Кристал Смит

Кровоцвет

Crystal Smith

Bloodleaf

© 2019 by Crystal Smith. All rights reserved

© С. Арестова, перевод на русский язык

© Ю. Капустюк, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Джеймсону и Линкольну. Знаете что? Вы лучшие.

И Китону. Люблю тебя.

Часть первая. Ренольт

1

Виселицу возвели в тени часовой башни. Отчасти – чтобы солнце не слепило глаза публике, а отчасти – чтобы Трибунал мог совершать убийства точно по расписанию. Порядок во всем – таков был девиз Трибунала.

На площади собиралась толпа. Я стояла с опущенной головой, придерживая капюшон руками. Утро было промозглым. Пар от моего дыхания поднимался тонкими облачками и сливался с туманом. Я с тревогой огляделась по сторонам.

– Хороший день для повешения, – непринужденно протянул стоявший рядом человек.

Я быстро отвернулась, чтобы не встретиться с ним взглядом. Людей редко обвиняли в колдовстве из-за цвета глаз, и все же такое случалось.

При виде двух женщин, которых вывели на эшафот, толпа зашумела. Обеих обвиняли в колдовстве. Руки первой тряслись так сильно, что даже мне с задних рядов было слышно, как позвякивают кандалы. Вторая женщина, помоложе, с печальным лицом и ссутулившимися плечами, была совершенно неподвижна. Их платья превратились в лохмотья, а болезненно-бледные лица и спутанные волосы покрывала корка грязи. Должно быть, их не один день держали в темнице и морили голодом, чтобы довести до отчаяния и исступления. Все это делалось с хитрым расчетом: безумный и одичалый вид обвиняемых рассеет подозрения горстки совестливых горожан, способных усомниться в методах Трибунала, и сделает само зрелище еще увлекательнее.

Мой сосед придвинулся поближе.

– Веселое представление, не находите?

Я попыталась не обращать на него внимания, но он наклонился надо мной и тихо повторил:

– Не находите, принцесса?

Удивленно уставившись на него, я увидела полные решимости карие глаза, поджатые губы и вопросительно приподнятые брови.

– Келлан, – возмущенно прошептала я. – Что ты здесь делаешь?

Он выпятил подбородок, и под его бронзовыми скулами залегли тени.

– Как твой личный охранник, могу спросить тебя о том же.

– Мне захотелось развеяться.

– Развеяться? Тут? Все, мы уходим. – Он схватил меня за локоть, но я тут же отдернула руку.

– Если ты потащишь меня силком, на нас все будут смотреть. Ты этого хочешь? Привлечь ко мне внимание?

Келлан недовольно скривился. В пятнадцать лет он получил звание лейтенанта и назначение в королевский полк, а в семнадцать – должность моего охранника. Сейчас ему было двадцать, и он все так же был связан клятвой меня защищать. Пока распаленная орава ведьмоненавистников не догадывалась о моем присутствии, я оставалась в относительной безопасности, поэтому Келлан нехотя уступил.

– Почему тебя вообще сюда потянуло, Аврелия? Разве может такое зрелище пойти тебе на пользу?

У меня не нашлось разумного объяснения, и я молчала, нервно перебирая подвески на браслете, надетом поверх перчатки. Браслет, последний подарок покойного отца, всегда действовал на меня успокаивающе и пришелся как нельзя кстати, когда я увидела палача в черном и клирика Трибунала, объявившего, что сейчас на помост взойдет великий магистрат Торис де Лена.

В черной сутане с накрахмаленным воротником Торис моментально приковал к себе всеобщее внимание. Он расхаживал перед публикой, с видом горького сожаления прижимая к груди Книгу заповедей Основателя.

– Братья и сестры, – начал он. – Сегодня мы собрались по печальному случаю. Перед нами Мейбл Лоренс Дойл и Хильда Эверетт Гейбл. Обеим было предъявлено обвинение в использовании темных искусств. В ходе беспристрастного судебного разбирательства обе были признаны виновными. – На шее у него висел флакончик с красной жидкостью. Он поднял его, чтобы всем было видно. – Я магистрат Торис де Лена, носитель крови Основателя. На меня возложили обязанность руководить казнью.

– Никак не возьму в толк, – пробормотал Келлан мне на ухо, – ты решила себя испытать? Проникнуть в стан врага? Заглянуть в лицо своим страхам?

Я сдвинула брови. Конечно, я боялась ареста, суда и публичной казни, но это были далеко не единственные волки в лесу моих страхов.

– Мои подданные мне не враги, – настаивала я, пока те с нарастающей громкостью скандировали: «Вешай! Вешай!» – вскидывая вверх кулаки.

И тут у ног одной из осужденных – той, что была помоложе, Мейбл, – мелькнула тусклая тень. Она появилась из утреннего тумана и постепенно росла, приобретая все более ясные очертания. Дух впитывал энергию и тепло толпы, и на площади стало еще холоднее. Это был маленький мальчик шести или семи лет. Он прижался к юбке женщины, закованной в кандалы.

