наступили наглейшим образом: на бедро чуть выше колена. Я знаю: это происки врагов. Я ушёл, пресытившись развратом и злоупотреблением алкоголя, я покинул суетный мирок-у-костра, дабы уединится на отдалённой поляне, незапятнанной осколками бутылок, где и возлёг с целью медитации и успокоения в концентрированном здоровом сне. Но мне не простили столь откровенный бунт против общества, погрязшего в меркантильности и пороках. Нашли! Выследили! И мало того: решили затоптать!

Спящего!

Вот же суки!

Перемотка. Повтор:

— Твою мать!!

Тень резво отпрыгнула и спряталась за другую, габаритней. Та, другая, наклоняется к моему лицу и клацает зажигалкой:

— Ба, да это же Шура!

— Костик, ты што ли?

А ведь действительно Костик. Шаман наш: камлания под «Альминской долиной» и выведение из бодуна на дому. Он же — незабвенный автор несравненной надписи на створках лифта в подъезде Дрона «I dont like fish bekos fish is fakin vote» — чёрным маркером по голубому пластику. Кстати, в этом крике души отразилось не только жизненное кредо Шамана, совмещающее в себе абсолютное незнание английского и таблицы умножения, но и глобальнейшее презрение ко всем фазовым состояниям аквавиты — к карасям в частности. Данная фобия, по моим наблюдениям, произрастает из генетического неприятия всего, что по градусному эквиваленту уступает пиву, как точке отсчёта этико-моральных ценностей.

— Я. А позвольте вас спросить, Шура, шо вы здесь делаете?

И откуда в нём столько скепсиса, а?

— Я отдыхаю. А вот какого хека вас сюда принесло?!

— Отдыхаешь?

Оп-па, это что-то новое, мне уже не доверяют.

— Отдыхаю. Нашёл себе, понимаешь, полянку укромней, от тебя подальше. И залёг.

— Полянку?

— Полянку!

— Полянку?

— Полянку!

— Полянку?

— Конечно, полянку! А шо это, по-твоему?!

— Это «тропа Хоши Мина», по которой мы ходим в сортир.

— Чего?! Которая метрах в десяти от костра?!

— В одиннадцати.

Спички, где мои спички? Н-да, похоже на утоптанную землю. И, похоже, ты, Шурик, — мудилка картонная. Это ж надо…

Понимаешь, Умка, всяко в жизни бывает.

А Костик уже заливается:

— Мы тут идём: я объясняю молодому человеку преимущества холодной штамповки по сравнению с внематочной беременностью. Общаемся, короче, на теологические темы, а на пути бревно валяется! Молодой человек на бревно наступает, а оно матом ругается! Прикинь, говорящее бревно! Говорящее, ёлы, бревно! Матом! А бревно — это ты!

— Сам ты… Пинокио.

Огрызаться не в моём стиле. Да и спать расхотелось. Как-то сразу. Лучше уж выпить за упокой несбывшейся мечты. Назло звёздам. Аминь.

Кабан стоит рядом (ты гляди: сумел-таки!), закусывает хлебом водку. Из темноты конденсируются девочки и толкают предложение:

— Идёмте на пляж.

— Зачем? — морщит лоб Юра.

Олегу тоже интересно. И мне. И только Костика данный вопрос не чешет ни за одним ухом. Костик занят. Он, игнорируя протесты одного из местнячков, божится завести «Яву» отвёрткой. Хозяин мотоцикла слёзно умоляет воспользоваться ключом, но Костик гневно отвергает лёгкие пути: отвёртка молниеносно вгрызается в замок. «Ява» не заводится. Грядёт вторая попытка. Местнячок грудью ложится на мотоцикл — истинный последователь Александра Матросова, но Костика такие мелочи никогда не останавливали. Резкий замах…

Парня спас Игорь:

— Костя, давай выпьем.

Отвёртка театрально закидывается в кусты — ну, не в бардачке ж ей место?! — паренёк ещё не понял, что спасён, а Костик уже допивает стакан:

— После тыща сто сорок пятидесятой не закусываю.

Юрин интерес не остаётся безответным.

— Купаться. Идёмте на пляж купаться…

* * *

Я купаюсь в ручьях пота — так мне тяжело.

Играем в карты. Пара на пару. Мальчики против девочек. На желания. Девочек, похоже, раздирает от кипящих в собственном соку страстей — девочки постоянно чего-то хотят. И желают. Точнее, желают хотеть и хотят желать: кого хочу, не знаю, а кого знаю — не хочу.

— Хотим на лошадках покататься!

Жжжелание… Seduction… Мы уже пятый раз в дураках — позор джунглям! — приходится потакать бабским прихотям. Что, по-вашему, унизительней: «Ссыте, ссыте, горло сушит!» кричать, или возить полцентнера не подмытого влагалища на горбу, стирая коленки в кровь о линолеум коридора? Я тоже думаю, что однохерственно.

Карты шелестят — жжжелание — больше не проигрываю. Даже, если мой напарник Вадик и будет сильно стараться. Не проигрываю больше!

Как говорит Юрик: «Пацан сказал — пацан сделал».

Какое желание загадать? Не обидное и весёлое?

Ни хрена в голову не лезет, кроме пошлых загадок типа «Что самое умное может прийти в голову женщине?» Ответ: член Эйнштейна. Ещё почему-то опять вспоминается Юра, внезапно застигнутый…

Юрой во время приготовлений даже к незначительной тусовке, можно любоваться — тихонько, чтобы не дай бог, не вспугнуть этого загадочного зверька. Юрик неизменно поражает меня предусмотрительностью: он не только гладит штаны, натягивает новые носки и фигурно складывает носовой платок — он, прежде всего, расстилает постель, ставит возле кровати тазик — на всякий случай, и полтора литра пива в холодильник — на утро после всякого случая…

Ага, придумал.

Жжжжелание!

Девочки долго сопротивляются — нет! никогда! тра-ля-ля, чтобы мы, тра-ля-ля-ля, да за кого, тра-ля-ля, тра-ля-ля, вы нас?!

Но я неумолим:

— Оля, мы так не договаривались. Проиграли — выполняйте. Мы же всё делали.

По глазам вижу: ненавидит. Ничего, неприятность эту мы переживём.

Дамочки стучат в первую по коридору дверь и нестройно так, смущаясь, щебечут:

— Мы маленькие бляди, и мы хотим ебаться.

И ходу!

Зато в ответ довольный рёв Копейки:

— Девочки, куда же вы?! Не уходите! Мы всегда рады вам помочь! Я рад! Я очень рад!

Овчалова пунцовей пионерского галстука — гипертония в таком юном возрасте? — это из-за курения. Личико Рыжей перекосило от ярости — наверное, в детстве Танюшу перекормили абрикосовыми косточками — непроизвольное сокращение мимических мышц, как следствие неправильного питания.

— Куда же вы?! Не уходите!

Ослепительная улыбка растопыривает мои щёчки: в коридоре ещё так много дверей — девочек везде внимательно выслушают.

Я доволен.

А подруги еле сдерживают торнадо негативных эмоций. Такой, знаете ли, шквал идиоматических выражений, смачно приправленный разными поганенькими словечками. Ругательными.

— Ну что, мальчики, играем? — Ольга теоретически обворожительно улыбается, но практически выходит почему-то гримаса самки шимпанзе, изнасилованной нетрадиционным способом — в ноздрю, хлюпающую аквамариновым ринитом.

Я лучезарен:

— Киса, конечно, а как же? Конечно, Киса, играем!

Играем. Вадик потеет Ниагарским водопадом — так старается сделать наше поражение неизбежным. Но я собран — сознание расширено (спасибо Тохе: не пожалел полста граммов виски), я внимателен (глаза имеющий да пропасёт расклады Рыжей) и… — чтоб им загадать, а?

По лагерю в этом время разносится рефлекторно-слюнявый гул — в ответ на предложение поварихи наполнить пустые желудки общепитовской пищей:

— Де-э-эти! Ууужин! Наууу-жин! Все на ужин!

О, тема.

— Так, подруги, слушай наше желание: щас пойдём в столовую, и вы там заточите по две тарелки каши. Акцентирую: не две на двоих, а по две на каждую. Уяснили?

Кивают. И замечательно. Желание простенькое, легко выполнимое. Я его специально придумал, чтоб хоть немного загладить эффект от предыдущего, но кто ж знал…

Столовая. Столики на четверых: керамические тарелки со штампиками, нарезанный хлеб и алюминиевые ложки. Ложки двигаются по циклу «рот — тарелка — рот». Иногда цикл даёт сбои — по лбу соседа — а нефиг чавкать! не дома! в культурном, типа, обществе!

Рыжая доедает первую порцию. Молодец! А вот Ольга… как-то она чересчур безрадостно ковыряет манную кашку.

Подхожу:

— Оленька, почему так вяло?! Где задор?! Бери пример с Танюшки!

— Я её с детства ненавижу.

— Танюшку?

— Манную кашу.

— Серьёзно? — в моём голосе неподдельное сочувствие. Я сам с пелёночных лет не перевариваю гороховый суп — у меня метаболизм другой, а может просто цвет этого гастрономического чуда не приводит меня в трепет, не знаю, но… А в детском саду одна нянечка, сука, чтоб ей, тварь, заставляла…

Молчит, ложкой в жиже кресты рисует — не по мне ли сия живопись? — и всхлипывает: оплакивает, значит, старинного друга.

— Да ладно, Оля, не ешь. Хрен с ней, с кашей.

— Я съем.

— Да ладно тебе.

— Я съем.

Та-а-ак-с, типичный случай — доктора! позовите кто-нибудь доктора! — прогрессирующей женской припездонии. Это всё от эмансипации: что, мол, бабы мужиков не хуже. Это Ольга, значит, доказать решила, что она не хуже нас, пацанов, карточные долги платит. Ню-ню.

— Киса, зачем?

…а я похож на новый «Икарус», а у меня такая же улыбка…

— Я съем!

Гордая.

Вот ещё одну ложечку — и вдвойне гордая. Ещё чуть-чуть — гордая и почему-то зелёная. Ротик зажала ладошкой и побежала. В сортир. Надо полагать, блевать. Манной кашкой. Упс, не добежала. Ну, это ничего, бывает. Обидно, что Рыжая под шумок вторую тарелку просимулировала…

* * *

Овчалову заметно штормит. И не только её. Ну, это ничего, бывает. Обидно только, что без нас пили…

— Купаться. Идёмте на пляж купаться.

Всю дорогу я поддерживал Кабана. Чтобы не упал. А Кабан меня. По аналогичной причине. Кроме того, мы общались. Очень нечленораздельно. Нечленораздельно? Плохое слово, есть в нём что-то педерастическое, попрошу его ко мне не применять.

Мы не только общались, но и даже пытались разговаривать. Если, конечно, обмен фразами, состоящими исключительно из предлогов и междометий, покорёженных неправильным ударением и отсутствием окончаний, можно назвать разговором.

Смысл нашей содержательной беседы сводился к следующим взаимосогласованным тезисам:

— наши бабы суки,

— но хоть они и суки, мы за них в ответе, это ещё Экзюпери сказал,

— а раз так, то мы за них любого, кто хоть пальцем:

а) порвём,

б) порежем (по этому поводу мы по очереди громогласно заявили: «Я художник не местный, попишу — уеду»),

в) я попишу,

г) нет, я попишу,

д) нет, я,

е) а я говорю я,

ё) и т. д.

Пляж. Песок. Камыши. Свет фонаря. Маринка медленно раздевается и, покачивая попкой, заходит в воду. Кто-то из местных плюхается рядом: видать, желает спинку потереть.

Игорь в сторонке разводит костерок — лето, однако ночь не жаркая — подсаживаюсь, закуриваю. Из-за обилия выпитого тление «примы» абсолютно не тревожит рецепторы носоглотки. Игорь просит сигарету, если не жалко. Мне не жалко. Дерьма никогда не жалко.

А потом он говорит:

— Ты понимаешь, что, если вы кого-нибудь порежете, отсюда никто не уедет?

Я понимаю, но мне плевать, что я ему и сообщаю:

— Мне плевать.

Он кивает. Он понимает, что мне плевать. А ещё он понимает, что Кабану плевать втройне: Кабан в полнейшем умате. И это всеобщее понимание тотального плевания означает, что наши крыши медленно, но уверенно сползают — уже трескаются шифером где-то возле фундамента: МЫ СЕБЯ ПОЧТИ НЕ КОТРОЛИРУЕМ. И это ПОЧТИ пьяно пошатывается на кончике ножа. В прямом смысле.

— А чо ты дёргаешься? — Игорь смотрит мне прямо в глаза, — Из-за кого? Твоя девушка? Нет? Они подруги. Одноклассницы. Может, с одного двора. Угадал? Они — общие. А общие — палюбасу ничьи. Может ты на неё, или на неё виды имеешь? Твои проблемы! — он затягивается, выдыхает через нос и сплёвывает, — Никто из моих ребят чужого никогда не трогал. Ясно тебе?

И мне стало ясно. Через несколько лет. Я, вообще, понятливый.

— Слышь, Игорёк, а у вас корабли на фотонах, или вы иначе размножаетесь?

— Чего?

— Даже так, значит… Н-да, много во вселенной загадок природы… пьян акушер, преждевременны роды…

Утром мотоциклы взревели, презрительно пукнули выхлопами и оставили после себя мрачный похмельный синдром. На память. И страх, что могло случиться непоправимое.

— Нормальные пацаны. — Юра прячет нож, стягивает завязки рюкзака.

— А ведь действительно нормальные. — Я подмигиваю белому медвежонку, и тот, не спеша, переваливаясь с пятки на носок, растворяется в тумане.

Тогда я впервые погрызся с девчонками. Наверное, от зависти: моё-то шестнадцатилетие было попроще.

* * *

Трезвенники, завидуйте! — хоть вам и проще! Похмелье мелким грызуном не подточит ваши силы, обратная дорога не покажется адом! Завидуйте, ибо вы много потеряли: вы не видели эти поля.

Поля…

Необъятные украинские поля, слегка унавоженные куриным помётом. Когда ж они, блять, закончатся — эти конченые поля?! Третий час идём. Жара. Некультивированная земля, ссохшаяся валунами. Как только ноги до сих пор целы, удивляюсь? А, поди, ещё не подвернул ни разу.

Поля — режь чернозём вместо сала, и на хлеб его, на хлеб! Здесь пахнет, да-да, именно так! — здесь пахнет Родиной!

Ветер дует со стороны отстойников.

* * *

Я развлекаюсь воспоминаниями о колхозных буднях.

* * *

Стоим посреди комнаты, обозревая печальный пейзаж, — наше пристанище на двадцать дней: оголённые провода вместо розетки (провода эти почему-то вызывают приступ дикого хохота у Сусела и Червняка), прелые матрасы, сломанная тумбочка в углу. Н-да…

Слон определяет уклад нашего сосуществования — командирским голосом:

— Так, пацаны, я тут уже был в ЛТО год назад, и у нас было принято в палате не пердеть. Ясно? Всем?

Сусел, всем своим видом показывая, что авторитетность Слона для него не более чем подсохшие остатки фекалий на его, Сусела, околоанальных волосках:

— Ну?

Слон, чуть умерив обороты:

— Это я к тому, шо давайте договоримся, шо в палате не пердеть.

Сусел:

— Ну?

Слон:

— А кто пёрднет, тому все отпускают подсрачники. А?

Единогласно.

Через полчаса — звук, запах и голос Сусела:

— Слон, ты сам сказал.

Три полноценных удара по целлюлиту в районе кобчика.

Слон, обиженно:

— А почему так сильно?

Сусел, удовлетворённо:

— Слон, ты сам сказал.

Через 15 минут:

— Слон, становись.

Три удара. Кроссовками. По заднице.

Через 10 минут:

— Слон, ты чо жрал, падла?! В партер!

Ко всем своим пахучим талантам Слон ещё и оказался ужасным, прости господи, педантом, возведшим на пьедестал идолопоклонничества чистоту и порядок — в локальном смысле.

Однажды я имел неосторожность сесть на его аккуратно застеленную (не единой складки и стерильней бинта) кровать — настолько агрессивным я Серёгу не припоминаю ни до, ни после:

— Ты шо?! Куда?! Ёп твою мать!! Вставай!!

Я подскакиваю — неужели случилось нечто непоправимое?! — моими ягодицами раздавлена, как минимум, семейная реликвия, передающаяся из поколения в поколение с тех пор, как пра-пра-пра-Слон с намёком моргнул симпатичной обезьянке, целомудренно мастурбирующей на соседней ветке.

— И больше никогда! Слышишь — НИ-КОГ-ДА — не садись на МОЮ ПОСТЕЛЬ! Понял?! — Слон, дрожа, выравнивает складочки, сдувает пылинки и откровенно меня ненавидит.

А вот Суселу (Тушкану) глубоко положить носки на скомканную простыню — ему нравится Сивка-Бурка, он влюблён. Нет, не подумайте, что он питает неразделённую симпатию к героине русской народной сказки. Нет, и ещё раз нет. Тушкану (Суселу) очень нравится Яна Сивинир, наша высокая, русоволосая одноклассница (для своих Сивка-Бурка), девочка не по возрасту плотной в нужных местах комплекции.

Интересовала она, надо сказать, не только Сусела: на пляже именно её весьма откровенно разглядывал Терминатор. Да и я, что греха таить, не упускал случая, чтобы, невзирая на довольно болезненные ответные побои, потискать её могучую грудь.

Да-а, любили мы это дело. Нет, не побои — потискать. И, собравшись чисто мужским коллективом, обсудить:

— У Сивки сиськи ничо.

— Да, ничо.

— Неплохие.

— А у Щуки лучше.

— У Щуки ваще солидные.

— И мне понравились. Классные.

— И у Ткали неплохие.

— А ты пробовал?

— Обижаешь. Я ж говорю — неплохие. Не как у Щуки, но ничо.

— А у Кривой видели сегодня, да? Когда купальник спал? А? На пляже?

— Не-а. И как?

— Мне понравились.

— Эх, жаль, я не видел.

Иногда мне кажется, что на размерах молочных желез помешался весь мир. И даже вселенная.

Сусел и я пришли слишком рано — дома не сиделось, не спалось нам дома — так курить хотелось: ушки на макушке магистральным трубопроводом. Первые два урока — труды: полтора часа окучивания напильником никому не нужной ржавой железяки.

Подымили, заныкавшись за тиром. Топаем к мастерским — Тимофеич, седобородый дядька, уже постарался, открыл мастерские, добро пожаловать. Заходим — никого: открыл, а сам похмеляться ушёл к завхозу. Традиция.

— А давай двери закроем. Изнутри.

— Давай, — я не против, хотя абсолютно не улавливаю смысла.

Скрипят несмазанные петли — тяжелые двери, металлические. Явно не напильником деланные. А если возле них ещё апостола Петра поставить в почётный караул, или там Вельзевула какого-нибудь… н-да…

Несколько минут спустя кто-то пытается войти. Естественно, безрезультатно — тут ломом хрен отогнёшь, не то, что за ручку дёргая. Мы не дышим — слушаем.

— Знаешь, Марин, я сегодня в зеркало смотрела — у меня грудь совсем не растёт. Маленькие такие. Как и были. Представляешь? Даже не знаю, что делать… — жалуется или кричит о помощи симпатичная блондиночка Вика. А?

— Нет, у меня с этим проблем нет. Я много капустки ем, и у меня большие выросли. Хорошие. Вот потрогай… — хвастается Марина, обладательница непомерным трудом накушанных перси.

Громко ржём, наслаждаясь яростными криками и видом содрогающихся врат — девушки тоже бывают не в духе.

Но не о том речь. Ибо Суселу нравится Сивка. Сильно нравится. Поэтому он регулярно дёргает её за волосы и отпускает подсрачники — в общем, даёт понять, что она ему не безразлична и дорога.

Сивка понимает и в порыве разделённой страсти наносит Суселу увесистые оплеухи. Сбивающие с ног. Любя. Человеку, менее овеянному прекрасным чувством, подобный знак внимания нанёс бы тяжёлое увечье, в крайнем случае, сотрясение мозга, при наличии оного, конечно. Сусел лишь расплывается, как блин по сковороде, от умиления и обожания: богиня снизошла, дотронулась к недостойной плоти смертного — будет о чём вспоминать долгими бессонными ночами.

Длинный коридор: крашенные синим стены, два ряда рассохшихся дверей, белый потолок в рыжих разводах — оригинальная цветовая гамма, шедевр архитектурной мысли. Посмотрели? — и будя. Занавес.

Те же декорации. Проскальзывая на линолеуме, убегает от расплаты за пожимание правой ягодицы Веталя Червняк, храбрый идальго в восьмом колене (в предыдущих семи голеностопах соединялись исключительно рабоче-крестьянские работницы с техническими интеллигентами).

Убегает Веталя от первой красавицы класса, Сивки, которой и принадлежит пожатая кабальеро Червняком правая ягодица.

Убегает Веталя быстро, но и Сивка — создание длинноногое, и потому обладающее высокими скоростными характеристиками: валькирия уже царапает спринтеру шею, помечая нежную кожу когтистым маникюром.

Тут бы и пришёл благородному мучачо Червняку кирдык-башка-каюк-ибн-харакири, кабы не верный партайгеноссе Суслик, подпирающий в этот исторический момент стену выше означенного коридора.

Тушкан совершил поистине великий поступок. В некотором роде подвиг. Собственным телом — окорочково-пяточной частью! — спас товарища по ориентации от неминуемой половой гибели.

Сивка, пребывая в ярости из-за синяков на интимных оттопыренностях, поклялась первой менструацией при свидетелях: первому, кто к ней сунется, она удалит паховый отросток без наркоза.

Сусел же сделал следующее: он съехал спиной вниз по стене, одновременно в движении сгибая левую ногу и выставляя правую. Для тех, кто на бронепоезде: он сделал подножку в лучших традициях жанра.

А теперь покадрово.

Веталя: чёлка, обычно плавно переходящая в носоглоточную растительность, тревожно реет где-то около затылка.

Сивка: цель близка, ещё чуть-чуть — удар ребром ладони сзади по исцарапанной шее и два часа надругательства над хладным трупом, но…

Сусел: его правая нога входит в зацепление с чужой правой ножкой, растущей из потревоженной правой же ягодицы — улыбка (чи-и-из!) и предвкушение результата.

Мотор!

Сивка теряет равновесие, пролетает метра три, падает личиком вперёд, по инерции ещё метра полтора скользит по линолеуму.

Комментарий очевидца (мой): незабываемое зрелище. Особенно трусики из-под задравшегося платья.

И опять покадрово.

Веталя: чёлка реет, пятки сверкают.

Сивка: приподымается, смотрит на растёртые до крови коленки и Суселу в глаза.

Краткое содержание взгляда:

1. Тушкан, насаженный через анальное отверстие на вертел, поджаривается на медленном огне, ужасно страдая, — геморрой нам только сниться; на заднем плане смуглые тела в тростниковых юбках вытанцовывают странные па — ублюдочная помесь полонеза с брейк-дансом завораживает: хочется выпить кокосового молока; там, вдали за рекой, там… — кровожадный гул тамтамов;

2. обглоданные кости Тушкана загружаются в огромную мясорубку и с зубовным скрежетом перемалываются в белый порошок; танцоры этот порошок нюхают и чихают — не кокаин ведь;

3. котлетки, сляпанные из явно не первосортного серого фарша, плотоядно пожираются — чавканье и слюноотделение, отрыжка и метеоризм;

4. реакция желудка вполне адекватна — диарея;

5. полностью метаболизированный Тушкан возвращается на историческую родину — полужидким потоком пролетая сквозь очко типично сельского сортира.

Сусел: взгляд Сивки вызывает к жизни стадо натасканных мурашек, которые маршируют вдоль колючей проволоки позвоночника — хруст жвал и горящие фасеточные взгляды-прожектора; выход только один — парнишка бросается на ограждение — нервный тик ритмично передёргивает мимические мышцы, ибо колючка, естественно, под напряжением.

Мотор!

Сусел убегает, Сивка догоняет. Процесс происходит в направлении, строго противоположном спринту мачо Ветали.

Заметки на полях: Тушкан не впервые в этом сезоне совершает сверхзвуковой рейд. Каким образом он до сих пор жив и не клиент реанимации? Есть один способ. Как и всё генитальное простой: нужно лишь домчать до нашей палаты, потом пересечь без задержек от входа и до кровати Слона, и, не сбавляя скорости, выскочить на заблаговременно распахнутый балкон — прыжок через перила (благо этаж первый) и — СВОБОДА!

Казалось бы, всё предусмотрено и Сусел опять не вор.

Кабы не Слон.

Слон, добрая душа, ещё утром закрыл балкон. Чтоб мухи не залетали. А климатические зоны у нас, сами знаете, какие: не только народ, дерево разбухает — от постоянной сырости. Вот и дверь потому в косяке помещаться напрочь отказывалась. Слону пришлось приложить максимум усилий — весом всего тела! — в течение нескольких минут. И даже удалось зафиксировать шпингалет. В общем, на балкон попасть в принципе можно было, но затруднительно и с помощью топора.

Покадрово.

Сусел: ни о чём не подозревая, мчится по коридору, влетает, не снижая скорости, в палату — его заносит на вираже.

Сивка: мечта — оторванные мужские яйца шкворчат на сковороде, исходя сукровицей, подгорают — не налито подсолнечное масло.

Сусел: заносит на вираже, он, подчиняясь грубой центробежной силе, набегает на тумбочку у стены (на тумбочке лежит кусок хлеба, вынесенный Слоном из столовой, дабы зашамать вечером под чаёк).

Слон: сидит на моей кровати и медле-е-е-е-н-н-о-о (не забывайте о покадровости!) открывает рот, желая незамедлительно выразить ноту протеста оппортунистским действиям Сусела. Типа, Сусел, шо это за волюнтаризм такой, это ж блядство какое-то, а не соблюдение норм совместного общежития. Ты ж, падла, хлеб раздавил, а мне теперь этот блинчик кушать придётся, не выкидывать же, хлеб — народное добро, береги его!

Сусел: (внимание, кульминация!) прилипшей на подошве выпечкой, наступает...

Ты шо?!! Куда?!! Ёп твою мать!!! Вставай!!!

...на застланную кровать Слона, которая стоит как раз возле балкона, — просто вираж не удался, центростремительное ускорение, ничего личного. Кроссовкой на одеяло (безукоризненно ровная поверхность с инвентарным номером и синей печатью — ни единой морщинки!), на белоснежную несколько доперестроечных пятилеток тому назад уже почти родную наволочку.

И на по-душ-ку! Повторяю: по-душ-ку! Осознание есть? Могу ещё раз: кроссом! кроссом на подушку!

И больше никогда! Слышишь — НИ-КОГ-ДА — не садись на мою постель! Понял?!

Рот у Серёги открывался, как у рыбы, вместо привычного жизненного пространства помещённой под слой томатного соуса. Язык, само собой, отнялся. Слава богу, отпустило. Потом. Правда, нематерно общаться он смог лишь на следующий день. Но это ж пустяки?

Тушкану повезло меньше. Дверь-то оказалась заперта. Бедненький, он стонал и дёргался, пытаясь вырваться из западни — червячок на крючке, жирная плотва уже рядом, вот она — плавничками шевелит, не спешит — куда спешить? — червячок на металл добротно присел, не отцепится.

Две секунды.

Всего две секунды.

Удар кулаком по затылку…

Сивку всё же удалось оттащить — не сразу, конечно, — когда Сусел уже не подавал признаков жизни. К ужину его ещё пошатывало. И конкретно тошнило то на пол, то Слону на постель…

Тогда ещё никто не знал и даже подумать не мог, что год спустя Сусел станет ногой в лужу. А в луже будет лежать высоковольтный провод — обрыв на линии, полрайона без света. Веталя Червняк, закадычный дружбан, кинется на помощь и ляжет рядом. Родители очень удивятся, когда узнают, что их сын Веталя при жизни курил — патологоанатом обнаружит на зубах расплавленный фильтр…

* * *

Поля.

Необъятные поля Родины.

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ В ПОСЛЕДНИЙ КЛАСС

Наверное, есть что-то хуже, чем…

Когда возвращаешься домой совершенно трезвый, ни в одном зрачке, ни-ни, улыбаясь и сияя от маленького счастья, удачи, неожиданной радости, которую ты решил донести к родному порогу, а не обмыть, не смотря на уговоры, с друзьями… — а дверь открывают и…

И говорят:

— Чего лыбишься? Опять нажрался. Иди спать.

И тебя хлобучит сильнее, чем от литра водки, и ты понимаешь, что есть только два варианта: уйти на кухню, взять тупой столовый нож и под «My dying bride» вырезать заплёванную душу; вариант намбэ два — вырезать тех, кто заплевал. Ты долго колеблешься между и, ведь ты не хирург, выбираешь третье: спрятаться в музыке полумёртвого магнитофона. Знаешь: лишь он — единственный друг, все остальные тебя презирают. Или боятся. Изредка, как оказывается, ненавидят. Но это всё слишком сильные чувства для тебя: тебе ведь похуй, тебе плевать на них, ты уверен, что ни один твой волос не поседеет, если с ними что-нибудь случится.

ПЛЕВАТЬ

ПОХУЙ

И всё равно уже. Особенно, если одеться, получая в спину злобные взгляды, и уйти попить пивка. Так, чтоб действительно всё равно. Так, чтоб по пути споткнуться и неудачно — неудачно? — упасть. И сломать себе шею. Так, чтоб как жил, так и…

Как хорошо, что меня никогда не встречали подобным образом. Просто замечательно, что ЭТО всё не про меня.

Мои сейчас пакуют самое необходимое — в дорогу. Золото там, деньги, баксы, пожрать, тёплую одежду… Я не вмешиваюсь. Они отказались тащить мой комп. Значит, пусть теперь без меня.

Скоро подъедет трактор — на заводе быстро сообразили, что к чему: во все трактора с площадок залили соляру. Собираются эвакуировать начальство. В Малиновку.

За нами тоже заедут — папик не последний человек на заводе.

* * *

После родительских собраний папик всегда возвращался довольный. Ему не приходилось краснеть из-за моих оценок. Меня хвалили учителя, я участвовал во всех олимпиадах, ездил на всякие межшкольные соревнования, регулярно сдавал макулатуру. Но это всё ерунда. Главное: я никогда не учился в четвёртом классе. Большие дяди из Министерства Образования лишили меня этого удовольствия. Не то чтобы я сильно расстроился, но где-то в подсознании комплекс незаслуженной обделённости — наверняка! — свил себе комфортабельное гнездо: с евроремонтом, джакузи и парой-тройкой сисястых блядей, голеньких и сладострастных. Интересно, это в будущем как-то отразится на моём здоровье? А может, уже отразилось, а я и не заметил?

Наш класс погнали проходить медкомиссию в районную поликлинику: майонезные баночки анализов и прощупывание на предмет паховой грыжи — всё согласно обычному прейскуранту.

Стоим толпой у входа в бетонное здание, протухшее запахом постепенно отмирающих тел — запахом старости, которой у нас никогда не будет. Хмуро курим, пакетами стыдливо позвякиваем.

Как-то сама собой возникает тема прогулять уроки и прийти только на последний.

Единогласно, обжалованию не подлежит.

Пробежавшись за полчаса по кабинетам, мелкими кучками по интересам расходимся в разные стороны — вы куда? гулять, а вы? и мы. Юрик зовёт меня на пиво — пьём на «Пролёте» по паре кружек. Теперь ответный реверанс:

— Юр, поехали ко мне: посидим, пошамаем. Жрать хочется.

— Хочется, — кивает Юра.

Я быстренько жарю картошку и вытаскиваю из нычки трёхлитровую банку, маманькой припрятанную от папика. Ноль пять отливаю для употребления и столько же компенсирую водой — для сохранения объёма. Всё согласно дедушке Ломоносову.

…тому, который преждевременный ходок к Ильичу: пришёл дядька в Москву, а мавзолеем ещё и не пахнет. Обидно. Пришлось академиком стать…

Пьём — судя по вкусовым качествам продукта, папик нычку вычислил и уже успел разок сохранить объём. Пьём и закусываем, не стесняемся.

Курим.

И ещё раз не стесняемся.

И ещё.

— У этой страны нет будущего. — Юра сплёвывает мимо пепельницы. — Надо отсюда съёбываться, пока не поздно.

— Куда?

— В Канаду.

— ?

— В Канаде большая украинская диаспора — помогут. И Штаты — соседи.

— Соседи? Не понял?

— Не тронут…

А теперь «на посошок»: пора овладевать знаниями — хоть и впадлу, а надо в школу. Юра по пути покупает «Стиморол»:

— Это мой маленький вклад в развитие американской экономики, а то у них, вроде, спад — жалко, великая, вроде держава, не то, што… И штоб запаха не было.

— Логично.

Идём, покачиваемся, глазками блестим — жуём.

Жить же можно. И овладевать не так противно. А спасать чужую экономику вообще приятно. Особенно после самогончика под жареную картошечку.

Поднимаемся по лестнице, сворачиваем в «аппендицит»: класс в полном составе, подпирает спинами стены — для устойчивости — и синхронно двигает челюстями. Ага, желваки играют, перекатываются. У мальчиков больше, у девочек меньше. «Стиморол» — неповторимый устойчивый вкус. Весь класс (среди нас нет штрейкбрехеров!) с лукавым пламенем в зрачках. У мальчиков огня больше, у девочек искр меньше — вином глаза залили, не иначе.

Пожарницы, блин.

Мы — генофонд нации: идём, покачиваемся, маслянисто блестим. И жуём. Овладеваем знаниями. И кого хочешь, спасём — только попросите хорошо, желательно по телевизору, перед сериалами и после. Вместо «Спокойной ночи, малыши».

Мы такие, поможем.

* * *

Помогаю Юрику найти спички, а то он уже обыскался — нервничает даже: подкурить нечем. Я завсегда Юрику помочь могу — трудно мне что ли? — особенно если его спички в моём кармане лежат. Я их ещё на уроке, втихаря, экспроприировал. Шутка.

Так получилось: Юра, который уже год терпит мои идиотские шуточки — мы соседи по парте. И это ко многому обязывает — курить одну на двоих, к примеру. На перемене. В сортире. По две тяги. Быстро, чтоб не спалили учителя.

— Шурик, ты знаешь, почему люди становятся алкоголиками?

— Нет, а ты?

— Я думаю, это потому што у них появляются лишние дни.

— Не понял?

— Ну, вот приходишь ты домой и невмоготу тебе, пиздец прямо. И ты хочешь, штобы наступил следующий день. Ты думаешь, што завтра будет лучше. А надо как-то добить этот день, и ты пьёшь водку — и, пьяный, засыпаешь. А потом наступает следующий день — а он тоже лишний, и ты опять пьёшь водку, и опять засыпаешь, и опять лишний, и опять пьёшь, и лишний… Понял?

— У нас с тобой никогда не будет лишних дней. Выкидывай свою губоёбку, на урок пора.

Урок русской литературы.

Таисия Владимировна вдохновенно — интересно слушать, а кто бы мог подумать? — раскрывает глубину образа Пьера Безухова. Она раскраснелась и, кажется, так завелась от второго тома «Войны и мира», что я с минуты на минуты ожидаю бурного оргазма. Юра толкает меня в бок:

— Пить будешь?

— Отвали, — я груб, но обстоятельства вынуждают: сейчас ТАКОЕ будет, а он своими задрочками отвлекает от раскрытия глубины образа.

— Я серьёзно, — слова полновесно заполняют крохотную паузу между отрывистыми всхлипами руссички.

— ?

— У меня с собой.

— ??

— ВОДКА.

— А как?.. — Таисия Владимировна забыта как позавчерашние обгрызенные ногти: лучше пить, чем воевать. Даже если «война» всего лишь название романа.

…мама, я пацифист, это неизлечимо…

— А вот так, — Юра незаметно подталкивает ручку. Ручка катится по наклонной поверхности и падает. Ай как нехорошо, лезет под парту, отчётливо слышны глотки. И вот Юра опять над уровнем парт. — Случайно уронил. Понял?

— Да, — мой «паркер» китайского производства желает, чтоб ему кланялись, по возможности до самого пола. Ох уж мне эти недобитые культурной революцией мандаринские замашки! Но делать нечего, кланяюсь. Достаю из сумки Юрика батл и немножко отпиваю.

— Ну как?

— Неудобно.

— Неудобно спать на потолке — одеяло спадает, а в нашем случае присутствует некий элемент дискомфорта…

— Харэ пиздеть: водка греется.

Обиженно замолкает — ручка выскальзывает из неуклюжих пальчиков — Юра лезет под парту.

А теперь опять моя очередь.

На некоторое время беседа приостанавливается: идёт процесс насыщения — молодым организмам требуются витамины. Наша неловкость всё чаще и чаще вынуждают к употреблению «мультитабса» жидкостей — то, что доктор прописал, рецептик прилагается: ранняя весна, озимые фрукты ещё не взошли, а восполнять уже надо…

С каждым заныриванием мы ощутимо наглеем: слишком демонстративно случайно роняем, предварительно ухмыляясь и поглядывая по сторонам, — видели, да? завидуйте! А то и вовсе, забывая о конспирации, беспричинно путешествуем под парту. Дошло до того, что Юра, не желая более терпеть некий элемент дискомфорта, попытался легализировать спиртные напитки в быту общеобразовательной школы: с зажатой в руке бутылкой полез из подполья на всеобщее обозрение. Как боец из окопа на «Тигр» — с гранатой.

Позже он объяснил свой порыв искренним желанием спасти Таисию Владимировну от инфаркта — на, типа выпей, успокойся, хер с ним, с Пьером, лучшего найдёшь!..

Титаническим усилием мне удалось предотвратить катастрофу. Правда, для этого пришлось совершить акт вандализма: беззащитно зажатого между крышкой парты и полом Юру ударить по чему-то очень опорно-двигательному.

В ответ Юра наложил на меня вето, правда, очень тихо, и сам допил водку — ни капли, падла, не оставил, о чём угрюмо и сообщил:

— Хуй ты теперь водки получишь!

За такую свою меркантильную сволочность ему пришлось просидеть под партой до конца урока, ибо выход на поверхность надёжно заблокировали мои ноги.

Отсутствие Юрика для Таисии Владимировны осталось незамеченным: она поправила свою любимую соломенную шляпку и бисексуально увлеклась глубиной образа Наташи Ростовой.

* * *

Стоим в подъезде: я, Шаман и Юрик. Увлекательно проводим время: ждём с моря погоды. Короче, делать нам нечего.

…время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти…

К Шаману делегация местных малолеток с гитарой наперевес:

— Костя, ты обещал дать слова «Козлодоева». И аккорды.

— Я? Обещал? Вам? «Козлодоева»?

Протягивают полторушку пива.

— Ну, раз обещал… А песню саму слышали?

Молчат, глаза отводят, стыдно признаваться — такие большие, а не довелось — стыдно, очень стыдно:

— Нет…

— Ага. Ну, записывайте: «Сползает по крыше онанист Козлодоев, он хочет вздрочнуть на постель…»

Детишки, от усердия высунув языки, строчат в тетрадках. В клеточку. Привычка писать диктанты, не обращая внимания на смысл фраз. Зато отношение к расстановке знаков препинания более чем ответственное.

— Записали? Сигарету!

Дают две.

— Да, чуть не забыл, в конце там внимательней, вот так: «Там-тарам-там-тарам-там-парам-пам-пам-парам». Ясно?

Перепуганный голосок:

— Там-парам-там-парам?…

— Ты шо? жопой слушаешь?! Для инвалидов детства повторяю: там-тарам-там-тарам-там-парам-пам-пам-парам. Ясно?!

Тишина.

В Костике однозначно пропадает Макаренко.

Он смачно затягивается:

— Свободны.

Малышей как торнадо сдуло.

Пьём пиво.

Костик доволен:

— Святое дело — преемственность поколений…

* * *

На пороге стоит Макс Борода — брюки по колено в грязи.

Выпить ему хочется. Пятый день подряд. Но не одному. В одиночестве ж только алкоголики хронают. А Макс желает культурно залиться дешёвой водкой в павильончике детского садика. И чтоб без закуски!

Делать, если разобраться, нечего: коль товарищу помощь нужна, то негодяй распоследний не откажет, а я вроде где-то в предпоследних числюсь, так что…

По сусекам поскрёб, у мамы на мороженое попросил. Она в транс сразу впала (на МОРОЖЕНОЕ?!), потому и дала. Короче, сумма весомо звякает в кармане: к труду и обороне? — хоть сейчас, но после вас.

— А дамы? — Максу, оказывается, со мной бухать не по приколу, его, видите ли, только фас и профиль задрапированных в платья гениталий способен вдохновить на подвиг гнусного существования в этом государстве прирождённых рабов и…

— Макс, погоди немного, не грузи, щас я тоже грамм двести лясну — до твоей кондиции, тогда и поговорим о проклятьем заклеймённых.

Обижается, но молчит — претензии не предъявляет, и на том спасибо.

Покупаем на базаре, в ларьке, самой дешёвой бодяги — моего фортнокса впритык хватает: без сдачи. И топаем к Овчаловой, подруга как-никак, должна понимать, что мы не алкоголики — без баб только профи хронают, а мы так, любители: нам тампоны для общения необходимы, чтоб вдохновиться на гнусный подвиг.

— А она рада будет? — интересный вопрос, я бы даже сказал неординарный.

— А куда она денется?

Когда припрёмся, ей, если разобраться, отказаться нельзя будет — РАСПОСЛЕДНЯЯ СУКА В ТАКОЙ СИТУАЦИИ НЕ ОТКАЖЕТ, а она…

Двери открывает Марунц — не лучший вариант, но нужные прелести на положенном месте задрапированы.

— Привет, а Оля дома? — издалека подхожу, для завязки разговора: ведь в нашем деле главное что? — шокировать. Пока тёпленькая.

— Шакил, ты шо пьяный?

— Посторонись, — отодвигаем негостеприимную девочку и проходим в квартиру, — Нет, трезвый как горный хрусталь, но ты правильно всё поняла.

Я ожидал, что водка окажется не ахти, и отчётливый запах ацетона меня не расстроил, но устойчивый вкус клея ПВА…

— Мальчики, мы хотим пива! — Овчалова эротично надувает губки (face?32 «маленькая кися капризничает»).

— Оленька, зайка, понимаешь… — напоровшись на безумный взгляд Макса, замолкаю.

Оля, хочешь пива — дай денег, а потом пойди и купи! Да, чуть не забыл: мне того же и вдвойне, и пачку гандонов — для создания романтической атмосферы… Конечно, вслух всё это я не говорю, потому как Макс разорвёт моё бренное тело на части, имени даже не спросит — я прекрасно вижу: он в джентльмена поиграть вздумал, типа, гусары денег не берут.

Короче, совершенно пустые, топаем по тёмным дворам — за пивом.

— На какие шиши? Или приныкал немного?

Сильнее оскорбить я его вряд ли смог бы. Идём молча — недовольные друг другом.

Навстречу трое. Рослые, откормленные, кожаные куртки, бритые черепа — унитазные цепи из рыжья даже в темноте как вожжи колесницы Гелиоса — блестят и озаряют.

— Извините, пожалуйста, — кто? кто это рядом говорит? Макс?! совсем безумец или давно голову не проламывали? — Вы не могли бы ссудить нам небольшую сумму. Дело в том, что нам на пиво немного не хватает…

Чуточку позже:

— Знаешь, Макс, я уже успел нас похоронить. Землица свежая холмиком, крест деревянный, не покрашенный, ленточки, веночки, и рыдают все.

— Да нет, хорошие ребята. Понимают ситуацию, гривну дали.

А дальше…

Ларьки:

— Извините, пожалуйста, Вы не могли бы… — и я за спиной, морда кирпичом, плечи расправил.

Они могли — ровно на двадцать копеек.

Троллейбусная остановка:

— Извините, пожалуйста, Вы… — десять копеек.

Двор, молодняк на скамейке:

— Извините… — полтинник.

…с миру по нитке — мёртвому рубаха…

— На три пива хватит.

— Макс, ты хочешь пива?

— Но девочки просили…

— Бутылку водки, пожалуйста.

Девочки от водки отказались. А мы и не настаивали…

* * *

Подъём — тело отказывается слушать гнусную истерику будильника. Пора вставать, в школу пора. Все уже разбежались: на работу опаздывать нельзя, зато на учеблю — без проблем. Тем более, первый урок география, а географичку Ирку я в колхозе всегда сигаретами выручал — не пойду. Без меня как-нибудь Африку в Ледовитом океане омоют. Широта долготы ещё не повод вскакивать ни свет, ни заря. Кстати, папик вчера вино процедил…

Бутыль стоит на кухне. Не спрятали. Да и куда её, красавицу двадцатилитровую, от меня спрятать можно? Вот и я говорю: и не пытайтесь. Где моя любимая кружка?

Наливаю ноль пять — на пробу.

Не понял — ещё ноль пять. Слабенькое, не рубает совсем, только живот раздуло и на клапан давит.

А ведь второй урок — геометрия. Контрольная. Почти забыл, блин. Интересно, а в семнадцать лет склероз бывает? Бегом собраться, кариес почистить — и на выход. Ну, и ноль пять — на дорожку… Стоять! — про посошок забыл!

Клеточки в тетрадке просматриваются, только если поднести разворот к носу — во как по глазам шлёпнуло, а думал слабенькое и без последствий. И карандаш, сука, дезертир ебаный, сразу сломался — как специально. Сиди теперь, мучайся — милипиздрическим кусочком грифеля пирамиды строй. Я уж о транспортире не говорю — кто его придумал из прозрачного пластика делать?! — бедный человек, небось, и в могиле икать будет. Непрерывно. Пока таких как я земля носит. И ручка выскальзывает — пальцы потеют, я не волнуюсь вроде, а они потеют — нет в мире справедливости! Вот скажите, какого хереса им потеть, если я не волнуюсь?! Да я даже когда волнуюсь, не потею! А сейчас ладони как будто сиропом облили: брюки прилипают, когда об них вытереть пытаюсь влажное непотребство.

Если один глаз закрыть и под углом сорок три градуса на тетрадку посмотреть с расстояния приблизительно в десять сантиметров, то можно даже разобрать, что я там накарлякал…

За контрольную я получил «пять».

Обыкновенный гений? А может просто — пьяным и дуракам везёт?

* * *

Дурное, товарищи, дело не хитрое: налил, выпил — и пьянь пьянью. Скучно. Неинтересно. А я люблю поэкспериментировать: водку с пивом смешать. И с вином. В одном стакане. И в одном желудке. Главное, в результате найти оптимальное соотношение экономических показателей (в денежном эквиваленте) и КПД пойла (в расчёте на килограмм массы): стоит ли тратить деньги на разнообразие напитков? или эффект от пяти бутылок водки, которые дешевле обойдутся, покруче будет?

Всё же не зря народная молва шушукается: водка без пива — деньги на ветер. Ой, не зря. Полировочка — она значительно полезней в действии, а по затратам — понт несерьёзный. А вот винишко из рациона можно исключить. От него только блевать тянет, а это, согласитесь, не эстетично. Да и у девочек настроение портится, когда ротик в ванной каждые пять минут ополаскивать приходится…

Грызню затеяли: я тебе позвонила, а ты не перезвонила… Бабьё, что с них взять. Напьются, и давай разборы чинить — агрессивные, кажется, сейчас кусаться начнут: слюной брызгают, глазища выпучили, орут — самих себя не слышат. А всё оттого, что они разногласия кулаками не решают. У пацанов-то как: рот некультурно раскрыл — получи в дыню — и все дела, никакой возни, криков, упрёков смешных. Простота и душевность. Сильнее — значит прав. Слабый — жопе слова не давали. Элементарно, Ватсон.

Маринка на Марунц достойно насела: руками перед фэйсом машет и кричит громче — лёгкие хорошие, наверное, курит мало. Марунц уже в слёзах по самые пятки, но Маринка капитуляцию не признаёт — добивает морально. Враг повержен и бежит — Марунц в ванной закрылась: прощается со всеми, просит в своей смерти никого не винить. Совсем девка пить не умеет. Таким и рождаться не стоит: удавиться куском мыла для неё лучший выход. Ну, чего визжать, не мешайте ей, а то вдруг не в то горло пойдёт?

Овчалова плачет — брыдкое зрелище: туш по лицу течёт — в гроб краше кладут. Сделать что-нибудь умоляет. Да я и так весь в заботах. Перцовку не пробовал? — не пробовал. Бренди наливал? — не наливал. Некогда мне, занят я.

Слон суетится, за плечо хватает, тянет куда-то — я весь портвейн из-за него, ирода, расплескал чуток на Юрика — вот спокойный, нормальный человек: сидит, оливье кушает, коньяк дегустировать никому не мешает. Не то, что некоторые малохольные.

Маринка на коленях стоит. Передо мной. Дверь сломать? Ну, так бы сразу и сказали, а то: спасти надо, необдуманный шаг, ты себе никогда не простишь…

Поднатужился малехо — водочки ёбнул для сугреву — шпингалет аж пулей вылетел, этой дуре зарёванной чуть в глаз не попал, а жаль — вот смеху было бы! А она сидит на унитазе — до чего я не люблю совмещённые санузлы! — и одноразовой бритвой запястье пилит. Кожу уже расцарапала — целеустремлённая девка, вспотела даже — так старается на тот свет без очереди впихнуться.

— Нашла чем, — говорю, — жизнь кончать. Это ж не бритва, а сплошная хохма. Ей побриться проблема, не то что вены покоцать. К тому же Овчалова этим позором, небось, подмышки тиранит, а ты… Заражение крови подхватишь, Анюта, да и несолидно как-то. Вон, наверху папин станок — раскрути, лезвие достань — не в пример лучше выйдет.

И на кухню пошёл — я же ещё кагор не смаковал. По пути у Маринки ножик отобрал — знатный меч-кладенец, полметра без ручки — Маринка им примерилась харакири делать: мол, довела подругу до смертоубийства, людям в глаза смотреть нет никакой возможности, смерть превыше бесчестия. «Белочка» одним словом. Ну, я ей по мордасам нащёлкал — в лечебных целях, руку рабочую заломил — неделю ложку не удержит, и с Юриком по пивасику выступил. Вот ведь спокойный человек: пока я хернёй страдал, он всю картошку погрыз.