Никто не остановил его, никто на него даже не посмотрел. Его видела я одна. Но Мейбл знала, что он рядом, и на ее лице отразилось какое-то новое чувство: то ли боль, то ли радость, то ли облегчение.

– Я знаю эту женщину, – шепнул Келлан. – Ее муж продавал книги и почти каждый месяц проезжал через Грейторн. Он умер в прошлом году, от той страшной лихорадки, гулявшей в начале зимы. Как и их сын.

Я тоже знала Мейбл, но рассказывать об этом было опасно.

Часы на башне показывали без одной минуты девять, и помпезная речь Ториса подходила к концу.

– Теперь вам слово, – сказал он женщинам, пока на шее каждой затягивали петлю. – Мейбл Лоренс Дойл, вы предстали перед беспристрастным Трибуналом по обвинению в распространении запрещенных текстов и попытке воскресить умерших посредством использования магии и колдовства в нарушение заповедей нашего Основателя. Именем Основателя вам был вынесен смертный приговор. Ваше последнее слово?

Я напряглась, ожидая, что она вот-вот укажет на меня пальцем, назовет мое имя. Предложит мою жизнь в обмен на свою.

Вместо этого она сказала:

– Я обрела покой, мне не о чем жалеть. – И обратила лицо к небу.

В воздухе разлился знакомый аромат – запах шиповника, хотя его пора еще не пришла. Я знала, что это означает, и огляделась по сторонам, но Предвестницы нигде не было.

Торис повернулся ко второй осужденной, дрожавшей как осиновый лист.

– Хильда Эверетт Гейбл, вы предстали перед беспристрастным Трибуналом по обвинению в попытке нанести увечье жене своего сына посредством колдовства в нарушение заповедей нашего Основателя. Именем Основателя вам был вынесен смертный приговор. Ваше последнее слово?

– Я невиновна! – завопила она. – Ничего я не делала! Она лжет! Говорю вам, она лжет! – Хильда простерла трясущиеся руки в кандалах к женщине в первом ряду. – Клеветница! Клеветница! Ты за это заплатишь! Ты…

Минутная стрелка достигла двенадцати, и над площадью прокатился звон колоколов. Склонив голову, Торис произнес: Nihil nunc salvet te – «Теперь тебя ничто не спасет». Затем кивнул палачу, и под ногами осужденных провалился пол. Я вскрикнула, и Келлан торопливо прижал меня к своей груди.

После девяти ударов колокол затих. Ноги повешенных все еще подергивались.

Голос Келлана звучал мягче:

– Не знаю, что ты ожидала тут увидеть. – Он попытался повернуть меня спиной к эшафоту, но я заупрямилась. Каждый раз, когда я наблюдала переход от жизни к смерти, мой желудок болезненно сжимался, но эту казнь я обязана была досмотреть до конца.

Мейбл уже не шевелилась, но воздух вокруг нее мерцал. Было странно наблюдать, как душа освобождается от тела, скидывает с себя гротескную оболочку, словно светская дама – старый замаранный плащ. Сын уже ждал ее, и она сразу пошла к нему. Стоило ей дотронуться до него, как обе души исчезли, покинули пограничную зону и отправились дальше, туда, где я уже не могла за ними наблюдать.

Хильда умирала намного дольше. Она давилась и хрипела, ее глаза вылезли из орбит. Когда все наконец закончилось, ее душа вырвалась из тела с негодующим ревом – а точнее, немым криком, ведь она была бесплотна – и тут же бросилась в толпу, к невестке. Та, казалось, ничего не замечала. Все ее внимание было приковано к грязному мешку костей, болтавшемуся на висельной петле.

– Заберете тело свекрови? – спросил Торис.

– Нет, – с нажимом произнесла она. – Сожгите его. – Призрак Хильды снова беззвучно закричал и впился в лицо невестки когтями. Та побледнела и приложила к щеке ладонь. Возможно, подумала я, гнев Хильды придал ей столько энергии, что ее прикосновения стали осязаемы.

Невестке нельзя было позавидовать. Скорее всего, Хильда надолго застрянет в пограничной зоне и будет преследовать предательницу, выкрикивая немые угрозы и заволакивая все вокруг своей ненавистью. Я такое уже видела.

– Аврелия, пойдем, – сказал Келлан.

Когда трупы стащили с эшафота, толпа зашумела и подалась вперед. Меня толкнули, и я полетела на булыжную мостовую. Я выставила вперед ладони в попытке смягчить удар, но приземлилась прямо на запястье. Келлан мигом подхватил меня, поставил на ноги и повел сквозь толпу, выставив руку наподобие щита.

Я потерла ушибленное место.

– Браслет! – воскликнула я, оглядываясь, но за массой тел уже ничего было не разглядеть. – Видно, застежка сломалась, и он слетел…

– Забудь о нем, – сказал Келлан твердо, но не без сочувствия: он знал, как много для меня значит подарок отца. – Он потерялся. Нужно уходить.

Я выскользнула из его рук и стала протискиваться через толпу, толкаясь и пихаясь, когда толкали и пихали меня саму. Все это время я неотрывно глядела под ноги, но Келлан оказался прав: браслет потерялся, и тут уже ничего не попишешь. Он снова догнал меня и на этот раз вцепился мертвой хваткой, но удирать мне уже не хотелось: послышались свистки. Спустя считаные минуты на площади покажутся клирики Трибунала и начнут задерживать всех, у кого расправа над Хильдой и Мейбл не вызвала должного воодушевления. В тюрьме Трибунала теперь было две свободные камеры, и они никогда не пустовали подолгу.

* * *

Спустя час я уже стояла в приемном зале королевского дворца и разглядывала легкую материю цвета слоновой кости, расшитую кристаллами. Из окна в потолке струился мягкий свет, и камни красиво переливались. Это было мое неоконченное подвенечное платье. За семнадцать лет жизни я еще никогда не носила такого роскошного наряда. В Ренольте власть Трибунала распространялась даже на моду: одежда должна была воплощать идеалы скромности, простоты и аскетизма. Исключения делались лишь для свадьбы и похорон – торжеств, которые ограничивали возможность согрешить.

Платье было подарком матери ко дню свадьбы. Каждый стежок был сделан ее рукой.

Один рукав был полностью готов. Я дотронулась до кружевной материи, восхищаясь красотой и изяществом наряда, но тут же напомнила себе, сколько несчастья принесет тот день, когда придется его надеть. А ведь он уже не за горами. Церемонию назначили на Белтейн, первый день пятого месяца, и до нее оставалось шесть с небольшим недель.

Я вздохнула, расправила плечи и, приготовившись к битве, прошла в соседнюю комнату.

Матушка расхаживала взад-вперед перед письменным столом, и ее юбки шелестели с каждым беспокойным шагом. В одном из самых неудобных кресел сидела Онэль, доверенная советница и старинный друг нашей семьи. Держа спину необыкновенно прямо, она цедила чай сквозь тонкие коричневые губы с выражением глубочайшего презрения. Когда дверь за мной закрылась, голубые глаза матери метнулись в мою сторону, и ее волнение обрушилось на меня, точно град стрел.

– Аврелия! – воскликнула она так, будто само мое имя было нелестным эпитетом. Онэль сделала еще один маленький глоток.

Я засунула руки в карманы, пытаясь изобразить смущение и сожаление, хотя ничего подобного не испытывала. Но если матушка будет думать, что я раскаиваюсь, разговор закончится быстрее.

– Как ты могла в одиночку отправиться в город? Совсем рассудок потеряла? – Она взяла в руки стопку бумаг и потрясла ей у меня перед носом. – Вот письма, которые я получила за эту неделю (только за эту!), с требованиями отдать тебя под Трибунал. Вот, – продолжала мать, указывая на другую стопку высотой в два дюйма, – угрозы в твой адрес, которые собрали мои доносчики за последний месяц. А вот, – она открыла ящик стола, – самые поэтичные и изобретательные прогнозы твоей гибели, полученные с начала года. Позволь тебе зачитать. Взять хотя бы вот это… Подробное руководство по поиску ведьм. Включает освежевание подозреваемой и тщательное изучение изнанки ее кожи.

У меня не хватило духу признаться ей, что на прошлой неделе я нашла отрубленную голову котенка в своем шкафу, а рядом с ней – криво нацарапанную народную молитву для защиты от ведьм. Или рассказать о красных «иксах» – старинном проклятье, которое кто-то вырезал на обратной стороне моего любимого седла в надежде, что лошадь взбесится и скинет меня на землю. К чему новые напоминания о том, как сильно меня ненавидят? Я понимала это лучше матери.

– Так они хотят меня освежевать? – беспечно поинтересовалась я. – Всего-то?

– И сжечь твою кожу, – добавила Онэль, взглянув поверх чашки с чаем.

– Через неделю ты отсюда уедешь, – сердито сказала матушка. – Постарайся до отъезда не влипать в неприятности! Вот станешь аклевской королевой и делай что хочешь. Ходи куда заблагорассудится и… а куда ты, кстати, ходила?

– На повешение.

– На повешение? Да помогут мне звезды! Неужели тебе так не терпится попасть в лапы Трибунала? Нам страшно повезло, что у нас там свои люди.

– Страшно повезло, – эхом отозвалась я. По мнению матушки, вдовец ее любимой кузины был преданным союзником короны и прилагал все усилия, чтобы держать Трибунал в узде, но я-то знала, что Торис получает от казней истинное удовольствие.