А девки на меня почему-то обиделись. Чёрствым обозвали и неделю в школе не здоровались. А я ведь из-за них ликёр так и не попробовал.

* * *

Стою в метро на Южном вокзале. Маму встречаю. В ларьке на пробу сигару купил — курю: шо «прима», только дороже. Куртка по старой привычке нараспашку, не смотря на лютый февральский мороз. Хе, жаркий я, аж самого оторопь берёт, какой горячий я мачо.

Подходит тело:

— Ты морячок?

Тупо въезжаю:

— В смысле?

— Душа в полоску.

На тельняшку, выглядывающую из-под свитера, намекает. Чего он ко мне доклепался? Пора грубить:

— Десантник.

— А-а, — уважительно. — Десантник. Бывает.

— Шо бывает?

— Ерунда, не бери в голову. Лучше скажи мне: почём нынче грамм счастья?

Понятно. Счастье, значит, купить желает, ценами интересуется. А ведь сложный это ключик, к каждому в дверь по-своему входящий. Гость желанный, но всего лишь гость — не хозяин. Всему своё время — пора провожать за порог. Хорошо, если с улыбкой. Некоторым, за счастье, когда хоть боком, но выходит. Разное оно, счастье. Моё, например, по пол-литра обычно фасуется и кошелёк сильно не обременяет. А вот то, которое граммами продаётся, без серьёзных денег зачахнет скоро, и болеть изрядно будет. Не по мне граммовое счастье.

Честно отвечаю:

— Не знаю.

— Ну ты ж морячок?

А вот и маманька. Замечательно.

— С сегодняшнего дня счастье бесплатно. Указ Минздрава: приходишь в аптеку и берёшь сколько надо. Ну всё, мне пора. Счастливо оставаться.

Надежда в глазах, или мне показалось?

— Эй, морячок…

КОЛХОЗНЫЕ ПАНКИ

С пивом весело шагать по просторам.

С водкой тоже весело, но, когда есть пиво, зачем нужна водка?

Пиво — это развлекуха, а от водки только дурь в голове. Водка равно безнадёга. Да что я вам говорю, вы же сами с усами.

Гуляю я, мне весело — это мой город, это мой район, это мои мусорные баки, перепуганные бомжи, раскопки лопнувших труб, замалёванные граффити стены, разбитые бутылки, вопли сирен гражданской обороны, переполненные электрички на Лохово — бегут люди. Бегут, не понимают: некуда бежать. Набиваются в вагоны, давят — друг друга? — недруг недруга, на крышу лезут, падают, ломают ноги, и опять лезут, а их сталкивают те, кто раньше залез. Безумие? Страх? Инстинкт самосохранения?

Я спешу это видеть.

Последняя электричка с Лохово.

* * *

Электричка с Лохово в три. Встретиться договорились в половину.

Я на месте.

Слон курит.

Костик подкуривает у Юрика.

Юрик даёт подкурить Костику.

Кабана нет.

— Время, — показывает циферблат Юра.

— Поехали, — говорю, — он сам себе злобный баклан.

По пути на станцию Юра — он явно не в настроении; соскучился по Олежке? — интересуется, кто сколько водки взял. Подмигиваю Костику и Слону, усердно так моргаю, без халтуры, не как сачок-ударник, но изо всех сил стараюсь. Ради хохмы ресницы напрягаю — вместо вентилятора сойдут — так воздух растревожил, что у всех насморк появился. Сразу. Хронический. Короче, семафорю, а сам говорю:

— Я одну.

— Костик?

— Понимаешь, Юра, у меня были небольшие финансовые трудности…

— Понятно. Слон?

— А зачем нам водка? Одной хватит! Мы шо, бухать собираемся? Я собираюсь отдохнуть, покупаться, позагорать.

— Понятно. Одна бутылка. Нас четверо. На два дня. Вы што? Охуели?! — Юра впихивает мне рюкзак и исчезает в дверях под вывеской «Продукты».

— Куда он? — тормозит Слоник.

— По-моему, в магазин. За водкой, — демонстрирует чудеса догадливости Костик. — Это ж логично: рюкзак — «Продукты» — водка.

Через минуту появляется Юра, бережно прижимая, как мать близняшек к сочащейся кефиром груди, шесть половинок «Пшеничной» — ути-пути, мои маленькие.

— Теперь нормально. Семь, — подводит итог многодетный папочка.

Придётся его немного разочаровать:

— Конечно нормально. Только не семь.

Не понимает: университетов не кончал — оно, знаете, постоянно пелёнки, распашонки, кашки, а по утрам голову хочется в мясорубку засунуть, после детишек-то — кончать даже в кулачок некогда, не то, что арифметиками заниматься.

— У меня четыре, у Костика семь, у Слона три. Плюс твои шесть. Получается двадцать. Юбилей. Вдвойне приятное круглое число — десять литров. Как думаешь, должно хватить?

Юра матерится, мы ржём и распихиваем батлы по рюкзакам.

В поезде Юра останавливает бабульку-коробейщицу:

— По пиву?

Мы не против.

* * *

— По пиву?

— Юра, а тебе не кажется, шо мы слишком привыкли? Мы всегда при встрече шо-нибудь пьём. Такое впечатление, шо мы без бухла и поговорить друг с другом не сможем. По-моему, надо шо-то менять. Тем более у меня денег — болт.

— И што ты предлагаешь?

— Давай попробуем по лимонаду какому-нибудь вдарить? В экспериментальных целях?

У Юрика на кармане целая гривна бумагой и ровно сорок коп медью. На батл «монастыря». Этой же суммы как раз хватит на две бутылочки крем-соды (я заранее пробил цены у младшей сестры).

Мы идём делать shopping.

Мы в сладостном предчувствии, мы в ожидании чего-то светлого — мы почти на пороге новой жизни: чистой, прекрасной и приятно пощипывающей нёбо.

В первой же лавочке нас ожидает неприятный сюрприз: самая дешёвая водичка с пузырями стоит семьдесят пять коп за ноль тридцать три — сестричка, стерва мелкая, ввела в заблуждение, шутница, блин. Короче, не хватает десяти копеек. Ерунды не хватает, мелочи, а всё равно не хватает. А купить одну бутылочку на двоих здоровых хлопцев — всё равно, что подыхающему от жажды на язык плюнуть — задрочка и сплошное издевательство.

— Дайте жалобную книгу! — похоже, у Юрика тот же ход мысли.

В следующем магазине картина повторяется.

— Да у них прямо мафия какая-то! — злится Юра.

— И монополистическая ценовая политика! — поддакиваю я.

Ларьки либо безнадёжно закрыты, либо принадлежат тому же преступному синдикату.

Всё закончилось тем, что я запрыгнул домой, занял у матушки денег, и мы купили водки.

Мораль сей басни такова: от судьбы не уйдёшь — наукой подтверждено. Экспериментом.

* * *

Кто-то там наверху эксперименты с электричеством затеял: то молнией засветит, то громом шандарахнет — прям как дитё малое: спичками балуется — пиротехнику осваивает, и по кастрюле молотком грюкает — музицирует, аж слюни пускает от удовольствия. Шоу-бизнес, ёлы.

Небо заволокло от края до края: без просветов. И полилось…

Хорошо костёр полыхает, не потушить.

Юра и Костик плащ-палатки захватили, не промокнем. Сидим у огня: я да Слон под одним плащом, Юрик и Костяра под другой палаткой.

— Ну? — предлагаю я.

— Ещё по сто и порыгаем? — уточняет Костик.

— По сто мало для дел благородных, — языком махнуть, это ж не рупь занять, это ж общение без материальной заинтересованности, вот потому и делится Серёга умными мыслями.

Юра прерывает прения, извлекая четыре «пшеничных». Как говорится, каждому бойцу по патрону.

— А стаканчики? — опять на ручнике Слон.

— В экстремальных условиях только из горла! — одёргиваю Серёгу, пока он аперитив не попросил. И вилку. К ложке.

— За шо? — Костику обязательно надо, чтоб ни одна капля просто так.

— За рок-н-ролл! — произносит Юра священный тост. — Мы будем вечны!

Пьём. Костик даже пытается до дна, но дыхания не хватает — слабак! Прям как девочка после девятого аборта: позеленел и зубами стучит. А я вспоминаю: захожу без стука…

* * *

Захожу без стука. Не к девочкам ведь.

Возле кровати стул, на стуле — бутылка водки, нарезанный хлеб из столовой и открытая банка кильки в томатном соусе. А вы говорите, без стука вваливаться некультурно. Согласен, но! — если б я проэтикетничал, то хозяева успели бы заныкать батл — и поступили бы вдвойне некультурно, что есть падение в зловонную яму жлобства и злоупотребление спиртным. А я не дал упасть, поддержал в трудную минуту, спас, можно сказать. Спасибо мне, большое мне спасибо! Сейчас к банкету присоединиться предложат из благодарности. А я, наверно… не, ломаться не стану, выпью рюмашку-другую.

А чего они молчат-то, я не понял? Дёнис на Борьку смотрит, Борька на меня. И взгляд, что характерно, выразительный: КАКОГО ХЕКА ТЫ ПРИПЁРСЯ?! называется.

— Денис, ты мне текст и аккорды «Всё это rock'n'roll» обещал, — чтоб не молчать, говорю я.

— А-а-а, — обстановка разряжается: лампочки гаснут, монтёр на работе. Я прям их мысли читаю: за аккордами пришёл, значит, водки не хочет. Логично?

А вот и нет!

— А хотите: фокус покажу? — ляпаю, ещё не успев сообразить к чему.

— Покажи. Только недолго: ужин стынет.

— Недолго, так недолго.

Шаг вперёд, резко выдыхаю, горлышко ко рту и погнал. Фокус показываю.

— Ты-ы-ы?! — они так офигели, что на секунду замешкались.

А за секунду… Имеющий большое хлебало… Спортивное…

Когда отобрали бутылку, мне оставалось дофокусничать меньше половины до полного ахалая-махалая.

— Не надо оваций, — склоняюсь в реверансе.

Просьба выполняется беспрекословно: никто не хлопает. И правильно: я не тщеславный. Вот только захаваю килькой, хе-хе, в собственном соусе. Знатный закусь! Я оценил.

А чего они молчат-то, я не понял? Дёнис на Борьку смотрит, Борька на меня. И взгляд, что характерно, выразительный.

— Пацаны, вы не стесняйтесь: пейте, кушайте, а то сидите, будто засватанные, — я отчётливо замечаю, как вытягиваются их лица.

Но! — молчат.

— Может и мне нальёте? Если хоти… — Борька дёргает щекой, Дёнис прячет скудные остатки за спиной. — Не хотите, как хотите, моё дело предложить. Я у вас пока посижу, а потом на дискотеку пойдём. Пойдём?

Кивают:

— Только без фокусов. Хорошо?

— Без фокусов? Запросто. Я могу и без фокусов.

А бутылку они зря опять выставили.

— Ты-ы-ы-ы-ы?!

* * *

Пустую бутылку Костик поближе к пламени выставил. Зря: расплавится или лопнет, непотребство, короче, и некрасиво. А Костик смотрит на стекло, опустошённое и успокоенное, пристально так смотрит, медитирует. Не к добру это.

Но — обошлось. Его просто тянет пофилософствовать. Обстановка такая, навевает: на земле огонь, с неба вода. Вода падает в огонь, как в душу плюёт, ни себе, ни людям, — пример единства и борьбы противоположностей. Костик стреляет наугад (типа может кого и зацепит):

— У «Крема» все песни про бухло.

Слон и Юрик разом лезут за сигаретами — игнорируют провокацию. А, ладно, почему бы и не поспорить:

— Ерунда какая-то. Не все.

— Все.

— Не все.

— Все.

— Не все.

— А ты скажи: какая не про бухло?

— Ну-у-у… «Маленькая девочка», например. Не про бухло.

— Я тоже лежал в окровавленной ванной и молча вкушал дым марихуаны? Согласен?

— Согласен.

— Марихуана — это тоже бухло.

— А-а-а…

Мы пьём за то, чтоб были деньги у нас и много, потом — за здоровье всех и без виагры, а ещё — за дам, которые дам и вам и нам. Настроение, подмоченное осадками, заметно улучшилось. И пустых бутылок у костра заметно прибавилось. А я подумал, что…

…когда страшно и обидно до слёз — хочется выпить.

Когда чувствуешь себя раскалённым углём, а внутри айсберги — хочется выпить.

Когда зубы напоказ и смех отдаётся дрожью в теле — в общем, хорошо, лучше не бывает, хочется выпить — вдруг станет ещё лучше?!

Ведь так хочется всегда быть тёплым и счастливым.

Так хочется выпить…

Тара вдруг опустела — моя вторая бутылка. Только что булькала, и уже — упс! — нету ничего.

— А давайте «Ой ё» споём, — это Костяра ко времени придумал: чует, хитрюга, созревший сугроб песен в наших хрипящих лёгких: снежок выплюнуть надо, пока воспаление не случилось.

Без возражений. Исполняем. А там, где «Завою с тоски — никто не услышит», во всю мощь четырёх глоток проорали, до оттепели в бронхах. Чтоб никто, значит, не услышал.

А потом «Маму-анархию» никто не услышал, и «Видели ночь», и «Звезду по имени Солнце» тихонечко так — до хрипа, и «Гулять по воде» — не слышно никому? Глухих, бля, однозначно, повезли!

Нет дождя, проплакался. Юра достаёт ещё батл, а Слон — стаканчики (сбылась мечта идиота!). Выпили. Покурили. И затянули «Ой ё». На бис.

И вдруг показалось, что… Да нет, фуфло, глюк просто… Ой-йо-о-о-о! Ой-йо-о-о! Ой-йо-о-о!

А всё-таки не глюк, еле слышно:

— пацаны…

Вроде кричит кто-то:

— пацаны!

Или показалось?

— Шакил!

Оп-па, номер с акробатами. Проняло бодягой, наверное. Меня ж никто в этой глуши не знает. Кроме Юрика, Костика и Слоника. А они меня не зовут, они песню кричат. Душевную. А, может, русалки завлекают? Или «белочка»? А чего голос такой противно знакомый?

— Парни, заткнитесь, пожалуйста, на секунду.

Заткнулись. Слушаю. Уже ближе:

— Пацаны! Шакил! Пацаны!

— А не Кабан ли это? — предполагает Юра.

— Кабан, это ты?! — орёт Костяра.

— Я!!! ПАЦАНЫ!!!

Он возник перед костром — из тьмы соткался — насквозь промокший и такой же счастливый. Слащаво улыбнулся и поведал:

— Слышу: какие-то придурки песни поют. А я иду и подпеваю.

Юра наливает ему водки, чтоб не простудился.

Хрюша глотает, смотрит на свои руки и вопрошает у собравшихся:

— А где мои кроссовки?

Мы виновато переглядываемся — а, действительно, где? — пока Слоник робко не замечает:

— А может, на ногах?

Кабан — ну, ты, Слон, и ляпнул, шо в воду пёрднул! — демонстрирует нижние конечности:

— Я ж их в руках нёс.

— На? — Юрику крайне важно знать, зачем кроссовки носят в руках, а не обувают на пятки. — Это што, новая мода, или куда?

— Шоб не промокли, — терпеливо объясняет Олег.

— Ну и как? Не промокли? — не отстаёт Юрик.

Кабан разводит пустыми руками:

— Не-а, промокли… Дождь сильный.

Юрик удовлетворённо кивает: у прокурора вопросов больше нет.

Олег исчезает во мраке — намерен рыть землю пяточком, но пропажу отыскать. Вскорости возвращается, нашёл. Это есть «Reebon», предмет Хрюшиной гордости с рифлёной подошвой.

Кабан, кстати до сих пор пребывает в блаженной уверенности, что в Америке случайно перепутали «k» на «n». Просто в третью смену делали… Он никогда не слышал о Китае.

Хрюша извлекает мокрые стельки и бережно укладывает на пеньке — поближе к жару. Чтоб просохли. «Reebon» будут сушиться рядом, на предусмотрительно расстеленном носовом платке: не в грязь же такую красоту ставить? Сам Кабан замирает возле кроссовок: только глаза подёргиваются влагой, и пальцы нежно ерошат шнурки.

С открытыми ртами наблюдаем за этой трогательной сценой. Мы в коме.

Первым реанимируется Слон:

— Олег, шо ты нам привёз?

— А-а-а! — оживляется Кабан, — Пацаны, я вам сигарет привёз.

Мы тоже оживляемся: курево — это правильно, а то мы уже половину своего запаса выдымили. Олег лезет в карман афганки, достаёт пачку и… и выливает из неё воду. Вместе с табаком.

Кабан смотрит на нас.

Мы смотрим на Кабана.

— Промокли, — виновато сопит.

— Да ну?

— А может подсушить?

— Проще табачную фабрику построить…

А вокруг — ночь.

* * *

Последняя ночь. Завтра уезжаем.

Вокруг полнейший беспредел: столько людей одновременно напились до крашенных веников, что мне страшно за Родину. Пили все: даже те, кто раньше ближе, чем с десяти метров на пивную этикетку посмотреть не мог — родители не разрешали. И били по попке. Во избежание.

Все готовые.

А я нет.

Пол-литра на шестерых — это извращение. Недовольно переглядываемся. Трезвые. А все вокруг весёлые и пьяные, что одно и тоже.

Вваливается Валера Запаршев: в правой руке дымится «ватра», левой обнимает Налётову и держит стакан водки. Гранёный. Полный. Сука.

У меня аж слюна капает: кап, кап, кап, каааааа — ппппп! — издевается над пересохшим ртом.

— Давайте выпьем за Налётову! — вопит Валера и одним глотком опорожняет ёмкость, затягивается и лезет целоваться, пытаясь нащупать отсутствующую талию спутницы. Ясное дело, безуспешно. Отчаявшись, щипает Ленку за жопу.

Она оглушительно ржёт (не путать со смехом!) и игриво отбивается.

У нас отвисают челюсти.

Мы просто в шоке: Валера не пьёт и не курит — он же спортсмен, гимнаст. Я знаю его с детства: вечные тренировки и спортшкола — вёрткий, быстрый — сильнее, выше, дальше. Он даже в карты проигрывал по-олимпийски: с криком «Шо за хуйня!» делал сальто назад.

А тут такое!..

Налётова оценивает произведённый эффект и что-то шепчет Запаршеву на ушко.

Он свойски подмигивает нам:

— Я иду спать с Налётовой! Идём? — и хватает её за грудь.

Она делает вид, что не замечает пятерню — это всего лишь массаж молочных желез. Мы тоже. Делаем вид. Массаж так массаж. Для профилактики рака полезный. Если потом раком…

Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через желудок — нагло врут. Мужчина любит глазами?! — пошлить не хочется, но делать ЭТО глазами?! — блин, да зоофилия тогда норма жизни! И, вообще, если сначала хорошенько не пощупать, до любви дело, однозначно, не дойдёт. Через куда и каким именно местом природа подскажет, а я прошу, умоляю: оставьте органы зрения в покое! Даже контактные линзы не могут гарантировать стопроцентную защиту, а ведь реальный призрак СПИДа гуляет по планете. Может, стоит попробовать — я понимаю: скучно и банально, но всё-таки — проверенный дедовский метод? А если техпроцесс разнообразить резиновым хайтеком, то…

Парочка удаляется.

Пауза усугубляется.

Покидаю мрачное гостеприимство в надежде отыскать луч света в тёмном царстве — водки, хотя бы бутылку.

Посреди коридора стоит стул, на стуле в непринуждённой позе отдыхает СВ. Читает и курит. Возле неё, задницей на полу примостился Кабан. Он курит. Табак и по жизни.

Смотрю на часы: как сказал бы Дрон, без сорока восьми минут три. Ночь. Самое время посреди коридора книжку почитать. И заглотить чуток смол, никотинчиком посмаковать и канцерогенами на будущее запастись — все курят, у всех есть, а мы чем хуже?

Подхожу: «Мастер и Маргарита», «опал» и «ватра».

Кабан, значит, Мастер, а Ксюха… Романтика, блин. Оба в предельном, едва допускающем жизнедеятельность умате — стадия «ещё чуть-чуть — і мертві бджоли не гудуть».

СВ, прищурившись, рассматривает буквы, вдруг ставшие загадочными письменами, и аристократично дымит «опалом» — раздражена: в книжке нету картинок. Кабан добивает обжигающий пальцы бэрик:

— Оксана, ну Оксана же.

Ксюха сбивает пепел и переворачивает страницу.

— Оксана-а-а… Оксана? Ну Оксана же. Оксана-а-а-а, Оксана-а-а-а, ну Оксана же.

СВ игнорирует душещипательный поток стенаний — обнаружила какой-то рисуночек на обложке — это же весьма занимательно: рисуночек, ой как интересно, рисуночек…

СВ игнорирует всё и вся — до того момента, когда Олег, максимально выставив звук дребезжащей шарманки, для полноты ощущений возлагает ладонь на девичью коленку.

…я хочу быть с тобой, я так хочу быть с тобой…

Вот тогда Оксана-а-а меланхолично затягивается, и не спеша, обстоятельно и деловито, вдавливает обугленный фильтр между захватнических костяшек указательного и среднего пальцев. Подносит фильтр к глазам и — не до конца потух — опять погружает, вплоть до полной ликвидации тления. Изящным движением тонких нервных пальчиков мусор отбрасывается на голову Кабану — другой поблизости не оказалось.

Хрюша убирает руку и внимательно рассматривает ожог. Заметно как в его прозрачно-пустом черепе, нехотя, переключается реле, отвечающее за причинно-следственные связи. Страшный скрежет, пар из ушей, звонкий щелчок чего-то с трудом впихнувшегося не на своё место.

Результат:

1. испорченная ладонь баюкается подмышкой;

2. счастливая улыбка озаряет пятачок: ОНА наконец-то обратила на него внимание! Пусть немного нетрадиционно, но это в ЭТИХ делах только к лучшему.

А значит:

— Оксаана-а-а-а, ну Оксана же.

СВ подкуривает новую «опалину».

— Оксаана-а-а-а, ну Оксана же.

Надобно отседова дёргать. Интересно, когда Кабан решится опять полапать СВ: во время этой сигареты? или следующей? или догадается, что безопасней в перерыве между?

И тут меня пробило на умняк. Ведь то, что сделала Ксюха, это…

Всё равно, что ковыряться пальцем в анальном отверстии, а потом дурно пахнущими фалангами извлекать на свет божий засохшие сопли из шнобеля. Если гигиеническую процедуру никто не видел, то эпизодом можно либо пренебречь, либо тайно гордиться, как гордятся сильные люди попранием морали и маразматических устоев. Если же кому-то довелось лицезреть ископаемые движения пальца — всегда можно сделать вид, что данная последовательность ковыряния — всего лишь преднамеренный эпатаж…

Нет у народа огненной воды. Пожрали всё. И не лезло — по обильным заблёванностям определяю — а затолкали. Про запас. Верблюды хреновы.

Возвращаться пора. К раздражённым девочкам, к пустой стекляшке, которую после позорного распития на шестерых и бутылкой назвать стыдно, к недоеденному закусю — двум кусочкам белого хлеба. Тошно, а надо: ждут меня.

Взгляд с порога — безнадёга, прям не заходи — умри на месте, а с утра воскресни, дело к ночи, тело хочет, аж хохочет. Тьфу ты, ёлки зелёные, вот так всегда: вместо наслажденья материально жидкого суррогат глупейших мысленных экспромтов. А всё из-за неудовлетворения естественной потребности — кислые лица в тишине и без бокала нет вокала.

Рассказать сказку? Как раз под настроение. Вот такую:

Принц обошёл всё королевство и достал напяливать хрустальную туфельку на ноги, ножки и откровенные копыта. И никому туфелька не пришлась впору. И вот однажды потерявший всяческую надежду принц случайно забрёл в бордель. Случайно? Ну-у-у… Случайно. Навстречу вышла старуха с провалившимся от сифилиса носом, настоящая ударница орального и вагинального, а также анального труда. И представьте себе, ей-то туфелька… Они жили недолго и несчастливо…

Вот такая вот сказка. Не-а, лучше не рассказывать. Не поймут.

Остановку разрядил Валера.

Дверь открылась и внутрь впорхнула Налётова. Если, конечно, прохождение дверного проёма весьма плотной комплекцией можно охарактеризовать глаголом «впорхнула». Но не будем придираться к словам. Не будем мелочными. Если девушке хочется, чтобы окружающие ассоциировали её с глаголом «впорхнула», кто против? Точно не я.

Её личико раскраснелось и прямо-таки излучало в пространство длинные волны восторга. Ну, может, средние. Но точно не УКВ.

— Я Валерку спать уложила, — сообщает она, мечтательно закатив крохотные глазки. — Он так нажрался, так нажрался.

Это комплимент или оскорбление?

— А вы почему такие грустные?

Овчалова дежурно улыбается и моментально настраивает тембр голоса до нужной степени елейности:

— Што ты, Леночка, и совсем мы не грустные, — и сразу же себе противоречит: — Грустные, потому што сегодня последняя ночь в колхозе, и мы больше сюда не приедем.

Налётова принимает сказанное за натёртый бархаткой рубль и вмыкает за компанию. Ей хорошо: она выпила явно больше чем недоделанные сто граммов, и теперь имеет возможность ПРАВИЛЬНО грустить. А мы нет — на сухую ПРАВИЛЬНО погрустить ещё никому не удавалось.

Из-за приоткрытой двери появляется голова Валеры. Голова цветёт и пахнет. Голова просто счастлива и потому лишена условностей. Голова лыбится и фамильярно требует:

— Налётова, пошли ещё трахаться! Или ебаться? Я хотел сказать спать.

Ленка вздыхает, всем своим видом являя конкретно помолодевшую и не страдающую отсутствием аппетита мать Терезу: типа, и не хочется, а надо Валерочку уложить, а то набедокурит дитё малое, начудит. Такая уж, девки, бабская доля: они бухают, а мы смотри, чтоб чего не приключилось, вот.

А что? Кто против? Только не я.

Ведь последняя ночь.

Завтра уезжаем.

Тела, праздно шатающиеся (в прямом смысле) по лагерю, стреляют друг у друга сигареты. А сигарет — болт! Табачок исчез внезапно, в один день и у всех сразу, а если у кого и есть, то жлобски приныкан и курится втихаря где-нибудь в отдалённых кущерях. А курить хочется — ушки пухнут.

— Шурик, у тебя сигаретки не будет? — Овчалова обладает интереснейшим речевым аппаратом, способным в зависимости от ситуации до неузнаваемости изменять характеристики: послать нахала — басы, грубить маме — фальцет. Сейчас она спрашивает голосом, которым разговаривает с малознакомыми взрослыми и когда ей что-нибудь нужно — голосом маленькой наивной девочки.

Я пожимаю плечами:

— Киса, последнюю утром докурил.

Она смотрит на меня взглядом из разряда ЧИСТО ЖЕНСКИХ — взглядом марки «ты же мужик, ты должен всё уметь, придумай что-нибудь».

Подобная ситуация — ни сигарет, ни денег — со мной однажды уже случалась. Тогда я да Сусел выручились самокрутками из чая. Было дело, курили сушёную крапиву, по синьке перепутав с мятой. Вкус крапивного дыма напоминал жареную рыбу — я чуть не проблевался.

Возможно это выход. Для Ольги. В смысле, самокрутка.

— Киса, у тебя чай есть?

— Есть.

— Будешь?

— Да не хочу я чаю! Я курить хочу!

— Вот я и говорю: чай будешь курить?

— Чай?

— Чай.

— А можно?

— А кто тебе запретит?

— А как?

— Сделаем самокрутки или «козьи ножки», смотря шо тебе больше нравится, и подымим. Тебе самокрутку или «ножку»?

— А што лучше?

— Без разницы. Один хрен…

Чай оказался хорошим и дорогим. В гранулах. Нда-а-а, такой я ещё не курил. Бог миловал. До сегодняшней ночи. Ага, не миновала меня лажа сия.

Гранулы я аккуратненько ложечкой размял. Поначалу, конечно, переусердствовал — в порошок. Первый блин боком. Но это меня не смутило, и дальше дело заладилось.

— У тебя бумага есть, — спрашиваю.

Молчит, и покраснела.

— Мне не для ЭТОГО, — говорю. — Мне, знаешь, как папиросная, чтоб свернуть и туда чай засыпать.

— Тетрадка подойдёт?

— А потоньше что-нибудь есть?

Тьфу ты, дура, опять засмущалась.

— Газета там какая-нибудь?

Нда-а-а, лучше б я этого не говорил: девку так в краску вогнал, что боюсь, как бы кровь носом не пошла.

— Ладно, мать его, давай тетрадку…

На балконе предрассветные сумерки. Впрочем, как и за балконом. Курим.

Я ощущаю каждым рецептором вонь от жжённой бумаги и тлеющего чая. Я пропитан вонью насквозь: просочившись через кожу, жир и мышцы в лёгкие, а затем назад, отфильтрованный телом мерзкий запах расползается гарью пожарищ и копотью крематориев. Сначала его жертвой становится наш обожаемый ЛТО, потом родной Харьков, вся Украина и, наконец, в Штатах пиплы останавливаются посреди стритов и принюхиваются под звон пикирующих с неба инопланетный звездолётов-тарелок, не справившихся с внезапной газовой атакой. Так им и надо.

Не знаю как тарелки, но в соседней палате запах учуяли: Копейка перестал изводить сексуальными домогательствами Аньку Грибай и прискакал с просьбой оставить на пару тяг.

Окурки, рассыпая искры, падают.

Мне до защемления сердечной мышцы хочется, чтоб внезапный порыв ветра закружил их в танце бешено влюблённых светлячков, чтоб ночь запятналась мельканием огненно-точечных узоров. Упали. Копейка возвращается на прерванную битву 1-го Полового фронта. Похоже, превосходящие силы собираются выйти на направление Главного Удара. Выдержит ли Анькин укрепрайон? Она и раньше была слаба на передний край обороны…

— Всё равно хочется курить.

Стоим. Смотрим на скошенное поле, на стог вдалеке. Думаем. Ни о чём. Пугающе притягательная черепно-мозговая пустота.

— Саша, глянь, што это? — в её голосе тревога.

— Где?

— Вон.

— А пальцами тыкать некультурно! — не могу удержаться, чтобы не подколоть.

Возле столовой прописались бидоны для пищевых отходов. Опорожняют их только утром, а ночью запахи халявной хавки привлекают местных шавок. Сейчас вот трапезничает громадная одичавшая овчарка. Зверюга.

— Волк, — я отражаюсь в тёмном омуте карих глаз.

— Волк? Нет, правда, волк?

— Нет, не правда. Но пусть будет волк. Хорошо?

— Хорошо.

Набираю побольше воздуха, и:

— Во-Оооллк!!

Друг человека испугано прячется за углом.

Заинтересованный и конкретно подогретый различными стимуляторами народ выползает на балконы:

— Шакил, ты чего орёшь? Какой волк?

— А вы не видели?! Волчара возле столовой. Натуральный. Киса, скажи.

— Да-да, возле столовой.

Пока все расходились (начал дело — кончай в тело, не оставляй на завтра ту, что можно отлюбить сегодня), я подумал, что:

…каждому дана одна единственная возможность сделать ЧТО-ТО из НИЧЕГО. Этот мусор в наших генах остался ещё с тех заплесневелых времён, когда общение с колдунами, ведьмаками и магами было такой же обыкновенностью, как сейчас дёрнуть ручку унитаза. Обыкновенные посиделки наших прапрапрапрапрабабушек с нечистью и наградили нас «изменчивыми» генами. Жалко, одноразовыми. И, похоже, свою ВОЗМОЖНОСТЬ я бездарно проебал…

Ольга вернулась в палату: она так и не увидела, как из-за угла метнулась тень и — специально, я уверен — остановилась под фонарём, напротив облюбованного мной балкона. Чтоб я мог хорошо рассмотреть серый, с сединами, мех. Миг — и тень заскользила по скошенному полю. Тишина.

Это был волк.

Настоящий.

И полная луна…

* * *

А потом мы добавили, повыли на луну «Псов с городских окраин» и легли спать.

И было утро, и похмелье, и голова превратилась в БОЛЬ, а ротовая полость — в ПУСТОЙ МЕШОК ИЗ-ПОД ЦЕМЕНТА. Как обычно.

Мало того, нас разбудил внезапно оживший лагерный громкоговоритель: электрическая тварь злобно заскрежетала «Вставай, проклятьем заклеймённый…» Или в радиорубке обосновался кто-то с вывихнутым чувством юмора, или в семье не без инцеста. Правда, Костика «Интернационал» — вместо соловьиных трелей будильника — привёл в неописуемый, почти детский восторг, даже ранение сивушными маслами в голову моментально зарубцевалось очередным шрамом, шрам расплылся нечёткой бледной полосой, полоса заросла сальными хаерами — клиент созрел и перед смертью почти не потел, справка прилагается.

Я где-то читал, что у коров от Шопена надои повышаются.

Мы отправились на водные процедуры — к «бревну».

Не даст соврать Нептун Посейдонович, в воду лезть панически не хотелось: тело ягодицами предрекало — ТАМ мерзко и сыро. Но: всем стоять! сейчас я буду осуществлять погружение!

Когда нечем дышать, подъём на перископную глубину. Роговой отсек кверху, кислород глотается, перерабатывается и выплёвывается.

Плыву. Вот уже и берег показался — метрах в двадцати. Хорошо, что я глазастый: ствол с отпиленной верхушкой торчал, не добирая до поверхности воды каких-то сантиметров. Мог бы и напороться.

Интересно, а что если?..

…принимаем солнечные ванны, сидя на «бревне», Костик рассказывает, как на мгновение отказали конечности, и не хлорированная ряска хлынула в широко открытый рот, когда Шакил, как Христос, пошёл по мутному зеркалу пруда.

Религиозное озарение затмило Костику очи: прогулок аки по суху не было — просто встал я во весь рост на спил древесный, аккурат у самой поверхности затопленный. Что не помешало Костяре записать себя в мои апостолы (может, хоть Иудой, а? на полставки?). А ещё он решил, что нежданное Пришествие необходимо обмыть, и крестить отныне надобно не водицей, а истинно водкой, ниспосланной небесами пречистыми для отдохновения духа и телесного послабления, дабы не противоречить ментальной склонности и с юных лет к истинной вере приучать. Аминь.

Я смотрю на выпирающую в такт словам нижнюю челюсть и вижу ацетиленовые горелки новой инквизиции…

…если бы Христос снизошёл к нам сейчас, его не распяли бы, он просто, на хрен, спился бы и подох от белой горячки во тьме веерного отключения…

Костик зовёт всех выпить.

* * *

Настроение — попуск.

Тотальный.

— Пойдем, выпьем, — понимает Костик, — У меня есть.

Киваю. Золотой человек: с полувздоха тему ловит, всегда готов поддержать в трудную минуту рюмкой милосердия — не золотой человечище, брильянтовый. Эх, даже солнышко засветило над нами значительно радостней, беззаботно разбазаривая фотоны и отражаясь от глянцевого, кристально чистого лица Костяры.

— Я тут давеча сделал. Ща попробуем.

А вот это зря: ещё никто не видел ничего хорошего, что бы произвёл кипучий разум Шамана посредством не из правильного места выросших рук. И небо что-то затягивает: небось, к дождю.

— А-а-а… пить?

— Сюрприз. Мне тут рецептик дали. Ща попробуем.

Поднимаемся к Костику. В палате сидят оба его сожителя, колдырить собираются: вино, водка и консерва с хлебом — куда там ресторанам?! — стол накрыли, даже про чашки не забыли: большие для вина, маленькие под водку. Тю ты блин, а Костик загадочности навёл.

— Не-а, не то, — категоричность его голоса отрицает возможность существования Права На Возражение. Но я всё-таки пробую:

— Как не то? А, по-моему, то самое. Самое то. Как не то?!

— Вот, — Костик гордо достаёт из-под кровати полуторалитровый пластик белёсой жидкости, в котором одинокими субмаринами плавают крупные сгустки неаппетитного вида.

— Шо это?

— Это из зубной пасты. С водой размешал, сахарку добавил, на неделю поставил. Рассказывали: сильная штука. — Костик наливает доверху маленькую чашку. — Давай, Шурка, давай!

— Не, Костик, понимаешь, напиваться не хочу. Я лучше с пацанами винца. Чуть-чуть.

И я действительно употребил только вина. Чуть-чуть. После водки.

Костяра надулся. Ну, это понятно: каждый шеф-повар желает, чтобы его эксперименты вызывали обильное слюноотделение, а тут самому пришлось всю порцию продегустировать и не обляпаться. А вот я едва не запачкался, то бишь чуть на проблевался, когда Костик особо крупный сгусток пасты пальцем из чашки вылавливал, а потом слизывал с ногтей, причмокивая.

Как ни странно, но ему вставило. Так что, юные, финансово ограниченные, но находчивые и с горящими трубами, дерзайте!

* * *

По шарам вставило — в голове немного прояснилось. Прогулки по воде помогли. Сидим на «бревне», плавки сушим, курим «приму». Да не какую-нибудь «люкс» или «оптиму», а нормальную, Каменец-Подольскую. Вонючую и мерзопротивную. Как для нас деланную.

Воздух сотрясает «Прощание славянки» — это покидают лагерь автобус и две машины: везут школьников на колхозные поля. Таки без маньяков-садистов в радиорубке не обошлось: детишкам на солнцепёке, раскорячившись, километровые грядки окучивать, а маньяк, падла, издевается. Сидит, небось, ноги на столе, пиво, сигаретка — и вентилятором охлаждает вспотевшую промежность. Фашист.

Транспорт поглощает дорожная пыль. «Прощание» смолкает. И после небольшой паузы:

КАЗАНОВА, КАЗАНОВА — ЗОВИ МЕНЯ ТАК,

МНЕ НРАВИТСЯ СЛОВО

В ЭТОМ ГОРОДЕ ЖЕНЩИН,

ИЩУЩИХ СТАРОСТЬ,

МНЕ НУЖНА ЕГО БОЛЬ…

Казанова, значит. Ню-ню. Не просто чекан-чикотило, а сексуальный — из разряда Утренних Арабских Шейхов. Каких шейхов? Вы не знаете эту историю?! Тогда слушайте, она коротенькая:

Как-то погожим утром известный и ооо, ооо, чень — нет, ооо, ооо, ооо, чень — богатый арабский шейх приказал купить для своих трёхсот наложниц триста фаллоимитаторов с моторчиками. Себе же он сделал пластическую операцию по изменению пола. Самолично. Долго что ли? Чик — и всё. А потом удалился на покой в женский монастырь (красный фонарь у входа), чтоб десять лет спустя стать первым римским папой-транссексуалом. Была у шейха такая мечта. С детства. Мечтал он, понимаете ли, быть одновременно и женщиной и папой.

Юра подкуривает сигарету от своего же бэрика:

— Што-то, пацаны, жрать охота…

Намёк поняли: Слон сбегал к шалашам и притащил водки.

— Это всё хорошо, — кряхтит подобревший Юра. — Но это так, баловство, надо што-то поконкретней решать.

Слон срывается с места, но его останавливают.

— Я имею в виду: надо ПРИГОТОВИТЬ ПИЩУ.

На том и порешили: Юрика на камбуз, я дрова таскаю, остальные, зондер-команда под руководством Кабана, топают на промысел раков. Звероловам для приманки пришлось выделить батл беленькой — вместо червячков и для храбрости: Костяра заявил, что без анестезии отказывается совать руки куда ни попадя и под скользкие коряги.

Миновал час, Юра давно уже приготовил фирменное блюдо — нарезанный хлеб, фаршированный вскрытой банкой кильки, а Слон ещё раз сбегал за наркозом для Кабана, у которого, оказывается, фобия на водомерок. И вдруг со стороны Гнилого Заливчика раздались дикие вопли:

— Ну ни хуя себе я поймал!! Летающая рыба с клешнями!!

— Где, Кабан?! Покажи, где?!

— Идём к пацанам, покажу!!

Юра смотрит на меня: наркоз — это правильно, но! — товарищи, надо ж и закусывать иногда, а то скоро прыгающие крокодилы в норах заведутся.

Из-за деревьев появляется процессия, Хрюша во главе:

— Ебать, пацаны, шо я исполнил, вот это да!!..

— Раков наловили?! — грозно перебивает-вопрошает Юра.

Костик трясёт внушительно шевелящимся пакетом — взор Юры смягчается.

— Летающая рыба с клешнями!! — брызжет слюной довольный Кабан.

В ответ мы снисходительно улыбаемся: да, конечно, рыба, конечно, летающая и, ясен красен, с клешнями — обычное дело, гы-гы, для психушки, чего ж так орать?

— Вот! — Олег придерживает рукой оттопыренную на животе футболку.

— Шо — вот?

— Щас. Царапается, зараза. — Он достаёт из-за пазухи…

Тишина.

У Юрика изо рта выпадает сигарета.

Рыба, дёрнувшись, выскальзывает из Хрюшиных пальцев и, треща стрекозиными крыльями, уносится в небо, на прощание клешнёй приласкав фэйс Слона.

— Упорхнула, блять! — Кабан заметно огорчён.

— Ну и хрен с ней, — Юрик угощает меня резервной «ватрой», его пальцы дрожат. — Ты это, Олег, не расстраивайся.

— Я бы всё равно не стал есть такую гадость. — Костик высыпает улов на подстилку.

Раки оказались очень вкусными.

* * *

— Шо-то чаю захотелося, — вслух думает о сокровенном Слон. Вслух — чтоб мы его отговорили: не пей, типа, заваркой станешь.

— Или пива с раками, или крабовыми палочками, — продолжает мечтать Слон. — Слышьте, пацаны, хотите пива с крабовыми палочками? Холодненького?

Я молчу, я изучаю «Дверь в лето» (сорок пятая страница), к тому же на идиотов не обижаются. Кабан навёрстывает недосып — тоже молчит. Ещё с тихого часа онемел, даже на ужин не пошёл. И не обижается. Потому как сам такой. В смысле, не отказался бы от пивка. Холодненького.

Слон, начальственно сдвигая брови, осматривает палату — кто-нибудь против?! или куда? — и, не отыскав диссидентов, заливает родниковую водичку в свой блатной кипятильник: пластиковая чашка, внутри нагревательная пластина. Штекер в розетку — и к девчонкам, курить на сон грядущий.

Кипятильник гудит и странно порыкивает, чем и привлекает внимание: отрываю глаза от Хайнлайна и голову от подушки — наблюдаю, как чашка, вибрируя, медленно, но уверенно движется по поверхности стола. Вот и край, упс! упала! На не застланную постель Юрика выплеснулась. Со вздохом — пришлось-таки, вашу мамашу! — откладываю книгу: надо же кому-то обесточить электронагревательный прибор, чтоб беды не случилось. Да вы сами в курсе: кипятильник — младший брат паяльника в заднице. Короче, адская машинка этот кипятильник, за ним же глаз да глаз. А ещё от спирали подкуривать можно, что я и делаю, спички экономлю.

Через минуту появляется Слон:

— Я не понял.

Для тех, кто на бронепоезде, объясняю:

— Твой кипятильник упал на кровать Юрика. Прыгает, зараза, как жабон, пережравший пургена. А Юрик скоро придёт, и вряд ли ему понравится мокрая подушка.

— А шо делать?

— Думай. Может, стоит поменять его мокрое на твоё сухое, раз так получилось, шо ты виноват.

Слон смотрит на меня как на клиента психбольницы: СВОЁ сухое — на чужое МОКРОЕ?! Ты как себя чувствуешь? Я виноват?! Это кипятильник, а Слон не при делах!

Мне похуй, я ищу закладку — голожопую картонку от упаковки презервативов — среди целомудренных страниц классической фантастики.

Странно, но у Слона вдруг обнаружилось наличие совести: он накрыл подмоченное безобразие одеялом, типа чтоб глаза не мозолило…

Ночь.

Темно.

Юра, нестабильно реагирующий на внешние раздражители, плюхается на кровать; его мучают желудочные спазмы, он дымит «лазером», являя собой внеплановое подтверждение аксиомы «водка — уже не вода». Фильтр, по окончании процедуры убивания лошади, торжественно вдавливается в стену, ожогом помечая на синей краске ещё один день, прожитый не зря — сколько дней мы здесь, столько и пятен. Героические потуги раздеться, как ни странно успешные, преобразуются в благородное похрапывание. Под эту колыбельную проваливаюсь в дрёму и я.

Просыпаюсь — громкий протяжный стон — Юра:

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы! А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы!

— Ты чего?!

Чего в моём вопросе больше: озабоченности или раздражения?

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы! А-а-а-а-а-а-а!

— Шакил, шо это с Юриком?! — Слон, как всегда, задаёт правильные вопросы. Я же всё знаю. Я — Большая Советская Энциклопедия. У меня голова квадратная: вместо черепа системный блок с гигом оперативки. Разбуди меня ночью и спроси: сколько будет пятнадцать в сто сорок шестой степени — я обязательно отвечу. Да. Нефиг делать.

Раздражения больше — нужно срочно спустить пар:

— А я ебу?!! Слон, чо ты, блять, вечно бычишь?! Ну ты мне скажи!

— Кто бычит?

— Ты бычишь!

— Я бычу?

— Ты!

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы! А-а-а-а-а-а-а!

Есть желание популярно рассказать Юре о правилах хорошего тона, о том, что нельзя перебивать старших на самом интересном месте. Но синдром жирафа достиг той стадии обострения, когда информация наконец доползает до мозгов: оп-па, а ведь с Юриком что-то не так. Согласитесь: если человек стонет, то не от счастья. Если он, конечно, не трахается. А Юра лежит на кровати одинокий, как белый парус, шишку отнюдь не парит, принародно ящура не выгуливает.

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы! А-а-а-а-а-а-а! Мне плохо!

Плохо ему… А кому щас хорошо? Пить меньше… э-э… В смысле, с друзьями делиться надо, это ещё Ильич в декрете завещал: делиться, делиться и ещё раз делиться. А то сожрал всё сам, наглая морда, а теперь спать не даёт.

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы, я заболел! У меня температура!

— Какая температура? — настораживается Слон. Он панически недолюбливает всякие температуры и кашли, он уверен, что насморком передаётся бубонная чума, от которой СПИД бывает.

— А-а-а-а-а-а-а! У меня температура! Я заболел! Я так вспотел!

— Вспотел? — в вопросе Слона проскальзывает понимание.

— А-а-а-а-а-а-а! Пацаны-ы-ы! Я так вспотел, что и простыня, и одеяло мокрые!

— А-а-а, вспотел… И простыня, и одеяло… Это ничего, — слышно, как Слон поворачивается, скрипя пружинами, фэйсом к стенке. — К утру будешь здоров, Юра. Гарантирую.

Простыня? Одеяло? И что?..

Ага, и перевёрнутый кипятильник, вот что.

— Да, Юра, утро вечера мудренее.

— Как в сказке?

— Во-во.

С той ночи Слон не оставлял кипятильник без присмотра. Чтоб никто не болел. А мы как-то дружно, не сговариваясь, игнорировали медосмотры и не чихали.

Разучились.

* * *

Юра аж взопрел — горьку думу думает: как бы так извратиться, чтоб из кильки в томатном соусе свиные отбивные приготовить. Осматривает общаковый провиант и сплёвывает Костику между берцами, ковыряет ножом крупу и морщит прыщи на лбу. Членистоногие и бутеры только аппетит раздразнили, даже из зубов выковыривать нечего.

Костик нервно поглядывает на Юру и — сам! — вызывается рубить дрова. Говорит, от анестезии у него в голове опилки да иголки, хочется ещё и плюшевое сердце вместо аритмичного пламенного мотора. Ага, крылатая плотвичка его, видите ли, шокировала почти до инфаркта. Чистоплюй и тунеядец.

Кабан, Слон и я разбредаемся в поисках сушняка, хотя на старом запасе можно зажарить десяток слонов. Африканских.

Все при деле. Работа облагораживает и отвлекает от рецидивного похмелья.

Птички поют, солнышко блестит.

Идиллия.

И только слышно, как матерится Кабан:

— Пидарас, гандон, ты шо слепой?!!

И только слышно как робко оправдывается Костик:

— Я… Не специально… Не хотел…

— Ты же натуральный пидарас! У тебя в роду долбоёбы были?

— Не было…

— Значит, ты первый! Глаза, блять, разуй! Очки, твою мать, обуй! Ты же гандон, — Кабан внимательно осматривает Костика от хаера до паха, кивает сам себе, окончательно удостоверившись в правильности сделанного вывода. — Да. Самый натуральный гандон.

— Одноразовый?

— Ты мне, блять, пошути!!!

— Кабан, шо случилось?

Олег оборачивается ко мне — лицо багровей кумача, взгляд прожигает насквозь, как старший брат кипятильника задний проход.

— Этот гандон, — кивает на Костика, — мои стельки порубил.

— ?

— Я ж их вчера на пенёк сушиться положил, — взмах руки в сторону коряги у костра, — а это хуйко на моих стельках дрова колет. Во шо от стелек осталось.

Осталось, честно говоря, всё то же самое. Только мелко нарезанное. Топориком для разделки цыплят. Широкая улыбка — еле терплю, зубы стискиваю, сдерживаю хохот. А Костик, окрылённый моей реакцией, опять пытается хохмить:

— Кабан, не расстраивайся. Раньше у тебя две стельки было, а теперь? — Костик задумчиво рассматривает деяния своих рук. — А теперь тридцать две.

— Как минимум, — встряёт Юра.

— Да они у тебя размножаются не по дням, а по часам, — добавляю сквозь смех. — Как кролики.

— Наверное, те, первые, были мальчиком и девочкой, — опять Юрик, — А потом они промокли, и в них проснулось половое влечение.

— И половое созревание, а вода была катализатором. Знаешь, ведь всё из-за жидкостей.

— Гормоны взыграли и…

— Они делением размножаются…

— Не-а, почкованием…

— А по-моему, воздушно-капельным…

— Как в анекдоте инопланетяне: бз-з-зыы! — Юра тыкает меня пальцем под рёбра.

Кабан огорчённо сплёвывает и уходит, прихватив с собой кроссовки. От греха подальше. А то вдруг они тоже размножатся начнут?