– Аврелия, – сказала она, оглядывая меня с ног до головы. Нетрудно было вообразить, что предстало ее взгляду: спутанные белокурые волосы и глаза, которым надлежало быть голубыми, но они вместо этого отливали серебром. В целом выглядела я вполне сносно, но за счет некоторых своих особенностей была не похожа на других, выделялась из толпы. К тому же одного моего существования было достаточно, чтобы возбудить в ренольтцах подозрения.

Я была первой девочкой, родившейся в семье правящего короля Ренольта за последние без малого двести лет. Во всяком случае, первой девочкой, которую не отдали в чужие руки сразу же после рождения. Мне было предназначено выполнить условия договора, положившего конец многовековой войне между Ренольтом и Аклевой, а именно – выйти замуж за наследника аклевского престола. Сто семьдесят шесть лет наш народ считал отсутствие дочерей у королевской четы знаком того, что ренольтцам не суждено заключить истинный союз с грязными и распутными аклевцами. Доказательством нашего нравственного превосходства. Мое рождение пошатнуло их веру в корону, в правителей, осмелившихся сначала произвести на свет дочь, а затем оставить ее при себе.

Иногда я разделяла их чувства.

Напряженное молчание нарушил стук в дверь.

– Проводите его сюда, Грейторн, – сказала матушка.

Келлан вошел, обвел комнату взглядом, обернулся и махнул кому-то рукой.

В дверях показался мужчина. Незнакомец был одет в «мятый» бархат цвета сумеречного неба, а через плечо носил золотую перевязь, закрепленную на груди брошью в форме узла-трилистника. В ухе у него дерзко поблескивал рубин, а на пальце сверкал серебряный перстень с изображением ворона с распростертыми крыльями. Густые черные волосы гостя, несмотря на его возраст, не были тронуты сединой. Он поражал своей яркостью и выделялся на нашем фоне, как разноцветный витраж среди простых стеклянных окон.

Он был аклевцем.

2

Матушка выглянула за дверь.

– Вас не преследовали?

– Нет, – ответил Келлан.

– Что караульные?

– Я их распустил. Следующая смена заступит через час.

– А стражи у входа в мои покои?

– О них я тоже позаботился.

После этого матушка представила элегантного незнакомца.

– Аврелия, это лорд Саймон Сильвис, шурин Донала, короля Аклевы, и дядя принца Валентина. Добро пожаловать, лорд Саймон, наш почетный гость. – Она поцеловала его в обе щеки.

Неожиданная встреча застала меня врасплох. Я застенчиво отвела взгляд и принялась изучать миниатюрные стеклянные грозди винограда на ножке ближайшего канделябра.

– Принцесса Аврелия, – начал он, – я очень рад снова встретиться с вами.

– Снова?

– В нашу первую встречу вы были совсем крошкой, и я даже толком не успел разглядеть вас, потому что мать не выпускала вас из рук.

– Боюсь, что с тех пор многое изменилось. Теперь она спит и видит, как бы от меня избавиться.

– Разве можно меня упрекать? – нахмурилась матушка. – Я попросила лорда Саймона сопровождать тебя в Аклев. Он знает самую безопасную дорогу. Он переведет тебя через стену и доставит к Валентину.

При упоминании о моем женихе я опустила глаза. О Валентине я толком ничего не знала и никогда не общалась с ним, если не считать горстки сухих, напыщенных писем, которыми нас заставили обменяться в детстве.

– Вижу, вы переживаете из-за предстоящего союза, – сказал лорд Саймон.

Все мучившие меня вопросы выплеснулись наружу бешеным потоком слов.

– Это правда, что принц болен? Прикован к постели и почти ослеп? Правда, что его мать сошла с ума, ухаживая за ним? – Тут я спохватилась. – Простите, это было бестактно.

Если мои вопросы и рассердили его, он этого не показал.

– Я очень близко знаком с принцем, – осторожно произнес он. – Я знаю его с младенчества и отношусь к нему с большим вниманием, как если бы он приходился мне родным сыном. У Валентина была трудная жизнь, но он вырос благородным человеком с твердым характером. Его недуги едва заметны на фоне его многочисленных достоинств. Он будет хорошим мужем и однажды станет хорошим королем.

– Так, значит, он не болен? Не безумен, как его мать?

По лицу лорда пробежала тень.

– Моя сестра много страдала и слишком рано покинула нас, но всегда оставалась в ясном уме. Позвольте заверить вас, ее сын – человек достойный. Ваши тревоги… не удивляйтесь, если обнаружите, что он разделяет их. Возможно, у вас больше общего, чем вы думаете.

Его слова не развеяли моих сомнений.

– Да, разумеется. Могу представить, что говорят обо мне в Аклеве.

– В Аклеве о вас не знают почти ничего, кроме вашего имени и того, что вам предстоит стать нашей королевой.

– Так они не считают меня ведьмой?

– Ведьмой? – Он побледнел. – Ох уж эти ваши ренольтские суеверия… вы утверждаете, что поклоняетесь Эмпире́е, а сами проклинаете любого, кто обладает силой, которую мог даровать один лишь Божественный Дух.