А мы идём по воду.

Тропинка, спуск, подъём. Умывальники — наши родники. В умывальниках не вода, а минералка: мощный, до пузырей, напор с огромным количеством микроэлементов, придающих жидкости модный рыжий цвет и мягкий металлический привкус. Набираем.

Окидываю взором лагерь — ностальгия, ага: рядом совсем эМЖо «Зелёный домик» (название, конечно, произошло от синего окраса строения), дальше — корпуса, столовая, волейбольная площадка, лавочки, турник, флагшток, возле которого однажды ночью…

* * *

Ночь разбивает квазисонную тишину знакомым с детства хитом. Играет Гимн Советского Союза.

СЛАВЬСЯ ОТЕЧЕСТВО НАШЕ СВОБОДНОЕ

ДРУЖБА НАРОДОВ ВЕЛКИЙ ОПЛОТ

ПАРТИЯ ЛЕНИНА СИЛА НАРОДНАЯ

НАС К ТОРЖЕСТВУ КОММУНИЗМА ВЕДЁТ…

— Про дружбу народов слегка погорячились.

— Покурим, — соглашается со мной Кабан.

Аккуратно выползаем на балкон. Изучаем обстановку, вдохновенно превращая табак в пепел. Возле флагштока, освещённого фонарём и славного ежевечерними линейками, что-то происходит. Опаньки, это ж наши учителя!

Выстроились в шеренги, руки застыли в пионерском салюте, на шеях повязаны алые галстуки — где откопали? — столько лет прошло, мой давно тряпочкой для вытирания пыли прохудился.

По тросику, натянутому вдоль мачты, рывками подымается…

— Олег, шо это… красное?

— А, это они вчера у Бровы экспроприировали. Видел, у него шорты были, из флага «Победителю соцсоревнования» сшитые, с Кремлём на жопе? Так вот это те шорты и есть.

— Шорты?!

— Шорты.

— А чего это они? — а в голове: путч, заговор, секта, массовый психоз…

— Они на шашлыки собрались, я сам слышал. В столовой неделю уже мяса не дают. А перед шашлыками, видать хорошо подкрепились. Водочкой.

— А-а-а, — успокаиваюсь: коль подкрепились, значит норма, а я-то, фантазёр, ёлы…

Гимн смолкает. Шорты в предельно-подъёмной точке провисают спустившим членом: ещё красным, но уже вялым вследствие полнейшего штиля, или по другой политической причине.

Учительницы с трудом различимого женского пола — медлительные коровы! — покачивают обширными ягодицами в направлении посадки. Терминатор, физкультурник, переебавший половину этого стада (и примерно столько же старшеклассниц), и Алексей Николаевич, просто хороший человек-историк, возвращаются в корпус. Спустя недолго, громко звенят рюкзаками и ускоряются вслед ушедшим в леса, сгибаемые тяжестью также шашлычных сумок. Пастухи, хе-хе, чабаны.

Пару-тройку часов спустя. Было: распитая с девочками водка. Сейчас: сладкая нега и никотиновое желание, жить всё-таки можно даже без шашлыков. Я сижу на балконе, курю и смотрю на фонарь, демаскирующий асфальтовую дорожку. Вокруг фонаря вьются насекомые: разные, но преимущественно комары. Неторопливо перемещаю фокусировку зрачков на беременно-полную Луну и задумываюсь: а какие насекомые возле Луны круги наворачивают? не ну, без кровососущих не обошлось, понятное дело…

…я пою эту песню для Тех, Кто Свалился С Луны…

— Идут, — голос Кабана вторгается в моё уединение.

— Кто?

— Стукач и Каркуша.

С трудом возвращаюсь в реальность. Можно сказать, с Луны падаю. Какой Стукач? Какая Каркуша? А-а, Стукач и Каркуша.

Стукач — это Мина Васильевна, она ещё мою матушку «рідної мови навчала», ей лет семьдесят, не меньше. А погремуху Стукач она заработала у флагштока в этом колхозном году, когда на линейках обличительно зачитывала списки «палат с претензиями»: постели не застланы, сгущёнка равномерным слоем покрывает треть запорошенного сигаретным пеплом стола, включая лобзиком попиленные ножки (кто-то ж не поленился — из дому инструмент приволок), сломана тумбочка, на дверце накарябано неприличное слово (писал мужчина — девочкам такое знать ещё рано), наблёвано морковью и солёными огурцами в углу, причём поверх вчерашних яблок и арбузов…

Критику никто не любит, вот потому Мина Васильевна стала Стукачом. А ещё она обожала рассказывать о моих грязнючих и офигительно вонючих носках. Детишки дружно ржали, но мало кому известно, что благодаря любимым носочкам — расцеловал бы, родимые! — я чуть ли не единственный на весь лагерь остался при сигаретах.

Под непосредственным руководством Мины Васильевны несколько впоследствии презираемых преподавателей произвели осмотр личных вещей учеников, пока те горбатились под обжигающим солнцем на сборе кабачков и ни о чём не подозревали. Был коварно изъят трёхнедельный лагерный запас сигарет (водку, как продукт жизненно важной необходимости, мудрые дети в первую же ночь предусмотрительно спрятали в соседнем леске — ящиками под покровом темноты выносили). Меня же от конфискации табака избавили обожаемые стоячки, которые я утром в сумку засунул. Подальше от стукаческих глаз, чтоб обо мне на линейке опять не вспоминали. В сумке этой сигареты и лежали. А тот или та, кто содержимое проверить соизволили, увидев мои двухнедельники, — расцеловал бы, дырявые! — далее углубляться постеснявшись. Взыграла, видать, совесть, ощутив полной грудью июльские ароматы. К тому же в чужих вещах рыться нехорошо и неприлично. Воспитанные люди так не поступают. Тем более с высшим образованием. Тем более учителя. Даже если над ними стоят сотни Стукачей.

Вывод: пахучая ломкость носков есть мощный стимулятор, возбуждающий определённые участки головного мозга и выталкивающий из смрадной бездны педагогики атрофированные остатки врождённой интеллигенции. Короче, курево осталось при мне.

На вечерней линейке Мина Васильевна не обошла вниманием нашу палату: постели не застланы, сгущёнка равномерным слоем покрывает треть запорошенного сигаретным пеплом стола, сломана тумбочка, наблёвано в углу… Шакилов опять не постирал носки. Детишки, покачивая опухшими ушами, дружно ржали, но мало кому известно…

Каркуша — наша англичанка, Ирина Леонтьевна, лет около шестидесяти; выкрашенные в рыжий цвет остатки волос и отрывистый, каркающий, голос — бурная молодость, прокуренный голос, ни разу замужем.

— Идут.

— Кто?

— Стукач и Каркуша.

Действительно… идут? Скорее передвигают тела во враждебной среде: каждая травинка и каждый камень обязательно лезут под ноги, пытаются опрокинуть, воздух пружинит, не пускает — не идут, сражаются за сантиметры. И значит… что? Правильно! Помните, как у этого… как его?.. ну, что веник хрен сломаешь, а если по прутику…

Поэтому лучше быть веником.

И две пожилые училки стали веником — они обнялись, чтобы четырьмя конечностями упираться в почву. Ведь знаете: у собачки четыре ноги, позади у неё длинный хвост и… Стоп-стоп-стоп. Остановимся на ногах. Так вот, их четыре. И поэтому собачка бегает и не падает. Понятно? Четыре — не падает, две — упс! Каркуша, как бы это… слегла. Стукач не оставила подругу в беде и своим целлюлитом примяла пять квадратных метров украинского чернозёма. Вечная память жучкам и паучкам, мирно бегавшим в травке на изничтоженных квадратах. Никто не заслуживает ТАКОЙ смерти.

— По-моему, они убацанные.

— Да они на хрен синие.

— Ну ни хуя себе, ни в жисть бы не подумал. Если б кто сказал — не поверил бы.

— Н-да-а-а…

Стукач становится на четыре кости и гордо продолжает шествие в направлении корпуса. В Каркуше здравого смысла, не растворённого алкоголем, осталось чуточку больше, возможно, она вспомнила, что принадлежит к вымирающему виду хомо эректусов. Прилагая неженскую сноровку старого матроса, разгуливающего в шторм по палубе, Ирина Леонтьевна догоняет Стукача на своих двоих, перевитых варикозными венами. Она сверху вниз смотрит на собутыльницу и размахивает руками: то ли предлагает подняться, то ли пытается сохранить равновесие.

Стукач хватает Каркушу за колени, её голова исчезает под платьем Каркуши.

— Они чего? Лесбиянки?! — мой голос звучит слегка перепугано. Меня всегда смущали чрезмерные проявления нежности между девочками.

Но Стукач всего лишь стремится обрести потерянную вертикальность, попутно задирая Каркуше платье до подбородка. Каркуша спешно приводит себя в порядок.

Со стороны теперь может показаться, что две подруги-училки, мучимые бессонницей, устроили небольшой ночной променад: вполне трезво маршируют к лавочке, обрамлённой куцыми кустиками метрах в пятнадцати от нашего балкона.

И вот тут, хе-хе… Раньше цветочки были… В семьдесят пять баба ягодка опять…

Синхронность движений поражает.

Делай раз: трусы опускаются до колен.

Делай два: летние платьица задираются кверху.

Делай три: ноги сгибаются, колени разъезжаются.

Делай четыре: кто-то выкрутил вентиль, сорвав резьбу, до упора, дальше некуда. Водичка, однако, серьёзно хлещет.

Сказать, что мы прозрели — ничего не сказать.

В голове настойчиво вертится: «И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!»

Той же ночью Костик, закутавшись от холода в одеяло, отправился навестить «зелёный домик» на предмет «факс отправить», заодно «позвонить». Примерно на полпути ему повстречалась сильно штормовая Татьяна Павловна. Она неуверенно брела, ощупывая пальчиками пространство перед собой. То ли Костик сам был конкретно нетрезв, то ли рефлекторно сработало вывихнутое в раннем детстве чувство юмора. Он развернул одеяло и натянул в руках перед диафрагмой — спрятался, называется. Через пару секунд пальцы Татьяны Павловны (она при свете белого дня ни перца не видит, а ночью, да ещё под кайфом…) ткнулись в одеяло. Как раз в районе Костярыной груди. Потом опустились к животу. Потом чуть ниже…

— Стена, — громко вздохнула Татьяна Павловна и совершила сложнейший манёвр обхода. — Сплошной камень и железобетон.

Костик польщёно терпел до сортира и только там позволил излиться своим чувствам. Его так подбрасывало от хохота, что сонная стайка девчушек-восьмиклассниц не решилась войти в дамское отделение, с перепугу постеснялись, малолетки…

И была ночь, и был день, и настали сумерки.

Линейка.

Обязательная ежевечерняя подкормка комаров.

То тут то там слышны специфические хлопки — удары наносятся наотмашь, не жалея сил: до красных пятен и гематом. Массовый мазохизм какой-то.

Я тоже усердно рукоприкладствую, но мелкие твари всё равно умудряются — сверхзвуковая колхозная порода — осчастливить руки и шею быстро распухающими укусами. Н-да, городские насекомые проще и умирают не как монстры в американских ужастиках, а с первого раза.

Кажется, эта пытка никогда не закончится: комары свирепствуют, Арина Ивановна (за глаза Пупсик) с обидой, плавно переходящей в личную, вещает о том, что норма опять не выполнена, что бригадиры недовольны (кто-то на поле устроил костёр из восьми ящиков), что она в который раз повторяет, что нельзя воровать арбузы с колхозной бахчи, потому что… бу-бу-бу, тра-ля-ля, тра-ля-ля… нельзя, и всё тут!

Когда же эта дура заткнётся-то, а? — и можно будет заныкаться за «зелёным домиком», и покурить. Нормально, по-человечески, покурить. И, главное, не слышать ЕЁ БРЕД.

ТИШИНА.

Тишина?!

Пауза?

Я уже чувствую, как дым через бронхи попадает в лёгкие и оседает вредностями на пористых тканях. И это классно, и это офигительно. Только бы не слышать БРЕД…

Пауза. Стукач вглядывается в строй:

— И теперь главное: кто-то… какой-то… невоспитанный… подонок… кто-то, извиняюсь за выражение, под первым балконом во втором корпусе… со стороны поля… извиняюсь за выражение, нагадил!

— Не добежал до туалета, — демонстрирует тонкий сарказм Пупсик. Ха-ха.

— Вот-вот. Это же, это же… у меня нет слов. Впервые в моей практике! Кто сделал — хотя бы уберите!

Но в толпе школьников, угрюмо моргающей злыми, воспалёнными от недосыпа глазами, тоже есть юмористы. Одинокий глас народа:

— А может, это собачка?

Дружный смех.

Но Стукач не ведётся:

— Собачка?! Нагадила и газеткой прикрыла?!

И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!

* * *

Юра колдует у костра над изрядно почерневшей кастрюлей: выковыривает из носу засохшие козявки и готовит походную кашу. Состав не разглашается, но банка тушёнки и три «галины бланки» в фирменном рецепте точно присутствуют. Об остальных компонентах даже боюсь спрашивать.

Мы сушим слюнки сигаретным дымом и маемся в ожидании. В предвкушении. А пока отправляем нашего дуремарчика Слона наловить лягушек. Слон мастер в этом деле, и не сыскать ему равных: хавку и в морге наковыряет — хавка это святое, остальное есть тлен и преходящее…

Зажариваем на открытом огне выпотрошенных земноводных и, плотоядно урча, поедаем.

Наконец-то и каша поспела.

И опять облом. Обломец. Обломчик. А именно: горячо очень. Ждём пока остынет. Подсушиваем.

Первым не выдерживаю я:

— А-а-а, хрен с ним! — зачёрпываю ложкой варево, долго дую, половину, конечно, выдуваю, но остальное… — Юра, уважил старика, побаловал. Я пальчики облизал. До костей.

Остальные поддакивают — кивают и жуют. Жуют и кивают. Юра в том числе.

* * *

— Слышь, Шакил, жевать хочется, — Димка явно на что-то намекает, но я никак не вдуплю на что. Он чертовски тонко подметил: жевать действительно хочется. Аж челюсти сводит.

Понимающе дёргаю плечами и кривлю губы: мол, сочувствую, сам такой, но ничем…

— А у меня килька есть.

— Чего? — какая-то у меня сегодня соображалка несмазанная. На солнышке, небось, перегрелась. Потому и подтормаживает.

— В томатном соусе. И хлеб.

Дипломатично молчу, дабы срывающимся голосом и брызжущей слюной не выказать вожделения.

— Может, давай, а? — неуверенно предлагает Димка.

Слово сказано, слово — не воробей. Срываюсь с кровати отпущенной на волю пулей. Инстинкт охотника-добытчика туберкулёзным кашлем в долю секунды выветривает пыль цивилизации, пресловутый культурный слой. Всё-всё выдувает, от первой шишки, набитой первой поднятой палкой, и до «форточек» включительно, из речевых способностей оставляя только:

— Где?!

Дима непроизвольно отшатывается:

— В сумке. Ты не переживай. Щас я.

Он извлекает из огромного дерматинового баула заветную консервную банку. Банка возлагается на пол, как на самую надёжную опору. Я беру нож и первым же ударом, сдуру, протыкаю жестянку насквозь. Виновато матерюсь и скоренько произвожу кесарево сечение, чтобы в собственном соку и кетчупе явить на свет пару десятков близнецов. Сейчас мы этих младенчиков и заточим. Умильно плямкая, удовлетворённо отрыгивая.

Моё пророчество сбывается точь-в-точь. Мы сидим, облизывая губы, смотрим друг на друга и…

— Хорошо, но мало, — похоже, Дима повадился читать мои мысли.

— Н-да, — я пристально разглядываю Димку, и во мне просыпается надежда.

— А у меня ещё паштет есть. Гусиный.

Замечая мой неподдельный восторг и непроизвольное, как эрекция, обожание, он ухмыляется ямочками на щеках:

— Я не волшебник, я только учусь.

Я киваю, а глаза сами по себе прочёсывают палату в поисках случайно не замеченного холодильника. Или, на худой конец, скатерти-самобранки.

Ничего. Даже носовые платки-универсалы отсутствуют.

Ну, вы же знаете, посредством обычного носового платка можно производить невероятное число повседневных операций, как-то: высмаркиваться, выковыривать из глаза соринку, стирать пыль с кроссовок и мебели, обезжиривать губы после еды, обезвоживать руки после умывания… — причём все операции рекомендуется выполнять последовательно одним и тем же носовым платком…

На полу уже установлена ба-а-альшая ба-а-анка паштета.

Сидим, хаваем. Слой паштета в три толщины кусочка хлеба. Я доволен.

Стук в двери прерывает пиршество на самом интересном месте: сытость уже наступила, а жадность ещё не прошла.

Господи, спасибо тебе за то, что ты выделил нам от своих щедрот единственную палату на этаже, которая закрывается изнутри на замок. Спасибо. Хоть тебя и нет…

Рефлекторно ныкаю под кровать недоеденную наполовину банку. Открываю дверь.

Кабан и Слон. Улыб-чи-вы-е. При настроении, в общем. А если у них настроение хорошее, значит что? Правильно: значит, жрать не хотят!

— Шо вы тут?.. — Слон смотрит на жующего Димку, на мой бутерброд (паштет с хлебом), и улыбка теряется где-то в щелях между зубами.

— Хаваем, — честно отвечает Димка.

— Проститутки политические! Без нас?! — Кабан ещё лыбится, но уже как-то нецелеустремлённо.

— Без вас, — сочувственно развожу руками и вгрызаюсь в паштет.

— А ещё осталось? — у Слона есть дурацкая привычка задавать плохие вопросы. Некрасивые. А на некрасивые вопросы — как аукнется, так и откликнется! — предполагаются некрасивые ответы:

— Не-а, последнее… Вот и банка валяется, — показываю на пустую ёмкость из-под кильки. Подчёркиваю: из-под кильки.

— А-а-а…

Димка как-то сразу давится паштетом: мелко трясётся и похрюкивает.

Подхожу к нему, прикрывая от заинтересованных глаз, и легонько похлопываю кулаком по спине:

— Подавился, маленький? Ну, ничего, сейчас пройдёт.

Димкин взгляд падает на пустую жестянку — приступ усиливается: похрюкивания переходят в повизгивания, сопровождаемые покашливанием и расплёвыванием непрожёванных кусочков.

Кабан поднимает банку, внимательно осматривает:

— Вот суки! В натуре, всё заточили! А мы… А мы… Идём, Слон!

И оба, гордо задрав пятачок и хобот соответственно, покидают палату.

Димка приходит в себя. Не сразу, конечно, но довольно скоро. Минут через сорок. И мы опять вталкиваем в желудки паштет. Хлеб заканчивается — и ладно, можно без хлеба: подрезаем вязкие пласты ножами и поглощаем. Поглощаем самозабвенно. Под конец — через силу…

Переполненные, падаем на кровати. Я неспешно достаю сигаретку.

— А если? — заботливый Димка намекает на внезапное появление учителей.

— А мммать!! — первая затяжка резонирует с волной блаженства, обтекающей тело. — Спасибо!

— Не за шо. Кушай, не обляпайся.

Одобрительно хмыкаю и отдаюсь сонной сытости…

Просыпаюсь от шума. Димка тоже разбужен, судя по заспанному едалу. Вернулись Кабан и Слон. Улыб-чи-вы-е. При настроении, в общем.

Кабан — монумент самому себе — в центре палаты. Он победно презирает нас, покачивая гипертрофированной головой:

— А мы… А мы… Скажи, Слон, мы у девок чай пили!

Проникновенная Хрюшина самовыдроченность впечатляет даже меня, к подобным оборотам привыкшего. Димке же просто необходимы крепенькие санитары, ибо истерика, приключившаяся с ним, достойна занесения отдельным пунктом в медицинскую энциклопедию.

* * *

Вот уж кого не ждали, но — как говорится, медицина здесь бессильна. Нет, ну, была вероятность, конечно, но уж очень невнятная. Всё-таки явились: Вадик, Булкин и третий. Третьего в первый раз вижу. Дружбан он их, или кто — без разницы. Важно, что всего одну бутылку водки привезли, а на мой вполне законный вопрос:

— А почему так мало?

...обиженно вскинулись:

— А сколько?! Хватит!

Что поделаешь, не наши ребята: водки — болт, сигарет — полпачки, хавки ещё меньше, и въехали на готовую жилплощадь. Иждивенцы!

Мы-то шалаши поставили. В количестве двух штук.

Поначалу собирались соорудить один, но большой. Однако конфликт получился, мнения разделились: раз вы больно умные — делайте сами.

Юрик и я (больно умные) себе сооружаем, а Кабан, Костик и Слон — себе.

Мы (больно умные) особо не протестуем, расклад нас вполне устраивает. Пусть нам хуже будет. Пусть мы, потея и отфыркиваясь, топориком (один на всех, и тот — мой) помашем, а они (им проще!) ветки руками — раз! и готово! — поломают. Пусть нам хуже будет. Пусть мы каркас предусмотрительно захваченной из дому проволокой свяжем — чёрти сколько времени потеряем, а они (им проще!) веточку к веточке приставят — раз! и готово! Пусть нам хуже будет! Пусть мы…

Да только мы быстрее справились. Сидим теперь у входа, в небо дым пускаем да наблюдаем за возведением пизанской башни на три посадочных койко-места.

Первым не выдерживает Кабан:

— Дайте топор.

— Зачем? — удивлённо интересуюсь я (им проще: ветки руками — раз! и готово!).

В ответ Костик язвит:

— В жопе поковыряться!

— В жопе? — оцениваю перспективу. — Это дело нужное. Особенно для тех, кто не подтирается… Надо же когда-нибудь завалы расчистить, правильно? Не дам.

— Почему?

— Пахнуть будет.

Подходит Слон (раз вы больно умные — делайте сами):

— Шурик, без топора мы и до завтра не сделаем.

— Зато всё своими руками и без нитратов…

— Та дай ты им топор! Пусть не плачут! — проникся чужой бедой Юра.

Похоже, при всём богатстве выбора альтернативы нет:

— Держи, — расчувствовавшись, я даже пожертвовал остатки проволоки на строительство храма Слона-спасителя…

И вот вигвам почти готов: крышу тоненькими веточками устилают — не от дождя, от солнца. Костик и Кабан ножами срезают зелёные молодые побеги и аккуратненько — ювелирная работа! — один к одному, один к одному — ни щели, ни зазора. А Слон «раптом зник»: сачкует где-то в поте лица. Упс, а вот и он — о дураке вспомнишь… Тащит толстый кусок хорошо просмоленного рубероида — слоёв пять. И где только посреди леса наковырял? И, главное, на хрена?

— Пацаны, я тут нашёл. Для крыши…

— НННЕ-Э-ЭТ!! — одновременно взревели Костик и Хрюша. Но было поздно.

Со счастливой улыбкой человека, исполнившего трудовой долг, Серёга водрузил громадный кусок на — один к одному, один к одному! — крышу строения. Строение рухнуло.

Вот так вот: три часа самоотверженной работы Слону под хвост.

Конструктивную критику и разбор родословной Сержа я слушать не стал. Сколько можно? — каждый раз одно и тоже…

Шалаш, конечно, реставрировали. Слон, правда, к творческому процессу допущен не был: в воспитательных целях занимался сбором палой древесины, которой и так заготовили на неделю вперёд. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы к архитектурным памятникам руки не протягивало…

Костерок тихонько потрескивает, палочки пережёвывая. Глотаем Юркину стряпню. И водку. Первое — для тела, второе — для души, компот не предвидится. С руководством лагеря вопрос о нашем посещении дискотеки решён положительно — пообещали культурно себя вести.

Костерок потрескивает. Глотаем — к дискотеке готовимся. Чтоб культурно, значит…

* * *

Ради всех святых и наоборот, кто мне объяснит: зачем я так жадно водку глотал до самого утра?! Сорок минут сна перед подъёмом панацеей не оказались: спать хочется нереально, голова раскалывается, тошнота прогрессирует. А ведь это только начало!

…доброе утро, Последний Герой, доброе утро тебе и таким как ты…

Николаша, завхоз и мой непосредственный начальник — призрак коммунизма в пятнистых десантных штанах — понимающе улыбается в рыжие усы. Незваный вампир дальше порога не продвигается и произносит страшное слово:

— Подъём!

Это касается только меня и Вадика, остальным можно ещё ПОЛТОРА ЧАСА нагло дрыхнуть, пока некоторые…

Некоторые — это Вадик и я, хозбригада, сливки ученического общества, максимально приближённые к сметане общества учительского. Мы, хозбригада, не месим полевую грязь после затяжных дождей и не дышим пылью тяпок под способствующим раковым заболеваниям солнцем. Мы помещаемся в тенёк прицепа и, подхваченные трактором Т-25 красно-потрёпанного вида, едем — летим! — за продуктами в деревню.

Едем…

Ради всех святых и наоборот, кто мне объяснит: зачем эта дорога такая неровная? Неужели провидение специально, карая меня грешного, направило Серёгу-тракториста именно сегодня не по нормальному (смотря, конечно, с чем сравнивать) асфальту, а по размытым во время последних осадков просёлочным колдобинам. Это ж, на хрен, американские горки какие-то! Янки, гоу хоум! Я уже два раза в деревянную крышу прицепа болезным кумполом впечатался — товарищи, ну не дятел я, у меня же шишки набиваются!

Как ни странно — Господи, ты всё-таки есть! — начинает попускать. А вот Вадик наливается весенней зеленью — пили-то вместе, а опыту у пацана, видать, маловато, непривычный он к экстремальным веселухам. Ничего, жизнь заставит, друзья научат.

Едем…

Побелевшими пальцами цепляемся за лавочки.

Арина Ивановна оборачивается и (чёрт её дёрнул поехать с нами!), улыбаясь (чего они все лыбятся-то?), протягивает нам по яблоку:

— Угощайтесь, мальчики!

Мне что, я-то яблоки не ем и потому как объект пригодный для помещения в желудок не воспринимаю. А вот Влад проблевался. Еле до борта донёс.

Пупсик сообразила, что допустила бестактность, и попыталась загладить вину: предложила освежить дыхание «тик-таком». Чтоб не штыняли, в общем. Выделила по одной штучке на рыло. Дабы от лишних калорий жирком не обросли.

Дыхание-то мы, конечно, освежили — как же на халяву-то и не освежить? — да без толку: не зря мы всю ночь беленькой баловались. Лечились. На ветру простыли: горло так болело — слово сказать, что наждаком по гландам прочесать. Вот и полоскали — водкой.

Едем…

Приехали.

Первым выпрыгивает Николаша и помогает Ивановне спустить по приставной лестнице более чем центнерные телеса. Телеса трясутся студнем, пыхтят, норовят завалиться на бок, но завхоз уж тут как тут: поддерживает, моментально краснея и шумно выдыхая воздух. Это заразно? Вываливаемся вслед. Не краснеем и не пыхтим. Похоже, у нас иммунитет. После ночных прививок полулитровыми шприцами.

Старшие разбредаются по делам прохлаждаться, а Вадик и я таскаем мешки с хлебом и крупой. Как только заканчиваем, Вадик отправляется в магазин отовариться по лагерным заказам: кому сигареты, кому водку и консервы.

Сижу. Жду неизвестно чего. Зато известно чего не дождусь: с моря погоды — далеко отсюда до моря. Отсюда до всего далеко.

Только Серёга-тракторист рядом — но он не в счёт: комплекцией для моря мелковат, даже на Азовское не затянет, и дна в нём нет — сколько не выпьет, всё мало. Зовёт:

— Эй, Сашко, йды сюды. Бач що в мэнэ е?

Погоды с моря-окияна?! Чайки и солёный бриз? Не угадали, господа. Я весь извёлся в ожидании чуда, вот такое чудо, я, наверное, и жду!

Точнее дождался.

Серёга дразнит — видит, гад, в каком я состоянии — бутылкой винища плодово-ягодного разлива, жидкостью, явно рекомендованной Минздравом как рвотное и заменитель касторки:

— Будешь?

Издевается, соляра. Кто ж от лекарства отказывается:

— Если не жалко… Конечно буду.

Серёга резким движением лишает батл пластиковой пробки и делает глоток. Как раз на полбутылки.

Амфора с нектаром богов передаётся в жаждущие руки: глотаю с превеликим удовольствием и с такой же неохотой возвращаю ёмкость Серёге.

Вдали показывается Вадик, гружённый исполненными желаниями. Его замечает мой поилец:

— А ёму дамо? Чи можэ нэ трэба?

— По-моему, надо дать. А то как-то нехорошо. Плохо человеку — надо лечить.

— Тоди трэба. Йды сюды! Бач, що в нас е? Будешь?

Будет, конечно. Чего ему не быть?

И он был.

Всю обратную дорогу Арина Ивановна с подозрением на нас косилась: должны вроде пахнуть «тик-таком», но штыняют опять не по-детски.

Мы благостно улыбаемся: микстура подействовала — тошнота сгинула, лицо Вадика дозрело до нормально-розового цвета, полегчало пацану. Что не говорите, а народная медицина — это нечто.

Шутки шутками — на счёт бабушкиных бредней, а неделю назад, ночью, учителя подняли лагерь: заболела девчушка из девятого «Б» — температура сорок и выше. Вызвали скорую, но там честно предупредили: в вашу тьму-таракань доберёмся не быстрее чем через три-четыре часа… Мы ползали по траве, жгли спички — искали жабу. Обычную жабу, на которую полагается подышать — передать болезнь, после чего земноводное, согласно поверью, должно сковырнуться. Нашли — Слон нашёл — больная подышала, жаба сдохла. Спустя час температура упала до приемлемых тридцати семи — без единой таблетки: во всём лагере не нашлось аспирина, зато обнаружились стратегические запасы димедрола и паркопана, безвозмездно жертвуемые из личных «аптечек» учеников. К утру приехал рафик с заблёванным водилой и нетрезвой медсестрой — ночью они отмечали юбилей главврача…

* * *

Костерок потрескивает. Глотаем водку — юбилейная пятнадцатая бутылка — к дискотеке готовимся. Чтоб культурно себя вести.

— Только вот этого не надо, — Вадик трогает нож, оттопыривающий карман моей афганки. — Так, пацаны, холодное оружие на подстилку!

Почему-то его слушаются — карман напрягает пустотой…

Музыка грохочет в столовой: темнота изредка рассекается моргающим светом, непереносимо хрипят колонки архипенсионного возраста.

Мы становимся традиционным кругом и танцуем: руки согнуты, как у боксёров, в локтях перед грудью, плечи двигаются в порядке «правое вперёд — левое назад, левое вперёд — правое назад», ноги перетаптываются на месте.

Я как-то по ящику смотрел то ли «В мире животных», то ли «Клуб путешественников», там африканские продвинутые пацаны очень похоже перед камерой выделывались…

Вот и мы так танцуем.

Так ВСЕ ТАНЦУЮТ.

Это ж вам не твист какой-то, не гопак — это же ТЕХНО!

Иногда сквозь толщу умца-умца-ударников прорываются разные «Винд оф чейндж», «Ганстас пэрэдайс» и «Донт ту ю край». Но если внимательно вдуматься и столько же выпить, становится понятно, что и рэп, и хардовые запилы тоже есть сплошное безнадёжное ТЕХНО.

В круг вклиниваются девочки.

Девочки строят глазки. Наши бляди — для чужого дяди. Их мальчики, подпирающие стены, нас откровенно ненавидят. Но нам на эту беззубую ненависть не менее откровенно положить: мы сильнее, а значит — всех можно, даже если и хочется.

В центре Юра танцует соло: от блаженства жмурится и медленно — стриптиз! — расстёгивает афганку. Взорам юных гурий открывается болтающийся у Юры между ног непозволительно огромный — для общественного места! — тесак в ножнах, прикреплённых к армейскому ремню.

Баб как ветром сдуло.

Наверное, стоило оставить ножик в шалаше.

Хлебосольные девичьи промежности с вывесками над клиторами «Добро пожаловать!» отменяются — спасибо хореографии Юрика. Балерон херов!

Танцует. Он в том самом состоянии соответствия души телу, когда кажется, что организм способен воспарить, кровь, кости, кишки и прочий ливер нематериальны, что пятки и пупок и есть душа. Короче, Юра потерял КОНТРОЛЬ…

Говорят, свобода измеряется длиной поводка.

И это правильно.

А ещё она измеряется наличием видеокамеры в углу, «жучка» в телефонной трубке, спутника-шпиона над головой. Бабушки у подъезда и дверной глазок напротив тоже отмеряют по себе твою свободу. А то вдруг её станет слишком много?! А то, что слишком, как известно, нехорошо. Вот поэтому и нужен КОНТРОЛЬ: поиск колющего-режущего в карманах и работа над ошибками в проверенных тетрадях. Надо, надо, надо… А то как же?!

Мы танцуем. Очередной медляк — Слон решается: выдвигается к стене, у которой на стульчиках сидят одинокие, никем не приглашённые самочки. В полумраке лица не просматриваются, а зажигалкой подсветить вроде некультурно. Короче, природа подскажет.

Доверившись инстинктам, Серж склоняется, в глубоком реверансе, потупив взор. Открытой ладонью, не глядя, тычет вперёд — приглашает на танец. А девчушку-то резвенькая: головкой качнула, ушла из-под удара, сохранила зрение. Не чувствуя тонкую кисть в своих фалангах, Слон повторяет манёвр. Не глядя. И опять пальцами в глаза. Резвенькая изворачивается. Слон опять не чувствует кисть. Не понимает. Выпрямляется. Пристально смотрит и разводит руками — типа я не понял, это чо, кидалово?! Девушка, сообразив, что сейчас начнут приглашать не пальцем в глаз, а, как минимум, кулаком в челюсть, отрывает ягодицы от мебели и кидается в распростёртые — не понял?! — объятья Слоника.

Лицо её остаётся в полумраке и загадкой, но рост в тени не спрячешь: полтора метра в прыжке на ходулях — фэйс как раз на уровне живота Сержа.

— Зато наклоняться не надо, — комментарий к карикатуре, и уже тише, нам: — Член сосать легко и просто детям маленького роста.

«Wind of change» — надо танцевать — и Слон танцует: его руки не достают до девичьей талии, девочка, на цыпочках, и всё равно едва касается ладошками его плеч, но это помеха единенью молодых сердец. Слон отодвигается чуток от своей избранницы и наклоняется, оттопырив зад для поддержания равновесия. Это решает проблему возложения рук на соответствующие места.

В такой позе он терпеливо кружит на месте и даже поддерживает беседу, перекрикивая заторможенную мелодию окончательного чейнджа.

Музыка глохнет — дискотека закончилась.

Слон глотает дым, мы дымом давимся.

Девочек и мальчиков разогнали по корпусам — спать пора! — пись-пись и в люльку, горшок зовёт.

— На пляж?

На пляж так на пляж.

Стоим — Юра, я, Слон, Кабан, Вадик, Булкин и Третий — водичкой любуемся. Камыши созерцаем, от прохлады вечерней ёжимся. Купаться никто не спешит. Потому как любуемся, созерцаем и ёжимся.

— А давайте голяка?! — толкает Булкин идею в массы.

Массы идею поддерживают: сотрясая гениталии, с криками и воплями нарушают неприкосновенность пруда…

…он любил болтать своим болтом…

Подурачились и будя, пора вылезать.

Полночь.

— И шо, теперь одежду на мокрое тело одевать? — вопрошает Слон. Резонно.

Озадаченные, молчим.

— Надо обсохнуть, — предлагает Кабан.

Киваем — действительно, надо.

— А я хочу нырять!! — психически нездорово орёт Булкин и забегает по колено в воду. И ныряет. Повторяю: воды по колено — он ныряет. Раз ныряет — встревает черепом в песок, второй раз — стойка на ушах, третий… О, эта гремучая смесь: водка, а потом танцы.

Ну и ладно, хочется человеку уподобиться страусу? — и пусть уподобится! У нас демократия, в конце концов. И в Конституции тоже. Написано. Поэтому и флаг такой: вверху вроде небо, а снизу жёлтое всё.

Наклоняюсь за сигаретами и случайно мажу взглядом по ближайшему корпусу.

И офигеваю.

Половина тёмных окон усеяна — надеюсь! хотя издалека не разобрать — девичьими физиономиями. Пляж-то освещён двумя фонарями и отлично просматривается.

А мы тут, значит, дружно под Адама до грехопадения косим: нифига не прикрыто.

А они, стало быть, любуются. Прародительницы.

— Пацаны, обратите внимание.

Обращают. Все, кроме Булкина. Он по вкусу песка на мелководье выясняет: есть ли здесь нефть. В крайнем случае: когда была в последний раз? Это же важно…

— Мальчики, помашите девочкам ручками! — командует Юрик.

Разворачиваемся органами к окнам и машем. И ручками тоже.

Завтра домой.

* * *

Завтра домой.

Уезжаем мы завтра.

А нынче последняя ночь.

Вокруг все готовые, а я трезв, как змеевик самогонного аппарата: вроде и непосредственно, вроде и через меня, но — мимо капает. Рядом, а не хлебнуть. Скучно.

Возвращаюсь в свою палату — пусто, все где-то отвисают. Водку пьют. Суки. Мелкие людишки. Они не понимают, что отравляют свои молодые организмы алкоголем, никотином и всякой приятной гадостью. А ведь им ещё детей рожать и строить светлое будущее.

Дверь отворяется без стука. Заносят Юру. Укладывают. Помогают раздеться. Он пытается встать, ему помогают лечь. Засыпает.

Нет, так дело не пойдёт. А вот я пойду. Прямо сейчас. К Овчаловой пить чай. Раз водки нету…

Гадливо пью чай.

Во как оно сложилось-то! Во каким боком вышло! задним! Чай пью! Батюшки светы! Эдак, страшно сказать, и до «Пепси-колы» недалеко. Сначала чай, а потом что? — курить брошу?! И это в тот исторический момент, когда весь лагерь, не покладая рук, в поте лица своего не жалея живота, вздрагивает и тостится, воспивает и закусывает. А я — чай!! У всех, значит, завтра похмелье будет, а у меня что, диабет от трёх ложек сахара на чашку?!

Зачем нам диабет? Нам диабет не нужен!

В палату просачиваются пятеро замотанных в простыни одноклассниц, крокодайлы, ещё и какие — не всех больных война убила, прости Господи убогих. Экстремальные какие-то: суетятся, бегают туда-сюда, глазками блестят. Сразу видно — нормальные люди! — шары залили, теперь жизни радуются.

— Чего, — говорю, — дёргаетесь? Шо случилось? Где пожар?

— Какой пожар?!

— Вот и я говорю: волноваться не надо. Рассказывайте.

Вопят квартетом и взахлёб:

— Мы там! Мы там! Мы там с Юры плавки сняли!!

Тьфу ты, а я-то… А они со спящего и слегка перебравшего…

— Ну и шо? Вы шо? никогда голой задницы не видели?

— А мы не задницу… Девки, побежали ещё посмотрим!

А-а-а, вот где, значит, собака подмылась: Юркин инструмент заинтересовал. И, мало того, в восторг привёл. Неописуемый. Ню-ню…

* * *

Разворачиваемся инструментами к окнам — повезло: вода как парное молоко — есть, чем потрясти. Нам машут в ответ, посылают воздушные поцелуи.

Но хорошенького понемножку — возвращаемся к шалашам водку допивать.

Костик рассказывает анекдоты. Тираннозавры от таких шуток со смеху вымерли — самый свежак Костяра выдаёт. Обязательно начиная очередную бородатость словами «А хотите анекдот?», Шаман, залпом, без пауз, выплёвывает десяток преданий старины глубокой.

— Костик, — не выдерживает Кабан, — лет десять назад тебя бы, на хуй, посадили. За порочащую советского человека тупость шуток.

Что такое оскорбление в лучших чувствах? Это Костяра, гордо задравший подбородок, нетвёрдой поступью шагающий.

— Василий иванович у петьки приборы? двадцать шо двадцать? а шо приборы? — бубнит он, вступая берцем в кастрюлю с недоеденной кашей на дне.

— Попали на небо…необа…необитаемый остров, — цепляется ногой за поваленное дерево и падает

…трагично, но зато как «Челленджер»…

мордой в прелые листья. Кастрюля плотно состыкована с пяткой. В этом положении — личико в землю, руки-ноги в стороны — Костик и засыпает. Начинается дождь.

Оптимальное распределение спальных мест: Слон, Кабан, Булкин и Третий в одном строении из сучков и задоринок, Юра, Вадик и я — в другом. У Костика: ковёр — цветочная поляна, стены — сосны-великаны, крыша — небо. Наше счастье, что он так удачно выбрал лежбище: в шалаши запрессовались, как кильки в банку, мест нет. А если учесть Костярыны габариты и отсутствие малейших признаков альтруизма…

Ночью я проснулся. Замёрз жутко — конец августа. Нет, ну не то чтобы, но всё-таки. Вышел из «княжеского шатра», дыша перед личиком желудочными испарениями — не парфум, но, как говорится, своё дерьмо не пахнет. Огонь почти погас: остались только слабые угли, подкинем жратвы-древесины и будем греться. Мы. Мы: это руки, ноги, голова, жопа и т. д. Особенно голова. Что-то там очень замёрзло и болит. Льдом трещит и раскалывается. А по льду коньки туда-сюда, туда-сюда, скрип-скрип, аксель через полынью, сальто через лунку…

В соседнем шалаше шевеление и, мягко говоря, отрыжка.

Кому ж это? А-а, Слонику. С чего я так решил? Так вот же он к пламени подползает, попутно рот от блевотины рукавом вытирая. Сейчас курить попросит.

— У тебя сигареты есть?

Ну, что я вам говорил? Угощаю. Ему, болезному, необходимо зубки дымком продезинфицировать, чтоб кариесу не случилось, а то бродит, понимаешь, по Европе призрак гнилозубый, внеочередной. Подкуриваем от раскалённых кончиков веток — настоящим индейцам завсегда везде ништяк! Гигиена это правильно. Водкой не мешало бы, да нету. Всю выпили. Вот так вот и страну проебали: народ на органы продали, девок в публичные дома пристроили, детишек на усыновление, программёров в Германию… Деньги, естественно, пропили, а теперь маемся с похмелья. Лечиться-то нечем. Лекарства нет. Такого, чтоб страшную болезнь — припездонию, обострённую христианской долготерпимостью! — искоренить. Может, если населению головы открутить, а потом на правильное место импортные приспособить… тогда, а? Нет, не поможет, дня на два, максимум, хватит, потом котелки опять тараканьими анусами набьются по самые гланды. Менталитет? Да причём здесь? Чтоб жить в этой стране, мозги необязательны, они скорее рудимент, а вот тараканьи анусы… — ну, должно же что-нибудь заполнять черепную коробку?! Выполнять функции гипофиза — вдруг поступит сигнал сообразить на троих?! Достоверно известно, наука доказала, тараканьи анусы оптимально функционируют в качестве высшей нервной системы. И теперь в каждом роддоме, прежде чем обрезать пуповину, младенцам удаляют всю ненужную серость, взамен имплантируя… не заставляйте меня повторяться.

Слон втискивается в шалаш. В правый угол. А вылез из левого. Продуманный…

Утром я наслаждаюсь отбойными молотками в лобных долях и руганью Булкина: проснувшись, он обнаружил, что мастерка его натурального «адика» испачкана. Запятнана.

— Кто нарыгал в шалаше? — гневно вопрошает Булкин.

— Кто ел из моей миски? — в тон хохмит Вадик.

— Кто?! Кто?! В шалаше?!

— Не, ну это уже свинство! — возмущается вместе со всеми Слон.

Булкин принимает его слова как намёк и всерьёз:

— Ты?!

Но Кабан всё отрицает:

— А может он? — кивок в сторону храпящего между сосен-великанов тела.

Но версию с участием Костика не поддержали — народ твёрдо уверился, что без желудей не обошлось.

Меня пучит утренним смехом.

* * *

Утро.

Подъём. Не подъём даже — официальное начало всенародного похмелья с пухшими рожами и булькающем в горле желудочным наполнителем.

Сегодня даже зарядки нет — Терминатор ночью времени не терял: его бессонница возле кровати соломенную шляпку позабыла.

Сегодня и за продуктами не ехать — Николаша десантные штаны ещё вчера постирал.

Сегодня — домой.

Встаю и топаю вниз. По пути встречаю Зама. Зама шатает. Не от усталости:

— Поссать?

— Ага.

— Вдвоём?

— А почему бы и нет?

Его кидает по сторонам — вихри враждебные, знаете ли — я направляюсь чётко, с толком и расстановкой. Я вчера чай пил. А Зам ХЕРНЁЙ НЕ СТРАДАЛ. Было у него похвальное желание: расплывчатую и задвоенную колхознозность домой довезти, маме показать: вот такая, мама, наука геометрия — икс-игрек-радикал. А заодно и похмельный синдром захватить. Чтоб было чем в дороге заняться. В автобусе. На ухабах. Это же так увлекательно: пытаться сувениры не расплескать. На соседей.

Что-то не так — ощущение слежки, описанное ещё незабвенным Фенимором Купером. Я не Чингачгук, но тоже парень хоть куда — вонзаюсь с разворота томагавком взгляда в очи Пупсика.

— Зам, греби ровнее. Арина Ивановна смотрит.

— Да? Ну, тогда я побежал!

Бег с препятствиями — дугами с радиусами закругления метра в три. Завораживающее зрелище. Особенно впечатляли манёвры огибания отдельных личностей, бредущих навстречу и таких же хмурых попутчиков. А когда он выбил локтём сигарету изо рта устало-печального Терминатора…

Вот и «зелёный домик».

Расстёгиваю пуговички ТАМ и достаю из-под резинки трусов… Что за странные звуки? — глухие удары. Потребность борется с любопытством. Любопытство побеждает.

Да-а-а… Копейка, с методичностью дятла, бьётся телом о перегородки надочкового отсека: то о правую стукнется, то левую рёбрами прижмёт. Ну и чайником добавит — как же без чайника? Чайник — он же везде голова, особенно если мозгов нету. Без чайника ведь и звук — не звук, а так, невыразительность одна, фальшиво звучащая.

Наконец Копейка припадает грудью к стенке сортира — цель: зафиксироваться — нет в жизни стабильности. Ноги непроизвольно дёргаются, почти нащупав дырку для проваливания фекалий, а, учитывая габариты Копейки, сиё отверстие и для проваливания всего тела тоже сгодится.

Интересный способ суицида.

Облегчённый Зам и аналогичный Слон проникаются жалостью к товарищу: расстёгивают и извлекают, а во время истечения и поддерживают — истинно самаритянское милосердие! Правда, благородство душевных порывов заканчивается, когда они начинают выяснять, кому именно придётся засунуть и застегнуть. В результате Копейку оставляют спать на деревянном жёлобе, на писсуаре то есть: ширинка настежь, содержимое предоставлено вниманию комаров и мух, ага, сама мужественность беззащитно выглядывает, покачиваясь в такт содрогающейся диафрагме…

А потом — завтрак: все, как один, зелёные — учителя включительно, а я с аппетитом уминаю молочную кашку.

Возвращаюсь в палату. Кабан ещё спит. Бужу не садизма ради, а из сочувствия: вдруг ему жрать хочется? Понимаю, вероятность — один шанс против тридцати миллионов, что он проголодался, а не блевать начнёт, прежде чем раскроет запухшие очи.

Один против тридцати миллионов? — ха! — блюёт, не расшторивая ресниц.

— Олег, вставай! На завтрак пора.

— Иди на хуй, — лаконично, зато по существу.

— Олег, не гони, уезжать скоро, собираться надо… — и ещё сотня благоразумных доводов. Ответ, конечно, предопределён:

— Иди на хуй…

Но я назойлив как комар над полуночной кроватью. И — получилось! Не с пятьдесят пятого раза, но всё-таки — сейчас Хрюка наконец встанет!

Спешите видеть! Коронации российских императоров — школьные постановки в сравнение с этим шоу!

Вязкие движения, мутный травяной пигмент моргал — под цвет хлебала, грязно-белые плавки — тело поднимается. Медленно. Величественно. Почёсывая член, озадаченный утренней эрекцией — желание размножаться никакой абстиненцией не перешибёшь. Ногой — в блевотину, не замечая, своё как-никак.

Он стоит передо мной, покачиваясь. Слюна провисла от подбородка до груди — неудачно сплюнул на пол.

Венец творения.

Царь природы.

Меланхолично наклоняется к кровати, берёт простыню, помахивает ею в воздухе, возвращает на место и… Вязкие движения, мутный травяной пигмент моргал — под цвет хлебала, грязно-белые плавки — он ложится. Медленно. Величественно. Шкрябая грязными ногтями задницу, раздражённую педерастическим зудом — желание размножаться никакой абстиненцией не перешибёшь…

* * *

Утро многоголосым шелестом ударяет в барабанные перепонки — птички поют, отрыгивается сквозь динамики «Прощание славянки», и всё такое прочее.

Рассвет: интересно, что чувствует журнальчик «Сторожевая башня», очнувшись поутру использованным по назначению во время приступа диареи — в месте непосредственного использования. И в процессе.

Глупость. Журнал ничего чувствовать не может.

Костик отдирает кастрюлю от стопы:

— Пацаны, а хотите анекдот? Летят в космическом корабле Петька и Василий Иванович. Василий Иванович Петьке: «Приборы?». А в ответ: «Двадцать»…

Мы смеёмся — нет, мы хохочем.

— Попали на необитаемый остров: русский, немец и американец…

Мы лопаемся мыльными пузырями, нас сгибает поперёк и втрое: те же тупизмы в том же порядке — это ж надо! По лицу видно: для Костика вчерашний вечер — одна сплошная амнезия.

Костик польщён — наконец-то оценили его способности рассказчика. Все довольны: всем одинаково хуёво.

* * *

Линейка.

Линейка? — обветренные губы изумрудных лиц.

Линейка? — украинская пытка: похмелье под солнцем и нудные нотации.

Арина Ивановна подводит итоги — она довольна: сезон без происшествий — ни одной передозировки, поножовщины, изнасилований не зафиксировано.

Копейка валяется возле флагштока, накрыт афганкой Шамана, блюёт. Учителя делают вид, что не замечают…

Автобусы.

Домой.

Прощай, детство!

2. ROCK PARADISE

Беседы на сонных кухнях,

Танцы на пьяных столах,

Где музы облюбовали сортиры,

А боги живут в зеркалах…

«Алиса»

В НАЧАЛЕ БЫЛО…

Бутылку вдребезги.

Полную.

Запросто.

Сам себе не верю, мокрые осколки пальцами перебираю.

Кровь.

Всё равно не верю — боюсь.

Значит, правда? До свиданья, мой любимый город? Встретимся в аду?

Дядя Сэм выполняет свои обещания: Запорожья уже нет.

…приехал трактор, мы закидываем в прицеп пожитки, пакеты всякие, сестру, маму. Тракторист нервничает, орёт, чтоб быстрей, ему ещё за семьёй заскочить надо, тут рядом. Я помогаю залезть папе, он подаёт мне руку…

…смотрю им вслед: отец плачет и держит маму, она вырывается, но он держит… Извини, мама, я никуда не поеду, я так решил.

Пацан сказал, пацан сделал.

Дядя Сэм выполняет обещания: Запорожья как и не было.

На месте Хортицы бурлит радиоактивная вода — коктейль из тушёных водорослей и сварившейся заживо рыбы.

* * *

— А вы знаете, шо такое «панковский коктейль»?

Мы не знаем.

А Тоха знает: ему старший брат рассказывал.

— Собираются панки. На квартире. На флэту, — чувствуется, что «на флэту» он для солидности добавил. — Берут трёхлитровую банку воды…

— Кипячёной?

— …из-под крана, и пьют по очереди.

— А в чём прикол?

— А прикол в том, шо каждый должен глотнуть, а потом туда сделать какую-нибудь гадость. Например: я глотаю, а потом плюю в банку; тебе даю — ты глотаешь, а потом сморкаешься в банку — и передаёшь дальше; Кабан пьёт, гадость делает — и дальше. Можно поссать, посрать, бычки кидать — главное, не повторяться. Мусор ещё сыплют, короче, разное гавно туда кидают. Кто начинает блевать, тот входит из игры и подвергается всеобщему презрению. Пьют, пока всё не выпьют. Под конец в банке уже не вода, а, сами понимаете, чёрти шо…

Н-да… Молчим и представляем. Представляем и содрогаемся.

— Прикольно! — похоже, Амбал восхищён до глубины души.

Киваем — действительно, прикольно.

— А вот ещё, «веснушки» называется, — продолжает проповедь Тоха. — Собираются на квартире, на флэту, и посреди комнаты делают большую кучу. Срут, в смысле. Потом становятся вокруг кучи, а один лопатой с размаху по куче — БА-А-БАХ! На кого больше брызг попадёт, тот и выиграл.

— Прикольно! — это опять Амбал восхищается.

— А может, у тебя дома и поиграем? — предлагает Хрюша. — С брызгами?

Дружно ржём. Амбал громче всех. Но в гости не зовёт.

* * *

Насчёт коктейля. Так я планировал начать. Но, думаю, это не есть правильно, иначе нужно: нейтрально, менее агрессивно, что ли. Например, вот так.

Начну, пожалуй, с истока, с самого начала. Нет, я не буду пугать вас номером роддома и размерами своего первого горшка, но…

Школа моя родимая, намбер сто восемьдесят, каждое лето отсылала учеников для прохождения сельскохозяйственной повинности на необъятных полях родины — в ЛТО «Солнечный». Эх, сколько водки там выпито, сколько бессонных ночей было весело. Но рассказ всё же не об этом.

В ЛТО произошла встреча, имевшая глобальное значение для всего человечества. Не будь этой встречи, не случилось бы того, что произошло. И Амбал не спас бы человечество от Армагеддона. Вот так, ага.

Я был знаком с Хрюшей уже примерно год. Мы сошлись характерами в колхозе прошлым летом: он заебался издеваться над малолетками, к которым его по ошибке поселили, и зашёл стрельнуть сигаретку…

… он внезапно увлёкся прикладной физикой: засовывал два проводка в розетку и прикладывал их к спящему Цуку. Цук просыпался и кричал. И все знали: Кабану не спится…

Мы поселились в одной палате. Вместе с Димычем Воронцовым и Скунсом (Игорем Кожехвостовым).

Я и Димыч, помнится, заинтересовались одной особой симпатичной наружности и повышенной хаерастости. Каштановые волосы струились непокорными горными реками до самой жопы, небо серых глаз вынуждало приземлить взгляд на небольших вершинах с торчащими сквозь футболочку огнедышащими кратерами сосков. Зайка была солидная. Ещё и моя тёзка, к тому же.

Вообще, с выражением «Некрасивых женщин не бывает» я согласен. Есть просто чудища-кошмарища — но это крайность. Мне, например, нравятся зайки. Ещё портят воздух лапочки, сучки и никакие. Вот такая классификация. И вообще, как сказал классик: «Женщина — друг человека». Или то же, но в несколько иной интерпретации: «В любой курице есть что-то от омлета, но яйца в ней всё равно преходящее».

Димыч и я, умные интеллигентные люди, не стали обострять отношения, здраво рассудив, что ни один парик с сиськами не стоит того, чтобы травмировать друг о друга кулаки. Мы скинулись на пальцах, и я пошёл знакомиться.

Роман продолжался целых три дня. После чего я был обвинён в неоправданной самоуверенности и почти вежливо отослан в соответствующем направлении. Но это всё присказка, сказка дальше будет.

Хрюша познакомил меня со своими одноклассницами: Оленькой Овчаловой и Танюшей Соборной — с Кисой и Рыжей. Вот так, по возвращению домой, образовалась юная компания, в которую каждый приводил своих товарищей и подруг. Костика привёл Хрюша. Ещё в пионерлаге «Ромашка» они сошлись на почве пристрастия к фасованному в целлофан клею «момент». Костик привёл Дрона, и даже поначалу думал, что у них неестественная мужская приязнь, но потом выяснилось, что пацаны они всё-таки гетеросексуальные. Тогда же прибились Амбал и Тоха.

Все мы, кроме Дрона, учились в одной школе.

Пока было тепло, мы пили пиво на лавочке возле военкомата, оставляя бутылки перед входом — ведь у армии не хватало средств на закупку новых портянок. Зимние холода мы пережидали водкой между восьмым и девятым этажом в подъезде Ольги — наши надписи на стене «Дай драпу!», «Мы за Сталина!», «Оля — сука» и т. д. до сих пор радуют взгляды соседей. Мы развлекались, как умели: рвали струны гитар, подсыпали Соборной в пиво пурген и мочились в мусоропровод.

Как-то незаметно вспухла гнойным нарывом потребность самовыразиться — появился первый состав широко известной в узких кругах рок-группы «Личный Номер». Лично у меня название вызвало ряд благодушных ассоциаций, типа «Мой номер двести сорок пять, я в телогреечке опять», или, вообще, что-то запредельно оптимистичное «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

Первый состав был таким:

1. Сосненко Андрей (Дрон) — вокал, гитара;

2. Токаренко Виталик (Амбал) — соло-гитара;

3. Бормешков Антон (Тоха) — бас-гитара;

4. Пржевальский Костик (Шаман) — ударные.

Бас, соло, группа. Типа круто. В реале — акустические шестиструнки, изломы трещин да слоистый лак. Барабаны — гордый пионерский тамтамчик, по которому полагалось лупить чем громче, тем солиднее, да не просто лупить, а злостно истязать полуживой пластик парой карандашей САМОЦВЕТ 84, с намотанными на них метёлками из проволоки от электромоторчика. Моторчик Дрон безжалостно выдрал из подаренного ему в детстве лунохода на радиоуправлении.

Извлекать пристойные звуки, понятное дело, никто не умел. Кроме Амбала: он проучился пару лет в музыкальной школе. И даже знал, как называются ноты. Это он открыл Дрону глаза на то, что «до» повторяется целых два раза. Андрюху долго возмущала вопиющая несправедливость — целых два раза! — и он предложил ноту «до» в дальнейшем творчестве игнорировать. Амбал согласился на компромисс: всё-таки использовать, но нечасто. А потом они протрезвели и обо всём забыли.

Отсутствие опыта заменялось диким энтузиазмом и беспредельной верой в собственную исключительность. Собственная гениальность подразумевалась по умолчанию. Где-то рядом грезились переполненные стадионы и джакузи шампанского с голенькими поклонницами. Блажен, кто верует и дышит часто. Аминь.

Впервые я засвидетельствовал парням своё почтение на хаусе у Дрона.

Зрелище впечатляло — я так и сказал: «Впечатляет». Играли в три гитары, вполне слаженно, то есть, конкретно лажая при каждом удобном случае. И при неудобном тоже. Костик избивал пионерский барабан, и так испоганенный жизнью и бордовыми горнистами на боку. Ритм внезапно изменялся, в зависимости от того хотелось ли Костику почесать яйца или нет. Пели все, хотя особо выделялись голосовые связки Тохи и Дрона — парни явно старались переорать друг друга. Переорал Дрон. О таких, как Андрюха, в народе говорят «Наша дура выше всех», слобожанский вариант — «Добра палка гавно мешать»: рост под два метра. В ухе, как положено, серьга серебряная — мощный раздражитель для родителей и посторонних бабушек, учителей и прочей недоразвитой урлы. Волосы русые и… и хватит о нём.

Дрон в те славные времена набирался уму-разуму в школе намбер сто восемьдесят восемь. Успеха в этом деле не достиг, что, впрочем, не помешало ему впоследствии поступить в ХИРЭ.

Тоха откололся почти в самом начале — понял, что с такой музыкой красивым и толстым не станешь. Постепенно не нужен стал и Костик, барабанить абсолютно не умевший, — учиться ему было негде, не у кого и не на чем; да и Зомби к его отставке руку приложил.

Остались Дрон да Амбал одни-одинёшеньки, аки мухтары подзаборные, костью не обласканные. И от безнадёги записали с помощью магнитофона марки «Sharp» (раннекитайский образец) и двух расстроенных акустиков что-то вроде демо-версии своих песенок. Продукт получился соответствующего качества и благоухающий отвратным звуком. Но парням было на этот прискорбный факт глубоко и откровенно положить.

Впрочем, все мы были инфантильны до безобразия. За что и отхватывали от ментов. В те времена менты иногда забегали на территорию нашего района. Эти форменные негодяи (страшные дядьки в форме) отлавливали подозрительных подростков и спрашивали у тех телефончики и адреса. Ну не пидарасы? А ещё у ментов были рации, которые работали посредством приёма-передачи радиоволн… м-да…

* * *

Хельга — девушка или борец сумо? — работала на «Фаворите». Бухтела себе помаленечку в эфир, улыбалась дорогим радиослушателям в микрофон и собиралась когда-нибудь вывести веснушки — её передачка называлась «ROCK PARADISE». А ещё она встречалась с Маркесом, стукачом из «Спального района». А если твой парень ударник в группе, то это ли не повод помочь хлопцам заявить о себе на весь мир? Или пока что на Харьковскую область…

Вальтер, басист «Спальника» и, по совместительству старший брат Амбала, не смотря на явную нетрезвость в голосе, в прямой эфир морозил шо попало. В перерывах между его невнятными щебетаниями, сквозь змеиное шипение хуёвейшей записи, пробивались гитарные запилы а-ля «Разные люди» до дезертирства Чижа. Иногда в студию звонили и задавали вопросы, на которые уделанный Олег отвечал невпопад, и громко отрыгивая. Звонили, конечно, свои — прежде всего, осыпали кучей комплиментов мьюзик прогрессивной молодой группы и только потом уже спрашивали что-нибудь стандартное аля «какие ваши дальнейшие планы?»

Я, Дрон, Костик, Юра и Амбал слушали всю эту галиматью в подъезде у Амбала — под пиво с рыбкой. И Ветал не выдержал позора…

Зажимая пальцами нос, он заверил трубку телефона, что его до потери пульса чисто приколола утэта типа музычка. И что он в натуре желает спонсором быть, ага, дать безвозмездно конкретно большую-пребольшую кучу лавэ на крутую студию и раскрутку, и ваабще побольше бы таких групп, а то крутят гавно всякое, слушать нехуй…

Самое интересное, что на другом конце провода повелись, как старые мотороллеры: Вальтер перестал икать, а Хельга дрожащим от волнения голосом — как бы не вспугнуть! — попросила перезвонить после передачи, чтобы потом, в спокойной обстановке, обговорить…

Они чуть не опоздали на последнюю электричку метро — ждали звонка.

* * *

Наши юные дарования позвонили Хельге и тоже договорились о встрече — великая сила блата. Прихватив кассетку с музыкой собственного посола, на радио отправился Ветал.

Хельга, добрая отзывчивая душа, угостила его пивом — для храбрости и правильной дикции ради. Изрядно хлебнув, храбрость, она, знаете ли, на дороге не валяется, тем более халявная, Амбал впал в сентиментальность: потянуло его пооткровенничать перед многомиллионной аудиторией. Похлопывая ладошкой в грудь, так чтоб утробный звук отчётливо воспроизводился динамиками, Ветал настроился на исповедь. Хорошо поставленным честным голосом, смикшированным с душевно-слёзным надрывом, он потребовал Библию — надо же куда-то руки девать?! После чего признался, что группа играет на акустиках по причине единогласной нетерпимости к «этим электрическим гитарам, порочащим неестественностью саунда невинность мелодии», в простоте, типа, сила, а кто не вгоняет, тот сам себе злобный баклан и может смело нарыгать в подушку и три раза удавиться собственными носками. Короче: ша, креветки, я здесь плаваю. Дальше он проанонсировал официальное заявление:

— Ща я всем раскину, кто и куда!

Мол, он крутой перец, профи почти, он ищет простоту соловьиной трели в дебрях буржуазных нагноений, и… э-э… у-у… а-а…

Возникла пауза.

А потом, шёпотом:

— А шо водки совсем нет?

В общем, интервью протекало в обстановке дружбы и взаимопонимания. В студию звонили только наши друзья и, прикидываясь левыми отпадающими, восхищались метким словцом текстов и оригинальностью мелодий, желали творческих узбеков и отключались. Да, ещё дозвонилась какая-то девчушка и поинтересовалась отношением группы к алкоголю и наркотикам. Вопрос Веталю поразил и ввёл в лёгкое коматозное состояние — это ж надо так оскорбить при всём честном народе! Поэтому он ответил честно:

— Да мы!! Да боже упаси!! Ни капли в рот, ни сантиметра в…!!

Домой Амбалку принесла Хельга — девушка или борец сумо?

ОДА СИНЕЙ ПТИЦЕ

Вы видели когда-нибудь бесконечные колонны, покидающие город, над которым парят, еле подрагивая перепончатыми крылышками, падальщицы-валькирии?

Я иду по загаженным пустым улицам. Я собираюсь поймать жирную синюю птицу, такую раскормленную, что даже взлететь не может, толстую и безмятежную тварь. Очень синюю, безумно синюю, в луже собственной мочи, с фингалом под глазом, безутешную, едва стоящую на ногах.

О, моя синяя птица!

Ни для кого не секрет, что пташка эта не улетает на зиму в тёплые края — там своих попугаев хватает. К тому же она патриотка — недоразвитая, в общем, — мыслительный процесс у неё замедленный: соображает, обычно, на троих.

Каждый из нас регулярно наблюдает её оторванный полёт. Некоторые издалека — это спортсмены-язвенники и психи-трезвенники. Другие ближе рассматривают, когда пьют по праздникам нормированные чуть-чуть. Есть и такие, кто охотно кормит ручного лазурного щегла — молодняк, нефоры и просто весёлые люди. А ещё бывают человеки-гнёзда: они вплетают пёрышки в сальные волосы и целиком и полностью отдаются пташке под жилплощадь — и тогда нежно-голубой цыплёнок превращается в фиолетового птеродактиля.

Красивые синие птички нежно поют, даря радость и ощущение эйфории; хищные — рвут тело и душу в клочья…

Спрашиваете, как отличить синюю птицу от иных воробьёв? Элементарно: она же пахнет водкой, дымится планом, круглая как колесо, жидкая словно ацетон и навязчивая наподобие иглы.

Пока жив хоть один человек на Земле, синюю птицу не занесут в Красную Книгу.

Синяя птица вечна. И поэтому вечны мы.

* * *

Сквозь пелену головной боли и визг порванных струн, скатываясь по откосу лишних стограммов, мы кормим синих птиц. Мы — сегодня родились! И тот, кто считает, что это не повод, пусть первым разобьёт свою пустую голову о крышку унитаза.

— Ветал, шестнадцать лет бывает только раз в жизни…

— Амбал, будь здоров, держи хвост пистолетом, а яйца в холодильнике…

— Слышь, а водка где?..

— Предлагаю поднять бокалы…

— Дрону в кружку! Дрон будет пить из пивной кружки! Водку из кружки!..

Я выливаю рюмку в тарелку Любы. Жидкость прикольно заполняет ущелья между отрогами оливье и скалами тушёной картошки.

— Шакил, ты шо, пьяный?!

— Любочка, но ведь так же вкусней. Так же ведь сразу, непосредственно. Так оливье в Бангладеш готовят. Я, кстати, недавно оттуда. О, это страна контрастов и диких обезьян…

Темнота… И шум…

— Ветал, шестнадцать лет бывает только раз в жизни…

— Кабану в кружку! Кабан будет пить…

— Слышь, а вино есть?..

— Положите кто-нибудь Кабана рядом с Дроном!..

* * *

День рождения Костика.

Сижу, пью пиво. Костик специально для меня купил пиво. Пятилитровую канистру — ведь я бросаю пить: решился-таки, в жизни всегда есть место подвигу.

Я долго и безуспешно отказывался даже пригубить, но по поводу торжества пришлось уважить именинника.

Все уже красивые, в меру вонючие.

Появляется опоздавший Тоха — хо-хо, здравствуй, смертничек. Я бы на его месте вообще не приходил, если б знал, что не успею вовремя.

На беду Тохи среди тарелок гордо маячит непочатая бутылка коньяку подозрительного вида. «Наполеон», который дешевле водки, у нормальных людей и не должен вызывать доверия.

О, это страшное слово «штрафная»! Тоха, как старый стритовый пипл, выпивает первую штрафную — соточку палёной конины. Не закусывает. Народ настаивает на второй. Не закусывает. На третьей… Он выпивает, не отходя от кассы, всю бутылку, конвейером опрокидывая стопки. Когда не остаётся даже на слёзы, и присутствующие удовлетворены — Тоха, с невозмутимым видом, идёт на кухню, открывает форточку и выблёвывает желудок на головы сидящим у подъезда бабушкам.

* * *

Бёвздник Зомби.

Двухкомнатная хата забита мешаниной из нетрезвых тел, водки и сигаретного дыма.

Дым пропитал всё: волосы и одежду, сны отрубившегося Маркеса и три разбитые мной рюмки. Кусок хлеба сиротливо валяется на полу.

А начиналось вроде цивильно: народ, пока просто весёлый, уселся за стол и принялся есть. Но больше пить. Ещё больше пить. И ещё…

Поимённо вспомним каждого, ибо они заслужили славы в веках: Борька, Маркес, Вальтер, Амбал, Димка, Костик, Дрон, близняшки Юля-Оля, Люба, Хельга, Окей, Слоник, Тоха, Ксюха, Илья, Демон, Борода, Кабан, сестра Зомби, которая Юля, и я. Составчик ещё тот. Все со стажем, трезвенников нет.

Мы пьём много жидкости — организмы сильно обезвожены — Сахара же кругом: барханами балуется самум, вараны танцуют диско на костях бедуинов. Мы курим пропитанный селитрой табак — вонючий и непривычно дорогой; мы неумело разминаем в пальцах фильтры, а пепел сбиваем в тарелки соседей. Пьём, курим — день рождения как-никак, а это вам не хер собачий, обслюнявленный девочкой с порнографической картинки (всё же забавная штука Интернет)…

Появление красотки не могло остаться незамеченным. Вы сомневаетесь? Не стоит, поверьте моему слову, или примите как аксиому. Впрочем, мне без разницы.

Тост обрывается на полуслове. Тишина — ни вздоха. Взгляды: девочки оценивают, мальчики щупают. И есть что: белоснежная блузка впечатляюще оттопыривается, обтягивающие джинсы передёргивают затворы кадыков. Девочки хмурятся: слишком много внимания мимо. Слишком много — прекрасной незнакомке.

— Знакомьтесь, моя сестра Юля. Юля, знакомься: это мои друзья.

Очень приятно. Оч-чень.

Вздох рождает слова:

— Зомби, мы хотим выпить за тебя! — это тост. Кратко, зато по существу. Некогда воду варить: уже налито.

Она присаживается напротив меня, между Амбалом и Димычем. Да жу, тёпленькое местечко: безопасней засунуть голову в пчелиный улей, или залезть в берлогу, чтобы — о, эта неистребимая страсть ко всему плюшевому! — потрепать симпатичную зверушку за уши.

А дальше — цирк. Парни, не сговариваясь, — столько лет к плечу плечом обязывают к пониманию без слов — решают споить невинную зайку приятной наружности.

Амбалка, обольстительно улыбаясь, втирает, что, мол, нужно, ой как нужно, блин, выпить водочки. За знакомство. Наливает себе и ей. Стопки опрокидываются в соответствующие рот и ротик.

Не давая девушке опомниться, в бой вступает тяжелая артиллерия: Димыч скалится тридцатью тремя клавишами (традиционно через одну чёрными) и сверкает страстным взором. За встречу! Стопки опрокидываются.

Амбал на подхвате. За rock'n'roll! Ну как отказаться?! Стопки…

Димыч…

Стопки…

Подключаюсь я. Стопки…

— За Егорку Летова!

— За детей Гондураса!

— За мир во всём мире!

В общем, за то, что свято.

— За тех, кто в море!

— За трактор Т-150!

— Мы будем вечны! — это уже со всеми. Стоя. Не чокаясь.

Зайка ни в одном глазу. Зато Амбал, Димыч и я уже не бойцы. А ведь пили в три раза меньше девушки. Пили по простой системе «один с дамой, двое отдыхают». С позором отступаю, пока ещё есть возможность передвигаться — минут через десять, я знаю, последний приход догонит меня. Выхожу в подъезд проветриться: покурить в одиночестве и поблевать в мусоропровод. Фрески на стенах сливаются в одну сплошную царапину. Пенопластом об асфальт — туда-сюда, туда-сюда. Треск стекла у локтя. Нестабильность лестниц под ногами…

В её руках гитара:

— …грязный бинт и окно за окном…

Её ногти касаются струн, но рвут-то всё равно кожу — на изгибе кисти, там, где мягче. Там, где ближе. Там, где чётче. Там, где вены. Призраки опасных бритв, тени плоских ртов жадных лезвий — позади, возле запотевшего зеркала в ванной…

Фенечки прячут, маскируют надрезы, но глаза выдают — и не надо закатывать белоснежные рукава — на них алые пятна…

— …грязный бинт и окно за окном…

Белёсые шрамы и кончики русых волос, ласкающие тонкую талию…

Шрамы — узор? национальный орнамент?..

Вены — на холсте ещё столько места…

Темнота? — дык, обычная, ничего такого…

Шрамы, вены, вены, шрамы…

Темно — та? не та? та…

Случится несколько лет, она бросит пить, сядет на диету, выучит английский, чтобы по самоучителю овладеть шведским. Её мужа будут звать Йонас. Он будет высоким, голубоглазым и улыбчивым. Парочка будут жить в Стокгольме и даже иногда приезжать к братишке Зомби…

Несколько лет, которые ещё надо прожить, обмотав лицо грязным бинтом и чужими окнами.

— Шакил, ты шо, пьяный?! — Люба, опухшая Марла Сингер, лучшая реанимация, хе-хе, укол адреналина в сердце. Если она шепчет нежности мертвецам, те восстают из могил и бегут на край света, мечтая о повторном харакири.

Встречался наш Амбалка с девочкой Любой. Гуляли они, значит, гуляли, изредка тиская друг дружку за половые органы и портя презервативы, пока в один прекрасный день Веталу она не то чтобы надоела, а так, слегка подзаебала. А послать вслух и надолго врождённый пацифизм не позволяет. И сказал Ветал, выйдя в народ: кто Любу у него отобьёт, сделает такое одолжение, тот, благодетель, получит «у временное пользование» десять литров пива.

Дураков не нашлось.

Кроме одного.

Не будем называть его имя.

И стал, значит, этот неумный парнишка оказывать девочке Любе знаки внимания. Как умел, так и оказывал: доставал и задрачивал весь вечер. Но взаимности добился.

— Шурик, чо ты хочешь?

— Любви и ласки.

— Ну идём.

— Куда?

— Ну ты же хотел.

Мы у дальней лавочки: россыпь пустых бутылок и растоптанных бычков — детский сад как-никак. Романтика, и комары не жалят в перец.

Я выбит из колеи её откровенным подходом к делу — зачем делать сложным то, что проще простого?! — в каждом жесте естественность мочеиспускания и функциональность потоотделения. Женщина. Самка. С грудью и толстой жопой.

— Ну давай.

— Шо давай? — кидаюсь длинным шлангом, сворачиваясь в позу вещмешка.

— Ну ты же хотел. Любви и ласки.

— Шо прям здесь?!

— Ну а где?

Такого провала у меня ещё не было. Половые чувства отпали ещё по пути, где-то между беседкой и лавочкой — пойти, что ли, поискать? Я в растерянности, мне стыдно. За то что… Нельзя так с людьми. С девушками. Я о том, что если девушка просит, отказывать нельзя…

Мы топаем к метро провожать девчонок, я одиноко хромаю в стороне.

Амбал идёт позади всех и обнимает Любу.

Пива я так и не получил…

— Шакил, ты шо, пьяный?!

— Люба, а шо, пива не покупали? Очень жаль. Знаешь, если смежить веки, то можно увидеть, как по квартире летают косяки синих птиц.

— Псих.

— Попробуй посмотри. Ты же никогда не пробовала!

Тишина в ответ — жажда. Пустыня, нещадное солнце, песок на зубах — барханами балуется самум, вараны танцуют диско на костях бедуинов. Нужно сейчас испить до дна, влить про запас как верблюд, ибо неизвестно когда будет следующий Оазис Халявных Жидкостей. Жажда…

И миражи.

Иллюзия силы.

Буйство духов, глубоко втоптанных в грязь подсознания. Откопались, озираются: кого бы за щиколотку? зубками?

Самым буйным оказался Костик. Выпимши много, закусимши мало, захотелося ясну соколу силушку удалую поразмять, в смысле, дать кому-нибудь в глаз.

На свою беду получасом ранее впал в забытьё Маркес, под корень изведший две бутылки водки. Сей доблестный витязь сражался достойно — не пропустил ни одного тоста, и, уставший от дел ратных, расслабился членами и опочил на диване. Под стол не сполз — друзья поддержали.

Костику жутко не понравилась вопиющая бессознательность Маркеса, не говоря уже о несимметричной раскидистости конечностей. Шествуя важно по дивану, попутно наступая на Маркеса (чаще на Маркеса, чем по дивану), он скалою воздвигся над кудрявым черепом, вместо подушки облюбовавшим пульт телевизора — прям издевательство над бытовой техникой! Такой наглости Костяра простить не мог. С методичностью дятла он принялся бить Маркеса пяткой — грязный оранжевый носок — по фэйсу.

Перефразируя Брюса Ли: «дрова» не могут дать сдачи. Маркес даже не пытался защищаться! В его-то коматозном состоянии?!..

Когда Костика оттянули, оторвали, так сказать, от почти Нюрнбергского воздаяния, то поинтересовались:

— Нахренища ты Макса тиранишь, хамло невоспитанное, педагогически запущенное?!

Костик ответил прямо:

— А вот он три недели назад обещал зайти… И не зашёл!

Дык, чем не повод для кровной обиды, а?!

Но это было лишь начало Крестового Похода нашего Рыцаря, Кончающего Печальным Образом. Оставив в покое Маркеса, Костик закрылся в ванной с Борькой, где и прочитал ему проповедь, зажав в кулаке звезду Давида — звезду с Борискиной груди:

— …и вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, — и не я, а Господь, — чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботится об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель…

После чего набил Борьке морду.

А потом поймал в коридоре Димку и дал ему в нос — нос моментально распух до размеров приличного картофельного клубня.

Синих птиц становилось всё больше и больше. Ночь только начиналась, а уже можно было не щуриться…

Я собрался домой, когда выяснилось, что Кабан закрылся в туалете и не желает оттуда выходить (как выяснилось позже, он хотел, но НЕ МОГ покинуть ответственный пост). На просьбы освободить стратегически важный объект, Олег неизменно мычал что-то вроде «Ща выйду».

Но не выходил.

Тогда я решил коварно выманить его наружу. Только вот чем?.. Всё очень просто, надо лишь знать психологию абсолютно убацанного человекоподобного существа. Непрямоходящего.

А я изучил эту психологию в совершенстве. На практике. Экспериментальным путём — глядя в зеркало.

Вопрос: чего существо хочет? чего оно жаждет? окромя догнаться и проблеваться?

Ответ: дать кому-нибудь в дюньдель.

Но для этого нужен маломальский повод, по возможности левоватый, но обидный — бьющий не в корень, но по пятачку.

— Кабан, ты… нехороший человек!

По-моему, отличный повод.

Из-за двери послышалось обиженное кряхтение:

— Сам такой!

Н-да, что-то явно не сработало.

Ну что ж, не отступать и не сдаваться:

— Кабан, ты… Выходи, подлая свинья!

Реакция, как у забора, но правильная:

— Ща я выйду, Шакил, и набью тебе ебало.

Я рад, я счастлив: наконец-то он явится пред мои очи и, что самое главное, освободит толчок. Но не тут-то было. Как поётся в одной рэперской песенке «А час минає…» Похоже, Кабан к керамике неровно дышит: Белый Брат так сексуален, обворожителен и эротичен, что выпустить его из своих жарких объятий нет никакой возможности.

Моё терпение лопается финансовой пирамидой — это не слова и даже не обманутые вкладчики, это раскалённые брызги металла:

— Кабан, выходи, а не то тебе торба, Фунтик ты ебливый!

В этот момент кто-то нежно так, аккуратно, похлопывает меня по плечу. Я принципиально не обращаю внимания — вы что не видите?! я занят, я дрессирую строптивых поросят! — и продолжаю выманивать Хрюшу из туалета.

…а может там его гнездо? Дура, они в норах живут!…

Распалившись до предела, ору нечеловеческим голосом разные гадости — но матом. Отборным, грамматически верным, стилистически выдержанным. Но громко.

— Молодой человек, одну минуту, — упс, это же мама Зомби. — Я сейчас возьму в холодильнике кое-што. А потом ты ему расскажешь всё, што о нём думаешь. Хорошо?

Я, молча, киваю. Становится почему-то стыдно. Слегка. Утром стало очень стыдно. Прошло больше десяти лет, но мне до сих пор стыдно. Короче, мне будет стыдно всегда. А кто виноват? Понятно, Кабан. Не я же. В самом-то деле. Так чего же мне стыдно?! Да не стыдно мне!! Не виноват я!! Обстоятельства-ссс!

Я сдержанно киваю — стесняюсь расплескать серое варево котелка: «А на хрена мне Кабан нужен? В смысле, нахренища? Сортир занял — поссать негде? Ванная свободна. Девушкам неудобно будет? Ничего, как-нибудь извратятся: над умывальником зависнут, или ещё как… они загадочные, им в детстве мышка съела, придумают что-нибудь своим умным местом… По большой нужде? Подъезд есть. Да, в конце концов, у Зомби квартирка большая, места всем хватит. Если сильно прижмёт. Поблевать? Ну, это опять же…»

Короче, Кабану ТАМ самое место: мухи не кусают, да и у меня под ногами не валяется — сало, это, конечно, «пять», но не трассе, особенно, когда за рулём трезвыми и не пахнет.

Сдержанно киваю — стыдно, стесняюсь… И чего это я? Лучше пойду выпью.

Синие птицы на бреющем полёте высматривают падаль: на диване обглоданный костяк Маркеса…

Дрон не может найти Ольгу-близняшку — прощёлкал своё счастье личиком, теперь мечется по квартире, взмахами рук рюмки пугая. В подъезде нет, на кухне нет, в сортире Хрюша — где ей ещё быть?

Зомби, умный паренёк, по случаю Большой Тусни установил на двери своей спальни замочек — вдруг кому-нибудь захочется уединиться вдвоём…

Дверь не поддаётся — Дрон звереет, он чувствует — ОНА там!

Ревность — эгоизм или неуверенность в себе? Настоящая любовь или обратная сторона медали? Спросите у Дрона, он знает ответ.

Обида — почему, Господи? За что?! Стоять вот так и ждать: она выйдет — посмотреть в её изумрудные глаза и сказать «Ты сделала свой выбор!» Повернуться и уйти, и не возвращаться больше. Или поцеловать — жарко и страстно! — на прощание?! Где-то примерно это уже было…

— Дрон, ты што такой мрачный и, што, самое странное, задумчивый? — Демон с трудом стоит на ногах, но товарища поддержать всегда готов. В трудную минуту. Особенно, когда готов.

Дрон жалуется: такая-рассякая, я ли её не кормил, я ли её не поил? Я ли плоть её грешную не ублажал? Кормил, поил и ублажал так, что член до кости пообтёрся об зубы! — а она!.. У, неблагодарная!..

Демон, видя такие душевные терзания, поднапрягся плечом, развернулся мощщой в грудях — короче, дверь выломал. Зато замочек целее нового остался.

Дверь аккуратненько к стеночке приставили, и оторопели.

У Вальтера морда красная — то ли оттого, что значительно на диафрагму принято, толи потому что Илья ему яйца щупает. Нежно. Под музыку «No Doubt».

Обнажённые до семейных трусов — оба.

На кровати сидит Ольга, за голубыми танцами наблюдает, в ладоши хлопает. Физически не изменяет, но слюной истекает однозначно. И ТАМ тоже.

Мешать не стали. Только дверь на место поставили.

Синие с инеем птицы. С инеем — потому что декабрь-месяц окна узорами марает…

— Шакил, — по-моему, Зомби чем-то напуган, — там Демон в ванной закрылся и суицидом занимается. Вены режет.

— С чего ты взял?

— Он же пьяный в жопу.

Неубедительно, я тоже весь вечер не лимонад через трубочку цедил, а жить всё равно хочу — как утром после пива. Но, похоже, Серёга не шутит. Надо принимать меры, пока Демон кровью санузел не загадил — отмывай потом его гемоглобин ёршиком, да объясняй ментам, что зубной щёткой тоже можно случайно подавиться. Из-за неаккуратности. И когда ж он успел-то?

Стучу в запертую дверь (да сегодня прямо Ночь Запертых Дверей какая-то!):

— Колян, открой.

— А это кто?

— Колян, это я, Шакил.

— Не, Колян — это я. А ты кто?

— Шакил. Шаакиил!.. Ну, ёп твою мать, ШАКИЛ!!

— А-а, Шакил…

— Не гони, Колян, открой.

Щелчок шпингалета:

— Заходи.

Вхожу.

Демон стоит — пританцовывает? или активно изображает маятник? — руки опущены в умывальник, из крана течёт вода.

У-у, да его уже шатает от потери крови…

Закрываю глаза — с детства не люблю вкус кровяной колбасы — шаг вперёд, касаюсь пальцами воды — горячая. Сердце тревожно сжимается — сидите, я сам открою. Осторожно — боязно! — приоткрываю веки, смотрю на руки в парующей струе… ещё раз смотрю, и ещё… недоверчиво ощупываю раковину, заглядываю под умывальник…

Крови нет.

Нигде нет.

Ни хрена не пойму. Что-то не так. Что? Где подвох? Где кровь? Почему нет крови?

— Колян, шо ты делаешь? — спрашиваю.

— Руки грею.

Ага, руки греет. Ну, ясное, блин, дело: чего бы в два часа ночи ни закрыться в ванной и погреть руки?! В горячей воде?! Ну, оно и понятно: в квартире у Зомби прям Северный полюс какой-то. Минус семьдесят. Вот у Коляна-то рученьки и замёрзли. А у нас нет. Это потому, что мы все, мля, пингвины, только этого не осознаём. Непонятливые такие пингвины. Тупенькие такие. С крылышками. И крякаем…

Мне вдруг стало скучно и неинтересно.

Мне захотелось одиночества — в котором нет и не будет свиней на унитазе и демонов в облаках острого пара. Мне захотелось — поверьте, от всей души! — предаться суровой аскезе: не пить больше. Сегодня.

Комната Зомби. Замочек цел, дверь обратно приладили — и это замечательно. И никого: Вальтер да Илья на кухне водку хронают на брудершафт — воистину любовь с первого взгляда бывает; Ольгу Дрон далеко не отпускает — на колени посадил и регулярно цёмает в шейку, чтоб не забывала, чей отросток в попку упирается.

Комната Зомби. Груда кожаных курток на кровати. Идеальное место для уединения.

Ныкаюсь под кучу турецко-китайского садизма над животными — одиночество должно быть тёплым. Под голову — Амбалкину шкуру молодого дерматина. И спать…

Не получилось.

Помешали.

Любовь. Неподдельная.

Я-то замочек забыл провернуть, а Боря нет — Боре вздумалось в этой комнате тет-а-тет пообщаться с Окей: клац! И швейной машинкой дверь привалить, чтоб никто не зашёл в самый ответственный момент общения.

Окей получила свою погремуху, за привычку на все предложения отвечать положительно. По-английски…

А для общения что главное? Правильно, штаны стянуть, чтоб непринуждённей как-то, душевней чтобы. В штанах-то скованные все, стеснительные, а как только расстегнул ремешок — вот тут-то искренность настоящая и начинается. Неподдельная. Чем длиннее искренность, там человек откровенней, чем круче — правдивее…

Ситуация весьма пикантная, особенно моя роль непредвзятого наблюдателя — в верхней одежде и в полумраке-то я не заметен. Инкогнито, бля. Всё это, конечно, очень занимательно, но почему-то хочется куда-нибудь провалиться. Желательно не слишком глубоко.

Постепенно — вечность длится быстрее! — всхлипы, вздохи и нежные слова начинают выводить меня из состояния психического равновесия: когда ж он кончит-то? сколько можно девушку утруждать?

Наконец возвратно-поступательные движения прекращаются — форсунка впрыскивает жидкость в камеру сгорания.

У них получилось! Я счастлив за ребят и за себя тоже: молодцы, поперчились и будя — не мешайте людям спать. Харэ балдеть, сушите вёсла.

Но не тут-то было.

Рано радовался. Весло быстро просохло. И теперь хлюпает с удвоенным энтузиазмом. И стучит в стену швейная машинка — в ритме вальса: раз-два-три, раз-два-три. Н-да, а Боря, оказывается, эстет и меломан…

Нервы на пределе, но обнаружить своё присутствие не решаюсь — так можно человека ни за что, ни про что импотентом сделать: бесшумно появиться из мрака и тихонечко гаркнуть на ушко, что, мол, ребята, с развратом надо кончать.

А видок, в принципе, ничего — в смысле ничего хорошего за Борькиными ягодицами рассмотреть не удаётся. Зато саундтрек мелодичный: немецкая порнуха — цыплячий кашель по сравнению с этими Каррузо. Не комната, бля, а «Девять с половиной недель» в натуральную величину.

Вот и второй акт этой поучительной пьесы подходит к логическому завершению: раз-два-три, раз-два-три… и тишина.

Антракт! Даёшь антракт!!

Но…

Цитирую героя нашего времени, великого виртуального философа Шарика: «Вигвам — индейская национальная изба».

Могучий орёл опять напал на нежную голубку. В третий раз уже. Козёл, блин. Совесть надо… чтобы была (глагол «иметь» в данном контексте весьма некстати).

Интересно, что ж он пил такое? Надо будет потом поинтересоваться…

Теряю всяческую надежду спокойно поспать и желаю только одного: чтобы у бойца закончились патроны. Нет, пусть лучше заклинит ударно-спусковой механизм. Навсегда. Чтоб он у него отпал. Механизм этот. Ударно-спусковой.

Судьба распоряжается иначе…

После очередной атаки в приятельские окопы, боевые действия прекращаются. Перемирие. Борька суетится, вертит головой по сторонам, потом семенит к окну и вытирает об штору член.

Чистюля…

Долгожданный антракт: зрители могут покинуть зал — я бегу к двери. Быстрее, пока покинувшая комнату парочка не вздумала вернуться. Четвёртого приступа я не вынесу…

Меня перехватывает Демон. Он призывает вступить под его флаги и сражаться до последней капли спермы:

— Шакил, идём урлов пиздить!

Дело, конечно, благородное, правое дело, не левое, но… Но конфигурация Колиного тела, позиция под названием «поза сломанной берёзы — буква Г» конкретно лажает серьёзность сего грозного «Ты записался добровольцем?!» Демона слишком сильно клонит к моим носкам — голову Колян уже поднять не может: ну, не получается, что ты тут поделаешь?..

А в зале бушует Окей: разбила тарелку, две рюмки, танцует на стуле. Стул с треском складывается — хлипкий оказался. Поднялась девонька, и… Со второго стула её стягивают всем колхозом — вырывается, зараза, кусается. Её относят на кухню. Она выпивает водки и падает на стол — стол ломается. Она пытается подняться и отрывает дверцу холодильника…

В коридоре стоит Борька и минут десять уже плюёт на зеркало на своё отражение.

В спальне — с замочком! — по очереди закрываются мальчики: трахают Окей. Всех, кто хотел, обслужила: так и лежала, ноги раздвинув, имён не спрашивая…

Маркес очнулся почему-то на кухне: голова болит. Топает в залу, а там, на полу, Кабан зажимается с Хельгой, Маркеса девушкой или борцом сумо.

Маркес стоит посреди комнаты: длинные хаера — колтуны с оливье и хлебными крошками — торчат и топорщатся. Или дыбом встали — из-за женской неверности. Сейчас парнишка как схватит вилку со стола: один удар — четыре дырки…

Хельга, серая лицом, лифчик расстёгнут, подбегает к Маркесу, причитая:

— Маркес, Маркес, что с тобой, Маркес?

Смотрит на неё, и лицо его расплывается в блаженной улыбке:

— А шо, выпить больше нет?

Прикольный Макс крендель, абсолютно незлобный пацифист от рождения: мухи не обидит, слова поперёк не скажет. Самый агрессивный его поступок — это разбитый о голову Бори магнитофон. Поспорил Маркес с пацанами, что «Весной-312» череп провалить нельзя — слабенький магнитофон: играет шепеляво и прочности никакой. Спор, понятное дело, выиграл и укатал Борю пивом, чтоб по справедливости и без обид. А что обломки?! Подумаешь! Динамики и пластмассу всегда подмести можно и в совочек аккуратненько… — дружба настоящая мужская от таких мелочей страдать не должна, ведь кто, если не друг кровь с лица смоет и голову перевяжет?!

Если в компании появлялся неофит, то Маркеса ожидал очередной заёб на тему:

— Тебя так называют из-за писателя?

На что Макс обычно отвечал:

— Не, блять, из-за читателя и в честь Жанны д'Арк!

Когда этот же вопрос задал Зомби, — дело было на точке в ДК 8ГПЗ — Маркес отбросил палочки (святотатство!), вылез из-за установки и попытался поднять пульт, но передумал. Голова Сержа не внушала доверия, зато аппаратура хрупкая и по-девичьи нежная: и так ломается по поводу и без…

Праздник продолжается, не хмурьте морщины — от этого седеют волосы в носу!

Борька берёт со стола кусок пирога (моя мама пекла для Зомби) и кидает в Маркеса. Попадает в улыбку. Маркес не остаётся в долгу. В результате вся хавка, что оставалась на столе, оказывается на полу. Борька, в полнейшей прострации, начинает втаптывать продукты в палас. Маркес помогает.

По квартире бегает обезумевший Зомби и кричит:

— Почему вы сидите?! Ещё столько всего осталось! Давайте доломаем! Хотите, вот ещё хрусталь есть! А шкаф?! Шкаф-то целый! Где Окей? Скажите Окей, что шкаф целый!

Заходит мама Зомби: качает головой и уходит.

Полшестого утра…

* * *

У Бори гости.

У Бори всегда много гостей. И все его гости всегда много пьют. А ещё у Бори жил призрак коммунизма — бабушка. И вот однажды бабушка увидела Любу, целующую Амбала. Пока только в губы. Пока только Амбала.

Бабушка:

— Боря, посмотри, что они делают! Во что ты превратил дом, Боренька?!

Борька переводит мутный взгляд от бабушки к Амбалу и обратно:

— Бабка, я хочу, чтоб у меня в одной комнате пили, в другой трахались, а третьей нюхали кокаин!

Гости заржали, а бабушка обиделась и умерла. Люба побежала блевать с балкона, а Амбал передумал целоваться.

Борька продал большую трёхкомнатную квартиру в престижном доме и купил одинарку, которую обставил в спартанском стиле — ничего лишнего, всё максимально функционально: диван, обшарпанный столик, трёхкамерный холодильник для пива, телевизор для разжижения мозгов и мощный компьютер для работы. Где-нибудь в углу обычно валялся весь паутине и пыли сотовый телефон, приобретённый в результате похмельной блажи. Именно тогда Борька завёл себе карманный календарь, в котором на армейский манер прокалывал иголкой даты. Если в день Борька выпивал от шести бутылок пива или от двухсот пятидесяти граммов водки, то вместо даты на календарике образовывалась дырка. Дозы, менее указанных, поводом для заметок не являлись, ибо как алкоголь вообще не рассматривались. Год спустя на календарике оказалось всего два не покоцанных дня: двое суток Боря действительно совсем не пил, он их проспал — отрубился после колоссального бухалова.

У Бори был лишний год…

Однажды поздно вечером Борька, Маркес и Хельга ехали в метро домой, на ХТЗ. К Борьке домой. Естественно, были они нетрезвые и пьянючие. Особенно Борька. Ехали они чуть ли не в последней электричке — поздно, народу в вагоне нет. Борька, раз никого нет, прилёг на лавочку, чуток прикорнуть. А тут возьми и зайди в вагон мусорок — молодой ещё, но уже гавнистый по самое не хочу.

— Шо, не сидится? — нагло выпучив буркала, поинтересовался мусорок. — Так я тебе щас, блять, устрою, блять, ты у меня, нах, посидишь, блять, пидор волосатый.

И заломал он Борьке руку и поволок из вагона.

Двери захлопнулись.

Платформа исчезла в темноте туннеля.

И только тогда Хельга и Маркес догнали, что произошло. Они выскочили на следующей станции, а назад электричек тю-тю, денег на «ивана» голяк. Пешком: ночь, зима и минус двадцать, пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

Как они отыскали нужное мусорское отделение, я себе представить не могу, но у них получилось, наверное, очень хотели. Вежливо постучали и спросили о своём друге: такой пухленький, длинноволосый, с четырьмя серьгами в каждом ухе, слегка выпимши.

— А-а, этот придурок, — ответили им. — Достал он однако. Посадили его в обезьянник, а он анекдоты стал рассказывать, а потом песни петь стал. Придурок и есть. Ну, мы его к ёбаной матери и выгнали, а то людям спать не даёт. Так шо вы думаете?

Они ничего не думали, они слушали.

— Так шо вы думаете? Он в двери барабанить стал. Кричать стал, шоб его обратно пустили и спать уложили. И дали горячее кофе с пирожными. Слышите, с пирожными! А? Придурок!

Борьку они всё-таки отыскали в соседнем дворе. Он замерзал на лавочке. Ночевать пришлось в каком-то подъезде, тесно прижавшись друг к другу. Сидя на корточках.

…наверное, вместе просто немного теплей…

Температура упала до минус тридцати…

А вот история о сломанной клавиатуре очень типична для Бори.

Боря купил какую-то супер-пупер эргономичную клаву в блатном магазине. А клава возьми и через неделю сковырнись нафиг. Боря рассердился и поехал разбираться. А магазин был солидный — сказали, что отремонтируют или заменят, позвоните завтра.

На следующий день Боре вернули клаву — исправную. И торжественно вручили пакетик с мёртвыми тараканами. Тараканов извлекли из клавы.

Боря уехал. Он сейчас живёт и работает в Германии. Недавно он звонил Маркесу и рассказывал, что поначалу было трудно, но потом он нашёл собутыльников — тоже из Совка — и жизнь наладилась…

* * *

Тусовка у Костика.

Его предки свалили кто куда, квартира в нашем распоряжении. А уж мы-то знаем, как правильно использовать жилплощадь — сегодня будет нечто, я чувствую.

Амбал и Кабан опять потопали за бухлом: за один раз не смогли бы дотащить. Костик сушит фитосбор в духовке — божится, что местные лопушки из-за термообработки не потеряют вкусовые качества. Ему видней. Я и мой братишка, Дэмьен, цедим пивасик — разминаемся, в Большом Спорте разминка необходима, чтоб без травм желудка и потери сознания. От непосильных нагрузок.

Скунс притаранил эфир, рекомендует попробовать:

— Клёвая штука.

Отмахиваемся:

— Потом. Ещё не вечер.

Тоха пришёл с Ксюхой — он теперь никуда без неё, батл конины притащил: где поставить? кому налить? кого отравить? Неужто «Наполеон»? — классический настойка на раздавленных клопах. Однако, Тоха шутник. Интересно, кому суждено сегодня возлечь под каток штрафной потрошёной амёбой с ампутированными подмышками?

Никто не приходит с пустыми руками — Демон, по просьбе Амбала, принёс ацетон в бутылочке от «Кока-колы», отлил из папиных запасов. Что кривитесь? Какая гадость, говорите? Это же химия, намекаете? А я вам скажу: вы правы, детство это, и на любителя. Серьёзным людям ацетоном баловаться не к лицу пакетом целлофановым. Истинному ценителю «момент» нужен, чтоб поймать тонкий букет ароматов. Но Амбал всё-таки основательно присел на ацетон и потому простительно.

В магнитофон заряжен «Slayer». Ветал нажимает на Play — праздник считается открытым.

В залпах надрывающихся колонок — стекольный звон рюмок. Час в жёстком ритме и…

Кабан пьёт самогон с Иркой на брудершафт.