– Ведьмы, использующие анималистические обряды и ритуальные кровопускания для общения с мертвыми, наделены темной, нечистой силой, прямо противоположной Божественному Свету Эмпиреи, – процитировала я.

Лорд Саймон смерил меня долгим взглядом.

– Это из вашей Книги заповедей Основателя?

– Это правда.

В Ренольте верили, что человек, осквернивший себя магией крови, обречен на вечные муки. И все же в глубине души я надеялась, что это не так.

Лорд Саймон сел рядом со мной.

– Нет, – горячо возразил он. – Нет, правда в том, что сила имеет разные проявления. Она может использоваться как во имя добра, так и во имя зла, но сама по себе не является ни хорошей, ни плохой. Посмотрите на меня. Разве я похож на злодея? А ведь я адепт магии крови.

Мой взгляд упал на его ладонь в шрамах.

– Достаточно об этом, – сказала матушка. – У нас нет времени на споры и наставления. Спасибо, что пришли к нам, лорд Саймон. Вас, вероятно, смутила эта тайная встреча вместо пышного приема, подобающего члену королевской семьи. Но я хотела поговорить с вами без посторонних. Готовы ли вы исполнить обещание, которое дали много лет назад? Вы понимаете, о чем я?

– Я помню о своем обещании, ваше величество, – серьезно сказал лорд Саймон. – И я его исполню. Но за семнадцать лет многое изменилось. Раньше я был моложе и сильнее, как и вы сами. Ваш супруг был все еще жив. Нужны три добровольца: я и еще двое.

– Вторым участником буду я. Онэль согласилась стать третьим.

– Участником чего? – спросила я. – О чем вы говорите?

– Ваша матушка хочет, чтобы я прочитал одно заклинание, – ответил лорд Саймон. – Оно не избавит вас от опасности, но увеличит шансы на выживание.

– У нас есть час, – сказала матушка. – Этого хватит?

– Думаю, да.

– Заклинание? Вы шутите? – воскликнула я. – Даже обсуждать такие вещи опасно. Если об этом пройдет слух, всех вас казнят. Трибунал…

– Трибунал ничего не знает. – Онэль вздернула подбородок и взглянула на меня из-под очков. – Тайна не покинет пределов этой комнаты. Да и с каких пор ты стала бояться колдовства?

Я нервно покусывала губу. До сих пор я все делала в одиночку. Если бы меня застукали, расплачиваться пришлось бы мне одной.

– Оно того не стоит, – сказала я. – Глупо подвергать себя опасности ради одного человека. – Ради меня.

– Мне нужно что-нибудь из личных вещей принцессы, – сказал лорд Саймон. – У вас есть платок, миледи? Или, может быть, шаль?

– Это подойдет? – Матушка достала из ящика стола квадратный шелковый лоскуток, на котором серебристыми нитками была вышита виноградная лоза. Это была нижняя часть рукава моего подвенечного платья. Я тут же почувствовала укол совести. Должно быть, когда я в сотый раз раскритиковала платье, матушка решила его переделать.

– Пожалуй, да. – Лорд Саймон расправил ткань на столе и стал медленно выводить на ней пальцем узоры.

Любопытство взяло верх, и я опустилась в соседнее кресло.

– А что это за заклинание?

– Связующее, – сказал он, не отрываясь от своего занятия. – Оно привяжет три жизни – королевы Женевьевы, Онэль и мою собственную – к вашей. – Он посмотрел на меня золотистыми глазами и серьезно добавил: – Наши жизни станут вашим щитом.

– Я не понимаю.

– Это значит, – сказала матушка, – что ты не умрешь, пока не умрем мы.

Келлан мерил комнату быстрыми, короткими шагами. Он терпеть не мог суеверий, и, должно быть, все происходящее действовало ему на нервы. Келлан не верил, что я ведьма. Он вообще не верил в колдовство. Он был человеком надежным, практичным и признавал лишь то, что можно увидеть и пощупать, поэтому я немало удивилась, когда он вдруг выпалил:

– Нельзя ли включить в заклинание четвертого? Не станет ли защита прочнее, если добавить еще одну жизнь?

– Увы, нет, – сказал лорд Саймон. – Три – сакральное число. Усилить защиту можно, только используя числа, кратные трем: шесть или, еще лучше, девять. Найдутся ли другие доверенные лица, готовые привязать свою жизнь к жизни принцессы?

– Нет, – ответил Келлан, глядя мне в лицо. – Таких больше нет. – Мне больно было слышать эти слова, хотя они, несомненно, были правдой. Он некоторое время смотрел на меня, а потом продолжил: – Но я молод и силен и хорошо знаю принцессу. Защищать ее – моя работа. Могу я поменяться с вами местами?