Костик отказывается от водки и от «Степового вітерця». Он важно расхаживает по квартире — костюмчик, белая рубашечка и галстук дурно на него влияют — не пьёт пацан, и всё тут! Зовёт покурить на балкон. Откликаются четверо. Первый косяк — болт, второй — по нулям, третий — бунт на корабле: шо это за галимые веники?

Кабан (Мудак ты, Костик, надо было через бульбулятор!), от расстройства чувств пригубив полстакана коньяка, идёт нюхать со Скунсом эфир.

Все веселятся: пьют, танцуют и занимают очередь на горшок.

— А где Дрон? Почему я не вижу Дрона?!

— Дрон заболел. У него ветрянка.

Почему-то это мне кажется смешным. Я катаюсь по полу от хохота. И не только я.

— Он весь в зелёных точечках.

Это так прикольно, что я не могу выдержать — бегу на кухню и отливаю в мойку на грязные тарелки. Потом стреляю сигарету у Слона — ещё один в костюмчике, но без галстука и пьёт по полной программе. Не халявит.

— Я так и знал: все проблемы, все неприятности в нашей жизни из-за галстуков. Эти паршивые куски материи мало того, шо перекрывают нам кислород, но ещё и воздействуют на мозги — не дают нормально выпить! А это уже непростительное свинство!

Но Слон меня не понимает.

Он думает, что я пьян. А ведь я вовсе не пьян…

— Слышь, Шакил, — Тоха обнимает Ксюху. — А шо бы ты сделал, если бы узнал, шо тебе жить остаётся несколько часов?

— Это смотря сколько часов.

— Ну, шесть-семь.

— Я бы напился. Я выпил бы море разного пива.

— А партизаны во время войны, если попадали в плен, перегрызали себе вены, чтоб не выдать никого.

К чему это он? Наверное, решил блеснуть эрудицией.

— Тоха, я напьюсь, если несколько часов останется, я ж не партизан…

Захожу в родительскую комнату: Кабан и Скунс валяются в отрубе. Где табличка «Не беспокоить»? — я повешу её на ручку. Нету ни под кроватью, ни у Скунса в кармане, а шкафу только кофты и трусы. Нет таблички. Спиздили и на цветмет сдали.

Случайно нахожу среди разнообразия ассортимента шампанское и предлагаю Кате. Она не против.

Магнитофон болен — кашляет «Sepaltura».

— Врут бляди, врут?! — восторженно орёт-переспрашивает Дёнис.

Ему не отвечают — тяжело разговаривать, когда бодяжная водка зависла между зубами и желудком — и ни туда, и ни сюда. Приходится проталкивать комок «Альминской долиной» — о, этот стойкий привкус пептусина.

На кресле спит Костик: костюм, белая рубашечка и даже галстук заблёваны чем-то красным.

— Костя, а где табличка?

Молчит. Наверное, не знает.

Я слышу песню, я хочу петь, я иду на звук.

— Группа крови на рукаве, твой порядковый номер на рукаве! — голосит Слон.

Амбал аккомпанирует на гитаре, но играет почему-то «Пачку сигарет». Оба довольны и при деле. На полу стоит бутылка водки и валяется надкушенный огурец. Не хочу мешать.

В зале Дэмьен танцует для Кати и Ксюхи стриптиз — снимает носки и падает. У правого носка нет пятки, зато есть офигительная дыра. В природе всегда так: если чего-то нет, то взамен всегда что-нибудь есть. Компенсирует.

У магнитофона депрессия — «Гражданская Оборона» и «Вечная весна в одиночной камере…» — Ди Джей Амбал на боевом посту: мелко подрагивает хаером и пускает по кругу скорбную слезу.

Солнце ещё не село. Ещё не вечер…

Я переваливаюсь через Тоху и блюю с кровати на пол. На полу валяется Слон. Костюмчики нынче не в почёте. А был бы в галстуке — был бы в красном. Всё из-за галстуков, меня от них уже тошнит.

Девчонки поставили «Псов с городских окраин» и вытирают рыганину по углам и под столом. И возле шкафа. И… Ксюха замечает, что я пришёл в себя и собираюсь добавить им работы. Она подбегает ко мне:

— Шуричек, ты мужик? Скажи мне ты мужик?

— У-у, — спазм, полный рот. — Мууужик.

Еле отпрыгнуть успела. Вёрткая. А была бы в галстуке…

— Шуричек, ты ходить можешь?! Ты же мужик, Шуричек? А? Мужик?

— Могу.

Она тащит меня к туалету — мимо левитирующего в позе лотоса голого Костика.

— Давно он так?

— Минут двадцать уже. Очнулся, ацетона понюхал — и летает.

— А почему голый?

— Говорит: заблёванная одежда отягощает карму.

— Совсем у Костяры крыша поехала.

— И не говори.

Позади волнения и беспорядки — Слон бушует, орёт, что я его облевал.

— Ксюха, но это же клевета. Он там, а я с тобой. Далеко. Я даже не доплюну.

Но попробовать всё-таки надо — как же не попробовать? — надо восстановить историческую справедливость. Как я и думал, до Слона не долетело. На пути отборного зелёного смарча оказалась Катя. По-моему, она немного обиделась. Надо извиниться.

— Катя, я сейчас пойду с Ксюхой порыгаю в туалете, а потом вернусь и попрошу у тебя прощения.

Ксюха должна была закончить Универ с красным дипломом. А ещё она собиралась замуж за Тоху. Не успела. Все мы не успели…

Терпеть не могу совмещённые санузлы! Почему у нас у всех совмещённые санузлы?! Наверняка их проектировали и стоили безумные вольные каменщики в красных галстуках. И в тюбетейках. Да, обязательно в тюбетейках. С околышами.

В ванной мелкими волнами перекатывается полупереваренная жижа всех палитр и оттенков радуги — это Амбал протянул из кухни провод удлинителя и теперь вентилятором устраивает цунами.

— Шурик, ты только посмотри! Прикольно! Тут блевотины на три пальца!

— А, по-моему, ты пиздишь.

— Не веришь? Сам померяй.

Меряю:

— В натуре на три пальца. Сейчас и я немного добавлю.

Слон успокоился, и мы сели на кухне, дабы выпить водки. А на кухне, чтоб не мешать Костику левитировать — он сегодня на рекорд идёт, уже почти возле люстры. За окном стемнело. Магнитофон сгорел и не играет. Амбал отнёс Скунса домой: он всегда сам относит Скунса домой — это традиция.

Амбал ещё не знает, что спустя почти два года Скунса и ещё троих его сослуживцев расстреляет из «калаша» сковырнувшийся молодой. Солдатами не рождаются — солдатами умирают…

Тишина, покой и умиротворение.

Резко — пронзительный звонок.

В комнате грохот — это Костик внезапно вышел из транса над столом.

Телефон. Звонит телефон. Рядом с аппаратом валяется галстук, забрызганный чем-то бордовым. Винегрет? Или кетчуп подсох?

— Ало? — Шаман берёт трубку.

Это папа вернулся из командировки и — соскучился, наверное, — сообщает с вокзала: ждите, скоро буду. А что, предусмотрительно: вдруг жена не одна — придётся сцену закатывать, за мухобойку хвататься и разрушать ячейку общества. Что означает: борща больше не будет. Нет, лучше позвонить предупредить…

У Костика очень оригинальный папа: в меру приветливый и настолько же приятный в общении.

Как-то Дрон звонит Костику. Трубку берёт папа:

— Да?!

— Извините, пожалуйста, если Вас не затруднит, если Вы будете столь любезны, если я Вас не обременю своей просьбой, и у Вас есть секунда времени, не могли бы Вы, пожалуйста, позвать Константина к телефону? Заранее премного благодарен.

Приглушённый голос папы — не в трубку:

— Костя, тебя тут какой-то интеллигент хуев спрашивает!..

Папа. Квартира разгромлена.

— Шо делать будем?

— Пацаны, а давайте ко мне?! Только бухло не забудьте…

Без пятнадцати одиннадцать. Темно.

— Шо случилося? — Слон никогда не отличался быстротой восприятия.

— Помоги Кабана вытащить.

Кабан более чем обездвижен: ноги-руки не сгибаются, зрачки на свет не реагируют — ну, вылитый труп. В крайнем случае коматозник.

Ну что ж, начнём наш спринт для коматозников.

Тяжёлый, зараза, не унести. А вот если волоком… Ступеньки? А нефиг было такую ряшку наедать! Может, разомнёт черепушку об этажи — ума-разума наберётся, похудеет на десяток кэгэ… Хоть и волоком, а не осилим, тяжёлый слишком. Но осилили, за что честь нам и хвала: положили тело на лавочку возле подъезда. Если б не Слон, даже и не знаю… он, когда пьяный, двужильный какой-то: гору свернёт и под такси на скаку попадёт — это пока пивом не догонится. А если полирнётся знатно, имеет привычку членом всю ночь штаны оттопыривать — ерунда, а девкам нравится. Так нравится, что сами ему и подливают, и пиво покупают — в общем, поутру, после попойки, Слон обычно без штанов просыпается. И не в одиночестве…

Из квартиры оперативно выбрались: Ксюха даже рюмки успела всполоснуть, а Катя дверь закрыла на ключ — Костик ей полностью доверяет.

— Ко мне! Все ко мне!

— Хорошо, Дёнис, все к тебе.

Растягиваемся длинной процессией вдоль улицы. Слон и я взвалили на плечи Кабана. Хотели, как в подъезде перекати-поле устроить, но девчонки не позволили, говорят, он об асфальт потрётся сильно, надо нести. Вот и несём. А из-за угла патрульный бобик: фары яркие, фуражки наглые, ну, не спится Труженикам Резиновой Дубинки.

Ясен перец, мы Кабана на травку уронили, авось не заметят, а сами в естественных позах застыли: Катя меня держит, я — Слона, Дэмьен — дерево и блюёт, Амбал задницу чешет — зудит, проклятая, мочи нет терпеть. Дёнис нас как раз догнал — он в подъезд поссать вернулся: на улице, говорит, сквозняки, а мне, говорит, мама сказала, что от сквозняка можно простатит простудить и детей не будет, — догнал, и как заорёт:

— Менты!! Ментыыы!!

Останавливаются:

— Ты чо орёшь?

— Не знаю…

— Это правильно, — и дальше поехали.

— Незлые попались. Наверное, неголодные. Я, когда голодный, злой, — делится Слон жизненным опытом. — А где Кабан?

Кабана нашли в соседнем дворе. Он потом рассказывал, что от вопля «Менты!!» задействовались скрытые резервы организма — и организм побежал. Очень быстро. Но не очень далеко: перевернулся через заборчик палисадника и больше встать не смог — резервы закончились…

Трамвайная остановка. Пустая — поздно уже. Была пустая, пока мы не появились: там, где мы, сразу возникает дефицит пространства. Не верите? К примеру: Кабан висит у меня на руках, а деть его некуда. Можно, конечно, где-нибудь выкинуть, но это уже противоречит условию задачи.

Детская загадка: красный, рогатый, «зайцами» набитый, в углу Кабан блюёт?

Салтовка.

Оказывается, Дёнис переехал на Салтовку. Для нас Салтовка как Марс. Не хватает кислорода — не та атмосфера. Не те джунгли и аборигены с глазами золотистого цвета. Вместо фонарей светофоры панельных высоток. Мы настораживаемся, мы чувствуем Враждебность Чужих Территорий.

Возле остановки хорошо освещённый ларёк и музыка«…теперь оправдываться поздно…в последний раз…». Возле ларька десятка полтора бритых: марсиане употребляют, курят, общаются.

У Кабана открываются глаза, он щурится по сторонам:

— Где я? Это шо, Салтовка? Не ну ёп твою мать я бегаю! Да это ж Салтовка! — И начинает орать: — Салтовка забыченый район!! Здесь одно бычьё живёт!!.. — сразу видно с ХТЗ пацан. Приехал всех строить.

И тишина — это смолкли разговоры у ларька, заткнулся кассетный Розембаум.

— На Салтовке одни быки!! Одни быки!!..

Всё замерло — так успокаивается тигр перед прыжком, даже хвостиком перестаёт вилять. У нас всех перехватывает дыхание. Но не у Кабана:

— Да я ебал всю Салтовку в жопу! В жопу? Да, в жжопуу!! Раком! Dog position!! Всех! Раком!

Удар — Слон бьёт в живот с левой, потому не сильно. Кабан замолкает на мгновение, чтобы набрать воздуха для следующей тирады. Надо посодействовать Серёге: удар с правой в солнечное сплетение — резкий всхлип, Олег провисает вздувшейся банкой свиной тушёнки.

Наша колонна проходит мимо ларька.

Равнение на нас.

Тишина…

Дверь. Обычная. Обтянутая дерматином. Открывается. На пороге маленькая женщина, постаревшая преждевременно и смирившаяся — добрые глаза.

— Мама, мы у нас посидим! — Дёнис проваливается вовнутрь.

— Дениска, но мне же завтра на работу… Уже полпервого…

— Мама, мы тихо! Заноси!

— Куда его?

— На диван!

А квартира-то однокомнатная. Мы падаем, кто куда, но места всё равно не хватает. Маленькая женщина в растерянности — моргает очень жалобно.

— Мама, всем чаю! Это мои друзья!

Уходит на кухню. Она, наверное, всегда уходит на кухню, я уверен, она полжизни провела на кухне. И родилась на кухне, и…

Кабана уронили на диван. Стена над диваном увешана вырезками из «Огонька»: цветные репродукции икон. Много репродукций. Кабан переворачивается на спину:

— Ебать, ну не хуя себе хуйня с крылышками!! Это ангелы или вертолёты?! — он тянется, хватает рукой, подносит к глазам. — А-а, ангел…

И высмаркивается в бумажку.

От Дёниса мы ушли — Катя наотрез отказалась пить чай…

— Кабан, вставай.

— Слон, иди на хуй! Иди на хуй, Слон, не заёбуй! Ебать-колупать, я уделанный, ну ни хуя себе!

— Ты шо дурной?! Шо ты орёшь?! Ты не дома! Шо ты материшься?!

— А я как гавно: вы меня не трогайте, а я вонять не буду!

Дёнис остался дома — мама не пустила.

Примерно год спустя он будет выбирать себе «кожу» на Барабашке и внезапно ослепнет. Посреди Вавилонского Столпотворения. Один в толпе. Совсем один.

— В сторонку! В сторонку!…

— Куда прёшь?! Ты шо слепой?!

— Мужчина, смотрите рубашечка прямо как на вас сшитая!

— Помогите…

Над ним будут издеваться — ему не поверят: глаза нараспашку — и не видишь?! Не смеши мои тапки, милейший.

— Извините… вы не подскажите, как к метро дойти?..

Ему показывали рукой…

Проснулся я в нашем любимом детском саду возле военкомата. На лавочке.

Рядом досматривали сны остальные участники культпохода. Привлекал внимание натюрморт на столике: недопитая бутылка «Старорусской», бутылочка с прозрачной «Кока-колой» — новое поколение выбирает!.. — горка Костярыных лопушков термообработанных и пустая пачка «ватры».

Как раз для проходящего мимо патруля натюрмортик. Типун мне на писюн…

Поднялись. Теперь сидим в лесополосе, отделяющей тракторный завод от жилых домов. Деревья должны защищать народ от выбросов вредных для здоровья. Но я с детства хорошо запомнил истину: снег бывает не только белым, но и красным, и чёрным. Тогда завод работал — и деревья не могли защитить даже снег, не то что людей. Сейчас ничего не дымит — деревья ломаются от ветра и умирают.

Мы сидим на трупах.

Я пытаюсь разжечь огонь.

Что такое болт и как с ним бороться.

Доверимся Пелевину: «Кока-кола» нам поможет. Пробку зубами нафиг, скрежет керамической эмали по стеклу. Поебать, всё равно передние вставные: настоящие в драке вынесли. В детстве.

— Гори-гори ясно, чтобы не погасло! — выдрал наконец-то пластмассовую затычку, поливаю колой палочки, зажжённая спичка падает…

Боже, почему вы не видели глаза Амбала в тот момент?! Я многое отдал бы за вернуть его взгляд хотя бы на миг. Его взгляд — это наши слёзы и морщины от улыбок в чашке остывшего чая, это грязь низменных чувств и прибой ненависти, это тропические острова и айсберги в Гольфстриме изменчивых надежд, это…

Жаль, Вы не видели глаза Амбала:

— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТТТТТТТ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Поздно: ацетон вылит, вспышка, огонь.

Его любимый ацетон вылит. Его обожаемый ацетон горит.

Слёзы.

Ветал берёт гитару и затягивает реквием — «Дальнюю дорогу»:

— ТАМ, НА ПОРОГЕ ВЕСНЫ… — я плачу вместе с ним.

— ГДЕ КАЛЬЯН НАДЫШАЛ В ТЕМНОТЕ… — я смеюсь рядом, моя измена скалится из тёмных углов, зараза, тварь, мешает жить.

— ЛЕЗВИЯ БРИТВ И ТРЕВОЖНЫЕ СНЫ… — Амбал, ты, наверное, предупреждал. А я не понял тебя, тупо не понял. Не вдуплил, не въехал. Прости меня, я на коленях, ты же видишь, ты должен простить меня, я знаю!!

— ТЁМНЫЕ КОМНАТЫ — НА КОРТОЧКАХ Я… — я на коленях, Веталя, на коленях. Поздно. Слишком поздно. Нежданные гости дарят ненужные подарки. Мне — дальнюю дорогу. И тебе.

— ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА — МОРФИЯ СОН… — мне больше нечего.

— ДАЛЬНЯЯ ДОРОГА — МОРФИЯ РАЙ… — мне больше незачем.

— ВСЯ ЖИЗНЬ НА ИГЛЕ… — мне больше… и меньше…

— ПО КАПЛЕ В РУКЕ… — Господи, это всего лишь мои слёзы, Господи!!

ЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМЗАЧЕМ!!!!!!!!!!!!

Будь ты проклят.

…выбери меня, птица счастья завтрашнего дня…

НА РЫБАЛКЕ

Сегодня просто праздник какой-то: народу на улицах — не протолкнуться.

И возбуждённые все какие-то: глаза горят и суета сует.

Бегают, мечутся. Чего бегают? зачем мечутся? — всё решено, можно расслабиться, даже нужно — вряд ли такой шанс ещё представится: МОЖНО БОЛЬШЕ НИ О ЧЁМ НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ.

Я допиваю четвёртую бутылочку пивасика и топаю дальше: меня, знаете ли, обычно тянет после пары литров побродяжничать по ленинским местам, хлобыстнуть где-нибудь во внедомашних условиях светленького на разлив. Заглядываю в бар — никого, наливаю в кружку ноль пять кегового, слегка, но в меру разбавленного.

К садику подхожу весьма оптимистичный: и свет в конце туннеля, и солнце не фонарь, и жизнь прекрасна и удивительна. Перелажу через забор и прячусь — ну, не нудист я! — в ёлочки, пардон, отлить. В смысле, пожурчать лесным родничком на закате нового дня; взбрызнуть пенистым гейзером поверх асфальтных складок, и повиснуть в звенящем воздухе цветной пыльцой радуги. Вдыхая нежный запах хвои, радуясь беспечному щебетанию пташек и… И надо же в этот бесподобно погожий денёк вступить в дерьмо. Кто-то под этими шишками уже побывал. До меня. А ведь здесь дети бегают. Детский сад ведь, а не Дом Советов…

Небо перечёркивают инверсионные следы перехватчиков — мёртвому припарка.

…летят самолёты: салют мальчишу…

Опять не даёт покоя жажда — выпить, что ли, пива? — вдруг попустит?

* * *

Пьём пиво — куда только помещается? И опять пьём, и опять место найдено. Что? Уже некуда? Господа, позвольте не согласиться! Ради такого святого дела необходимо изыскать резервы!

А вот и она, любимая и дорогая! Мы идём к тебе, лапуленька ты наша обшарпанная! Милая, как вовремя мы тебя нашли, ты даже не представляешь! Мы уже не могли без тебя, веришь?!..

Прощай, зайка, нам дальше пора. В путь-дорогу! Нас ждут великие дела!..

О, сударыня платиновая блондинка цвета металлик! Крашенная? Ничего, под пиво покатит!

— Пацаны, если мы её щас не найдём, то я не знаю…

— Ой-ёй-ёй, какие мы страшные! Можно подумать, можно подумать! Зачем так гудеть…

— А эта вообще какая-то основательная, солидная слишком, я даже стесняюсь…

— Что вы, мадам, что вы?! Нет-нет-нет, это не урина, нет! — это брызги шампанского…

В тот вечер мы выпили по семь литров «монастырского» и обоссали одиннадцать трансформаторных будок.

Да, случались стоящие приколы: это додуматься надо было — договориться отливать только на «Высокое напряжение! Опасно для жизни!». Мы тогда весь район оббегали в поисках, потому что в одном месте дважды нельзя было — договор, как известно, дороже баксов.

…а в горле сопят комья воспоминаний…

Подхожу к пацанам.

Играют в дэб. Не на лавэ — на пиво. На деньги играть глупо: если садишься со своими, взаиморасчёты быстро изничтожат дружеские отношения, если с левыми отпадающими — однажды нарвёшься на шулеров. А так — выиграл? проиграл? — вместе со всеми пивка дёрнул и никаких обид.

Карты, приятно заполнившая желудок жидкость и рифлёная подошва, зловонно намекающая на необходимость поковырять её палочкой… Многогранность ситуации навевает желание помечтать о смысле жизни вслух. Что я и делаю:

— Пиздато было бы сейчас посидеть с удочкой: бережок, водичка, воздух, мама вкусно жарит рыбу…

Внезапно загораюсь темой:

— Пацаны, поехали на рыбалку! Посидим, отдохнём!

— Когда? — вяло интересуется Хрюша: изучает расклад на наличие козырей и хоть чего-нибудь «за слово».

— Сегодня, на зорьку, электричка в час сорок!

— Куда? — козырные пики упорно не наблюдаются, до терца по кресте в девятку не хватает самой малости: крестовой девятки, что, впрочем, с лихвой компенсируется бубновой и червовой.

— Как куда? В Чугуев, на Северский Донец. Отдохнём культурно.

— Поехали, — соглашается Слон, узурпировавший всю стоящую пику; светит бэллованным полтинником. — Сколько водки будем брать? Там второй раз не сбегаешь.

— Можно и поехать, — выносит заключительный вердикт Хрюша. — В час у моего подъезда. Я возьму бутылку сэма.

— Пацаны, а зачем бухло?! Удочка, бережок, водичка…

В их взглядах понимание: подпил, теперь хуйню несёт. Ничего, протрезвеет — осознает.

Часам к одиннадцати остатки постпивного оптимизма последними аммиачными каплями излились в пасть Белого Брата. Тяга к рыбной ловле рассосалась, как пупок после сеанса Кашпировского.

Но…

Лёжа на лавочке в пустом тёмном вагоне, любуюсь огнями ночного города, мелькающими за окном. Пытаюсь определиться, в какой именно обуви — в классических белых тапках, или в модерновых синих ластах? — видал я свои гениальные идеи.

Поезд несколько раз сходил с рельсов и забавно стучал колёсами по гравию, иногда отклоняясь значительно в сторону от рельсов, чтобы догнать очередную жертву в оранжевой безрукавке, или снести на безымянном переезде маленький домик с семафорящей тёткой на балконе. Но, не смотря на вольный нрав, он каждый раз возвращался на блестящие даже в темноте полосы чермета, сожалея о прошедших дедовских временах, когда можно было стравливать горячий пар на пассажиров, сжигать в топке кубометры леса и героев революции. А потом поезд впал в депрессию: колёса стучали исключительно по рельсам, безобразия прекратились. Мне стало безопасно и грустно…

…этот поезд в огне — и нам некуда больше бежать…

Там второй раз не сбегаешь.

Берег реки.

Около трёх ночи. Безлунная темнота и нелетний холод. Мокрые от росы ноги, наконец-то определяют мой выбор: в жёлтых сланцах. В жёлтых сланцах на высоком каблуке и не в гробу, а, как минимум, в скифском кургане моим озарениям самое, что ни на есть, место. А сверху ещё египетскую пирамиду вместо гробнички возвести, чтоб без вопросов и надолго. Или ацтекскую? — у чингачгуков вроде покрасившей были и без перебинтованных мощей. А на табличке эпитафия «Здесь покоятся мои гениальные идеи, собственноручно задушенные путём рукоприкладства».

На ощупь, переругиваясь, приводим в боеготовность снасти и даже окунаем крючки. Долго всматриваемся во мглу: очень хочется полюбоваться своими поплавками — обритыми налысо перьями, бледно-молочными снизу и красненькими для нас. Как они тихонечко покачиваются на волнах и внезапно исчезают в глубине, намекая на килограммовые уловы. Надежда не оправдывает оказанного доверия: слепой от рождения видит больше, чем мы на сплошной черноте воды. Но это совсем не значит, что у нас не клевало. Я уверен: клёв был мощный! Только его ни хрена не видно было…

— Я с собой спиннинг взял, — подсвечивая затяжкой лицо, сообщает Хрюша. Лицо как всегда поражает округлой протяжённостью вширь. Вплоть до последней кучеряшки на затылке.

— А ты умеешь?

— Конечно, умею. Папа научил.

— Ню-ню. Бог в помощь.

Кабан умел, ещё и как. Первый бросок был действительно удачным: блесна пролетела метра три — как раз до камышей…

Смешно.

— Дай, покажу, — отбираю алюминиевое удилище. — Нефиг делать.

Я делаю ЭТО впервые, очень волнуюсь. Если верить слухам, потеря девственности должна сопровождаться конкретным мандраже. У меня же было полное отсутствие эмоций. И вот теперь расплачиваюсь.

…это было, кажется, утром, и мне хотелось блевать. Вокруг вповалку спят — люди? — тела.

— Шурик, ты вчера кончил или нет? Извини, я заснула, — опухшая морда и обнажённые соски. Девушка? женщина? — самка без роду и племени. Имя отсутствует, как излишнее.

— А мы что? занимались?…

— Да, мы трахнулись.

— А-а…

Смутно так всё, но точно помню, что хотелось блевать…

Ладно, не о том речь. Волнуюсь — и результат, соответственно, комом.

— Борода, — я слегка наигранно равнодушен. — Не страшно. Бывает. Со всеми. Иногда. Надо распутывать. Так получилось. Я не хотел.

— Да шо ты говоришь?! Ебать, ты посмотри! — я послушно клацаю жигой, пока Хрюша отыгрывается за предыдущие пять минут позора. Издевается, муфлонище.

— Да, Шакил, ты учудил, — подписывается Слон.

И ты Брут?!

Кто хоть однажды принимал участие в ликвидации настоящей добротной бороды, тот осознает титаничность наших трудов — в условиях освещённости зачаточно-эмбриональным рассветом и одноразовыми зажигалками.

Бесконечные лабиринты лески: узлы и кольца, кольца и узлы, и опять кольца…

Скажем, я вспотел, бегая вдоль берега по полсотни метров туда и обратно.

И сделать бы правильные выводы: узреть предупреждающий перст судьбы и предопределение грозного фатума, или на крайняк разглядеть прозрачный намёк безжалостного рока, но…

— Дай, — возжелал Слон, протягивая руки.

— Не-а, щас я, — Хрюша тоже возжелал. А ведь грешно это.

И не дал.

Мощный замах. Резкое движение всем телом вперёд. Руки вытягиваются перед грудью параллельно земле. Время застывает и медленными слайдами мерцает в сторону минус-бесконечности. Хорошо хоть не стремительным домкратом…

Впечатляющий момент.

Момент истины. Момент откровения, ибо таких рафинированных нелитературных словосочетаний я не слышал ни до, ни после. Есть во мне, оказывается, такой талант — я же прям артист разговорного жанра: и так сочетаю, и эдак, а если вот с этим да в родительном падеже…

Вторую бороду распутывали как-то без особого энтузиазма.

Но самое загадочное в этой истории то, что неудачная попытка?2 не остудила раззадоренного Слоника.

Трудно сейчас, по прошествии стольких лет, сказать, что побудило Серёгу сотворить третью небритость: обострённое чувство юмора? нежелание отделяться от коллектива? Не знаю, не знаю, но он сполна получил свою порцию комплиментов и дружеских пожеланий — Кабан и я морально отпинали его ногами и в промежность тоже…

Участия в освоении очередной головоломки я не принимал. Меня внезапно пробило на хавчик, и я удалился, дабы в одиночестве почревоугодничать.

Нервно потрясённый я незаметно умял почти весь общаковый запас провианта. Почти — то, что осталось, заглотил подоспевший Слон. Честь скрутить клубочек и свести концы с концами он целиком и полностью возложил на Хрюшу:

— Твой спиннинг. Тебе надо. Ты и делай.

Воздадим Олегу должное: ему было надо, и он сделал.

А вот узнав об отсутствии присутствия бутербродов, Кабан повёл себя откровенно по-свински:

— Вы чо, суки, охуели?! Не хуй себе! Я, блять, Слон, твоё дерьмо разгребаю, а вы всё, пидоры гнойные, поточили!!

И т. д. и т. п.

Я имел неосторожность что-то вякнуть в ответ — Олежа накрыло неописуемой яростью и, брызжа слюной мне в лицо, он тоже поимел неосторожность:

— Да я срал на тебя с большого дерева!!

— С какого дерева? — я очень любознателен.

— С этого!! — кивок в сторону ближайшего.

— С этого? — я очень недоверчив.

— Да, с этого!!

— Прям так и срал?

— Да!! Читай по губам: срал на тебя с большого дерева!!

— Да ну…

— Иди сюда! Давай! Становись!

Иду. Становлюсь.

Хрюша лезет на развесистый тополь, обдирая кроссовками кору и непрерывно матерясь в мой адрес. Поднявшись на несколько метров, достаточно высоко, спускает штаны.

Копрофаг-высотник? Получает сексуальное удовлетворение, справляя большую нужду из гнезда кукушки?

— Становись!! — и пальчиком указывает куда, чтоб ему прицельней было: я должен находиться строго под раздвинутыми ягодицами и не сметь дёргаться.

Короче, прыжок на месте — провокация.

Я наконец прозрел: Хрюша настолько разъярён, что всерьёз думает, что я буду ждать, пока он, покряхтев, устроит газовую атаку и накроет меня сверху фекально-бомбовым ударом. Нет, вы только представьте себе!..

Открытие меня шокировало. Не смог удержаться. От гомерического хохота.

Меня так трясло, что даже придавило на клапан. Это не считая ливня из-под ресниц. В смысле, и глазки промокли, и будильничек зазвонил. Последнее оказалось в тему. Империя наносит ответный удар!

Сливается дренаж через природой подаренный крантик, которому не нужна ни гран-букса, ни финские прокладки. Сливается дренаж на ствол Большого Дерева и прилежащие территории — я уподобляюсь собачке, разве что ногу не подымаю. А ведь Хрюше, скалолазу-извращенцу, по всему ЭТОМУ ещё и слазить придётся. Он взобрался на дерево ради по-большому, а я, так уж и быть, сделаю по-маленькому, но под деревом, на дерево и возле дерева. Надо поливать растения — мне это ещё в первом классе учительница поручала, а я, значит, лейкой их, лейкой…

Новый приступ.

Я не реагирую на внешние раздражители. Мир состоит из Хрюшиных волосатых ягодиц и моей истерики.

Примерно через час я перестал всхлипывать. Слон успокоился чуть раньше. Кабан выпил сэма — сам! — и решил пока воздержаться от каннибализма: осоловел от алкоголя да лицом мягче стал — костодробительные оплеухи пережитого поспособствовали. Он закинул удочку и поймал себелька — с мой мизинец. Если удалить одну фалангу. По запястье.

Как говорится, на безрыбье и жабу раком.

И тогда мы принялись ловить рыбу. Большую и маленькую. А потом совсем рассвело, и рядом, в камышах, обнаружилась привязанная к коряге лодка, которую мы втроём и оккупировали. Верёвка перегнила и порвалась, и течение потащило нас к самому синему из морей — к Чёрному. Наш «белый пароход» провожала только нутрия: она гневно кивала вслед облезлым бортам и раздражённо шелестела промасленной бумагой от бутербродов — диких зверюшек надо подкармливать. Я помню, ещё в третьем классе — домашнее задание! — сооружал кормушки для синичек и снегирей. Правда, я никогда ничего в них не насыпал…

Трое в лодке. Тузика нет. Зато есть Слон.

Кабан сказал, что море — это хорошо. Мы будем целый день сидеть на пляже и просеивать ладонями гальку. А потом, вечером, всех найденных куриных богов обстоятельно заштопаем цементными заплатками. Он, Кабан, с детства об этом мечтает — каждую нечётную ночь пятницы, ближе к пяти.

Слон посмотрел на меня, я посмотрел на Слона — мы переглянулись. И забрали у Олега бутылку: оказывается, в сэм был добавлен паркопан.

Наш белый пароход бодро вспенивает воду за кормой, трубы дымят чем-то розовым и сладким, а солнце разбрасывается лишними протуберанцами.

По пути к морю мы поймали с десяток себельков-верховодок и одного тритона. Рыбалка удалась.

А ещё мы посовещались и решили, что в сентябре обязательно надо съездить по грибы.

КОСТИК

Кровь?

Кровь.

Рубиновые капли — в струйку. Сердце сжимается: струйка выплёскивается через лопнувшую кожу и ползёт. Ног-то у неё нет, вот и ползёт.

Кровь?

Да кровь, кровь.

Волосы слипаются, но рубиновыми не становятся. Странно… Почему, а?

Кровь?

Кровь, а боли нет. Это хорошо, когда боли нет. Не люблю, когда больно.

Родничок на лбу. Ручеёк по лицу. Течёт. Бровь. Дальше. Ресницы. Дальше. Глаз щиплет. Как от шампуня. Дальше. По губам. Мёд слаще, чем кровь.

У меня хороший плеер со встроенным радио. Слушаю новости: на президента США в течение часа, прошедшего после обращения к украинскому народу, было совершено двадцать семь покушений. Такое впечатление, что спецслужбы всех мало-мальски развитых стран наконец очнулись от зимней спячки…

Уже недолго, я знаю. Смолкли сирены гражданской обороны. Люди бегут из города или попрятались по щелям: метро, погреба — глупые, а потом? Завтра? Вы подумали? Вы хотите жить в Новом Мире? среди пепла и гноя?!..

* * *

Быстро идём. Курим: ветер сбрасывает пепел на поднятые воротники.

Чужой дом. Чужой подъезд. Чужой четвёртый этаж. Дрон звонит в дверь.

Прийти и впиться страстно, с язычком. А потом развернуться и — пока! Позже можно опять появиться. Главное, чтоб она не привыкла к моим ласкам. И чтоб я не привязался к дерматину, сексапильно обтягивающему её тело, к тонкому изгибу ручки… хватит, а то я сейчас начну плакаться из-за того, что она не позволяет моему ключику войти в её замок.

Поэтому только и остаётся, что прийти, ПОЦЕЛОВАТЬ ДВЕРЬ и уйти…

В который раз.

Открывает Костик.

— Костик, тут такое дело… — начинает Дрон.

— Привет, Шаман! — перебиваю я и выхожу из тени.

— Привет, Шакил! — как-то уж больно жизнерадостно. — Кто это тебя?

— Да вот иду по улице, никого не трогаю, а на меня трое с ломами…

— Ты одного — РРРАЗ! Второго — ДВА! А третий немного зацепил. Ясно. Щас я, — Костик скрывается за дверью. — Мам, помочь надо!..

Костик. Самый странный и неоднозначный человек из всех кого я знаю.

* * *

Телефонный звонок.

Беру трубку.

— Привет, Шурка, приходи пиво пить.

— Привет, Костик. Какое пиво?

— Как какое? Хорошее. Светлое.

— Ты, Костик, меня в прошлый раз тоже на пиво звал, а пили самогон. Твоего приготовления. Безбожно противный и вонючий.

— Какой самогон? Обижаешь. Не будет никакого самогона.

И действительно, самогона не было. Как, впрочем, и пива. Была водка.

Кухня. Заходить в комнату Костика я наотрез отказался: напрягают меня связки мухоморов, расчленённые жабы в спирте (это ж надо было так продукт перевести!) и пепельница из черепа, приватизированного во время эксгумации заброшенной могилы. Короче, на кухне обстановочка привычней и рокенрольней. Даже тараканы вроде как родные. Без этих хиромантических штучек.

Газ горит всеми конфорками, духовка пышет жаром — надо же как-то отапливать квартиру? О, счастливые времена бытового минимализма: по-декабрьски холодные батареи и веерные отключения рабочих районов!

…тёмная ночь, только ветер шумит в проводах…

Бутылка на столе: чуть-чуть на донышке — блохе дёрнуть и то мало будет. Сковорода с остатками закуся царевичей: зёрна гречневой каши, разбавленные порами жареной печёнки. На холодильнике магнитофон исторгает из себя «А у малиновой девочки взгляд откровенней, чем сталь клинка…» — чахоточный надрыв пуговицы на смирительной рубашке. Или бриллиантовой запонки, соскользнувшей в очко сельского сортира.

Пьём. Костик что-то рассказывает:

— …и сделаю себе катану из рессоры. Сталь хорошая. Потом закалю…

— Мы тут с Амбалом давеча теорию выдвинули, — вклиниваюсь в монолог, — шо, если все люди, дети и женщины на планете Земля вдруг одновременно устроят газават…

— Чего устроят? — перебивает Костик.

— Пукнут одновременно, — поясняю я, — то на планете, как минимум, случится моментальный парниковый эффект, растают полярные шапки. И всё это будет плохо пахнуть. Представляешь?

— Н-дя… И потом я этой катаной… — попытка вернуть разговор на круги своя.

Мне лень выслушивать глупые прожекты:

— Я, наверное, Костик, пойду.

— Куда?

— Домой.

— Не гони.

— Надо, Костик, надо.

— Да не гони, Шурка, мыша ты потная. Куда ты собрался?

— Домой. И не мыша. И не потная.

— Не гони.

— Пора, Костик, пора.

— Ладно. Тогда на посошок, — он соглашается подозрительно быстро.

— Какой ещё посошок?

— Традиция. Славянская. Али ты, милок, иудейских кровей будешь?

— Так водки ведь нет. Вон, батл пустой.

— А за козла ответишь. Садись, ща всё будет.

Достаёт из тумбочки вторую бутылку. В чашки наливает — мы презираем ананасы и рябчиков! — воду из-под крана, которой предстоит сыграть эпизодическую роль второго, компота и десерта. О, холодная вода — мечта гурмана, диета топ-модели, пища художника!

Вода на кухонных праздниках жизни первое и зачастую единственное блюдо.

Вода — вещь незаменимая, если вам необходимо сервировать стол для питейных утех. Из воды ведь так много всего приготовить можно. Питательного. Например: холодная вода из-под крана — готовая к употреблению, полезная для организма холодная закуска. А горячая вода из-под крана, как нетрудно догадаться, это… — горячая закуска! Правда, как показывает кулинарная практика, под ЭТО ДЕЛО — делаем щелчок указательным пальцем по горлу — предпочтительнее всё-таки холодные закуски. Некоторые эстеты от пуза, вроде Кабана, предпочитают специально приготовленный холодец — водицу, прокипячённую и в холодильнике отстоявшуюся.

Любой непредусмотренный сюжетом сабантуй можно разнообразить экзотическими фруктами. Для этого нужно лишь приобрести за весьма умеренную цену порошок…

Что? Какой такой кокаин? Вам бы, батенька, к наркологу.

Порошок, который оптимистично называется «Юпи» (а ведь здесь могла быть ваша реклама), и — что? правильно! — просто добавить воды. В общем, чем богаты, тем и рады. Кушайте гости дорогие, не обляпайтесь.

Если вас заинтересовала общепитовская тема, то вот вам секрет самого экстравагантного деликатеса-закуски…

* * *

Костик впал в мрачные раздумья о смысле бытия бегущего по руке муравья: насекомое резво огибало обильные волосы, иногда останавливаясь, чтобы дерзко куснуть кожу — и ни о чём не подозревало. В неведении было счастливо особой муравьиной благостью.

Исходя от противного — а смысла никакого и нет вовсе! — Костик деликатным движением пальца прекратил ещё одно бренное существование.

Затем он изволил обратить внимание на меня: молча (говорить уже не силён), указал место напротив — садись-присаживайся, и выпьем, товарищ. Пока по одной.

Присаживаюсь. По руке Костика лавирует брат-близнец свежеусопшего — где-то рядом муравейник.

Всё также безмолвствуя, Костяра разливает вонючее пойло. Полстаканчика на лицо, обещающее в скором времени превратиться в рыло, если мы будем пить такими дозами. Быстрее, чем обычно.

Я поднимаю хрустящий пластик и тут же ставлю на место, повинуясь повелительному жесту Константина — мол, не гони лошадок, Шурка, коль уздечка без седла.

Шаман меланхолично достаёт из кармана замусоленную колоду карт: перебирает, откладывает шестёрки. Колоду — в карман. Шестёрки Костик разрывает пополам. Потом ещё раз пополам. Потом ещё. И ещё… На столике вырастает небольшая кучка тщательно измельчённого картона.

У Костика «белочка». Натуральная. Допился на хрен…

— Костик, ты чего?!

Риторический вопрос.

Склонив на плечо давно немытую голову, он вдумчиво рассматривает содеянное. Я же лихорадочно соображаю, как бы незаметно свалить, пока тихое помешательство не переросло в нечто неоперабельное.

Барским движением — для друга ничего не жалко — Костик сгребает половину изуродованных шестёрок и насыпает передо мною.

— Костик, я это… Мне надо…

— ?

— Позвонить… Мне… Надо…

Он резко, одним глотком, опорожняет стаканчик.

Занюхивает рукавом чёрной джинсовой куртки, накинутой на плечи как бурка Чапая.

А теперь — полный рот манной каши, языку места нет — тост:

— Шоб Кремль стоял, и деньги были.

Мутный взгляд — ты меня уважаешь?! — прошибает мой лоб и китобойной острогой застревает в затылке. Быстро выдыхаю — глотаю — вдыхаю. Желудок хоть и лужёный, годами и литрами тренированный, но невоспитанно бурчит и желает очиститься от скверны.

А Костяра сидит себе, мечтательно созерцая пошарпанную стену беседки за моей спиной, и неторопливо поедает… шестёрки. Те самые. Измельчённые.

Закусывает.

— Костик, ты чего?

Он взглядом указывает на мою порцию чёрно-красной смеси — закусывай, мол, а то захмелеешь быстро, а это нехорошо шибко. Я по инерции тяну руку и тут же прихожу в себя:

— Я лучше водички, — полторушка с водой приводит меня в чувство. — Спасибо, Костик.

Костик пожимает плечами, конфискует отвергнутый деликатес и, не медля, отправляет в рот. Пережёвывает и глотает…

В тот день я больше не пил. Расхотелось.

* * *

Посошок — это бутылка водки. До дна. Хотелось бы больше, да нету.

— Ну ладно, пора и честь знать. Похромал я, Костик.

— Погоди, я тебя провожу.

— Да зачем? Я и сам дорогу знаю. Дойду, не переживай.

— Не-е, я провожжжу.

— Нахренища?

— Нннадо.

Спорить бесполезно.

Он одевается и, конечно, натягивает берцы, в которых ходит и в двадцатиградусный мороз и в июльскую жару. Некоторые без хавки жить не могут, или там без ширки, а Костик — без армейских ботинок на кровавых мозолях. Он когда-то на спор эти берцы месяц не снимал — даже на ночь и в ванной.

Выходим.

Вечер.

Погодка просто сказочная: лёгкий морозец, нежный не затоптанный снежок продолжает падать, ни малейшего намёка на ветер. Домой идти не хочется. Хочется чего-то светлого.

— Не мешало бы отлить.

Костяра согласен со мной — он ловит языком самые крупные снежинки.

Находим подходящее для мокрого дела дерево.

Это какой-то собачий инстинкт: отливать на дерево. Пофиг на какое, лишь бы не кактус из патриотических соображений. Интересно, а девушки по какому принципу выбирают укромное местечко, чтобы справить малую нужду в экстремально-внедомашних условиях? Надо будет как-нибудь спросить…

— Шурка, ты знаешь шо-нибудь о руссбое?

— Это шо-то типа каратэ?

Фукает и машет руками:

— Это же разные вещи. Это же истинно славянское. Щас я тебе покажу.

— Да ладно, Костик, не надо.

Шутки шутками, а крышу у Шамана сносит основательно. Иногда. У него и справка есть.

* * *

Топал как-то по улице пьяный мальчик Клим: бритый череп, братья на зоне. А навстречу — подпитый тинэйджер Костик, рокер-неформал.

И захотелось пьяному мальчику подпитого тинэйджера жизни научить. И сломал он нунчаки о хаерастую голову — голову Костика. А Костик не растерялся: достал нож и попырял пьяного мальчика Клима в живот.

Упал пьяный мальчик и не шевелится. Ну и ладно, сам себе злобный баклан. Нефиг нунчаки распускать.

А мимо бабушка семенила:

— Беги, милок, но сначала лучше добей. А то оклематься злыдень может. Оно, знаешь, милок, злыдни такие живучие. А бабушку не стесняйся, милок, добей, не береди душу, ночь же спать не буду!

Но Костик бабку не послушал: горло перерезать не стал, хоть руки и чесались, и не побежал, а спокойно дальше потопал — дела у него были.

А когда прошло полчаса и сотня человек мимо, поднялся с асфальта протрезвевший мальчик Клим, снял разодранную куртку и, не веря в удачу, уверовал в Господа нашего, Иисуса Христа — когда пальчиками дрожащими поцарапанный живот пощупал. Без сквозных дырок.

В те времена мы все ходили с ножами. Мне, например, мама купила: сказала «Сына, лучше ты, чем тебя». Но острая железячка в кармане кажется глупой игрушкой, когда дышащий в пупок сопляк стреляет у тебя сигарету, беззаботно поигрывая предохранителем ПээМа…

— Да ладно, Костик, не надо…

С криком «Ки-я!» (в руссбое всегда кричат «Ки-я!» — это же истинно славянское слово) он делает выпад правой ногой — в промежность.

Мне не удаётся в полной мере оценить всю прелесть руссбоя, ибо я предпочитая отпрыгнуть за дерево. А Костик, теряя равновесие (как-никак батл водки внутри), шлёпается в снег. Нежный и не затоптанный, но как бы это помягче… уже слегка замочаленный.

Поднимается.

— Прикольно, Костик, прикольно. Очень даже. Мне понравилось. Особенно последнее движение. Солидно.

— Нет, ты не понял. Ххх-а! — и опять в снегу. А я за деревом.

Лежит, обиженно моргает:

— Слышь, Шурка, а ты знаешь, как будет на санскрите спирт? А пиво?

— Не-а, не знаю. И как?

— И я не знаю. Это же невежество: живёшь, живёшь, а как пиво на санскрите…

А потом я нёс его домой.

По пути он перепугал проходивших мимо девчонок, внезапно заорав на всю улицу:

Соловьи на кипарисах, и над озером луна.

Камень чёрный, камень белый — много выпил я вина.

Мне вчера бутылка пела громче сердца моего:

Мир лишь луч от лика друга, всё иное — тень его…

А ещё он заявил, что будет петь «Миллион алых роз» по-японски. И запел:

— Хатумай, хатумай…

Наверное, это по-японски. С акцентом. Истинно славянским.

* * *

Костик, Костик…

Как-то к Шаману забежал Слон. Жаловался, что всё хуёво, что скоро сессия, а это уже само по себе полный…

— Хочешь, чтоб было хорошо? — спросил Костик. — Всё познаётся в сравнении.

Но Слон лишь отмахнулся и не обратил внимания на хитрую улыбку. А зря.

— Чаю хочешь? — традиционный вопрос. У Костика на кухне всегда что-то пили. Если не водку, так чай. Или после водки чай. Или после вина.

Слон хотел — Костик сделал. Слон выпил, посмотрел на часы — пора, ушёл…

А в садике сидел народ: тихонько самогон попивали да бренчали в две гитарки песенки собственного сочинения.

Однажды милая симпатичная девушка доверчиво прижмётся к Дрону, прикоснётся мягкими губами к щеке и страстно промурлыкает на ушко:

— Спой мне хорошую песню… или свою.

И у Дрона впервые пропадёт желание сделать ей приятно…

Да уж, песенки собственного сочинения, Цоя, «Г.О.», «Чайфов», «Крема»… — хорошие и свои.

Туда, в детский сад, и спешил Слон: привлекали его ясли, соски и горшки. Торопился Серж на свидание с Юлечкой-близняшкой. Он перелез через забор, присел рядом с Амбалом на сидушку крохотного стола и понял — что-то не так.

Реальность потеряла чёткие границы очертаний, размазались мягким сливочным маслом прямые линии и углы. На бетонной стене беседки минеральной водой вспузырилась краска: пена прибоя на бреге морском, не хватает только разведённой растворителем Афродиты. Смешной розовый поросёнок в шляпе, написанный на стене кистью неизвестного мастера, принялся неприлично подмигивать…

Слону стало не по себе. И вот тогда появились змеи.

Змеи шуршали чешуёй и лениво шипели друг на друга, проползая мимо бесконечным караваном дистрофичных горынычей.

Слон тяжело задышал и посмотрел на Амбала — Ветал спокойно пил и пел, в упор не замечая под носом всякие аномальности. Слон понимал, что его глючит, но на всякий случай залез на стол с ногами. Слон где-то слышал, что змеи кусаются ядовитыми зубами, и от этого бывает неприятно и даже смерть.

Так и сидел: поджатые ноги, гадюки-полозы, пузырящаяся краска и розовый поросёнок в шляпе. Пока не пришла Юлечка.

Она присела рядом и обняла Слона за талию. И поцеловала в шейку. И подставила свою.

Слон посмотрел на подругу… — это был шок. Вместо роскошных каштановых волос — седые грязные космы, вместо губ бантиком и симпатичного личика с блестящими карими глазёнками — иссечённая глубокими рытвинами морщин ряха, гнилые челюсти и буркала, затянутые катарактами. Нормальная стандартная Баба-Яга. Слон даже на ноги посмотрел — странно, что не костяные.

Серёга отлично понимал, что всё это ему только кажется, но от понимания легче не становилось. Надо было целовать Юлечку, которая выглядела так асексуально, что у Слона потом три дня не вставал.

Поступок Настоящего Человека: закрыть глаза и ткнуться сухими губами в струпья обвисшей кожи…

Слон сослался на головную боль, ревматизм и расстройство желудка — и поспешил удалиться. Домой.

Он шёл, а под каблуками хрустели раздавленными хребтами гадюки и ужи. Рядом брёл смешной поросёнок в розовой шляпе. Подмигивал поросёнок на редкость похабно…

Хрюша долго доставал Костика, пытаясь выведать рецепт заварки, но Шаман хранит тайну до сих пор.

* * *

Костик, Костик…

Выгуливаем девчонок. Или они нас. Вы видели когда-нибудь собачьи свадьбы? Невеста гордо впереди, а за ней табун женихов — авось обломится?

Овчалова, Маринка, Марунц — впереди идут-вышагивают.

Мы, парни, дружною толпой плетёмся сзади.

Костика, похоже, такое положение дел не совсем устраивает. Ему хочется чего-то более контактного и совместного. Он догоняет девушек, обнимает и, навалившись всем телом, что-то говорит — далеко, не слышно. В ответ он пропускает три удара по яйцам, оседает и выслушивает диагноз:

— ТЫ ШО, БЛЯТЬ, БОЛЬНОЙ?!!

Подходим, поднимаем, обтряхиваем.

— Костик, а чо ты им сказал, а? — интересуется Дрон. Мы все интересуемся.

— Да ничего такого! Подхожу и говорю: «Девочки, а может по миньетику?» А они…

Сочувственно киваем: да, действительно девочки нехорошо поступили, неправильно. Цокаем языками: бить молодых людей в пах — это грех. Ба-а-альшой грех! Ну что такого Костик сказал? Ну ведь ничего такого! Из лучших побуждений ведь! Это ж, считайте, комплимент, на самом-то деле. Да-да, именно комплимент!

Нехорошо, девочки, стыдно…

В стиле Костика синим завалиться к Марунц на день рождения и с порога заявить:

— Поздравляю, сиськи отрастила, пошли ебаться.

А потом чем-то рыже-малиновым заблевать сортир…

Через месяц Марунц уехала в Москву. И не вернулась. Я не знаю, что с ней и как. Может, и жива.

* * *

В конце концов, Костик занялся исследованием древних культов.

Он бесповоротно заблудился в тумане магии, гипноза и прочего опиума для народа — мы потеряли друга и не смогли найти. Да и не хотели…

Темнота и Смерть — синонимы, и пусть ни один филолог не согласится с подобным утверждением. Зомби чувствовал: шторы опускаются, выключите свет, сейчас мы посмотрим слайды… слаааайды… слааааа… аа…

Чтобы взять нож, Костику пришлось убрать руки с горла Зомби.

Лезвие наискосок рассекло предплечье — согласно ритуалу, вычитанному накануне в одной умной книжке.

Шаман дрожал, биополем ощущая, как сердечко пульсирует-выплёскивает из Серёги жизнь вместе с алой струёй. Липкая лужа натекла — вытирать придётся, а в облом.

Обмяк, затих Зомби.

Теперь нужно кровь смешать: достать булавку из кармана и проколоть себе мизинец — больно!

Зомби — вдох? или конвульсии? — вдох! — открыл глаза. Непорядок! — пальцы впились в кадык, и давят, давят, выдавливают свет. Сейчас вернётся Темнота — Зомби чувствует это, он узнаёт о её приближении по грохоту в висках: камешек покатился, зацепил другой, крупнее, и ещё, и ещё… — камнепад. Грохот в висках.

ЖИТЬ — удар кулаком в размытое тёмно-бордовым камнепадом лицо. Перекошенное лицо Костика.

ЖИТЬ — Шаман отпускает пережатое горло — ошалел от такой наглости. Воздух в лёгких — подарок судьбы — Господи, спасибо тебе, спасибо тебе, Господи! — КРИК.

ВОПЛЬ — последний воздух из раскалённых лёгких, последний шанс — ЖИТЬ.

На кухне Дрон поперхнулся сэмом, Амбал упустил полную рюмку, чего с ним никогда не случалось — вдребезги.

Рывок в комнату.

Перетягивают рассечённую руку Зомби резинкой от семейных трусов, Амбал не побрезговал, пошерстил по ящикам шкафов. Шаман, весь в чужой крови, левша с тесаком, маг-самоучка, попытался, было, протестовать: произвол, что за на, я не видел постановления на обыск. Дрон быстро поставил его на место:

— Ебало заткни.

Заткнул.

— Я… я с вами.

— Иди на хуй. Ты своё уже сделал…

Двое тащат потерявшего сознание Зомби в травмпункт, где Дрон долго убеждает врачей, что разрез на предплечье совсем даже не попытка суицида, а результат неуклюжего падения после распития алкоголя.

Незавершённое самоубийство — это бесплатная профсоюзная путёвка на отдых в дурку. Зато можно себя показать, на других посмотреть, ага, пообщаться с интересными людьми.

Дрон убеждает, а врачи почему-то не верят. Переглядываются:

— Суицид?

— Суицид!

— Су-и-цид!

А Дрон не сдаётся:

— Не-е-ет! Што вы! Это он упал!

А врачи опять не верят:

— Суицид?

— Суицид!

— Су-и-цид!..

Костик потом оправдывался, говорил, что перепил лишнего. И шутил: «А зачем так волноваться? Зомби — всё равно живой труп».

У Серёги на руке остался шрам — в палец толщиной.

Темнота и Смерть — синонимы.

…темнота — друг молодёжи…

И ВНОВЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ БОЙ

А времени всё меньше и меньше.

Время как кровь: медленно сочится, пока не моргнёшь, а моргнул — упустил момент — отслоилась поджившая корочка — и ручеёк: рубиновые капли в струйку.

Я не буду моргать: пусть сочится, мне некуда спешить. Мне уже не холодно.

…мне так рок-н-ролльно…

И звёзды.

Они ведь БУДУТ, когда здесь уже ничего не будет.

И это замечательно.

* * *

Замечательный бар «Ювелирный». Название для пивнухи, конечно, ебанутое, а в остальном… — дешёвое пиво, в меру загаженные столики и крыша над головой. Что ещё надо? Особенно в непогоду?

Сидим, пропиваем бурситетскую стипендию Амбала: разделите двенадцать гривен на восемьдесят копеек за поллитра «монастыря» — сильно не разгуляешься, но пивком побаловаться хватит. Вот и балуемся — с крабовыми палочками вприкуску.

— Шурка, знаешь, а я стихи писать начал.

— Бывает. Ты сильно не переживай, само пройдёт.

— Хочешь, почитаю? — и столько в этом голосе надежды: ну, скажи, ну, скажи, пожалуйста, что хочешь…

— Не-а, не хочу.

— А всё-таки почитаю:

жертва аборта

ошибка природы

пьян акушер

преждевременны роды

шутка судьбы?

или мать-наркоманка?

сука не любит

сыночка-мутанта!

отнесла дитя тварь,

что его родила,

и на свалке в дерьме

закопала она.

но отрылся сынок,

воем волка кричит —

продолжает себя

мальчик-гермафродит.

— Ну как?

— Н-да…

— А вот ещё:

летят бомбовозы:

— салют мальчишу!

ползут БТРы:

— салют мальчишу!

горят пионеры…

а может им в кайф?

или так, нефиг делать:

— салют мальчишу…

— Понял?

— В смысле?

— Ну, тайный подтекст?

— А-а… Нет.

— Не важно, потом поймёшь. Вот моё любимое:

Я буду «моржом», если надо и нет в кране тёплой воды

Сегодня отключат воздух — тогда научусь не дышать…

— Ветал, ты меня извини, — безжалостно перебиваю, — но у меня пиво закончилось, а без пива я… — развожу руками, — плохо воспринимаю на слух.

Амбал приносит две кружки, облизывается и толкает меня в плечо:

— Смотри. Только шо зашли.

Смотрю: два симпатичных тела — шерсть волос, попки-мячики, груди торчком, мордашки в меру прорисованы.

— Какой бурей в Эдеме закинуло сюда этих ангелочков? — похоже, я конкретно поднабрался, раз такую хуйню несу. — А чёрненькую…

— С одухотворённым взглядом?

— Да, с большими сиськами… Чёрненькую я бы факнул.

— Нет! Не упоминай имя божье всуе!

— ?

Амбал сейчас похож на рассерженного ёжика в тумане, по-дэзерски хрипящего «ЛОШАДКА!!! ЛОШАДКА!!!» А ещё он яростно проворачивает серьгу — ещё немного и оторвётся мочка, и будет кровь и будет визгу, и пива больше не будет. Не будет пива? Непорядок!

— Ветал, ты, главное, не волнуйся! Я же не знал, шо это любовь с первого взгляда. Не буду я чёрненькую факать, договорились?

Амбал чуть ни плачет, Амбал сжимает кулаки. Амбал в гневе страшен и краснеет:

— Этим «факать» ты оскорбляешь Непорочную Мазу Факу!

— Кого я оскорбляю?

— Непорочную Мазу Факу. — Ветал ковыряется в нагрудном кармане и протягивает заламинированный календарик: мордашка и пупок Бритни Спирс. Фэйс Ветала светлеет галогеновой лампой и вспыхивает бенгальскими огнями искреннего счастья. — Всё добро в мире от неё. Предположим, ты сдал экзамен, хотя дуплей вобще не кидаешь. Это она, благодетельница, постаралась. Непорочная Маза Фака. А вот если…

Н-да, шиза косит наши ряды медленно, но уверенно.

— Ветал, ты стишок мне не дорассказал, а? Сделай одолжение. Очень хочется узнать, чем там закончилось…

И я узнал. А потом Ветал продекламировал что-то ещё, и стался мутный осадок на дне кружки, и запомнилась надоедливая строфа «Я платил гетерам Марса за понюшку табака». От всех этих рифм я чувствовал себя беременной лошадью, страдающей от токсикоза, а посевная только началась, и нет конца и края необъятным полям Родины…

Амбал более продвинут в плане общения с Красотулями, Которые Не Против, и поэтому настойчиво предлагает познакомиться с теми, что в поле нашего зрения.

Пиво — горькие любимые пузырьки — это коммунизм и равенство: от каждого по возможности, каждому по потребности. Пиво — это свет солнца из бокала — по системе кровеносных сосудов перекачивается от желудка к каждому ногтю и коленному суставу, каждый волос наполняется живительной влагой, и вся причёска шевелится париком Горгоны. Пиво — это жидкость цвета неба, сдобренного мочой, — каплями пота стекает по животу, циркулирует в конечностях и мощным фонтаном заливает мозг.

Я всего лишь не даю себе засохнуть.

Я доволен: Ветал наконец заткнулся — это такое счастье! Я вижу, как большие сиськи брюнетки оттеняются её одухотворённым взглядом — и перестаю дышать. За ненадобностью.

Ибо мне уже никого и ничего не надо.

Мне всё впадлу и на всех положить.

Но, замолчав, Амбал не желает ничего слушать, Амбал жаждет любви.

Чистой и светлой. В ванной и в полдень.

Я наотрез отказываюсь срываться с нагретого ягодицами места, я умиротворённо втыкаю затычки плеера в уши. И Витальке приходится заняться самообслуживанием: он решительно поднимается, он категорично переворачивает себе на джинсы пиво, он уверенно, почти не шатаясь, топает к соседнему столику — знакомиться. В паху темнеет мокрое пятно.

Напутствую:

— Почитай им про мальчика-гермафродита.

Плеер самозабвенно вещает что-то по-аглицки — сквозь ружейное дуло выплёвывая слова. Смысл я угадываю по одному через десяток знакомым словам, то есть совершенно не вгоняю о чём песня-то собственно. Моё гипертрофированное воображение выдаёт свои варианты:

«Rape me» — о маньяке Чикотило, который сначала насилует женщин и старушек подручными средствами, утюгами там разными, пехотными лопатками, а потом коцает контрольным членом в пупок. По самые панталоны. Или сначала коцает, а потом оплодотворяет в анус.

«Smell's like teen spirit» — то же самое, но с лёгким педофилическим запашком нестиранных подгузников.

Виталька вцепился в моё плечо и подрагивает хаерами перед лицом, намекая, что выруби, фентиперец, шарманку, поговорить надо.

— Шурик! Ну вот шо ты сидишь! Там такие девки — а ты: МУ-УУУ!!

Когда Амбал говорит, точнее, изображает «МУ-УУУ!!», он подносит частично сжатый кулак (с оттопыренными мизинцем и указательным пальцем) ко лбу и всем своим видом показывает презрение к тому, кто этот самый «му». Существо неразумное.

Стадное.

— Ну как? Познакомился? — интересуюсь.

— Да!! — в этом «да», точнее в интонации, с которой оно сказано, угадывается поклонник творчества братьев Самойловых: ДА я люблю, ДА я люблю, об этом песню я пою…

— Ну и как? Шо говорил? Девкам? — из вежливости поддерживаю беседу.

— Подхожу и говорю: «Девушки, а шо вам больше нравится — дум или гранж?»

— А они?

…плавным эротичным движением наманикюренной красным лаком кисти из дамской сумочки выхватывается базука сорок пятого калибра и подносится к виску Амбала, после чего спускается курок — с громким звуком «Дум!»…

Цветная плёнка обрывается на самом интересном месте…

…обезглавленное тело валится на пол, воздух с шипением покидает лёгкие: «Гранжжж!»

Причём, обрывается истеричными воплями:

— А они не знают, шо это такое! Ну я им объяснил. А они: «Ну тогда гранж».

— Ага. — …Вертер, это очень интересно…

— А ты, Шурик, подойди и наедь: «Шо значит?! Как гранж?! Это ж попсня, вот дум — это да». Понял?

— Ага… Не понял?

Амбал терпеливо повторяет. Но мои мозги, ослабленные плохой экологией и воздействием пива, упорно отказываются уяснить, чего он от меня хочет: дум? гранж? — совсем пацан ебанулся!..

Бюст чёрненькой вблизи ещё аппетитней выглядит — с моим сердцем в ширинке чуть инфаркт не приключился. Срочно необходимо переливание крови, а то моя вся на эрекцию пошла.

— Девушки, вы не хотите познакомиться с двумя симпатичными, воспитанными, в меру эрудированными молодыми людьми с прекрасной родословной?

— Нет.

Чего и следовало ожидать.

— А с нами?

Смеются. Зову Амбала.

Мы, они и наша последняя кружка на двоих — денег уже не осталось. Загружаем заек тем, что мы крутые рокеры, что у нас группа, что Ветал соло-гитарист в стиле hard-drink-beer, а я на басу такой же виртуоз, как и на пианино — Паганини со мной в один горшок мочился и гордится этим, и всем кому ни попадя, рассказывает, вот так просто ловит на улице, всех кого ни попадя, и рассказывает: «Я же с ним в один горшок и горжусь».

Красавицы заинтригованы, они интересуется названием группы, и вдруг вспоминают, что видели наш клип то ли по «Симону», то ли по «Тонису» — и песня была хорошая, понравилась песня, ла-ла-ла такая, ла-ла-ла, мотив приятный.

Мы обалдело замолкаем, неожиданно превратившись в звёзд местного масштаба, благодаря никогда не существовавшему видео.

Нет, мы не лжём.

Но и не отрицаем.

Мы загадочно улыбаемся.

Я шарю по карманам в поисках презерватива.

Амбал, резво размахивая руками, разглагольствует о прекрасном, об искусстве, вдохновении и музах.

Лучше бы он руки в карманы засунул или в более тёплое, но менее культурное место. Куда обычно язык втягивают.

Тогда бы он не уронил огарок «ватрушки» «на пол Китая» в кружку с пивом.

Выслушав мои соболезнования по поводу внезапной кончины децельного бэрика (пусть будет пивом ему вода), Амбал занялся вылавливанием утопленника. И нет бы тихо-мирно похлёбывать пивко, в процессе отфильтровывая табак зубами и улыбаясь девушкам, стиснув губы… Нет, наш герой поступил иначе: он всё же спас, занырнув чуть ли не по локоть в кружку, если не душу, так тело погибшего — молодец, похвально, ОСВОДу нужны такие парни. Но зачем было предъявлять останки на всеобщее обозрение — для опознания? — и горько сожалеть, что сей шедевр Харьковской табачной фабрики уже нет никакой возможности докурить. В смысле, кремировать.

Но он всё же попытался.

Чем произвёл на девушек неизгладимое впечатление.

Особенно, когда продолжил, как ни в чём не бывало, посёрбывать пиво.

Больше я этих девушек никогда не видел. А презервативы я подарил Амбалу: пусть шьёт акваланги для своих сигарет — иначе по барам я с ним больше не ходок, пусть и не зовёт даже.

* * *

Ты зовёшь это место тот свет,

Но тебя пока что здесь нет.

Я попал сюда в прошлом году

И с тех пор уже год тебя жду.

Я ТЕБЯ ЖДУ!!

Рёв гитар стихает и Дрон подходит к Зомби, автору текста:

— Ну как?

— Громко.

Дрон кривится — во рту неспелый лимон:

— Зомби, ты от СПИДа не умрёшь.

Обидчивая детская заинтересованность:

— Почему это?

— Потому што ты ГАНДОН!!

Парни обзавелись новым составом, отхрумав у «Спального района» ударника и басиста: Маркеса и Вальтера. И подыскали репетиционную точку: упали на хвост Анфэйзу, солисту «Спальника», в распоряжении которого была комната в ДК 8ГПЗ — с инструментами и аппаратурой.

И вот тут появилась проблема: новый состав — новое имя.

Какое?

Решили обозваться «Сумерки». Неплохое имечко, особенно если сравнить с вариантом, предложенным Димычем Воронцовым — «Наш семейный нейрохирург».

Но Амбал не одобрил:

— «Сумерки», блин, а почему не «Утречко», на хрен?

И «Сумерки» так и остались просто сумерками. А Ветал, эстет и фантазёр, сам придумал название и настоял на его принятии в первом чтении. Аргументация была простая: мы — это те, кто гонит беса. Нет? Ага. Ну так на нет и суда нет, но и меня, как соло-гитариста, в группе больше нет. Обыкновенный шантаж. И группу окрестили.

Это не имя было, не кличка — это общественно опасное деяние.

«Экзорцизм».

Мило, не правда ли?

Мне тоже очень понравилось.

…будь проклят тот день, когда оружию стали давать имена…

В общем, никого, кроме Ветала, «Экзорцизм» не вдохновлял. Но Амбал упёрся рогами — му-ууу!! — и всем пришлось покориться.

Однако смирились не все. Не смирился Дрон.

Дрон не Менделеев — гениальных сновидений не конспектировал, но выход из ситуации наковырял.

У всех есть определённая подборка отличительных черт: пристрастия в музыке — обязательно, книги — возможно, на чём торчишь — без вариантов.

Пример классификации молодняка по этой системе:

1. рокер — Борхес — пиво,

или

2. рэпер — «Курочка Ряба», второй том, пятая строка снизу — трамалгин.

Музыкальные пристрастия самые разобщающие. Я давно заметил, что большинство рокеров инфицированы патологической нетерпимостью к другим стилям извлечения ритмичных звуков. На этом и основывалась задумка Дрона.

— Ветал, я тут вчера по ящику клип видел… — говорю Амбалу.

В его глазах недоумение: какого хрена ты ко мне приклепался, я, может, тоже клип видел по телеку, но ведь не хожу, не рассказываю всем.

— Прикольный клип. Брэйк-бит такой солидный… Шо такое брэйк-бит? Ну, это типа «Prodigy». Ну шо ты акаешь? Прикольный музон, кстати. Да, Ветал, да. Старею и попсею. А клип ничо. Дорога железная. По ней крендель топает… — подумав, добавляю: — С мешком. И в мешок этот гравий, щебёнку, ну всю хрень эту, короче, собирает. В кайф сделано. Классно.

— У-гу, — совершенно не въезжает в расклад Амбалка. Даже не пытается. И слушает меня только из вежливости. Краем уха. Левого.

— А знаешь, как группа называется?! — перехожу в наступление.

— ?? — в глазах у Витали предчувствие чего-то нехорошего и неотвратимого. Как похмелье с перепоя, как свет в конце туннеля, как… Если хлеб намазывать на масло, что-нибудь изменится?

— Она называется «Экзорцизм», — удар по яйцам или плевок в душу? Жестоко. Но сказал, что лекарство должно быть сладким и не ломить в паху?!

— Вот блин…

Это сказано таким тоном… Типа ради чего дальше жить, пусть ветер направляет кладбищенских ворон. Таким тоном, что мне хочется улыбнуться и сказать, мол, Ветал, ты повёлся как старый мотороллер, шуток, блин, не понимаешь. Но…

— Из Питера бойцы. В «Драйве» видел, — забиваю последние гвозди в крест выплеснутой мною лжи.

Как ни крути, как ни плюнь, а всё равно лжи.

Потом такую же информацию Амбалу загрузили Дрон и Юрик — для страховки.

Заговор.

И это подействовало: о «бесогонстве» больше не вспоминали. Группа в очередной раз стала безымянной. И воцарился мир под пластиком, и согласие поселилось в кофрах. А вопрос о названии долго не поднимали — уж слишком болезненно получалось.

* * *

Мир был соткан из нитей боли

Мир был придуман силами зла

Под сапогами блестят лужи крови

Под сапогами трупов зола

Мир ухмылялся зловещим оскалом

Мир приносил смерти вечную дань

Над головой небо дышит пожаром

Но нам это небо ничуть не жаль

ВЕДЬ МЫ БУДЕМ ВЕЧНЫ!!

Рёв гитар стихает, Дрон оборачивается к Зомби, застывшему на раздолбанном синтезаторе:

— Ну как?

Зомби вскакивает и начинает яростно хлопать в ладоши:

— Паганидлы! Па-га-нидлы!!

— Тьфу ты блять, — Дрон в смущении. — Уберите куда-нибудь этого идиота.

На новой точке в ДК Станкостроителей, после того как Маркеса заменили Фэндэром, Дрон повесил на стене плакат с фирменным логотипом «Nameless»: фак с оттопыренным, вместо положенного среднего, безымянным пальцем.

1 Мая.

Всенародная алкогольная солидарность. По привычке — солидарность.

1 Мая. Международный День Труда. Хочется затянуть «Интернационал», но я не знаю слов.

Что есть интернационализм в наше время? Это когда русский и украинец убивают индуса-ювелира, чтобы обобрать покойного на миллион триста пятьдесят тысяч баксов. А потом убийц скрывают две девушки: киргизка и узбечка. Причём, всё это происходит в Арабских Эмиратах. Итог: мальчикам — смертная казнь, девочкам — по пяточку местной тюряги.

1 Мая. Наши парни впервые вышли в люди. Выступили, так сказать. На небольшой площадочке возле ДК «Металлист».

Сначала играли «Гризли». Я их запомнил только благодаря воплям солиста, обожравшегося колёс. Он орал, что гризли — самые непопсовые медведи, и что с ними раньше играла Маша, но теперь она играет с другими медведями, которые не медведи ваще, а коалы, бля, ебаные.

Вторая группа не оставила ни одной царапины на базальте моей памяти. Так что и упоминать не буду. Не читайте этот абзац.

Народу собралось много. Раз, два… — много. Почти все — наши друзья и знакомые, или друзья и знакомые наших друзей и знакомых.

Я приехал на движение в изрядном подпитии: с утра поздравлял деда с праздником. Дед у меня идейный коммунист. Приехал я и сразу отправился со всеми здороваться: пожать руку, обнять, привет, зайка, поцеловать, сэм-водка-пиво — за встречу.

Люба кидается на шею — я с трудом сохраняю равновесие: кое-кому срочно надо заняться лечебным голоданием. Не мне.

— Шакил! — восторженный вопль, брызги слюны, сопли и помада. — Хочешь, я познакомлю тебя с подругой?!

— Не хочу.

Но она меня не слышит, она меня уже знакомит:

— Шакил, это Галя. Галя, это Шакил. Саша?.. Саша!

— Очень приятно.

— Взаимно.

Я навожу резкость: симпатичная блондиночка. Впрочем, мне сейчас и Люба кажется сексуальной брюнеткой:

— Пить будешь?

— Буду.

Похоже, кися действительно ничего; она начинает мне нравиться.

Гореть по-прежнему в огне.

Да, обжигаться, но гореть.

Нет, не стонать, а песни петь,

Глаза открыть и вдаль смотреть.

Гореть!

— Тебе нравится?

— Што?

— Песня.

— Да.

Я обнимаю её крепче — ближе, грудь к груди:

— Это моя песня!

Мы танцуем. Не в музыку. А кому какое дело?

Гореть по-прежнему в огне.

Да, ненавидеть, но любить.

Нет, не блевать, а просто пить,

Пусть по течению, но плыть.

Любить!

— Пива хочешь?

— Хочу.

Я от неё без ума.

Гореть по-прежнему в огне

Гореть! Гореть! Всегда гореть!!

Да, искры начинают тлеть,

Но их поднимет ветра плеть.

Гореть!

Купить пива, сидеть на асфальте, целоваться — не в этом ли смысл жизни? Не в этом, говорите? Ну и хрен с ним, со смыслом!

Нас обходят люди: бабушки ворчат, молодёжь скалится. Но нам плевать: у нас есть пиво, у нас есть губы — мы горим!

Гореть по-прежнему в огне.

Пусть не пожаром, а свечой,

И пусть не трус и не герой

Разрушит стен гранитных строй.

Герой!

Асфальт слишком твёрдый, на асфальте неудобно лежать. А на клумбе — в самый раз. И ничего что в трёх шагах Амбал и Вальтер насилуют воздух фаллосами гитарных грифов, а Дрон орально ласкает микрофон — группа-в-ухо они или нет? Да-да-ад-дадададададада!! Языки, палочки, губы, гитары, грудь, треск хетта, руки, палочки, губыгубугубыгубыыыы, гитаааары…

Гореть по-прежнему в огне.

И пусть обида, пусть тоска,

Менять улыбку на оскал?!

Пусть даже сильно ты устал?

Оскал!

— Отойдём, поговорим, — судя по роже, черножопый, но говорит без акцента: чеченец? азер? грузин?

— Идём, — рядом правильный парк, густой, тёмный — идеальный для мужского общения.

— Она моя девушка… — он пристально смотрит мне в глаза.

Странно, но мы РАЗГОВАРИВАЕМ.

— Што он от тебя хотел? Я же ему сказала… давно…

— Шакил, ёп твою мать, давно не виделись! Тебе водки или водки?..

— Народ, у кого сколько есть! На винище собираем! Шакил, вина хочешь?..

— Дрон, который час?

— Двенадцать плюс восемь часов да три четверти без двух минут…

Полёт Навигатора — это движение тела относительно пальцев ног с тангенциальным ускорением и последующей состыковкой лица с дорожным покрытием. Часто встречающийся в литературе термин «асфальтная болезнь» не в полной мере отражает…

Гореть по-прежнему в огне.

И убегать, но не стоять.

Клыки сломал, когтями рвать.

И видеть сны без права спать.

Мечтать!..

Пробуждение было жестоким.

Мысли выблёвываются из лобных долей, звонко рикошетят от внутренней, иссохшей до шершавости стороны полупустого черепа — эхо! хо! о! — входят в резонанс с желудком, и… То, что естественно, не без оргазма. Подушку, конечно, постирать придётся, не в первой. Морду одеялом вытереть — только без резких движений! Вроде улеглось чуть-чуть, теперь можно и глаза открыть. Главное в этом деле не спешить, чтоб резонанса не было. Помаленьку, не торопясь. Солнышко в щелкало очень некстати некстати светит, однако неприятность эту мы переживём… переживём… О, Господи!!

Это ШОК.

Рядом со мной лежит небритый мужик. Бородатый.

Кавказец?!..

Паника — дребезжание, звон, медный лязг мыслей в голове — паника. Ведь была девушка?! Девушка ведь была?! Почему мужик?!.. Допился… С мужиком… Боже мой, какой кошмар…

Резонанс. На мужика.

— А, проснулся… — мужик открывает глаза и становится Максом Бородой, вытирает с лица остатки моего вчерашнего завтрака. — Как самочувствие?

Слышите грохот? — это камень с души упал.

Скала.

На соседней кровати спит брат Макса — Феликс. Тоже бородатый, но скромнее. Не как горец, но вроде отца-основателя ЧК — с козлиной растительностью революционера от подбородка и чуточку ниже.

Это всё хорошо и замечательно, что не с мужиком и ориентация не нарушена — вообще новость золотая, но! — что это парни у меня дома делают?! Что им здесь надо?! Почему они здесь?! Странно, когда это успели обои поменять. У меня дома обои другие, и люстра…

— Мы тебя вчера к себе принесли. Домой ты не хотел. И не мог. Ножками у тебя не получалось. Я тебя ещё кофе поил, помнишь? — Макс улыбается. Издевается? Не похоже.

Так я не дома?! Сейчас будет резонанс…

* * *

Это всё будни, домашние, бытовые мелочи. Но настаёт момент в жизни, когда амплитуда сердцебиения совпадает с критической, а серость так впивается в печень голодным опарышем, что сразу становится ясно: пора отдохнуть.

Я изучаю афиши, бегущую строку в телевизоре и объявления в газетах — на предмет концертов. Рок-концертов.

«Аквариум». Терпеть не могу БГ. Есть в нём что-то от Борьки Моисеева, вы не находите? Идеальный, короче, вариант.

ККЗ «Украина». Убогость, соответствующая названию.

Тупые — потной толпой ломятся в чуть приоткрытые двери, тупые — с билетами. Дорогими билетами. Умные — перелазят через забор возле сортира, умные — щимятся через распахнутый чёрных вход. На халяву.

Тупым — девочкам и гомикам — в кайф позажиматься. Умные обожают адреналиновые танцы: поймают — отхватишь пизды от омоновцев. Сомнительное удовольствие: гематомы и сломанные берцами рёбра. Но за всё надо платить. И не всегда деньгами.

Окрик — застываю на месте — попалили! Бабулька строго смотрит на меня — сросшиеся брови, седые усы:

— А двери кто будет за тобой закрывать?!

— Ии-и…Извините, щас я…

Внутри. Хорошо сидим: по центру, возле сцены. Рядом Юра, Амбал и Костик.

— Ребята, какие у вас места? — патлатый очкарик, с ним ещё трое таких же: фенечки, шнурочки и виноватые улыбки — запоздалые дети цветов.

Молчим. Не замечаем.

— Ребята, у нас билеты как раз на эти места…

— Пошли на хуй.

Исчезают.

Амбал достаёт из рюкзака батл «Долины» — осторожно, чтоб омоновцы не заметили.

…я родился в таможне, когда я выпал на пол. Мой первый отец был таможник, второй мой отец — Интерпол…

Ничего так БГ джазу дал, вполне, зря я на него вот так вот некультурно. Но вообще-то мне больше нравились панк-фестивали. Экспрессии выше крыши и почти бесплатно: пятьдесят копеек за вход — курям на смех, а не цена за удовольствие. На водку — для драйва и акклиматизации — денег остаётся более чем предостаточно.

Толпа на ушах: все прыгают, аж пол дрожит, девочки-мальчики беснуются, но бутылки не бьют, в сторонку откладывают, чтоб прыгать не мешали, порезаться же можно. Зато потом на улице этими батлами закидают парочку авто и трамваев, а пока… Толпа, мы с тобой одной крови! — дрэды фиолетовые, куртки рваные, джинсы промасленные, хой! — хой! — хой! Помни, толпа: ОДНОЙ!! Мы на ушах: прыгаем, беснуемся, пивом догоняемся, слов не знаем, но подпеваем — я аж охрип.

— А сейчас будет песня о любви, — солист машет жене, жена поднимает дочь с погремушкой в миниатюрной ручке (толпа рассержено гудит, толпа не любит песен о любви!). — Краткое содержание песни: парень пришёл на свидание к девушке, а ему захотелось срать… а у неё менструация… а он…

Сквозь смазанное жужжание гитар отчётливо слышно только ударника. Сломалась палочка — не сачковал парень, старался.

Толпа довольна. Толпа обожает песни о сокровенном.

Мы ревём от восторга и умиления — порадовал, старик, не Сид Вишес, но могёт пацан: башню снесло основательно. Особенно у Костяры: он уже на сцене, микрофон отобрал и…

Нет, только не это!

— А хотите анекдот? — Шамана заметно шатает. — Василий иванович у петьки приборы, двадцать шо двадцать а шо приборы…

Рядом с нами девчушки с длинными хаерами безумной расцветки достают из рюкзака трёхлитровую банку. Помидоры. Маринованные, с укропом. Не гнильё, конечно, но Костику всё равно метательные помидорчики не понравились. Расстроенный — влажный и солёный — он спускается в народ. Солист перехватывает инициативу и для поддержания имиджа плюёт в толпу. Попадает в Димку Воронцова. Димка встряхивает крестом в левом ухе и вопрошающе смотрит на нас: на меня смотрит — я киваю, на Костика — понятно, не против, на Юрика — Юрик за. Да мы, на хрен, заплевали просто этого урода — до сих пор, наверное, от зелёных смарчей отскрестись не может. Вот что значит мужская солидарность. Это вам не помидоры из-за широких спин швырять.

3. СТУДЕНТЫ

— Ты кто? — спросил Старый.

— Я Том.

— Том?

— Нет, Том. Не Том, а Том.

— Ты изменился.

— Я не тот Том, который был до меня.

— Все вы Томы, — хрипло крикнул Старый, — Все одинаковы.

— Нет, Старый. Мы все разные. Вы просто не видите.

Альфред Бестер. «Старик»

КОПЕЙКА

Топить буржуйку лепестками орхидей — не правда ли в этом что-то есть? Жаль это слишком накладно для меня, иначе купил бы настоящую антикварную буржуйку и зажигал бы себе сколько влезет, попивая пивко с креветками. А ещё я хочу написать белой эмалью на «Джоконде» нечто вроде самой банальной эпитафии, которую только можно изобразить — «Здесь БЫЛ я». Вот так вот запросто испоганить великое искусство и никогда и никоим образом не пожалеть о содеянном вандализме. И о том, что был.

Но это уже слишком.

* * *

Прошло пять лет после школы. Пролетели годы, как и не было. Лишние?

На пороге стоит Копейка — студент Общепита, мой бывший одноклассник — какого хера припёрся? В рук бутылка пива, во второй зачищенная рыбка. А пиво свежее, а рыбка нежная.

Копейка чуть заметно — не зря логопеда в детстве посещал — картавит:

— Привет. Выходи.

Площадка между четвёртым и пятым этажом — моё любимое место для бесед. Со студентами Общепита. А пиво выдохнется, а рыбку съест кошка. Что за блядство, а не жизнь?!

Копейка, габаритами до сих пор соответствующий погремухе, достаёт сигарету, подкуривает и глубоко затягивается:

— Ты под чем?

Я даже слегка опешил:

— В смысле?

— Колёса, трава или по-взрослому? — аномальные зрачки и блуждающая между ушей от подбородка до лба улыбка в пол-лица.

— По-взрослому. Пивом убиваюсь.

Он смеётся, своеобразно оценив шутку, и подмигивает.

Перекидываемся парой-тройкой фраз, и я понимаю: разговор не клеится, нет ни одной общей завязки кроме школы (кого видел, я слышал, она замуж вышла, Клим сидит). После того как мы выясняем, что сегодня денёк ничего так, только ветер противный, виснет пауза. И слышно как за стеной смыли воду — поможем, кто чем может, Диканёвке!

Копейка по-кошачьи жмурится и расцветает спелым одуванчиком.

* * *

Нежданчик как-то рассказывал о похождениях Копейки и Валерика Запаршева на одной нетрезвой вылазке.

Копейка напился первым и первым нырнул в камыши, когда…

Когда мимо палатки проплыла девочка на матрасе и закричала: «Кто хочет меня трахнуть — плывите сюда!» Половина братвы ломанулась в воду.

После ночных купаний Копейка долго сушил яйца. Именно сушил яйца — костёр находился у него как раз между ног. При этом явственно чувствовался запах палёных волос. Или подгоревшего омлета?

Потом Копейка накатил ещё соточку и до палатки доползти не смог. Занесло на повороте. Там же и уснул, уткнувшись мордой в песок…

Сначала из темноты раздался душераздирающий вопль:

— Хочу женщину!! Дайте мне женщину!!

Потом появился и сам Валера. На «хочу» его резко качало влево, на «женщину» — вправо.

Орал он долго и самозабвенно — коты по весне тише трубадурят. Голод, тем более ТАКОЙ, не тётка — морковочкой и салатиками не отделаешься, нужна плоть — сладострастно подрагивающая и гормонами истекающая. Валера был гимнастом, и плавать не умел.

Нежданчика быстро подзаебали эти скрипы жаждущей души о ширинку неудовлетворённой похоти — он решил помочь спортсмену:

— Хочешь? Так иди к своей Ирочке!

— К кому?

— К Ирочке. Вот же она лежит, — Нежданчик тыкает пальцем в распростёртое тело Копейки.

— Какая Ирочка?

— Ты шо, напился?! Ни хрена не помнишь? Ты же сам её привёл! Сказал, шо Ирочкой зовут и она твоя женщина.

— Да? Ирочка? Моя женщина?

— Ирочка. Твоя женщина.

Валера делает шаг навстречу подарку судьбы, ноги его подкашиваются, и он шмякается на Копейку. Копейка стонет. Валера реагирует мгновенной эрекцией — хватает Копейку за грудь и ягодицы. Грудь, конечно, отсутствует, но зато между ног оказывается даже больше чем надо. Впрочем, Валеру это не смущает. Главное: сие существо есть Ирочка, его женщина, а остальное на постном масле и не ваше дело.

Далее мы тактично закрываем глазки, ибо негоже подсматривать за интимными сценами любви. Пусть даже и не совсем традиционной.

…любовь повернулась ко мне задом…

Ведь любовь — это такое чувство, которое спермой опошлять жалко, а презерватив не выход из положения.

* * *

Копейка жмурится и расцветает спелым одуванчиком:

— Я тут недавно Аньку Грибай видел. В метро встретил.

— Ну-у-у, — поддерживаю тему из вежливости: мне эта Анька ни в одно место не впилась, я с ней в школе за десять лет и двумя словами не перекинулся. В отличие от Копейки. Он-то, помнится, в колхозе ей проходу не давал, норовя ладошками оценить бюст размера «шо фары трактора „Белорусь“».

…но она не любит мужчин, она любит клубнику со льдом…

— Я ей и говорю «Давай, типа, с нами». Мы в кабак с товарищем собрались, а тут она. А она «Хорошо». А я ей «Тока нам сначала покурить надо, ну, типа, шмалю». Она не против. Из метро вышли, затарили, ей «Будешь?». А она «Я как хапану, у меня планка падает». Я говорю, я думал она шутит, «У всех падает». Ну, это, пыхнули, идём по улице, а она, представляешь? — срывается, и побежала. Бежит, кричит, выбегает на перекрёсток и падает под колёса мэрса. Лежит, ногами дрыгает и ржёт, блять. Тут мы и охуели, ну не хуя себе у девочки крышу подрывает! Подняли её в сторону, а она грязная, колготки порвала. А?

— Нет, ничего, я тебя внимательно слушаю.

— Купили ей колготки, она переоделась в подворотне. Потом довели до метро — до свиданья, типа, до нескорой встречи. Ну её на хер, неизвестно, шо она ещё бы зачудила. А сами в кабак…

А потом Копейка, зажмуренный спелый одуванчик, ушёл. А я вернулся на кухню и сообразил чашку чая. Без сахара. Сахар, говорят, вреден для здоровья.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРИСТАНИЩЕ ВЕЧНОГО ПАНКА

Вчера в новостях передали, что русские наконец продали мумию в Соединённые Штаты. Ко Дню Независимости в Белом Доме будет устроен банкет в честь окончания холодной войны. Приглашённым, в числе прочих закусок, будут предложены гамбургеры, приготовленные из бальзамированных окорочков Ильича.

* * *

Молодой Владимир Ильич тычет распальцовкой в ректорский корпус. Как всегда, впрочем. Что и говорить — Вечный Студент. Иначе статую и не величают. Невечные.

Встретились.

Руки жмём.

Тоха и я.

Тоха респектабельный — в костюмчике. И я на человека похож — два дня как трезвый и побрился.

Как дела? Нормально, а у тебя? Отлично. Кого видел…

Ведь встретились? ведь руки пожали? — традиция. Евростандарт. Ещё чуть-чуть, и нечего будет сказать. А жаль. Мне почему-то в последнее время не по себе от этой жалости: бабочке тесно в коконе? червячок не желает порхать с утра до вечера от цветка к цветку — всего лишь ради пыльцы? Бред в голове и ощущение нехватки чего-то ради чего стоит вообще…

Подходят двое: мальчик и девочка. Приветливые — с понтом не на Холодной Горе деланные, а на вашингтонских хот-догах вскормленные грудью рогатой Свободы — такие вот улыбки: зубы наизнанку, можно все кариесы пересчитать. Не запломбированные.

— Здрасьте, — говорят. — А вы в Бога веруете?

А мы (ну, нах ёб — подумали):

— Уточните, пожалуйста, не сочтите, в какого именно?

Нервничать начинают, но пока издалека, неосознанно. Улыбаются:

— В Господа нашего Иисуса Христа! — торжественно так рекут. С глубочайшей уверенностью в эксклюзивности Бога. Просьба уточнить им, просветлённым, глупой кажется. Но на то братия их на улицу и погнали, чтоб к прохожим доклёпывались, дабы скудоумных и нищих духом, таких как Тоха и я, вернуть в лоно Истинной Церкви. Они и возвращают. Как могут. Бухтят в два голоса, друг дружку перебивают, запинаются, как сука блохами цитатами сыплют — грузят, короче.

Но Тоху другое интересует:

— А вы, молодые люди, кто будете? Адвентисты седьмого дня? Или так, пятидесятники?

— Мы…

— Понятно, — обрезает Тоха. — А как вы относитесь к концепции ада?

— Мы…

— Понятно, — не даёт расслабить булки Тоха. — Дело в том, шо…

Далее следует обстоятельная лекция — хорошо поставленным голосом! — о том, что в таком-то году такой-то папа римский на таком-то соборе в таком-то Авиньоне коренным образом пересмотрел концепцию ада. И вообще, понятие «Сатана» и всё, иже с ним связанное, появились в христианстве относительно недавно — в Эпоху Возрождения. А насчёт христианства «взагалі» — так это ж, дети мои, не более чем недообрезанная секта иудаизма, чего и вам желаем…

Бомбит Тоха долго и конструктивно: фактами и датами совсем извёл проповедников. Глядят они на Тоху как пилигримы, дохромавшие до Гроба Господня — вроде вот она, Святыня, из-за которой ноги о пески до костей стоптаны, из-за которой муки и лишения принять пришлось, и сарацинские клинки клеймили смертью попутчиков, и жажда вспухала чёрствым языком во рту… А каменюка, бля, каменюкой! Немного обтёсанная, круглая церквушка. И стоило из-за этой срани в такую даль переть?!

— А вы, — мальчик не выдерживает надругательства, — вы… вы хоть во што-то верите?!

— А как же, — парирует Тоха, — конечно верим. Тяжело щас, знаете ли, без Хозяина.

И достаёт из-за пазухи перевёрнутый крест и пентакль. На верёвочках. Тоха как раз недавно основательно на блэк подсел. И я не растерялся, решил подыграть: вывалил из-под черноты одежд свой цепной череп. Который за меня думает. Doom-ы горькие.

Ребятки аж в лице изменились: рожи моментально нашенскими семидесятилетними генами обозначились. Сорта эдак третьего. Не брак который.

Ну, не смог я удержаться, не смог — и всё тут:

— Отойдите! Не мешайте правоверным кришнаитам отрывать крылышки паукам! Это нелегко, когда зрачки заплёваны тампоном в юбке! Мне же глаза мозолит ваше декольте минус первого размера, мадам! Мадам, вам необходимо кушать много капустки! Отойдите, я стесняюсь отбрасывать на вас тень!

Они и отошли. Наутёк.

А мне стало стыдно. Вздыхаю — лицемерно:

— Блажен, кто верует. Юродивых обижать грешно.

Но Тоха неумолим:

— А нехуй перебивать!

Как дела? Нормально, а у тебя? Отлично. Кого видел…

— А знаешь, чей это? — кивок на постамент.

— Знаю. Ленин. Памятник вождю. Институтский, или к муниципалитету приписан. — Подумав немного, добавляю: — Вечный Студент.

— Не-а, — Тоха мотает щелкалом, — это памятник Вечному Панку.

Морщу лоб — так я похож на умного.

Тоха смеётся:

— Ты Панка знаешь?

— Твоего одногруппника?

— Ага.

— Знаю, — ещё бы не знать эту местную достопримечательность: зубной пастой выставленный дрэд и грязнючие джинсы в тон никогда не мытым рукам. Кстати, здороваться Панк обожал: подолгу не отпуская ладонь жертвы, похлопывал по плечу — измарывал собеседника неимоверно. А зная чистоту его пальчиков, которыми он, шокируя преподов, регулярно ковырялся в соответствующем месте… н-да…

Как-то Тоху посетила блажь: вот мы в Политехе учимся, значит, учимся, а ещё ни разу не бродили по Пушкинской, пиво разбавляя чипсами. Это ж непорядок! Надо срочно что-то предпринять!..

Пушкинская.

Дефилируем. Живые манекены на асфальтовом подиуме. Тоха, Панк и я.

Пивом булькаем, чипсами хрустим.

Я по привычке лужи не замечаю, обмакиваю стопы, смываю чужые следы со шнурков. Тоха рассматривает девушек и, тактично извиняясь, сшибает бабушек. Панк вообще ни хрена понять не может: на какой он планете? и шо здесь, мать, происходит? — он с утра употребил семян дурмана и теперь в астрале.

И надо ж было очередной бабульке вывернуться из-под Тохи и выбить шелестящую упаковку?! — чипсы равномерным слоем упали в грязь. Прохожие сразу старательно втоптали псевдокартофель поглубже, чтоб наверняка. Но Панк не растерялся — не пропадать же добру?! — плюхнулся посреди тротуара: глоток пивка и выковырять чипсу из почвы, глоток холодненького и хруст земли на зубах, глоток светленького и, тихонько сдувая песчинки, всмотреться в иероглифы непрожаренностей — ну, чем пацан не археолог?!

На уговоры Панк не реагировал: пиво и раскопки поглотили органично наслоились на приход от дурмана.

…запрятанный за углом

убитый помойным ведром

добровольно ушедший в подвал

заранее обречённый на полнейший провал

УБЕЙ В СЕБЕ ГОСУДАРСТВО…

Мы уходили дальше. Панк сидел, сияя честной улыбкой, дурашливый возле благоразумных иномарок, вялый между длинных ножек в мини, абсолютно апатичный на скоростном хайвэе неотложных дел. И при этом безумно высокопарный и символичный.

Мимо проезжали-проходили, переступая и глядя искоса.

Они не понимали.

Они презирали.

Они боялись.

Панк пил.

Панк ел.

И ничего больше…

— Ты Панка знаешь?

— Знаю, — ещё бы не знать эту местную достопримечательность.

— Мы как-то выпили… немного. А пацаны к Панку: «Тебе слабо посрать возле памятника Ленину?! Какой же ты панк, если не посрёшь возле памятника Ленину?! На большой перемене?!» А Панк подпитый: «На шо спорим?» «На бутылку водки!» Поспорили. Руки перебили. И давай, шоб было чем, Панка кормить: пирожными, булок купили, хот-дог. А дальше, ты знаешь, большая перемена…

Да, я знаю. Полчаса свободного времени. Некоторые используют эти тридцать минут весьма непродуктивно: точат по закуткам домашние бутеры, тратят деньги на пирожки с картошкой, лакают в институтских забегаловках чай, кофеин и лимонад. Жрут, короче. Чтоб было чем дома погадить. Я, если есть мани, пью пиво, если в карманах локальный экономический кризис — не пью. С друзьями общаюсь. Вот, например, как сегодня с Тохой. Место встречи — возле Вечного Студента. Это старая местная традиция. Вот и сейчас стоим, а вокруг народ радостный: своих увидели — мальчики за руки хватаются, девочки обмениваются губной помадой, типа целуются, лесбиянки. Тусня человек в двести. Обычно больше, когда тепло.

— Большая перемена, не протолкнуться. Через толпу рулит Панк. Все расступаются: пьяный, шатается, к тому же панк. Подходит к памятнику. Расстёгивает ремень, штаны спускает, снимает трусы — грязные, семейные, в горошек — и садится…

Тоха делает эффектную паузу, взглядом щупая мимо проплывающие очень аппетитные буфера — дрожание студня в такт шагам: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх… Завораживающее зрелище: отсутствие бюстгальтера и торчащие сквозь футболочку соски — как только ткань не прокололась? Загадка природы. Но симпатичная. И задница спортивная.

— Ну и? — не выдерживаю.

Тоха моргает, слезой смывая потаённые порнографические образы:

— Вот ходят же! Как ходят?! А?! А потом… Я же её изнасилую, и мне ничего не будет — так ходят!

Я с ним, конечно, согласен, но…

— Тоха не тяни кота за уши, чего дальше было?

— Чего? Да ничего, сел и посрал. Знатную кучу навалял, не зря мы его кормили.

— А-а-а?..

— Как остальные отнеслись? Да никак. Все сделали вид, шо не заметили: кто в сторону отвернулся, кто сразу про дела вспомнил, девочки, как по команде, в сумочки за сигаретами полезли и задымили. Мороз полнейший.

— А-а-а?

— А Панк посрал, конспектик по схемотехнике достал — подтёрся…

Тоха должен был закончить Политех с красным дипломом. А ещё он собирался жениться на Ксюхе. Не успел. Все мы не успели.

* * *

Молодой Володя Ульянов тычет распальцовкой в ректорский корпус. Как всегда, впрочем. Что и говорить — Вечный Панк.

ПРАКТИЧЕСКИЕ ЗАНЯТИЯ

Началось всё… Ирак? Югославия? Афганистан?

Раньше? — Корея? Вьетнам?

Позже? — Польша? — которая хоть и была партнёром по НАТО, но… Традиции 1-го сентября надо блюсти неукоснительно! Так сказал ИХ президент. А ещё он сказал, что польская порноиндустрия подрывает моральный дух подрастающего поколения американцев.