– Магия требует соблюдения строгих правил. Участники должны пойти на жертву добровольно, а исполнитель – пустить кровь наравне с остальными. Без меня заклинание не подействует. Если бы не это, я бы позволил вам занять мое место. – Лорд Саймон задумался. – Но, как вы сказали, вы молоды и сильны.

– Онэль прожила долгую жизнь…

– В старухи меня записал? – проницательно изрекла Онэль, барабаня длинными смуглыми пальцами по морщинистой щеке. – Пусть впереди у меня не так много лет, зато я веду тихую, спокойную жизнь. Я могу дожить до ста, ты же завтра можешь пасть в бою.

– Келлан, – вставила я с неохотой, – ты же не веришь в заклинания и колдовство.

– Это не важно, – сказал лорд Саймон. – Магия существует вне зависимости от того, верит он в нее или нет.

– Да, не верю, – сказал Келлан, – но все равно хочу участвовать в обряде. Ради тебя.

– Как трогательно! – фыркнула Онэль. – Ладно, можешь занять мое место. Не очень-то мне и хотелось умирать за Аврелию.

– Умирать за меня? – Идея была до того нелепой, что я чуть не расхохоталась. – Нет-нет, лорд Саймон говорил не об этом. Вы умрете не за меня, а раньше меня. Пока все вы будете живы, я тоже буду жива… – Увидев их серьезные лица, я запнулась. Во мне нарастала тревога.

– Если вы получите смертельное ранение, один из нас погибнет вместо вас, – мягко сказал лорд Саймон, – и капля крови, пожертвованная им, поблекнет. И так до тех пор, пока все мы не умрем.

Мне вдруг стало трудно дышать.

– Но я не хочу, чтобы вы умирали вместо меня. Моя жизнь не стоит трех ваших жизней. Да и к чему вообще исполнять условия договора, заключенного два века назад? До него давно никому нет дела.

– Договор – твой единственный шанс попасть в Аклеву, – сказала матушка.

– Моя родина – Ренольт. Мой народ…

– Хочет твоей смерти.

– Это все влияние Трибунала, – возразила я, чувствуя горечь во рту.

Мы уже не раз об этом спорили. В глазах матери Трибунал был незыблем. Избавиться от него не представлялось возможным: проще было обрушить небо или высушить океан.

– Вы нужны в Аклеве, принцесса, – сказал лорд Саймон. – Против нашего монарха действует множество сил. Он вздорный и надменный, но нам нужно держать его у власти, чтобы принц смог унаследовать трон. До сих пор нам удавалось поддерживать хрупкое равновесие, но если Ренольт нарушит договор, боюсь, лорды-сенешали тут же попытаются захватить престол – и добьются своего ценой многих жизней.

– В Аклеве ты будешь в безопасности, – сказала матушка. – Главное – тебя туда доставить.

– Дайте руку, – попросил лорд Саймон.

Я нехотя сняла перчатку и протянула ему руку. С минуту он разглядывал белую паутинку шрамов, разлиновывавших мою ладонь, а затем достал нож и сделал свежий надрез. Когда из раны заструилась кровь, он подставил чашу.

– А теперь повторяйте за мной, слово в слово: «Моя кровь, данная по доброй воле». Ну же, говорите.

– Я думала, магия крови не требует произнесения заклинаний вслух. – Я нервно сглотнула. – То есть… так говорят. – Дуреха!

Он искоса взглянул на меня и поднял брови:

– Неужели?

Я пожала плечами.

– Просто слухи. – И поспешно добавила: – Моя кровь, данная по доброй воле.

– Хорошо. – Лорд Саймон прижал к моей ладони платок, чтобы остановить кровотечение. – После ритуала мы наложим повязку, а пока что придется потерпеть.

Он вложил нож мне в руку и сжал мои пальцы вокруг рукояти, потом вынул из нагрудного кармана бархатный кошелек и потянул за веревочки. Три прозрачных камня необычной формы упали ему на ладонь.

– Это луноциты, – сказал он, показывая мне камни, но я такие уже видела. Трибунал называл их спиритическими камнями. Их хранение считалось доказательством того, что владелец занимается колдовством, и было вернейшим способом заработать место на эшафоте.

Лорд Саймон сложил из камней большой треугольник посреди комнаты. Воздух сгустился, как перед грозой. Он передал мне чашу с кровью и жестом велел встать в центр треугольника. Когда я переступила одну из его сторон, камни сверкнули бледно-голубым светом и тут же снова погасли. Перед глазами у меня заплясали огоньки, в ушах загудело, серебряный нож и ритуальная чаша нагрелись в моих руках.

– Луноциты – очень редкие драгоценные камни. Они встречаются только в рубцах под лей-линиями – путями, по которым странствовала Эмпирея, когда спустилась с небес. Можно считать, что это затвердевшие сгустки ее силы. Мы используем их как призму, чтобы усилить чары, и как барьер, чтобы сдерживать магию в нужных пределах.