«Flaming Dart-2» — так называлось избиение Польши — в честь операции от 7 февраля 1965 года, операции по уничтожению военных и промышленных центров на территории Северного Вьетнама.

Во Вьетнаме мы потеряли 3495 самолётов, но если надо, мы готовы заплатить и большую цену, лишь бы спасти наших детей от польской порноиндустрии. Так сказал ИХ президент.

По-моему, он редкостный маньяк: он даже у нас не прошёл бы медкомиссию в военкомате — психиатры забраковал бы. Вот так, на ровном месте затеять Третью Мировую…

А потом что, наблюдать из бомбоубежища стеклянные воронки?

Я считаю, это непрактично.

* * *

Практические занятия по политологии в моей группе ведёт некто Абдуллаев Александр Валерьевич, лет около тридцати, внезапно мягкий характер.

Перемена между полупарами.

Абдуллаев сидит в аудитории — значит, по жизни не курит, здоровье бережёт, жирок нагуливает — на случай голода и для солидности. К нему подходит Юлька Мятая (прикольная фамилия, да?) — маленькая девчушечка, рыжая, зеленоглазая и очень сексапильная.

— Александр Валерьевич, а можно я — это?… — и, приподняв брови, кивает в сторону двери.

— Что — это? — не понимает Абдуллаев.

Я тоже не понимаю.

— Ну, это…можно я Вам масленицу сделаю… — щебечет и подмигивает Юлька.

В аудитории повисает тишина. Похоже, всем одновременно пришли в голову пошлые мысли образца «это теперь так называется?». И Абдуллаеву тоже: он перепугано окидывает взором студентов — видели-слышали? — невиноватый я, она сама пришла!

Пауза.

Обстановка накаляется. Ни вздоха — тишина.

— Ну, как в мультике, масленицу? Можно я уйду? Мне по делам надо. — Юлька преданно изучает блестящий бисер на лбу препода; она игриво покачивает округлой грудью и сумкой с конспектами.

— Идите, Мятая, идите, — облегчённо выдыхает Абдуллаев.

Группа приходит в себя, Юлька уходит за дверь. Я вспоминаю мультик, в котором была собака на вышке, масленица и знаменитая хохма про раз-два-три-четыре и раз-два.

Можно я Вам масленицу… Снег, блины и сапоги на вершине намыленного столба, хе-хе. Первокурсницы, учитесь делать масленицу!

* * *

Блин, ноги-то от снега мокрые, да и сам я какой-то весь в мыле — просто я сегодня, случайно…

Сегодня я случайно встретил на улице Игоря-колхозника, предводителя моторизированных аборигенов. Он уже не скрывает зелёный цвет лица и маленькие антеннки, нервно подрагивающие над волосатыми ушами. Говорит: сколько тональным кремом не мажься, а национальность — она в крови. Пацан-то, оказывается, беженец с центаврских рудников исправительного типа. А я тогда, на вылазке всё на «белочку» списал, думал, мне почудилось.

У нас Игорю нравится: пиво, спирт, водка — круто! Инфляция, правда, зато мелочь, карманы не оттягивает. Три войны за два года? — ну, это ж самое настоящее мужское дело. Война есть действенная профилактика геморроя.

Вольно у нас парню дышится, стоит себе, изумрудный и толстый, выхлопами антикварной «жульки» наслаждается, антеннки в ритме «Лунной сонаты» вибрируют.

Я спросил, как он в колхозе очутился. А он: лечу на угнанной тарелке, а тут кто-то чай курит, я, как положено воспитанному пацану, сознание от вони той потерял — очнулся: опаньки, тарелка на счастье, мать её, вдребезги. Сначала, говорит, я жизни пугался очень сильно, вежливым был, интеллигентным даже, а потом пообтёрся и как все стал.

Хороший он парень: пивом угостил. И на водку денег не пожалел — за понимание во всей галактике. И всплакнул даже: жаль, говорит, у нас на рудниках такого клёвого пацана не было, денег можно было заработать столько, что курам на всю жисть клевать хватило бы. Тебе, говорит, там самое место. Я, говорит, сдал бы тебя в поликлинику для опытов; во, веселуха была бы! А я ему: верю, но мне пока и здесь на самогон хватает. И на пиво утром.

Домой я заявился около полуночи: ключ ни в какую не хотел попадать в замок, пришлось звонить в дверь — будить фазеров. Заспанная маман безнадёжно махнула на мою постель — ложись, типа, вон тазик на всякий случай, а не то ковры сам драить будешь.

Раздеваясь, я с корнем выдрал две особо несговорчивые пуговицы и больно упал ягодицами на пол, стаскивая дырявые носки, — аромат самого нижнего белья перешибал даже смрад алкогольных испарений из носоглотки. После общения с инопланетным разумом хотелось курить.

Я взял «Чёрного баламута» Олдей (когда напиваюсь, меня всегда тянет что-нибудь монументальное в сортире почитать), оседлал Белого Брата и закоптил, зевая так, что удивительно как челюсть не вывихнул.

Окурок в пальцах настойчиво зашкворчал салом на сковороде, когда в двери позвонили. Спешно завершаю гигиенические мероприятия и натягиваю трусы, размышляя о…

…купить себе такой, знаете, отрывной календарь и использовать по прямому назначению. Как туалетную бумагу. По соответствующему листику каждый день. Чтобы всегда быть в курсе даты и насчёт восходов и заходов солнца. А что формат децельный? — а кому сейчас легко?..

Открываю.

Передо мною Вовик. Стоит — очи доле, сигаретку пальчиками разминает.

Ага, думаю, покурить зашёл. Поздно, я только что покурил. Стоп, думаю, а ведь действительно поздно — половина первого. На хрена, удивляюсь, Вовик в такое время из Дергачей (он там живёт) курить припёрся? Стоп-стоп-стоп, что-то здесь не клеится. Что, а?

— А? — спрашиваю (а на языке так и вертится: поздно, я уже покурил).

— Я… это… потерялся. Можно… это… у тебя…

— Чего? — (поздно, я уже покурил).

— …останусь.

Утром Вован поведал предысторию своего внезапного визита. Оказывается, накануне он немножко выпил с товарищами водочки и опоздал на электричку в 22.29 (следующая через три часа). Трезво рассудив, что нефиг пьяным по вокзалу шастать, отправился ко мне. И всё бы ничего, да вот только с адресом промашечка вышла: не знал Вова моего адреса и в гостях был всего однажды при весьма интересных обстоятельствах, помнил только, что ехать до метро «Индустриальная», а потом будет громадный тополь. Воспоминания о незаметном дереве-гиганте крепко врезались Вовке в голову — в прямом смысле.

Из подземки Вольдемар выполз не в ту сторону и двинул на поиски тополя. Попутно он интересовался у немногих перепуганных прохожих, где здесь улица 17-го Партсъезда (ничего общего, кстати, с моим домашним адресом не имеющая, просто это единственная улица на ХТЗ, название которой Вовик запомнил — исключительно из-за прикольности).

Все опрошенные были категоричны: здесь такой улицы нет.

Категоричность опрошенных Вова видел в гробу: подарочный вариант, перевязанный розовыми бантиками, духовой оркестр играет что-то из Offspring, танцуют все.

Не прекращая соцопроса, наш герой добрался до станции метро «Маршала Жукова». И, не смотря на то, что литраж спирта в его черепе почти соответствовал количеству спермацета в голове кашалота, Вова сообразил: что-то как-то вроде почему-то не так. Сообразил и опять нырнул в метро.

Вторая попытка оказалась более продуктивной — даже тополь материализовался из темноты весьма удачно: не в лоб, а всего лишь в плечо.

Далее дело техники: включился синий автопилот, безотказный прибор — и Вова на месте. Стоит, сигарету пальчиками разминает. Курить хочет.

* * *

— Киса, хочешь травы покурить?

— Какой травы?

— Той самой. Помнишь, я тебе рассказывал, ты ещё попробовать хотела?

— А у тебя што, есть?

По настоянию Ольги заходим к Хрюше. Кабан вызывает у неё чувство защищённости и одомашненной безопасности. Моё присутствие такого чувства не вызывает. И слава богу.

Теперь основной вопрос: где? — это же не пивка посербать на лавочке. Как только запашок почувствуется, со всех сторон хвосты набегут. Откажешь, обидятся до слёз, возможна драка. Праздник испортится, как ребёнок после двенадцати лет. Другой вариант — бабульки-доброжелательницы с телефонными трубками у седеющих висков и менты, возмечтавшие о внезапном повышении: сейчас просто мусор, а выполню Задание и стану Главным Мусором… В прогрессивных Нидерландах, может, и по головке гладят, а у нас за распространение и употребление сажают. От года до десяти. Короче, мраки полнейшие. Но это только на первый взгляд.

В действительности всё проще: народ, излишне не комплексуя, курит, не делится, в бабушкиных аппаратах короткие гудки, а патрули бродят в более освещённых местах.

Школьный двор.

…топ, топ — топает малыш…

Упали на лавочку. Хрюша тарит. «Прима» лишилась табака и благосклонно приняла свёрнутый из кусочка спичечного коробка «свисток». Теперь Кабан всасывает измельчённую траву. Часть прорывается через свисток — брачок-с! — Олег кашляет и выражается:

— Ну и гадость эта ваша заливная рыба!..

Наконец папира оформлена.

— Абдула, поджигай!

Ретроспективный юмор — Хрюша сегодня, пожалуй, только Винни-Пуха не цитировал. Впрочем, ещё не вечер.

Поджигаю.

Хрюша глубоко затягивается и быстро «лечит» косячок — смазывает слюной, чтоб медленнее тлел. Хозяйственный пацан.

Успеваем раза по два затянуться.

Сидим. Ждём приходов.

Сентябрьский вечер, почти лето, вся жизнь впереди. А мы на задницах мозоли натираем об лавочку, да под ноги плюём бескультурно и бессмысленно. Вот если соревнование организовать насчёт кто дальше плюнет, тогда смысл появится, а так… Короче, подрываю с насиженных мест:

— Идёмте, — говорю, — прогуляемся. Воздухом подышим.

Идём. Гуляем. Дышим.

— Ну как? — спрашиваю. — Зацепило?

— Не-а, голимый план, — честно признаётся Хрюша.

— И мне што-то никак, — честно отвечает Ольга.

Дурацкая улыбка растягивает моё лицо, и я честно каюсь:

— Да, дерьмовая трава.

Идём. Гуляем. Дышим.

Хрюша делится личным опытом:

— Вот я однажды покурил, так потом еле домой дошёл. Правда, я сначала «долины» с димедролом глотнул…

Выжидающая пауза — кто-то должен задать вопрос. Со вздохом задаю:

— В смысле? — и улыбаюсь.

— Ноги по колени в асфальт проваливались. Знаешь, как тяжело ноги из асфальта вытаскивать? Я от метро еле домой дошёл.

— А надо было не по асфальту, а по земле идти. Из земли-то ноги, наверное, легче вытаскивать, — и улыбаюсь.

— В натуре. А я и не подумал. У земли же плотность меньше!

— Ага, и налипает меньше, — улыбаюсь.

— В натуре. А я и не подумал.

— Земля же и пахнет лучше, и червяки в ней жить могут…

— В натуре. И червяки. Дождевые!

Идём. Гуляем. Дышим.

— Трава, — улыбаюсь, — дерьмовая. Не цепляет совсем. Может хоть пивка попьём, а то прям обидно даже.

Хрюша не против, и Киса согласна. Они ведь правильные ребята, в отличие от тех, кто книжные обложки да телевизор изучают вместо сурового реала: везде же кровь — мышь избивает Тома, Рэмбо передёргивает затвор, морпехи собираются в одиночное плавание к острову сокровищ. Ужас! Бр-рр! Но, если верить кинематографу, есть ещё в этом мире место для любви: Анжелика и хромой инвалид — настоящие чувства, верность и преданность.

— Мальчики, — это Ольга, голосок дрожит, — а куда ларёк делся?! Здесь же ларёк стоял! Куда он делся, а?!

— Киса, ты чего? — улыбаюсь, — Этот ларёк херти сколько лет назад тому убрали. Пять уже. Лет. Тому.

— А где ларёк?! Тут же киоск был! «Союзпечать»!

— Оля, «Союзпечать» ещё раньше убрали, — медленно прожёвывая слова, объясняет Кабан. — Потом здесь ларёк был. Я в нём презервативы всё время покупал. Потом и его убрали.

— Презервативы?

— И презервативы тоже. Вместе с ларьком. Но сначала ларёк, а потом презервативы.

— Какие презервативы?! Здесь же ларёк был! «Союзпечать»!

— Презервативы — это такие резиновые гандоны. Но их уже нет. Давно. Как и ларька в киоске «Союзпечати». В «Союзпечати» презервативы не продавали. Потому её и убрали — зачем, если презервативы не продают, правильно?

— Олег, ты што-то путаешь!

— Ничего я не путаю. Гандонов я как будто не видел.

— Да-да, ты прав! — она пробегает немного вперёд, останавливается, оборачивается и загадочным тоном — тс-с-с, по секрету! — выдаёт: — Я поняла: ларёк стоит, просто мы его не видим!

И, уподобившись внезапно ослепшему человеку, выставляет руки вперёд — щупает пальчиками пустоту, осторожно передвигаясь маленькими шажками:

— Сейчас я его найду!

Ничего не оставалось, как взять Оленьку под белы рученьки и аккуратненько оттащить в сторонку, чтоб народ не пугала.

Она, конечно, расстроилась, долго молчала и вдруг, неожиданно и с придыханием, зашептала мне на ухо:

— Саша, почему он за нами идёт?

— Киса, кто идёт?

— Этот страшный человек.

Оборачиваюсь — действительно, мирно шагает невзрачный мужичок, метр в шапке, плешь без усов. Мы этого красавца только что возле магазина обогнали.

— Да ладно, — говорю, — чего ты, Киса? Идёт себе и пусть ковыляет. Может там его гнездо. Дела у него там. И яйца не насижены.

— Какие яйца?

— Откуда я знаю. Я ж ему не жена.

— Тогда почему он идёт за нами?

— Чёрт, а действительно…

— А может это просто мы идём впереди него?

— Может. Но тогда почему он идёт за нами?

Покупаем по батлу «монастырского светлого» на фэйс.

Стоим. Пьём.

Добрый Хрюша решил успокоить мелко подрагивающую Ольгу шутками. Своеобразными, невинными шутками.

— Оля, а я же маньяк! — добродушно Олег.

Киса внимательно смотрит на Олега:

— Кто?

— Маньяк!

— Кто-кто?

— Ну… маньяк. Хожу и всех молотком по голове — тюк!

— Зачем?

— Ну я же маньяк!

— Кто?

— Ма-а-а-а-ньяк! Читай по губам: МА-НЬЯК! Хожу — и тюк!

— Зачем?

— Как зачем? — задумался Хрюша, лоб наморщил даже, и неуверенно так: — Чтобы молотком по голове — тюк?

Киса тоже задумалась на пару секунд, улыбнулась и ответила:

— Правильно, ты же маньяк.

— Кто? — не понял Кабан.

— Ты, — настаивает Киса.

— Зачем? — тревожно поинтересовался Кабан.

— Чтобы по голове молотком — тюк! — как маленькому ребёнку очень медленно сказала Ольга. — Ты же маньяк!

— Кто? Я?

Этот разговор меня крайне достал. Я ненавязчиво предложил всем заткнуться и допить пиво. Очень тактично предложил:

— Товарищи, вы бы заткнулись, а? И пиво пейте, а то…

Что может случиться, если они не завалят хоботы, я не знал. Поэтому фраза осталась зловеще неоконченной.

Да, слабенькая трава — лопушки.

Теперь, вспоминая всё это, я…

Улыбаюсь.

* * *

Демон втянул живот по стойке смирно, Демон улыбался папе. Жизнь заставила. Что и говорить, сессия — это не летние каникулы и даже не пивка в субботу хлопнуть. Демону нужны деньги. Деньги есть у папы. Надо просить.

Папа любил, когда у него правильно просили: подобострастно и заискивающе, потупив очи доле, и с едва заметной слезинкой благодарности — благодетель ты наш! — вот так чтоб просили.

— Пап, мы на зачёт надо. Васильева, сука, без практических не ставит. А я не ходил. Денег хочет. Двести гривен.

Коля просил правильно — дрожа и потея. И потому папа денег дал, не поскупился.

Коля поехал в институт и принялся ждать суку Васильеву возле преподавательской. А тут вдруг по коридору щимится Дрон:

— Привет, Колян, чо ты тут делаешь?

— Васильеву жду.

— Какого хуя?

— Бабло за зачёт принёс.

— Много бабла?

— Двести гривен.

— Ты чо, ебанулся столько давать? Она и за сто рада и счастлива будет, ещё и отсосёт в придачу. Лучше пойдём пиво пить — угостишь.

— Ну, пойдём.

И пошли они в «Данилку», и выпили пива. И очнулся Коля утром в общаге: похмелье и денег болт. Знатно вчера погудели — хлопают Колю по плечу. Ты, если что, заходи.

И поехал Демон домой: хуёво, а зачёт всё равно сдавать надо.

— Папа, я зачёт вчера сдал. Но ещё на лабы надо. Двести, — объяснил Коля папе. Святая ложь во спасение.

Получил баблос и двинул в институт. Определился на местности и принялся ждать суку Васильеву возле преподавательской. А тут вдруг по коридору щимится Зомби:

— Привет, Колян, чо ты тут делаешь?

— Васильеву жду.

— Какого хуя? Идём лучше пивка ёбнем.

— Да не, я вчера с Дроном уже ёбнул пивка.

— Не гони, я угощаю.

А на халяву, как известно, даже уксус халва.

Поутру проснулся Колян в общаге. Денег болт и ещё три гайки: кто-то спиздил кроссовки. Ты, если что, заходи.

— Пап, тут такое дело… Я в общежитие зашёл, а у меня деньги украли… выпили мы… немного… и кроссовки… На лабы надо… ДВЕСТИ ГРИВЕН, ПАПА, ДАЙ, ОЧЕНЬ НАДО!

На следующий день Коля в институт не поехал, и не ждал суку Васильеву возле преподавательской, и «Данилку» не посещал — лежал Коля на диване: прикладывал лёд из морозилки к синякам на лице, на попку сесть не решался — папа в гневе вчера был страшен: не поленился, нашёл в чулане старый армейский ремень.

Но с зачётом проблемы рассосались: родитель сам подождал — и дождался! — суку Васильеву возле преподавательской. Заплатил сто гривен и домой вернулся очень довольный. И даже мечтательно заулыбался, когда узнал, что в следующем семестре Васильева опять будет что-то преподавать сыну.

* * *

Андрюха улыбается и неторопливо потягивает тёплое пиво. Он всегда пьёт только тёплое. Потому что у него всегда болит горло.

— Озоновые дыры, блять, — он щурится и отворачивает небритую морду подальше от солнечного ультрафиолета. — Мне тут Дилер рассказывал. Прикольная тема. Послушай.

Слушаю.

— Он должен был встретиться в метро с одним чертом. Нормально, в вагоне толпа, всё как надо. Пробурился через народ, рядом стал. Стоит. Чувствует: ему в сумку засунули. Нормально. Он деньги черту в карман. А тут глядь: на них мужик смотрит. Сидит на лавочке и смотрит. Дилер отморозился и давай на выход, к дверям. Стал и не оглядывается, стоит и думает: мужик какой-то отфонарный, чо я дёргаюсь? Но! — вдруг я отошёл, а мужик за мобилу и: такой-то, одет так-то, вагон номер такой-то, двери первые от начала по ходу — фас! примите и распишитесь… Я типа щас подъезжаю, двери открываются, и меня мордой вниз встречают менты, а в сумке пакет дубаса, явно не для личного пользования — лет на десять и затянет, у нас же не Голландия. Подумал — и забыл: не злопамятный он. Пока доехал, расслабился, попуск из головы выкинул. Двери открываются, он выходит, а ему навстречу козыряют два мента: предъявите документы. — Андрюха делает торжественную паузу и наслаждается эффектом: видит, гад, мне не терпится узнать, что дальше было.

— И тут Дилер выпрыгивает: «Мужики, домой мне! Я дома утюг забыл! Я с работы быстрей! Мужики! Утюг!» «Так давай беги, хули ты ещё здесь?!» — мусора отзывчивые попались, понимающие. Дилер на кости и ходу. Дома очнулся, водки ёбнул, косой забил — в себя пришёл, да в воскресенье пообещал прогуляться в церковь: поставить десяток свечек за здоровье конструкторов электронагревательных приборов.

— Да, это не Амстердам. Подфартило ему. Надо же, сообразил как, молодец, продуманный. А то загудел бы, как пить дать.

— Угу, — староста отдаёт стеклотару обтрёпанному худющему мальцу с бельмом на левом глазу. — А я тебе рассказывал, как Зур за колёсами ходил?

— Не помню. Не, не рассказывал.

— Кореш подбил Зура колёс заглотить. А кореша знакомый наркоту толкает, и колёса тоже. Пошли они покупать…

— Shopping? — ухмыляюсь.

— Да! — а! Угу! Жопинг, блять, пошли отовариваться. Зур с собой пакет взял полиэтиленовый с понтом за хлебом. Он потом в натуре батон купил. А пакет блатной, с рисунком: жаба, ебало стрелой проткнуло, шоб, значит, в рот не брала. И надпись «I love you».

— Да, сильный кулёк.

— Ну так! — Андрюха провожает взглядом офигенно хаерастую девушку. — Ничего задница.

Внимательнее присматриваюсь к фактуре джинсы, обтягивающей девичьи булки:

— Так себе. Толстовата.

— Да ладно, небось, так бы зубами и впился?!

— А по-моему, ты гонишь. Мне спортивные нравятся: маленькие и круглые. Шо там дальше с твоим Зуром было?

— А по-моему, ты съезжаешь… Зур забежал в гастроном батон купить, купил, с девочкой-продавщицей на вечер договорился — так сразу у неё же и презервативы купил. Короче, при хлебе подходят хлопцы, смотрят: знакомый кореша на обычном месте тусуется. Зур на углу остался, а кореш подкатил. Тут их мусора и повязали.

— Всех?

— Всех.

— И Зура?

— И Зура. И девочку-продавщицу.

— А Зура какого? Он же в стороне и не при делах?

— А я знаю?! Видать, мусора пропасли, и в момент купли-продажи всех и повязали. Зура за компанию.

— Н-да-а-а… — сочувствую я. Видать пиво немного подействовало.

— Потащили в отделение, и давай Зура колоть: что? где? куда? откуда? адреса? пароли? явки? А Зур: мой офис с краю — ничего не знаю, моя твоя не понимай, я за батоном пошёл, а тут они… Мусора начинают ему на психику давить: мы, ебать, в институт сообщим — тебя, на хрен, в армию выгонят. Мы щас в твой пакет, в батон, герыча накрошим — и пойдёшь по этапу. А Зур тубусом прикинулся и делает большие моргала: типа, ни хера не понимаю — ел чеснок, а отрыжка апельсинами?!

— Молодец, стойкий оловянный солдатик. Как Зоя Космодемьянская. Примёрзшая к петле.

— Во-во, они ему так и сказали: «Ты шо, Павлик Морозов? — молчишь как партизан!» А он: «Не-а, Павлик Морозов всех заложил, а я — могила. Я как Олег Кошевой!»

— А они?

— Они проорали и отпустили.

— Повезло. Могли ведь… — это я уже так, из приличия, но без сочувствия: эффект от пива выветрился.

— Могли. Они такие…

В голову лезут мысли о бренности всего сущего и кознях отечественной милиции: ещё чуть-чуть и кинет на умняк, что не допустимо, ибо денёк на редкость погож, и хоть попки несколько толстоваты, но хаера-то всё равно радуют офигенностью! Поэтому предлагаю:

— Может ещё по пиву?

Покупаем, сервис радует: бутылки открыты и готовы к употреблению. Чокаемся батлами «монастыря»:

— За сессию!

Повсеместно известно, чем больше за сессию пьёшь, тем лучше она сдаётся. Шива-Санёк вообще утверждает, что если достичь оптимального минимума затрат на учёбу и расчёт курсовиков при максимальном употреблении спиртного и пива, то можно сдаться с первого раза, без хвостовок. Пока его теория не подтверждена практически, не смотря на то, что максимум однозначно соблюдён. Наверное, надо минимум уменьшить. Правда, не знаю, куда его меньше-то…

— За сессию!

После такой серьёзной истории тоже надо похвастаться весёлыми знакомыми, по возможности клиентами наркологического диспансера, но с этим как-то напряг. Нет таких. Все мои друзья-товарищи самые обычные, в меру серые. Хотя…

— Дрон с Вальтером однажды решили тореном побаловаться. У Вальтера был торен. Он предложил Дрону. Дрон не отказался — на халяву почему бы и нет? Слопали они по три колеса: ждут приходов, а приходов всё нет. Ждут, а всё нет и нет. Шо за попса?! Ещё по колесу скушали — сидят, хмыкают, вмыкают. Голяк, хоть ты тресни! Ни в одном глазу! Дрон даже критиковать стал Вальтера: мол, Олежка, что за оскорбинки ты мне подсовываешь, зачем выдаёшь желаемое за действительное? Вальтер оправдываться не умеет: ещё по две предложил. Захавали, не обляпались — опять пусто. Со злости ещё добавили… Короче, Дрон плюнул и домой пошёл, а Олег, соответственно у себя остался. — Я замолкаю, смачно глотаю пиво и жду реакции. Староста не ведётся. Ладно, мы птицы не гордые: — А тут из Хирятни Амбал вернулся и по виду брата сразу определил, что тот явно трезв, морда-то не покраснела, но при этом конкретно уделан, ибо сел в сортире гадить и не закрылся: дверь настежь, штаны на лодыжках. Проходя мимо горшка и бросив мимолётный взгляд, Амбал оторопел: Вальтер курил и пальчиком стряхивал пепел. И вот этот самый пепел до пола не долетал — растворялся в воздухе. Амбал протёр глаза и ущипнул себя за руку до крови, но — не долетает и растворяется, зар-раза! Потере Амбала не было предела: Олег уделался, а его, Амбала, глючит! Расскажи кому, кто поверит? Нету в жизни справедливости: ведь бросил же, давно завязал нюхать растворители, ацетоны и прочие «Моменты». После того случая с радио. Когда рассказывая сводку погоды, дикторша поведала: «А завтра в Харькове будет плюс пять… или плюс десять… или плюс двадцать… или плюс тридцать… или…». Амбал тогда резко выдернул штекер из розетки, пока эта сука не наговорила КОНЕЦ СВЕТА, от плюс тридцати плавятся арктические льды, плюс сорок-пятьдесят-сто — кипят воды Мирового океана, плавится почва, пылает атмосфера. И всё это могло бы случиться, если б не Амбал геройски не спас планету. Тварь-дикторша повышала бы температуру до адской отметки, дай Амбал ей волю. На следующее утро он бросил токсикоманить…

— Про Амбала ты уже рассказывал.

— Да? А-а, может, мало ли. Так вот, пепел растворялся прямо в воздухе. Заметь, Виталька в тот день был трагически трезв. То есть день прошёл просто безобразно. Бесцельно, можно сказать. А тут дома такое…

— Приношу свои соболезнования.

— Соболезнования? Соболезнования — это правильно. Амбал собрался с духом и потопал смотреть на брата с непозволительно близкого расстояния…

— Ну и?

— В сортире просто тень от стенки была. Пепел падал в тень. Поэтому и не видно было, как он на пол сыпался. У Амбала аж от сердца отлегло, даже выпить расхотелось. Но это всё фигня. Вот Дрон у себя дома почудил — это да!

Смотрю на бутылку: ровно на половину пустая. Раньше закурил бы, а сейчас не стану — тренирую силу воли.

— Глючить Дрона стало посреди ночи. Запоздалый приход. Знаешь, как это бывает?

Андрюха ухмыляется и кивает. Уж он-то знает. Я и не сомневаюсь.

— Его, как и Вальтера, пробило на покурить. Лёжа в постели. В однокомнатной квартире. С родителями, которые не курят, рядом. Такой вот глюк: Дрон лежал на диванчике и курил. И плевался. Вот так: «Ть-фу! — у! блять!» Очень громко. «Ть-фу! — у! блять!» Затяжка. Очень смачная затяжка очень вкусным дымом СИГАРЕТЫ С ФИЛЬТРОМ. А может БЕЗ ФИЛЬТРА. Какая разница? Он лежал, курил и плевал на ковёр: «Ть-фу! — у! блять!!» А потом сигареты не стало: может, выпала, может, истлела, может, он её съел — кто знает? А может, в воздухе растворилась… Ть-фу! — у! блять! А потом Дрон вспомнил статистику: восемьдесят процентов пожаров возникают вследствие курения в постелях, злостно не оборудованных огнетушителями и ящиками с песком. Песок, понятно, для естественных нужд домашних животных.

Староста хмыкает и одним глотком допивает бутылку. Мальчонка уж тут как тут.

— В роли домашнего животного выступила средних размеров чёрная пантера с яркими глазами и ошейником за ушами. Зверюшка доверчиво потёрлась о Дрюнено бедро и замурлыкала «Smoke on the water». Дрона пробило на измену: «Маза фака щет, ща всё заполыхает!» Он вскочил, перебрал постель в поисках бэрика: подушка на полу, одеяло на голове, простыня между ног. В таком виде его застали разбуженные папики: «Андрюшенька, что с тобой?» Дрона тоже Андреем зовут.

— Тёзка, — староста медленно поворачивает ершистый череп, сверкая глазками вслед очередной массивной попке.

— «Андрюшенька, что с тобой?» Но Андрюшенька занят: он отталкивает пяткой надоедливую кошечку и щупает пуфики на предмет окурка, который обязательно станет причиной возгорания. Папа с мамой суетятся, бегают вокруг, но Дрон ничего не замечает, он занят оперативно-розыскной работой: нюхает обивку дивана — вдруг дымом штыняет? Штыняет позавчерашними носками в углу, дымом — извините! Что вдвойне подозрительно. О, идея: надо обезопасить родимую квартиру, залив пожароопасную зону водой. Вода есть на кухне. Надо заметить, что на кухонном столе у Дрона стоит два графина: один с кипячёной водой, второй с коробками спичек. Насчёт спичек — эдакий семейный приколец. Короче, Дрон щимится к графинам, невзначай наступив на хвост пантере. Пантера матерится папиным голосом, но Андрюшенька уже наливает воду из коробочного сосуда. Вода, естественно, не льётся. Высыпаются картонки «балобановских». Но Дрон на такие мелочи ложил: главное, пожар предотвратить. За Андрюшей семенят предки. Перепуганные. Папа интересуется: «Андрей, ты пьян?» «Нет», — отвечает Дрон. «Дыхни». Дышит. В натуре, без вкуса, без цвета, без запаха. Папа вспоминает свою армейскую молодость и сослуживцев из Средней Азии: «Андрей, ты что-то необычное курил?» Дрон чувствует, что способен говорить одну лишь правду, и только правду. Если бы папик поставил вопрос корректно, то получил бы исчерпывающий ответ и ещё тачку ответиков в придачу. Но… «Нет». «Сынок, что ты хочешь?» — это мама. «Водички». «Сейчас я налью», — папа высыпает спички и наполняет кружку водой. С воплем «До дна!» Дрон выпивает, резко выдыхает и занюхивает папиным хаером. Папа затравленно дёргается. Рот Дрона наполняется слюной, следовательно: «Ть-фу! — у! блять!!» Фазеры в панике: единственное дитё окончательно крейзанулось. Дрон стаскивает трусы и вышивает по квартире, блаженно улыбаясь и приманивая невидимых птичек: «Гуля, кися, гуля, кися! Ть-фу! — у! блять!!» Родители гуськом за ним. Потом были странные, но гениальные, песни под гитару — соседи почему-то не оценили искусство в три часа ночи. А Дрону было наплевать (Ть-фу! — у! блять!!) — он ушёл в другое измерение, в параллельный мир. Утром он вернулся из странствий, получил конкретный пропиздон от насмерть перепуганных родителей и решил с экспериментами завязывать. А то родные чрезмерно волнуются. Седеть начинают. Уж лучше водочку…

— Лучше пиво.

— Лучше, — допиваю, — намного лучше.

Бутылка — пацану.

* * *

Бутылка водки, бутылка вермута и бутылка «долины» — это подарок. Не упакованный — бантики-ленточки отсутствуют, но пить можно.

Идём на день рождения к Димычу Воронцову: Дрон, я, Амбал и Зомби.

Открывает сам именинник — подарок не берёт — боится отпустить дверь. Говорит, что может упасть. Приглашает войти, но сам торчит в дверях. Говорит, что в этом месте у него фиксация самая ярко выраженная.

Протискиваемся мимо. Навстречу выбегает СВ и кидается целовать Амбала. Амбал не теряется и хватает её за ягодицу, за что получает локтём по ебалу.

Заходим в комнату. На кровати Мойша трахает Яну. Они культурные молодые люди: делают ЭТО под одеялом. Чтоб не при всех. У Мойши даже принцип такой есть: секс — это только для двоих. Здороваемся по очереди с Мойшей — Мойша, без отрыва от производства, пожимает нам руки. Здороваемся с Яной. Яна здоровается с нами: стонет и кивает.

Идём на кухню. На кухне Кабан, Петя и ещё какие-то личности пьют спирт. Наливают и нам. Димыч сидит на унитазе и кричит, чтоб налили и ему. Когда СВ подаёт Димычу стакан, Димыч громко пукает. Из благодарности.

Оказывается, все они бухают уже третий день и очень обижаются, что мы так опоздали.

Зомби предлагает выпить вермута — на него смотрят как на пидараса. Зомби замолкает.

Пьём спирт.

На кухне очень жарко. Все раздеты до пояса. Кабан снимает с плиты чайник и неловким движением выплёскивает немного кипятка на спины Дрона, Амбала и Зомби. Они матерятся. Кабан оправдывается. Они смазывают спины спиртом. Кабан матерится.

Галя предлагает выпить за именинника. Именинник предлагает выпить за Галю. Они уходят на балкон, у них лирическое настроение. Они смотрят на звёзды и думают о любви. На балкон заходит Петя. Петя говорит: «Эх, подрочить бы сейчас!» «Так подрочи», — говорит ему Димыч. Петя достаёт член и начинает дрочить. «Не здесь. Иди в комнату подрочи», — говорит ему Димыч. Петя идёт в комнату, Петя дрочит на ходу. В комнате танцуют медленные танцы. На кровати Мойша трахает Яну. СВ блюёт на магнитофон.

Дима выходит на середину комнаты и говорит, что он собирается устроиться на работу в ментовку и жениться на Гале. Дрон называет его идиотом. Дрон предупреждает его: «За твоими детьми будут бегать другие дети и кричать: вы дети мента! вы дети мента!» Дрон говорит: «Тебе это надо?» Димыч отвечает, что надо и предлагает поднять бокалы. Но бокалов нет, бокалы разбили ещё вчера. Поднимаем рюмки.

Зомби и Амбал сбегали за пивом и рыбой. Какой день рождения без пива и рыбы? Сидим, пьём пиво и едим рыбу. А Кабан спрашивает: где мой хвост? Ржём, типа, напился Кабан, гонит. Но Кабан опять спрашивает: нет, где мой хвост? Ему дают хвост: хороший, жирный, с плавником. Он встаёт за пивом. Сзади из-под халата выглядывает что-то длинное и пушистое.

— Кабан, шо это?

— Это? Не, ну, бля, наконец-то! Это — хвост. Я когда пива перепью — отрастает…

Утром Димыч блевал кровью. И мы скинулись и купили ему бутылку пива. Чтоб подлечился…

Я потом как-то зашёл к Димычу — после его женитьбы. Меня сразу же отправили на кухню. Ё моё, как же здесь всё изменилось!

Спустя пару лет после того дня рождения на кухне невозможно представить таракана. Вообще. Сижу, пытаюсь — не получается. Не могу. Представить. Вроде лапки, усики… — не представляется! По отдельности? Пожалуйста: лапки, усики. Вместе — никак! — лапки и усики сливаются в хер знает шо — в лапкиусики. Блеск посуды и стерильность стола пагубно воздействуют на головной мозг: разрушают гетеротрофные связи с реальностью, в которой существуют тараканы. Мало того: с реальностью, в которой существует понятие «таракан». И даже с реальностью, в которой… — но это маловероятно, поэтому не будем.

А вот и тарелочки, ложечки, и хлебушек. Свежий. Хрустящий. Нет, я ещё не пробовал, но уже представил. Надо же хоть что-то, раз таракан не поучается. Надо же хоть КАК-ТО компенсировать: свежий, хрустящий.

От тарелок пахучий пар — вкусно! — борщ.

БОРЩ.

Горячий. Раскалённый до красного цвета.

Голод — сглотнуть слюну как можно незаметней.

Сижу, пытаюсь — не получается. Галя заметила. Димка заметил. И я заметил, что они заметили. А Димка опять заметил. И понял:

— Шо мы свиньи, борщ без водки жрать?!

И бутылку из холодильника — раз! И в рюмки — два! И хорошо, чудесно, и замечательно же. Блаженство: борщичком, горяченьким до пота, закусить.

Молодец Димка. Понятливый. Действительно: мы же не свиньи какие-нибудь!

А если сейчас попробовать… Лапки, усики — по отдельности — есть такое дело, без проблем. А вместе? — почти, почти… Нужно ещё поработать, бутылочку допить — может тогда?

Мы же не свиньи?

* * *

Вдруг ни с того, ни с сего виноградного захотелось. Мы ж не мусульмане: нам и свинину можно, и вином хоть упейся — Боженька сильно возражать не будет.

Разглядываю этикетки на бутылках:

— Што тут у вас есть из вина?

И сразу же уточняю:

— Подешевле?

— «Альминская долина».

Классика жанра — кальвадос недоделанный. Годится.

Лифт останавливается на восьмом.

— Кто там?

— Оля, это мы, — представляется Серж.

— Кто? мы? — не верит, что это мы Овчалова.

— Слон, Шакил и Кабан.

Она на пороге. В халатике. Улыбается:

— Привет!

Все вместе:

— Привет!

Добавляю:

— Привет, Киса. Как жизнь молодая?

— Регулярно.

— Пить будем?

— Што?

— Вино. Самое дорогое, в магазине дороже не было.

Кухня. Пепельница на столе. Жарится картофель. Общаемся:

— А моего Алёшу в армию забирают, — вздыхает Ольга и поглядывает на пятнистого — сборы у него — Слона. Слон прямо с военки, не заходя домой, во все тяжкие ударился.

— Ничего сделать нельзя? — спрашиваю. — За деньги, я уверен, можно всё устроить.

— Не знаю. Он ходил в военкомат, у нас же военки нет, сказали в десантники. Он такой теперь довольный и немножко гордый. В десантники ведь не всех берут. — Похоже, она целиком и полностью разделяет оптимизм своего парня. Небось, уже представляет его в пятнистом камуфляже и в голубом берете, с «калашом» в мускулистых руках, на левом плече татуировка. И весь этот суповой набор а-ля Рэмбо болтается в синем небе под стропами парашюта — на фоне восходящего солнца. Она уже построчно знает, что будет написано в каждом письме к нему, и сколько солёных литров пропитают подушку. Она видит, как он, прям весь такой мужественный, с небольшим, но очень сексуальным шрамиком на лице, возвращается, чеканя строевой шаг, а она бежит навстречу, рыдая от радости, и прыгает ему на шею, и разрывает пропахшую настоящим мужским потом тельняшку, и целует волосатую грудь…

Ню-ню. А если всё не так, а?

— Ты, наверное, не хочешь, штоб его забирали, да, Киса? — ненавязчиво интересуюсь.

— Не хочу?.. Конечно, не хочу.

— Это ж на полтора года, — прикидывает Слон. — Ждать будешь?

— Буду.

— А ты знаешь, Киса, шо в ВДВ, в смысле в аэромобильных войсках, самая страшная дедовщина. Не такая, ясен перец, как в стройбате, но… А ещё они на головах кирпичи разбивают. На головах «молодых». Когда «дедами» становятся.

— Ты это серьёзно, Саша? — место голубого берета занимает добротная стальная каска; так, на всякий случай.

— А ещё, когда мальчиков надолго лишают общения с девочками, у них иногда случаются интересы к другим мальчикам… Я о мужеложстве и потере ориентации.

Вторая каска судорожно пытается прикрыть ягодицы любимого.

— Вообще-то сейчас с парашютами не прыгают. У государства денег нет на парашюты.

— Потому без парашютов прыгают. А когда падают с трёх тысяч, теоретически дёргают за теоретическое кольцо, — острит Хрюша, не изменяя серьёзности заточки.

— Да, — присоединяется к беседе Слон. — Правда внизу, то шо остаётся, отскребают уже практически.

Ольга испуганно всматривается в наши мордашки: может, кто-нибудь улыбнётся, а значит всё сказанное шутка? Но мы не улыбаемся.

У нас каменные лица.

Нужен последний штрих:

— Ничо, Киса, он вернётся года через два, если, конечно, не удавится на собственном ремне в нужнике. Наша армия занесена в книгу рекордов Гиннеса по количеству самоубийств, в курсе, да? Может, даже хромать не будет после ночных прыжков со сверхмалой высоты верхнего яруса коек. Представляешь? — подойдёт и обнимет тебя: молодой, красивый, с железными зубами. Свои ему ещё в первый месяц повышибают. Ага, с железными зубами и лысым черепом с вмятиной от силикатного кирпича. Зато гордый. Десантник. Он у тебя, говоришь, красивый? — и с разъёбанной задницей.

Ольга бледнеет. Мы замолкаем.

Кабан первым не выдерживает: подавившись сигаретным дымом, начинает хохотать. Присоединяемся — Слон и я. Овчалова неуверенно улыбается, потом смеётся — нервно. В отличие от нас: мы-то ржём от души.

Ольга сильно разволновалась и, как всегда, проглядела картошку. Тобишь основательно подпалила: фирменное блюдо — чипсы-уголёк.

Откупориваю вилкой «долину». Наливаю в бокал — Овчаловой. Она не пьёт, она смакует:

— Никогда не пробовала. Хорошее вино. Мне очень нравится.

Это она так издевается: прикидывается дурочкой и несёт чушь. Или приятную лесть. От которой любой ОН, схававший её слова за умытую гривну, надувается от самообожания. Киса же тайно получает удовольствие от непроходимой мужской тупости.

Ладно: один-один.

Ещё есть сэм и рябина на коньяке.

Много дымим.

— Мальчики, говорите, што произошло?

— Ничего.

— Но я же ВИЖУ!

Молчим. Долго молчим. А, ладно, сама напросилась.

— Ты новости смотришь?

— Смотрю. А при чём…

— Вчера русские в Югославии зубки показали: «автопробег» на полтыщи кэмэ. А мировые войны традиционно на Балканах начинаются.

— А-а-а, — она игриво улыбается, — а я-то думала…

— Нам на военке сегодня так и сказали, — перебивает Слон, — если ШТО, мы вас ЗАВТРА кидаем на взвода, а тех, кто только полгода — на экипажи.

Ольга с ужасом смотрит на Серёгу, дошло-таки: ТО, ЧТО МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ — РЕАЛЬНО.

Я одеваю дежурную улыбочку. Я расслаблен, уткнулся локтями в стол. И всем своим нездорово трезвым видом показываю: ерунда это всё, за Серёгу переживать не стоит.

— Киса, да не бойся ты за Серёгу. Если ШТО-ТО случится, он и в танк сесть не успеет.

Она с надеждой смотрит на меня: не въезжает. Она слышит — чувствует? — уверенность в моём голосе и успокаивается:

— Да-да, в танк не успеет. Это хорошо.

Улыбаюсь:

— Если ШТО-ТО случится, то можно даже о соли и спичках не волноваться.

— Да-да, не волноваться…

— Это же хорошо?

— Хорошо?.. А, да-да, хорошо…

— Вот и ладненько. Есть предложение: давайте выпьем за поколение, которому не нужно больше ни о чём беспокоиться! Это ж наконец коммунизм какой-то: не нужно ни о чём беспокоиться! Мне это нравится!!

…а при коммунизме всё будет заебись, он наступит скоро — надо только подождать…

— Мы будем вечны! — Слон счастлив, Слон хохочет. — Да пошли они все на хуй! Я не буду воевать за эту страну. Мне здесь нечего защищать! Мы будем вечны!

Будем.

Я смотрю на пятнистое счастье.

* * *

Военная кафедра: сборище пятнистых придурков и офицеров-даунов. Раскалённый плац: май и асфальт.

— Ковалёв, все идут нормально, один ты не в ногу!

— Товарищ майор, а он иноходец.

— Шакилов, отставить разговорчики в строю!

* * *

— Так-с, кто нам ответит што такое время «Ч»… Нет желающих? Курсант Ковалёв!

— Я!

— Расскажите нам, што такое время «Ч».

— Затрудняюсь ответить, товарищ майор!

— Отлично, Ковалёв, отлично, это «двоечка». Придёшь, пересдашь. Шакилов!

— Я!

— Мы вас внимательно слушаем, Шакилов. Што такое время «Ч»?

— Это «двоечка», товарищ майор!

— Молодец, Шакилов, молодец. Придешь вместе с Ковалёвым… Што? Никто не знает? Слушайте и запоминайте: время «Ч» — это момент, когда кокошки вашего самого быстрого солдата провисают над первой траншеей противника! Запомнили?! Ковалёв!

— Я!

— Што такое время «Ч»?

— Это когда кокошки моего самого быс…

— Идиот! Ты ещё вздумай мне такое на экзамене ляпнуть! Всем: учебник «Тактика, часть два. Рота, батальон», страницы 46 — 57! Готовьтесь! На следующем занятии проведу опрос.

* * *

— Слушайте внимательно, товарищи курсанты, штоб потом не говорили, што я не говорил. На следующее занятие взять с собой карандаши и резинки — будем рисовать роту в обороне.

— А какие карандаши, товарищ майор?

— Для вас персонально, Ковалёв, напомню: цветные.

— А резинки?

— Шакилов, вы же не в борделе!

* * *

— Бля, ну и начадили! Хоть топор вешай! Мне срочно нужно натянуть резинку. На голову. И не надо пошлых взглядов, дайте мне противогаз! — Кабан уходит на свежий воздух: курить на лестничную площадку.

— Я это, мне посетить заведение… — поднимаюсь, замечаю недоумение хозяйки. — Ну-у, Ольга, на офис мне надо. В сортир, короче.

Ага, вроде поняла, а то я уже собрался подробно осветить все технологические тонкости мочеиспускания у мальчиков.

Унитаз и ванна в одном комплекте — совмещённая изба-читальня — терпеть не могу! Особенно, когда наблюдается отсутствие уровня в сливном бачке. Опять СУКИ воду отключили.

СУКИ — это некие абстрактные отключатели горячей и холодной воды. Иногда мне кажется, если они захотят перекрыть вентили в роддомах, то ни у одной роженицы ничего никуда не отойдёт. Также СУКИ специализируются на отключении лифтов, газа и электричества. В народе эти пакостники безвариативно ассоциируются с представителями высших эшелонов власти…

Щёлкаю шпингалетом. В полумраке прихожей мрачные отблески трёхстворчатого зеркала. Полторы бутылки «долины» залиты в неровности под черепной коробкой — штиль перед бурей. Откуда-то из холодных глубин памяти всплывает слово «Кэндимэн» — непонятное слово, ерундень какая-то.

Если стать очень близко перед зеркалом и, глядя в него произнести «Кэндимэн! Кэндимэн! Кэндимэн!», то из глубин отражения выйдет страшный демон и будет плохо. Плохо? Мне?! От какого-то сраного, на хрен, Кэндимэна?!

Носом упираюсь в гладкую поверхность. Ну, где ты, а?!

— Кэндимэн!

…мы смотрим в зеркала. Мы видим отражения своих нерождённых сыновей. Они открывают глазёнки, улыбаются и агукают — как и мы когда-то. Мы чувствуем — каждым нервом — как дети журчат в пелёнки, вправляют на место свёрнутые в драке носы и впервые примеривают презервативы.

Мы слышим стук своих сердец…

— Кэндимэн!!

…а потом мы замечаем, что они слушают другую музыку, смеются над нашими прописными истинами и считают нас неудачниками, испортившими себе жизнь. И мы, наконец, понимаем, что они смотрят на мир сквозь фулл-контактные линзы, ухмыляются только в спину — презрительно, и произносят вслух слишком циничные слова.

И кажется, что мы смотрим на совершенно чужих людей.

Но на самом-то деле мы видим себя.

Потому что зеркала всего лишь отражают.

Нас.

— Кэндимэн!!!

На миг я замираю.

…следующая остановка «Остановка сердца», заранее готовьтесь к выходу! Сполна оплачивайте проезд! В салоне работает кондуктор: приятная худощавая женщина в тёмном плаще и с сельскохозяйственным инструментом в артритных руках!..

Может, не ерундень?! А вдруг?! Но — ничего. Я расслабляюсь и шумно выдыхаю. Ну, не бред, а?! Гавно всякое в голову лезет, блин…

Резко!

Вдруг!

Открылась!

Дверь!

Рядом!

Со!.. Мной!..

Мама, что это?!! Неужели?!!

Рука.

Из темноты.

Шарит.

По стене.

Ищет.

Меня!! Меня же ищет!!

Рука.

Нащупывает.

Выключатель.

КЛАК!!!

Свет.

Свет отбрасывает меня к стене. Бьёт об стену головой. Прижимает к обоям спиной. Тяжесть в мочевом пузыре. Меня!! Меня же ищет!!

— Шакил, ты чего? — Кабан входит, закрывает за собой дверь, выключает свет. — Идём пить.

Ага, идём. Щас, я только трусы постираю, а то, понимаешь, полные штаны рыжего. Ну, ты, Кабан, ёп твою мать, и даёшь. Нельзя же так. Меня пугать.

Наливаю себе сотню сэма — надо ж выводить себя из предынфарктного состояния, реанимировать трясущееся тело прямым массажем печени.

— А ты бычок в мусоропровод, — спрашивает у Хрюши Ольга, — выкинул? Соседи ругаются, когда грязно на площадке.