Лорд Саймон встал у одного угла треугольника, а матушка и Келлан расположились у двух других. Гул в ушах превратился в шелестящее жужжание, похожее на невнятный шепот.

– Подойдите к каждому из нас, пустите кровь и подставьте чашу, как это сделал я, – сказал он, а затем обратился к Келлану и моей матери: – Вы должны будете произнести, слово в слово: «Моя кровь, данная по доброй воле».

Мы все кивнули, и я подошла к матушке. Она спокойно дала мне руку и даже не вздрогнула, когда я провела лезвием по ее ладони. Кровь закапала в чашу и смешалась с моей.

– Моя кровь, данная по доброй воле, – сказала она.

Когда я направилась к лорду Саймону, шум в ушах заметно усилился. Он протянул ладонь с тонкими длинными пальцами, и я сделала надрез.

– Моя кровь, данная по доброй воле, – твердо произнес он.

На полпути к Келлану я застыла в нерешительности. Перед глазами плавали круги, сливаясь и образуя расплывчатые узоры.

– Что-то не так, – сказала я.

– Мы гуляем по кромке между материальным миром и миром призраков, – сказал лорд Саймон. – У вас могут возникнуть неприятные ощущения. Постарайтесь себя перебороть.

Я сделала оставшиеся несколько шагов. Келлан смотрел на меня, не отводя взгляда. Я постаралась отвлечься от мягких шипящих голосов, которых не слышал никто, кроме меня. Они вселили в меня дурное предчувствие, и у меня задрожали руки. Аврелия, чудилось мне в их шелесте. Аврелия…

– Аврелия. – Келлан повернул руку ладонью вверх, и я занесла нож. – Все хорошо, – сказал он. – Не останавливайся.

– Нет, – сказала я, опуская нож. Странные звуки прекратились. – Простите, я не могу.

– Нам нужно закончить! – воскликнула матушка. – Мы должны…

– Поздно, – сказал Келлан, выглянув в окно. – Стражники возвращаются. Время вышло.

– Уведите ее отсюда, – рявкнула Онэль, – чтобы мы успели прибраться, пока кто-нибудь сюда не зашел. Для петли у меня чересчур хрупкая шея.

– Веди себя как ни в чем не бывало, – наказала матушка. – Сегодня вечером мы устраиваем в честь лорда Саймона приветственный пир. Ты, Аврелия, обязана на него пойти, но сначала отправляйся в святилище и подумай о своем поведении. Люди должны видеть твое смирение и преданность Эмпирее. Они должны видеть, что ты тоже поклоняешься ей. Что ты такая, как все.

– Придется тебе прикидываться, – ухмыльнулась Онэль, но у меня даже не хватило духу смерить ее испепеляющим взглядом.

А мгновением позже Келлан увел меня из комнаты.

3

Пока в замке шли приготовления к пиру в честь нашего знатного гостя, я удалилась в королевское святилище – уединенное и элегантно убранное место поклонения для монарха и его семьи. Требуя от верующих смирения и аскетизма, сама Эмпирея, похоже, предпочитала роскошь и великолепие. Зал был задрапирован шелковыми тканями с золотой каймой, вдоль стен стояли обитые бархатом стулья. Колонны из шлифованного мрамора поддерживали своды, расписанные под ночное небо, в котором среди созвездий весело порхали улыбающиеся херувимы. Снизу за херувимами наблюдали зловещие темные фигуры. Сцена должна была изображать человеческие побуждения: праведные наверху, а нечестивые внизу – но, по-моему, она искажала правду. Очаровательные и пленительные херувимы больше напоминали грехи, а дьяволы с голодными глазами и хищными оскалами подозрительно смахивали на разъяренную толпу с городской площади.

По-моему, те, кто ненавидит грешников, гораздо страшнее самих грехов.

Закрыв дверь на ключ, я прошла вглубь комнаты и приподняла парчовый занавес. За ним была алтарная зона, где в золотых подсвечниках тускло горели сотни белых свечей. Я зажгла еще одну, поставила ее у алтаря, встала на колени и после кратких извинений за надругательство над святыней отодвинула алтарный камень в сторону. Под ним было небольшое углубление. Подобрав верхнюю юбку, я засунула руку в карман подъюбника и вынула оттуда маленькую книгу заклинаний, которую собиралась обменять на что-нибудь из коллекции Мейбл Дойл. Теперь, похоже, книжка останется при мне.

Я виновато застыла, удерживая руку на обложке. Мы с Мейбл каждый месяц обменивались гримуарами, но на этот раз на встречу она не пришла. Стоя под окнами ее книжной лавки, я даже представить не могла, что через час буду смотреть на ее казнь. Мы не были близко знакомы. Боялись разоблачения. Я и не подозревала, что она лишилась мужа и ребенка. Но если вспомнить, какие у нее водились книги – вселение духа в чужое тело, некромантия, общение с мертвыми, – можно только удивляться, почему эта мысль не пришла мне в голову.