— Не, соседи ругаться не будут: ты же с утреца веничком раз-два-туда-сюда — и нормально. Чего им тогда ругаться?

Смолчала, утопала в спальню. Кабан, похабно оскалив резцы, за ней.

Сидим, курим. Ни Ольги, ни Кабана.

Заходим. Без стука.

Картина: Ольга спит, Олег сидит рядом, читает вслух «Декамерон». Ню-ню, самая литературка на сон грядущий…

Без пятнадцати три: закрываю за пацанами. Слон совсем уделанный, а ведь ему завтра, пардон, уже сегодня, в семь сорок пять на развод — сдавать зачёт по стрельбе.

Раздеваться я не стал. От греха подальше. А то не приведи Господи, нагрянут посреди ночи родители. Особенно — крупных размеров папа. Доказывай потом, что ты (я) всего лишь старый приятель и, вообще, ночь, далеко, лень, немного пьян и не верблюд. На диванчике завалился. И заснул, спустя некоторое, положенное для вертолётного стрекотания, время.

Сплю неспокойно. Сниться, что тридцать лет мне и три года. И не просто тридцать лет и три года, а что сторож я на заводе и нет у меня ни машины, ни дачи. Даже занюханного мобильника — и того нет. Кошмар какой-то. Даже в пот кинуло. Во сне.

А надо заметить, люди добрые, что сплю я очень чутко. От каждого шороха просыпаюсь. У меня такая привычка с детства осталась. С тех пор, как вычитал у Фенимора Купера, как благородные делавары свои скальпы пачками спасают он ненасытных империалистов, просыпаясь лишь заслышав писк страдающей запором мышки. Причём страдалица в двух километрах ниже по течению Ниагары, глубоко в норке — копать три метра, хрен достанешь.

У Овчаловой мышей, конечно, не было, и проснулся я оттого, что стою и ору. Громко.

Ольга тоже. В смысле, громко. Орёт и стоит. Где-то напротив меня: в темноте не видно.

В общем, стоим, орём.

Не, ну я-то нормально ору:

— А-а-а-а-а-а!!

А вот Овчалова… Н-да…

— Where are you?! Where are you?! There is…?!

Вот так вот дословно.

А я, соответственно, по-нашенски продолжаю:

— А-а-а-а-а-а!!

— Where are you?! Where are you?! There is…?!! — пуще прежнего голосит.

А потом я задумался (не прекращая голосовые связки напрягать): чего ору-то? А Овчалова чего? Случилось что? Так, если куда, я рядом — защижу (или защичу? защитю? защисчу?..).

Подумал — и орать перестал.

А она — нет:

— Where are you?! Where are you?! Сho is it?!

— Да я это, Киса, я. Щас свет включу.

— Кто — я?!

— Головка от болта. Шакил, кто же ещё…

— Какой — ШАКИЛ?!

Ну вот, думаю, Овчаловой с перепою совсем соображалку закоротило: своих не узнаёт и грубит по-английски.

Свет врубил — стоит рядом, в одеяло закутанная, глазища перепуганные навыкате, и губы поджала:

— А ты чего здесь?

Узнала, значит. Уже хорошо.

— Дверь надо было закрыть. Кому-нибудь, — говорю и вдруг понимаю, что у меня от пережитого стресса колени дрожат. — Ты чего орёшь, дура?! Людей пугаешь? Меня? Совсем што-ли? Делать нечего?

Как мы потом смеялись! Адреналин со смехом выходил — долго выходил, и смеялись долго. Лёжа в разных постелях. Хотя в тот момент я чуть было не забыл, что мы всего лишь старые приятели. Это от перепугу всё.

Оказалось, Ольге срочно захотелось на горшок по-маленькому (я из-за этого по-маленькому чуть по-большому не сделал). Она поднялась и пошла — и вдруг диванчик, рядом, в темноте, жутко рыгнул пружинным треском (это я на другой бок перевернулся, пребывая в полнейшей растерянности: мне тридцать лет и три года, а мобильника как нет, так и не нарисовался).

Диван затрещал — Ольга закричала. Обыкновенный пример причинно-следственной связи. А вот почему она по-аглицки возопила? — сиё загадкою таинственной для меня остаётся.

Адреналин — штука непредсказуемая.

* * *

На разводе Слона ещё покачивало, а блевать уже хотелось. Но в мишень он всё-таки разок попал.

Да, чуть не забыл, через неделю Овчалова записалась на курсы «Ешко».

* * *

Наверное, это было так: Амбал сел за стол и написал на тетрадном листе…

Я буду «моржом», если надо и нет в кране тёплой воды

Сегодня отключат воздух — тогда научусь не дышать

А если сломается лифт — протезы поднимут наверх

Когда вдруг погаснет солнце — я кремнем зажгу свечу

Если напали и грабят — у меня просто нечего брать

Если насилуют дочь — я тихо спрошу «Кто последний?»

Зубами почищу картофель — если затупится сталь

Закапаю в нос нашатырь — под окнами трупы смердят

Я СТАНУ КИРПИЧНОГО ЦВЕТА НА ФОНЕ КИРПИЧНОЙ СТЕНЫ

Я БУДУ СОГЛАСЕН С ТОБОЮ СЕГОДНЯ, ВСЕГДА И БЕСПЛАТНО

Я РОДИНУ БУДУ ЛЮБИТЬ, ЕСЛИ МНЕ СКАЖУТ ЧТО НАДО

И БУДУ СТУЧАТЬСЯ В РЁБРА, КОГДА ОСТАНОВИТСЯ СЕРДЦЕ

А потом он включил комп и поубивал все кряки, которые наваял. Он позвонил мне, а меня не было дома — я пил пиво во дворе. Просто пил пиво. Наслаждался. Жизнью.

Хотя, нет. Свой реквием он написал раньше…

Неважно. Пусть будет так, как я думаю. Да. Он позвонил, меня нет на месте, он свернул вчетверо тетрадный листик в клеточку и положил в карман ветровки. А ветровку одел поверх вылинявшей до серости чёрной футболки с едва просматриваемой физиономией Курта Кобейна на груди.

На Лохово он сел в электричку и всю дорогу развлекал девочек-попутчиц. Рассказывал анекдоты и норовил узнать телефончик. Теребил серьгу в ухе.

В Малиновке вышел.

Пели птички, душа радовалась. Солнышко щурило глаза. Молодой лес отчётливо пах хвоей. Виталька присел на песок под молодой сосной, обнажившей корни на склоне, снял ветровку. Вытащил из джинсы лезвие «Ленинград» — острая пластинка; то, что надо.

Он вскрыл себе вены.

Не поперёк, по-детски, чтобы привлекать внимание, а правильно — вдоль — в первый и последний раз. Если поперёк и без горячей воды, то кровь свернётся, и ничего, кроме хохмы не получится. Поэтому надо вдоль. Именно вдоль — Амбал всегда, если что-то делал, то делал основательно и продуманно.

Кровь лилась, и стало одиноко умирать. Он встал и побрёл в посёлок. Живущий В Последний Раз.

Он умудрился дойти до магазина возле автобусной остановки: километра полтора от молодой сосны. Возле магазина он упал и умер.

Мимо проходили старушки. Их лица были цвета пергамента, а в сумках был хлеб.

Ему было всё равно: на его зрачках деловито чистили рыльца зелёные мухи…

Вечером на мотоцикле с коляской приехал молодой участковый. Ветровку обнаружили на следующий день…

На похороны никто из наших не пришёл. И я тоже. В твоей могиле, Амбал, нам двоим не хватит места. Гроб — это самое личное, что у нас может быть в этой жизни, а я не претендую на чужое…

Да, в кармане ветровки нашли целую, без одного лезвия, упаковку «Ленинграда». Более чем необходимо для самоубийства. Наверное, чтобы подстраховаться от случайностей, чтоб наверняка хватило — Амбалка всегда был очень практичен.

* * *

Практику по метрологии в нашей группе вела привлекательная особа, лет около тридцати — в самом соку тётя: лицом пригожа, статью стройна…

Сидим, дуемся: соображаем — почему на любую дырку-отверстие обязательно допуск нужен? Зачем такие формальности? Можно ведь и по любви, без взаимных обязательств. Ведь можно же? Правда?

Вот потому студент Малышин и поинтересовался, впадая в юношеско-роковую пунцовость:

— Я прошу прощения, у меня почему-то калибр в отверстие не входит.

На что сексапильный гений посадок на вал с натягом невинно ответила:

— Если не входит, то надо под холодную воду.

Заржали почему-то только Хрюша и я, за что и были одарены благосклонной улыбкой.

МЕТРО

Страну заблаговременно предупредили: сегодня будет транслироваться обращение президента США к украинскому народу. По-домашнему включали телевизоры, на рабочих местах слушали радио.

Президент супердержавы улыбнулся и сообщил, что демократизации украинского общества происходит недостаточно быстро, что виной тому коррумпированные политики, сосущие кровь из народа.

И те, кто включили телевизор, и те, кто слушали радио, с восторгом захлопали в ладоши.

А потом президент сказал что-то непонятное про терроризм и Украину…

А ещё он добавил, что ничего личного против народа Украины не имеет…

И что он уполномочен заявить: всё сказанное не шутка и не блеф…

И ещё, он просит не переключать на другой канал…

И тогда в прямом эфире, с комментариями, показали, как на берегу Днепра вырос огромный гриб. В сотни раз больше чем в Хиросиме…

И те, кто слушали радио и ничего не видели, позвонили родственникам, которые сидели дома перед телевизорами. И те, кто слушали радио, спрашивали, забрызгивая слюной трубки: ЭТО было? ЭТО показали? вы видели?

И те, кто сидели перед телевизором, отвечали: видели.

В тот день все украинские бабушки поняли, что зря копили деньги на похороны…

* * *

Мелюзга на лестнице детсада пестрела, как бумажные цветы на по?хоронном венке. От димедрола из желудка наплывали и вспыхивали в радужках бордовые пятна.

ОН допил пиво и улыбнулся. Так улыбаются довольные чебурашки — после значительной мыльной клизмы — с облегчением вас, сударь!

Позади остался штыняющий ганчем подъезд. С чего бы это? ОН давно уже бросил курить табак — говорят, это вредно для здоровья: канцерогены там, смолы всякие, а удовольствия ноль без палочки — одна рабская привычка и постоянное желание вставить себе в рот фильтр — а это уже что-то из области оральных извращений. Пора.

Через парк. Снег только-только сошёл, обнажая результаты выгула четвероногих друзей. Судя по результатам, в окрестных домах собак больше, чем людей. ОН шёл по грязи, оскальзываясь, но шёл. ОН жалел, что друзья бывают только четвероногими и на поводке.

К метро.

Я иду за НИМ след в след, я, как мим, копирую ЕГО движения — я ксерокс, я калька, я… ОН не обращает на меня внимания, ОН считает, что я тень.

Утро. Ещё прохладно, но солнышко уже начинает суетиться, и кажется, что войны не будет, что пить не хочется, что денег много, что девушки без ума, что…

Почти правдоподобно кажется.

* * *

День, кажется, начинался не то чтобы хорошо. Как обычно начинался — безумно.

Слон как всегда опаздывал.

Но даже не в этом было дело. Серьёзности начались с открытия правого глаза прежде левого — в самый ответственный момент дня грядущего: в момент пробуждения. Всем известно, просыпаться нужно непременно левым зрачком, попадая левой ступнёй в левый тапок. Сегодня всё получилось безнадёжно правым. И от таких раскладов бросало в дрожь.

Слон злостно опаздывал, и поэтому обратил внимание на первую ступеньку только на улице, когда вместо первого человека-мужчины по пути ему встретилась рыжеволосая женщина. Что может быть хуже? — разве что чёрная кошка. Кыш, усатая! Тьфу-тьфу-тьфу, блять, через левое плечо. На лестнице первая ступенька, на которую он наступил, естественно, была правой.

Пробегая мимо базара, Слону пришлось довольствоваться видом проползающего мимо троллейбуса номер сорок три. Вместо фартовой троечки.

Короче, по пути, в проверочных местах, попадалось исключительно бабьё, а наступалось только правой ногой. Перед самим входом в метро Серёга умудрился подвернуть левую лодыжку, вследствие чего пришлось пропрыгать последние метры угадайте на какой конечности.

Он как всегда безнадёжно опаздывал и как всегда резво влетел в подземелье, продавливаясь сквозь вялотекущую, как шизофрения, толпу. Толпа слюняво отгавкивалась, но на Серёгины локти реагировала предельно смирно.

Добежав до линии турникетов, Слон, после продолжительных самообхлопываний, извлёк-таки карточку — прямоугольный кусок пластика. Мощным движением Слон вогнал карточку в узенькую щель.

Где-то внизу нарастал гул электрички — Серёга дёрнулся всем телом вперёд, единым прыжком и благородством побуждений желая достичь дверей, распахнутых перед каждым льготником и честно заплатившим полтинники за проезд.

Но не тут-то было.

Створки турникета больно ударили Серёгу по бёдрам, оставив там же ощущение набухающих гематом и неприятного удивления на лице. Рефлекторно отпрыгнув назад, Слон повторил попытку, для чего:

а) быстрым ударом вогнал карточку в щель,

б) рванул вперёд, как Матросов за водкой.

Боль в прибитых коленях, кенгуряшный прыжок назад.

Повтор попытки, для чего…

Удар. Прыжок. Повтор.

Удар. Прыжок. Повтор.

И так ещё четыре раза. Синяки до конца семестра обеспечены.

Дородная работница метрополитена, о талии которой без преувеличения можно сказать, что сей орган есть, но явно заблудился в обильных телесах, нынче пребывая в районе шеи, тихонько подозвала молоденького мента-сержанта, мундир которого она частенько прикрывала массивной грудью от нетрезво хамящих личностей. Оба принялись с любопытством наблюдать за молодым психом, явно косившим под сумчатого зайца.

Слон начал смутно понимать: что-то не так.

Движения его приобрели осмысленность и плавность, ибо он решил вычислить причину прискорбных неудач. И спустя пару попыток он понял! Оказывается, при вставленной карточке на панели турникета не зажигается зелёный свет. А, как известно с детских лет: «Красный свет — прохода нет!»

Словно испугавшись Серёгиного озарения, электричка, ускоряясь, втянулась в чёрную дыру туннеля. Слон взвыл. Причём взвыл истерически, вкладывая душу и двадцать лет непутёвой жизни в оголённый нерв эмоций. Он взвыл, глядя на приближающихся мента и работницу, приблизительно следующее:

— Суки, вы мне всю жизнь испортили! Твари! Суки! За шо?! За шо!! Всю жизнь!! Всю жизнь испортили, суки!! Ненавижу!! С-с-с-суууки-и-и-и….

Подземных недр хозяйка-колобок медленно подкатилась к Слону:

— Молодой человек, шо здесь происходит? Дебош и хулиганство? Или вам нельзя кушать манную кашку на завтрак?

— Вот, — голос дрожал от заслуженного негодования, палец упёрся в красную лампочку. — Вот, смотрите, сломалось, не работает. А я опоздал… слишком поздно… всё…

Андеграундный труд облагораживает извилины: тётя извлекла карточку образца, что за полцены распространяются через деканаты, и внимательно изучила, потом понимающе-ласково посмотрела на Слона:

— Ты б другой стороной попробовал, милок.

По-новому втиснутая карточка золотым ключиком распахнула несговорчивые створки турникета…

Слон не опоздал: одногруппники дождались его. Это был день Пятого Апреля. Да-да, Вы правильно подумали, именно того самого Апреля. Первый день Студенческих Волнений. Вы говорите, что ничего такого и не думали подумать? Ничего подобного не припоминаете — ни расстрелянной демонстрации, ни массовых арестов?! Вы всем сердцем обожаете Пана Президента? Бог вам судья. Да только Слон не вернулся в тот день домой. И на следующий тоже. И через год…

* * *

Из года в год: привычные женщины с обветренными красными лицами, продающие цветы у входа в подземелье — бизнес, торговля скоропортящейся красотой. Что колется, то дороже.

И бабулька.

Привычная бабулька с профессионально вызывающими жалость глазами… Где?!

На дочиста вытертых ватником двух предпоследних ступеньках, арендованных у местных мусоров за процент от выручки, лежит картонная табличка «ИЗВИНИТЕ! У МЕНЯ ПЕРЕУЧЁТ». Мощно, да?

Сама побирающая стоит рядом и внимательно сортирует монетки в ладони. Пятаки у неё вызывают гадливость. Оно и понятно: монета по металлоёмкости крупная, карманы объёмом быстро занимает и обрывает так, что ниток не напасёшься. А достоинства она плёвого, только коробок спичек купить можно. Отвратная, что ни говорите, до безобразия монета.

В общем, бабка полностью в себя ушла — ей, поди, щас сто баксов под валенки сердобольно оброни, и то не заметит. Ведь написано «ПЕРЕУЧЁТ» — дебет, кредит, подведём баланс.

Интересно, а санитарные дни у неё бывают? — для выщипа блох и протирания опрелостей? Обеденный перерыв с часу до двух, или с двух до трёх?

Ничего плохого по поводу просящих «ктосколькосможет» ОН сказать не мог. Правда, в начале учёбы, ещё на первом курсе, настроение сильно портилось: СТОЛЬКО СТРАЖДУЩИХ, а если всем давать хоть по пятачку, самому на пиво не останется. От таких мыслей чувствуешь себя погано, будто у грудного ребёнка соску отобрал. После продолжительного единоборства.

Но за пять лет каждодневных двухчасовых поездок в метрополитене эмоции пообтёрлись, ранимая душа покрылась толстой коростой слёзонепробиваемой привычки: ты едешь — они просят.

Каждый занят своим делом.

К примеру, старушенция одна. Всё время вопит: «Я — инвалид! Первой группы!» А потом ломится через битком набитый вагон (час пик, как-никак), причитая «Подайте копеечку». В первый раз ОН по незнанию не укрепился за поручни и тут же был сбит с ног. Рухнул на сидящую перед ЕГО гениталиями пассажирку. Вот тебе и «подайте копеечку». Сколько ездит, столько бабка по вагонам и бе?гает. Это ж здоровья-то надо: целыми днями по поездам марафонить!

Другая женщина всё просит денег на операцию. Только вот с больницами никак определиться не может: то ей в Москву ехать надо, то в Германию, а по пятницам обычно приглашение из Ва?шингтона присылают. Вот она — при таких-то альтернативах! — вы?брать и не решается. А пока ходит: «Мне не к кому обратиться. Я сирота…»

Ещё есть тётя с грудным ребёнком — третий год беженка. И дитё у неё не растёт почему-то — от недоедания, наверное. И путает она часто, откуда путь держит: то из Чечни — если русские опять в вой?нушки поиграть надумали, то из Закарпатья — по весне, когда там деду Мазаю самое раздолье.

Поэтому в кармане всегда припасён пятачок — для очистки совести: кругляш по утру бабуле вручается, той что на ступеньках. Такое вот нормированное милосердие. Вроде индульгенции или отступного. Это даже традицией стало: монетку кинул, крест в спину получил — денёк тип-топ будет. А карманы бабка подошьёт — не облезет: ей, в конце концом, за это деньги платят.

* * *

Однажды Юра заработал денег — за труды праведные заплатили ему сотню гривен. И взял он эти деньги с собой в институт, из кармана выложить забыл.

И был день, и была большая перемена, и пошёл Юра попить пивка с двумя товарищами. И сказал им Юра:

— Я вам займу по пятёрке и побухаем.

И товарищи заняли. И они побухали. Я бы даже сказал, хорошо побухали. С отливанием посреди одной из самых многолюдных улиц города. Юра даже предлагал проходившему мимо патрулю выяснить отношения:

— Ну давайте, блять, разберёмся! Вы и я! Ну шо, суки, зассали, блять! Вы куда, пидоры?! Я вас пидорами назвал!! Суки, блять, ментяры поганые, блять!!

Но менты почему-то не захотели ничего выяснять. Наверное, потому что они были проводниками-железнодорожниками.

Юра расстроился и поехал на метро домой — с товарищами под руки. Юра был относительно нестабилен — покачивался, подобно маятнику, относительно поручня. А ещё Юрик принялся выковыривать из носу самые аквамариновые рениты и намазывать на блестящую поверхность поручня, ибо всегда хотел оставить после себя хоть какой-то след в жизни. Потом он случайно заметил своего преподавателя по программированию — в другом конце вагона.

…жили-были три поросёнка: Ниф-ниф, Наф-наф и завкаф…

Надо сказать, что Юра — человек очень отзывчивый и вежливый. Он аккуратно протолкался через толпу, матерно отзываясь исключительно на некорректные замечания нервных пассажиров. Кому комфорт нужен, в такси, типа, ездят, а то, бля, инвалиды, заполонили общественный транспорт, пёрднуть негде, сказал им Юра. И они промолчали в ответ.

Юрик пробил телом нишу возле преподавателя и радостно улыбнулся:

— Здравствуйте!

У препода болел геморрой, препод страдальчески моргнул:

— Добрый вечер.

Растроганный таким тёплым приёмом Юра решил сказать этому милому человеку что-нибудь приятное:

— А вы знаете, я с вашей женой в школе учился.

Губы завкафа моментально сомкнулись над оскалом вставной челюсти.

А Юру уже несло:

— Я её очень, ну очень-очень-очень хорошо знаю, — сказал Юра и по-свойски подмигнул.

Чего ещё успел намолоть наш герой преподавателю по программированию, никто не слышал, а герой запамятовал. Однако очевидцы утверждают, что во время монолога Юрик мечтательно улыбался, препод же хмурнел и наливался кровью.

В результате экзамен Юра всё-таки сдал. Испортив семь хвостовок.

* * *

В результате у НЕГО испортилось настроение.

ЕГО всегда раздражали мелкие отклонения от плана.

Это нарушало точность движений, ОН начинал чувствовать себя глупым из-за того что не сумел предусмотреть всё.

Накатила волна измены: ОН стоял и физически не мог себя заставить нырнуть — боялся. Мимо проходили-проплывали люди: разнокалиберные лещи, щучки и даже барракуды местного значения. А ОН не мог нырнуть, ОН был всего лишь пескарём с ампутированными жабрами. Начиналась истерика.

Вы думаете, что вы просто спускаетесь в метро?

Просто изо дня в день? Просто иногда?

Просто в метро?!..

Вы спускаетесь ПОД ЗЕМЛЮ!

Вы теперь — БЛИЖЕ К ЗЕМЛЕ!

Вы ПРИВЫКАЕТЕ К ЗЕМЛЕ!

Вы думаете, станции метро это просто станции?! Просто метро?! Нет. Это склепы Склепы, затопленные половодьем, — гнилая вода и совокупляющиеся протеи.

Облицованные мрамором усыпальницы — станции. Катафалки-поезда спешат не опоздать: график движения свят. Переполненные пепельницы вовремя опорожняются: пепел — наши души, сигаретные фильтры — тела. Гаснет таймер, время вышло. Электрички не будет. Останавливаются эскалаторы.

А наверху горят в темноте надгробия — фонари с большой красной буквой «М».

«М» огилы.

* * *

Выныриваем на «Универе». Возле фонаря с большой красной буквой «М» стройный парень дарит крупногрудой девушке букет роз. Весна. Проходим мимо образцово-показательных виселиц на площади Свободы. Сворачиваем на Рымарскую.

Староста что-то громко рассказывает:

— …а там темно, как в жопе у-у-у…

Последняя фраза, недосказанная, повисает искрящейся от улыбок радугой в нижних слоях атмосферы. Выскочив из-за угла, мы уткнулись в парочку: она — блондинка, он — очень брюнет. Брюнет в стиле афро.

Протопав несколько шагов, Андрюха договаривает:

— …ну, вы поняли у кого. Лампочки в подъезде постоянно выкручивают, вот и мраки.

И продолжает:

— А она ему: мне надо сначала травы покурить.

— Это ей покурить? — уточняю я.

— Ну, да, ей. Короче, раскумарилась она, а он в это время разделся, стоит в одном презервативе. Ждёт. Кабачиной, как ладонь Ильича, на коммунизм нацелен. Пацан готов к труду и обороне. А она покурила и спрашивает: как, типа, будем трахаться? А он: ты нагнёшься, я войду, и всё будет путём. А девочка с фантазией оказалась: не-а, говорит, я щас на перила залезу, а ты сверху съедешь — и состыкуемся.

— На перила?

— Угу. Ну, он ей сразу: ты шо, подруга, ёбнулась?! Какие в пизду перила? Какие стыковки?! Я шо, похож на Гагарина?! Или ты, блядина, на старости лет мозжечком сковырнулась?! А она в слезу: я, типа, так не могу, ты меня не любишь и кричишь на меня, шо это, типа, за хуйня?! И тут он сказал красивую фразу…

— Какую?

— Тихо! Он сказал: ТАНЯ! ТЫ! НЕ! В! ТОМ! ПО! — ЛО! — ЖЕ! — НИ! — И! — ЧТО! — БЫ! — ДИК! — ТО! — ВАТЬ! — МНЕ! — УСЛО!! — ВИЯ!! Так и сказал. Стянул презерватив, оделся, послал её на хуй и ушёл.

— Сразу видно — благородный пацан, не захотел противоестественно. Это ж как в грязь лицом, — выносит вердикт Вован. И добавляет мечтательно: — Фантазёрка…

— Небось, и о подруге побеспокоился: по перилам проехалась бы, насобирала бы полную жопу заноз. А они потом загноятся. Неприятно. — Кабану тоже есть что сказать.

— Да разлюбил он её, вот и все дела, — не могу же я промолчать, коль дискуссия в разгаре. — А без любви только перила и остаются. Но пацан свою красавицу уважал, поэтому так тактично и разорвал отношения, сохраняя честь и достоинство обеих сторон. По старой памяти…

* * *

Помнить всё и жить. Люди — сильные животные. Как крысы.

ОН улыбнулся — губы изогнулись вправо и влево, вверх и вниз. Редкостная гримаса. Так улыбаются особо крупные тараканы, передозившие дихлофоса. Сильно зажмурился, сжал до боли в дёснах челюсти: на зубах выступила алая соль — сделал шаг.

Музыка му зык а м у з ыка м-у-з-ы-к-а-м… узыкамузыкамузыкам?

И ГОЛОСА ГОЛОСАГОЛОСАГОЛОСА Один, самый тихий, вдалеке, еле слышимый в грохоте синтетических барабанов — ЕГО.

ОН слушал себя, от этого становилось легче.

Пятачок перевернулся в воздухе — хотелось, чтоб закоротило кон?тактный рельс. Да не оскудеет рука дающего.

Не закоротило.

ОН ворвался в вагон — прыжком, мокрый от пота, напряжённый и дрожащий — никто не поймёт, что ЕМУ стоило преодолеть зияющую пропасть между пироном и чмокающей чёрной резиной дверей.

Две малолетние сучки в оранжевом облапили ЕГО взглядами и, похоже, остались довольны. Я почувствовал, как вспухли капельками крови ЕГО расцарапанные ягодицы. ОН напряжённо замер рядом с нимфетками.

Бородатенький мужичок — «Места для инвалидов и пассажиров с детьми» — счастливо скалясь и причмокивая, изучал потрёпанную книжку с портретом Че Гевары на обложке.

ОН демонстративно высморкался на пол, чем вызвал нездоровую девичью смешливость. Даже мужичок на долю секунды оторвался, чтобы скосить правую линзу на пятно гнили и одобрительно прищёлкнуть языком.

ОН почти успокоился, прикрутил звук и занялся изучением рекламных плакатов. Когда ежедневно, который год подряд, проводишь по два часа под землёй, незаметно привыкаешь рассматривать обувь сидящих напротив, если удалось не заметить перед собой особо настырных «с больными ногами». А ещё — читаешь подряд всю яркую рекламную ересь.

Среди кучи экскрементов отыскалось кое-что занятное.

«ТЫ НЕНАВИДИШЬ БУША И USA? БУШ — В МОСКВЕ! ЭТОТ ГАНДОН НАМ НЕ УКАЗ! ВЫРАЗИ СВОЁ ПРЕЗРЕНИЕ ВМЕСТЕ С НАМИ!» — согласитесь, весьма интригующе. Тем паче, что лозунг сопровождался рисунком: бородатый мужик, опоясанный пулемётными лентами, дрючит в жопу Микки Мауса. Следствием чего являются по-рачьи (соответственно позе) выпученные глаза любимца нью-йоркской детворы дошкольного возраста, в меру обнюхавшейся кокаина. Плакатик так и назывался: «FUCK USA». Ответственность за содержание рекламного объявления взяла Национал-Большевистская партия.

На «Спортивной» в вагон зашла молодая женщина с малюсенькой девочкой на руках:

— Мы сами не местные. Беженцы мы. Муж погиб под обломками Всемерного Торчкового Центра…

* * *

— Вовик, может у меня останешься? — я киваю в сторону своей кирпичной пятиэтажки. — Нахренища, на ночь глядя, хрен знает куда переться?! Оставайся.

— Да чо вы ко мне прицепились?! Я домой поеду! Домой! Староста доклепался, теперь ты! — это Вова. Гневно. В ответ.

Вроде внятно разговаривает, не пьяный: не шатает его, и по углам завтраки не выблёвываются. А чего же староста…

— Извини, Вовик, Андрюха меня в заблуждение ввёл: Вова синий, Вова синий. А я повёлся. А какой же ты синий, когда ты нормального розового цвета?

— Вот и я говорю: нормальный. А вы…

— Да ладно, чо ты? Идём, я тебя до метро провожу.

Ближайшее метро — «Индустриальная». Туда и отправились вдоль по улице Южной.

Улица Южная — очень интересная улица, она интересна своей безмерной обыденностью: серая и стандартная, в меру грязная. Асфальт и пятиэтажные хрущобы. Единственная достопримечательность улицы Южной — растущий посреди тротуара тополь непомерно громадных размеров: в три людских обхвата, как минимум. Была б моя воля, этот тополь охраняли бы почётным караулом из пяти ментов с бердышами поувесистей. Южноуличный генератор пуха поклонения достоин! Культового, с принесением кровавых человеческих жертв каждую вторую субботу месяца — по пять прыщавых девственниц с аккуратными коленками и вымытыми ушами.

Вы спрашиваете, к чему я клоню? Да к тому, что некто Владимир умудрился на полном скаку протаранить роговым отсеком единственную достопримечательность улицы Южной — гулкий звук и россыпь мелких пентаграмм, порхающих с противным чириканьем вокруг Вовкиной головы.

Подобное донкихотство, конечно, из области научной психиатрии, поэтому мне приходится задать концептуальный многоуровневый вопрос:

— Вова, ты чо? Ты как, голова не бо-бо? На хрена ты деревья ломаешь? Такие?

Судя по всему, он и сам не знает, ибо, схватившись двумя руками за лоб, юный Гастелло развернулся на сто восемьдесят градусов, сделал пару шагов и, после конкретного крена, рухнул в кусты.

Вот что бывает с теми, кто уподобляется дятлам.

Я повторил вопрос:

— А?

Неуверенный хруст кустарника:

— Какие деревья?

Я опешил:

— Как какие? Не какие, а какое! Большое, вот какое! Ты зачем в тополь головой бьёшься?

Задумчивое молчание, сопение и наконец:

— Я его не заметил.

Не заметить дерево в три обхвата толщиной?!

— Вова, ты сегодня ночуешь у меня.

Спустя полчаса Вова, одетый в семейные трусы, в которых без парашюта десантником стать не страшно, сидит на моём диване, пьёт чай. Работает цветной засиратель мозгов: по «Тонису» показывают шоу Бенни Хила. Толстый и седой мужчина, педерастического вида истинный британец, веселит явно обкуренную толпу, без перерыва ржущую за кадром.

Вова, сиренево-фиолетовый как свежий утопленник, смотрит на мистера Хила и шепчет мне в ухо:

— А у меня их два.

Потом блаженно жмурит глаза и с довольной улыбкой вперемешку добавляет:

— Прикольно.

Вполне.

* * *

ОН уколол себя в бедро канцелярской кнопкой. Интересно, откуда в кармане кнопка? ОН сделал это, чтобы полнее прочувствовать боль. Но полнее не получилось: боли не было, чувств тоже. ЕГО слегка покачивало. Как и всех в вагоне.

«Проспект Гагарина» остался за кормой. Путь к выходу преграждало коровоподобное существо предположительно женского полу, огромное и толстое. Сразу видно: много денег выкинуто на косметику, шмотки и личного парикмахера. Интересно, как ЭТО в метро попало? Ностальгия по безвременно почившей юности? Или хозяева жизни собираются сделать подземку престижным видом транспорта? Неужто муж бросил? Нашёл себе молодую: и перед партнёрами не стыдно, и собеседница интересная, и минет делает обалденно, не в пример лучше…

ОН, стараясь быть предельно вежливым, слегка наклонился:

— Вы на следующей выходите?

— От тебя воняет! Мальчик, нужно чистить зубы! Тебя — што? — мама не учила?!

Сказано громко, с расчётом донести содержание до слабослышащих даунов с законопаченными ушами, которых везут в соседнем вагоне. В другой электричке. На параллельной ветке.

— От тебя воняет! Мальчик, нужно чистить зубы! Тебя — што? — мама не учила?!

Девочки заржали — оранжевые канарейки-мутанты после лоботомии: отсутствие вторичных половых признаков, неистребимая любовь к чупа-чупсам.

Мужичок перевернул страницу и облизнул губы.

ОН улыбнулся. Так улыбаются акулы, которым плюнули на плавник — почти в душу.

— От тебя воняет! Мальчик, нужно чистить зубы! Тебя — што? — мама не учила?! — существо, о женском естестве которого можно смутно догадываться по наличию юбки на толстых ляжках, самоуверенно двигало челюстями.

ОН отрешился от всего мерзкого, глупого и пахнущего ментолом.

Существо жевало «Орбит без сахара» и страдало от дискомфорта: прокладка натирала кожу на внутренней стороне бедра — там, где нельзя колоть канцелярскими кнопками.

ОН слушал себя, от этого становилось легче.

Только себя.

Вкрадчивый голосок, которому хотелось верить как теплу материнской груди.

Нежный шёпот:

…раны заживают долго

тебе придётся ненавидеть меня

и смотреть в разбитое окно

сплёвывая тошноту

утреннего похмелья

и если кто-нибудь

скажет тебе что это стихи

можешь смело отлить на мою могилу

мне будет всё равно

я буду спокоен

я буду знать что ты

веришь в меня

УДАР. ГНОЙНИК, КОНЦЕНТРАТ, НЕ-НА-ВИ… СССТЬ — ПРУЖИНА РАЗВЕ

пусть даже изглоданного

червями

пусть даже мои гениталии пахнут землёй

тебе придётся любить меня

срывая лакированным ногтём

РНУЛАСЬ, СТРУНА ЛОПНУЛА,

НЕ-НА-ВИ… СССТЬ — СЕЛЬ (не удержать!..)

ГРЯЗЬ ГРЯЗЬ ГРЯЗЬ ГРЯЗЬГРЯЗЬГРЯЗЬГРЯЗЬГРЯЗЬ

коричневую корку запёкшейся крови

всё будет заново

мы будем опять

а если нет?..

я буду?..

опять…

и тебе придётся ненавидеть меня.

ОНА больше не стояла на пути. Лежала. ОН аккуратно обогнул умиротворённое тело и вышел.

И обернулся:

— За совет спасибо: зубы обязательно почищу. Спасибо за совет. Спасибо. И вам, сударыня, от меня небольшой, фф-м, советик: вы бы сходили к стоматологу, а? Передние вставить-то надо, да? А то как-то…

Двери сомкнулись.

Фф-фммм.

ОН по-голливудски обнажил дёсна.

ОНА проглотила — привычка, знаете ли! — три резца и зарыдала.

Мужчина в шляпе невозмутимо читал Пелевина.

Солнце затерялось под облаками. Кто-то под, кто-то над — подумалось. Захотелось выпить. ОН зашёл в аптеку и купил чекуш. И выпил в четыре глотка. Не отходя от кассы.

Кассета с AMON TOBIN. Тема «Deo». Погромче. Он любил ретро. А кто ж его не любит?! У молодых ни слуху, ни гибкости в артритных от рождения пальцах — не музыка, а диатез на палочке.

Правая рука пахла мятой.

Моя правая рука.

ЭПИЛОГ

Всем положено умереть, навеки замолчать, и уже никогда ничего не хотеть. После бойни должна наступить полнейшая тишина, да и вправду всё затихает, кроме птиц.

Курт Воннегут. «Бойня номер пять или крестовый поход детей»

Бар забит до отказа студентами: MTV, дешёвое пиво и вино на разлив в пол-литровые кружки — это привлекает. Мне всегда нравилось в «Данилке».

— Мы будем вечны! — кружки сталкиваются с радостным позвякиванием.

Барменша, симпатичная зайка, переключает на новости и делает звук громче. Из зала суда под комментарии репортёра выводят грузного мужчину. Глаза его выпучены, лицо вспотело. Мужчина плачет. Мужчину зовут Андрэ Дюваль, он канадец, бизнесмен, хозяин фирмы, торговавшей с Кубой насосами и очистными сооружениями. За эту торговлю ему впаяли пять лет строгача: он, оказывается, нарушил американское эмбарго на торговлю с Кубой. И вот теперь канадец отправляется в тюрьму, ибо с девяносто шестого года в США действует закон об ответственности иностранных компаний, нарушающих американское эмбарго.

Насквозь светлый и весь в блёстках Слон смотрит на экран и ухмыляется.

Наклоняюсь к нему и шепчу на ухо:

— Слон, а куда ты пропал, а? Признавайся?

— Меня СБУ повязала.

— Ну и?

— Не ну и, не запрягал. Да и не могу я тебе ничего рассказать — я дал подписку о неразглашении. Короче, шлёпнули меня, да и всё…

— Дрон, который час? — Амбал развлекается.

— Без пятнадцати четырнадцать…

— Давайте выпьем за первого и единственного национального героя Украины!

— За кого это?

— За Бен Ладена, конечно, за кого ж ещё?!

Пьём. Святой человек — за такого не грех.

— Ёбана хуй, янки вообще в последнее время распадлючились!

— Пацаны, я не удивлюсь, если они Украину заклеймят столпом исламского фундаментализма! У этих придурков наглости хватит…

— Слышал, Костик пить бросил? — Дрон задумчиво рассматривает содержимое своего портмоне, сплёвывает и ждёт моей реакции.

— Пиздят.

— Может и пиздят, а я вчера его видел. Говорю: «Костик, идём, я тебя пивом угощу». А он не пошёл.

— Спешил. Дела.

— Ты сам понял, чо сказал? Какие могут быть дела, шоб от халявного пива отказаться? Ебанулся Костик окончательно — вот и все его дела.

Борода сидит молча, высматривая на пластиковой поверхности стола тайные смыслы царапин. Не к добру это. Ну вот, начинаются проповеди подгулявшего апостола:

— Вам всем насрать на Украину!! — указующий перст упирается в перепуганную девчушку за соседним столиком, в баре повисает тишина. — Вы все выучитесь и съебётесь отсюда на хер. А на Украину вам насрать!!

Лихорадочный блеск линз, надрыв в голосе а-ля Высоцкий:

— И езжайте в свою ёбаную Америку!! Пиздуйте на хуй!! На Украину вам насрать!

— Да, Макс, ты прав, — Амбал смотрит ему прямо в глаза, не мигая. — Мы в жопе. Это факт. Эта страна в жопе. Украина глубоко в прямой кишке. Признай это.

— Ну… — в завитках бороды появляется неуверенность.

— Нет, ты признай.

— Хорошо, — каждое слово как кровь горлом. — Признаю. Но…

— А русские нет. Русские медленно, но ползут к светлому будущему.

— Понятное дело: у москалюк же алмазы есть, газ и бесконечная гражданская война.

— Шо?

— Алмазы. В Якутии.

— Алмазы? Да хуй с ними, с алмазами. Всё равно мы в жопе.

— Хорошо. Признаю. А выход есть?

— Выход? Есть! Пурген!

— Не понял?

— Нас надо высрать! Понял?

— Нет.

— Я тоже. Всё равно не поможет: если нас высрать, мы подохнем как глисты. От свежего воздуха.

Макс плачет — ему не нравиться быть глистом, ему хочется жить:

— И никто нам не поможет?

Он уже месяц женат.

Когда на свадьбе тамада потребовала рассказать, как он познакомился с Наденькой, Борода честно поведал: «Стоим мы с Зомби в пивнухе, с бодуна, а тут она заходит».

— И никто нам не поможет?

— Этой стране могут помочь только позеленевшие алкоголики с Марса, или иная подобная пиздобратия. Может, наверное, и Господь, тот, с «торпедой» под стигматами. Из воды вино, круто, да? Он может вытащить нас из своей запревшей задницы. Но я не верю в НЛО, я атеист.

— Зелёные нам точно не помогут, — поддакиваю Веталу. — Знаю я одного, с антеннками. Нравиться ему у нас. Говорит: пока бабы дают, здесь круче, чем в раю. — Выдерживаю паузу, пока все они, и живые и те, кто с нимбами, похожими на рожки, посмотрят на меня.

Сейчас я буду говорить монументальные фразы, можно конспектировать.

— Слушайте меня, парни. Сегодня мы нарушили первый пункт нашего негласного табу: не говорить во время возлияний о политике. Второй пункт: не говорить — тоже во время — о компьютерах. Первый нарушили, поэтому мне… я хочу… Слушайте, парни. Наша вера — мутный презерватив. Наша мечта — гранёный стакан. И ещё — мы не любим свою Родину. Мы обожаем деньги и унижать других. В детстве я доверял Киру Булычёву. Давно это было. А теперь я знаю, Оруэлл прав: «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека — вечно».

— Шакил, ты чо? Ёбнулся?

— Нет. Просто я не фанат «Динамо Киев». — В носоглотке противно пересыхает. — Амбал, ты дохлый такой прикольный. Ты веришь мне, Амбал?

— Верю, Шурик, верю. — Амбал искрится золотом и перламутром, блёстки до рези в глазах.

Я отворачиваюсь, ухожу: вы слышите шелест моих пяток? — мокасины скользят по кафелю бара. А в глазах размытые силуэты друзей — пугливо нечёткие — от слёз, наверное.

Я иду и чувствую, как в моих волосах топорщатся орлиные перья, а пальцы сжимают томагавк — Я, Чингачгук!

Я ПОСЛЕДНИЙ ИЗ МОГИКАН.

Меня хватают за скальп, но я не дамся — прерия ещё обагрится кровью бледнолицых, а вигвамы вождей надолго забудут о трубках мира, я не позволю, я… Дайте мне огненной воды!!

— Ебать, Шакил, нажрался. Макс, помоги.

— Слышь, Дрон, а куда его? Только не ко мне…

Никто из нас и представить не мог, что именно тогда в штате Миссури на авиабазе Уайтмен открывается специальный ангар, в котором постоянно поддерживается определённый микроклимат — обшивка малозаметного бомбардировщика Б-2А «Спирит» имеет нежное радиопоглощающее покрытие, плохо переносящее атмосферное воздействие.

Капитан Кен Двили, шутя и свойски подмигивая, в тысячный раз рассказывает напарнику, как его сбил «этот чёртов МиГ-29». Ф-117 развалился прямо в воздухе — в тридцати двух километрах от Белграда. Кен в тысячный раз с придыханием смеётся и в тысячный раз забывает поведать, как он семь часов молился Господу Богу, пока командос не нашли его — чуть раньше югославской полиции. Его переправили на авиабазу Авиана в Северную Италию. Кен в тысячный раз промолчит о том, что в поисково-спасательной операции был потерян вертолёт с бойцами спецназа на борту.

Вот «летающее крыло» выруливает на взлётно-посадочную полосу.

Пятнадцать километров над землёй в режиме радиомолчания.

Через тридцать семь часов «Спирит» будет над Запорожьем.

* * *

Я обожаю бродить по улицам, заткнув уши плеером и предварительно дёрнув для храбрости.

Машины гудят в пробках, а в наушниках рёв гитар. Народ матерится, тычась узелками пожитков мне в спину, — а я слушаю «It's on me». Есть только асфальт, музыка и мои неторопливые ноги. Падает снег — заторможено, с наплевательским отношением абсолютно ко всему.

Паника противно пахнет липким потом, а ведь минус двадцать. Перепуганные толпы спешат покинуть город — в стране объявлено военное положение! — на центральных улицах танки расчищают автомобильные заторы.

Турецкий десант высадился в Крыму. Янычаров встречали хлебом и солью.

Ровно пять часов и шестнадцать минут назад президент Соединённых Штатов Америки заявил о нанесении ядерного удара по крупнейшим городам Украины, укрывающей на своей территории международного террориста Усаму Бен Ладена. И чтоб поверили, уничтожил Запорожье…

Шоу начнётся спустя два часа сорок четыре минуты. О секундах мелочиться не будем. Не время.

Массовое мародёрство. НО пиво почему-то никто не берёт. Консервы, колбаса — это да, водка да. А вот пиво… Мне больше достанется.

Ёлы, оказывается, вот о чём я всю жизнь мечтал. Пролезть в разбитую витрину, через двери неинтересно. Выбирай, какое пивко больше нравится. Хочешь светлое? — нет проблем! Тёмное? — нэма пытань! «Балтика»? «Гёссер»? — да хоть ноги мой!

Спешу насладиться — столько сортов попробовать не успел. Опорожняюсь тут же, не отходя от кассы.

Бля, я же безмерно счастлив, мне не о чем жалеть — ЛИШНИЕ ДНИ?! — да какие они, в анус, лишние?! Моё всё, всё моё, не о чем жалеть — зола это всё. Скоро.

Мне всегда хотелось написать роман о моих друзьях, о наших синьках — роман в трёх томах, и назвать «Пиво и водка», по аналогии с «Война и мир». Но без войны. Жаль, без войны не получится. Да и романа не будет: не успел я, всё как-то времени не было. А начиналось бы сиё творение так.

Однажды кто-то слишком трезвый посмотрит на меня и скажет:

— Ты не родился в рубашке. Ведь что такое счастье? Не знаешь? Так зачем тебе неизвестно что?! Ты выбрал здоровье, и всё, и не нужны тебе всякие глупости. Ты родился в противогазе и с одноразовым шприцем вместо члена. Ты — 199-й чернобыльский мутант.

А я в ответ закашляюсь и сплюну кровью, скривлюсь от боли и перепугано полезу рукой в расстёгнутую ширинку…

Да, именно так.

Я бы поставил точку в конце, вышел на площадь: там бы стояли ВСЕ ОНИ — живые и вечно живые. И я сказал бы им речь. Я залез бы на высокую трибуну, жадно припав к рупору.

Мы не панки.

И никогда панками не были.

Мы не торчали от «Sex Pistols», нам хватало «Offspring». Ни у кого из нас хаер не подпирал небо гордым дрэдом фиолетового цвета, но все мы были презираемы — за длинные патлы, серебро в ушах и грязную рванину на теле.

Мы не панки.

И никогда панками не были.

Никто из нас не нюхал кокаин, не портил вены иглой. У нас нет потребности накружить дядьку и вмазаться чёрным. Нам это не нужно — мы расслаблялись иначе.

Мы не уходили из дома, не жили в коммунах — мы обитали в подъездах, курили на крышах, бренчали на кухнях и тискали девочек в беседках детских садов. Мы лояльны, Пан Президент! Мы не толпились на демонстрациях и не поддерживали акции протеста — мы не верим, что ЗДЕСЬ можно хоть что-то изменить к лучшему — мы ненавидим политику больше, чем политиков.

Мы думали, что LIVE FAST, DIE YOUNG будет нашим девизом до конца — к сожалению, мы не ошиблись. Трупы, которые остались после нас, вряд ли хороши даже в качестве навоза: этим пеплом можно удобрять разве что минные поля.

Мы не панки.

Мы даже не рокеры.

Просто у нас была такая игра. Просто у нашей игры были такие правила.

И, похоже, нам скучно играть по старым правилам: наши машинки, танчики и пасочки не помещаются в развалившейся песочнице. Пора подняться, отряхнуться и топать продавать себя. Чтобы купить других.

Всему своё время.

Да, именно так я и закончу свою речь: «Всему своё время». Это мудро звучит. А ОНИ ВСЕ — живые и вечно живые — захлопают и улыбнутся до ушей, и мы будем счастливы, мы будем вечны. Только я никогда не скажу эту речь. И мы, молодые, никогда не потопаем продавать себя — чтобы купить других! — потому что сегодня всё закончится.

Дальше — ВЕЧНОСТЬ. Или пустота. Или Бог. А впрочем, какая разница?

— Молодой человек, вы не подскажите который час? — рядом со мной тётенька бомжеватого телосложения. Пиво пьёт. Трофейное. — А то все суетятся, спешат куда-то. Вы случаем не в курсе? Революция, да? Ленин и броневик?

— Шо-то вроде того.

— Дядя, бутылочку оставите? — маленький мальчик сквозь бельмо враждебно поглядывает на тётеньку.

И правильно делает, ибо она принимает стойку «Бобик, куси дядю за попу!»

— Мальчик, ты здесь пролетаешь, как белый лебедь! — произнесено с гайморитным прононсом и настолько высокопарно, что меня сгибает от хохота.

Я иду от магазина к магазину, от ларька к ларьку.

Я чувствую приближение асфальтной болезни…

Интересно вот так лежать на льду и смотреть в небо, и думать о том, что скоро Новый Год. Я удачно упал: ни руки, ни ноги теперь не шевелятся — значит, спешить не надо. Круто: ёбнуться на спину и при этом расшибить себе лоб — до крови.

Не видно ни одной звезды.

Мистер Воннегут в этом месте написал бы «Такие дела». А я что лучше? Поэтому: такие дела.

Становится как-то не по себе, когда не тают снежинки на лице.

От автора

В тексте без злого умысла использованы цитаты из творчества Иоана Богослова, Николая Гумилёва, папы Урбана Второго, товарищей Ильфа и Петрова, коллективов «Чайф», «Nautilus Pompilius», «Гражданская оборона», «Алиса», «Ленинград», «Кино», «Разные Люди» и многих других.

Content

Александр Шакилов
ЛИШНИЕ ДНИ

1. ШКОЛЬНИКИ

2. ROCK PARADISE

3. СТУДЕНТЫ

ЭПИЛОГ

От автора