– Гениально, – прозвучало из тени. – Дерзко и кощунственно, но все же гениально.

– Кровь Основателя! – выругалась я, отскочив от алтаря и чуть не перевернув канделябр. – Как вы сюда попали? Могу поклясться, я заперла дверь на ключ.

Лорд Саймон тихо рассмеялся и поднял руку, показывая капельку крови на кончике пальца.

– Я умею оставаться незамеченным прямо под носом у врага. Это было одно из первых заклинаний, которое я освоил. Нужно пустить кровь и сконцентрировать чары с помощью фразы Ego invisibilia, или «Я невидим». Проследить за вами было несложно. Итак, давно ли вы променяли молитву на изучение… – он вытащил из алтаря первый попавшийся под руку том, – самых надежных способов повысить урожайность сои с помощью магии крови? – Он прищелкнул языком. – Надеюсь, вы не стали тратить на эти заклинания кровь? Скорее всего, они ненастоящие. Магия крови не исцеляет и не растит.

– Зачем, во имя Святой Эмпиреи, вы решили подкрасться ко мне и напугать до полусмерти?

– «Магия крови не требует произнесения заклинаний вслух». Это ваши слова. А точнее, слова Вильстины, великого мага крови третьего века. – Он вынул из моего тайника еще одну книгу – кожаный томик с обветшалым переплетом и пожелтевшими страницами. Я перевязала его лентой, чтобы не развалился. – В юности учителя заставили меня выучить эту фразу наизусть. Они тоже считали, что произнесение заклинаний отвлекает, а не помогает. Но многие маги постарше не разделяли их убеждений: старшее поколение обожало таинственные песнопения. С ними публичные демонстрации выглядели намного эффектнее. Развевающиеся мантии, длинные белые бороды, вытаращенные глаза и воззвание к духам на непонятном языке… незабываемое зрелище.

– Но вы же сами сегодня прочли заклинание вслух, – робко сказала я.

– Прочел. И делаю так всегда. Отчасти – в память о своих учителях. – Его рука коснулась цепочки, на которой висел амулет, спрятанный под золотой перевязью. – А отчасти – чтобы сосредоточиться. Магия крови завязана на эмоциях: чем быстрее бьется наше сердце, тем быстрее оно перекачивает кровь. Боль, удовольствие, страх, страсть: все, что распаляет наши чувства, способно усилить наши чары. Но есть и обратная сторона: мы легко можем потерять контроль, и тогда магия нас поработит. Следя за произнесением заклинаний, мы сдерживаем и направляем свою силу. Новичок нуждается в подобных приемах больше, чем опытный маг. Со временем мы начинаем управлять магией на интуитивном уровне, и она становится для нас доступнее – но в то же время и опаснее. Магия похожа на реку, сдерживаемую плотиной: мы можем разобрать плотину по бревнышку и направить поток в нужное русло, но если действовать неосмотрительно, плотину прорвет, и нас затопит. – Он покачал головой. – Разумеется, использовать магию крови без подготовки крайне опасно, как бы вы ни были подкованы в трудах Вильстины.

Я в смущении заправила за ухо прядку волос.

– Я и правда много читаю, но никогда… то есть кое-какие заклинания я пробовала, но ничего серьезного…

Лорд Саймон поджал губы и повернул мою руку ладонью кверху. Перчатки я оставила в покоях матушки, и в тусклом свете его взгляду предстали десятки шрамов.

– Позвольте поинтересоваться, – сказал он, – как поживают ваши соевые поля?

– Честно говоря, – поморщилась я, – у меня не было случая испробовать это заклинание.

– Оно бы все равно не сработало, – рассмеялся он. – Хотя зрелище вышло бы презабавное. Нет, магия крови не вырастит вам урожай. Для этих целей лучше подходит другой вид магии.

– Магия природы? – предположила я.

– Совершенно верно. Я вижу, в вашей коллекции есть сборник Витезио Compendium de Magia. В нем дан прекрасный обзор всех трех магических дисциплин. Я рад, что вы хотя бы его прочитали.

– От корки до корки. Правда, там и читать-то почти нечего.

Лорд Саймон взял в руки тонкий томик и пролистал.

– Какое безобразие! – сказал он. – Кто-то ампутировал три четверти книги. Да тут ничего не разобрать.

– Большая часть моей коллекции выглядит именно так. Трибунал часто проводит чистки библиотек и с большим усердием уничтожает материалы, связанные с колдовством. Повезло, что хоть что-то уцелело. Из этих фрагментов и сложились мои знания.

Лорд Саймон с досадой захлопнул сборник.

– Урок первый. Магия – это то, что отличает деревья, животных, растения и нас самих от камней, грязи и воды. Это искра, дух. Это жизнь. Одним словом, магия – это сила, и черпать ее можно тремя основными способами. Первый называется sancti magicae, то есть «высшая магия». Ключ к ней кроется в медитации, молитве и духовном единении с Эмпиреей. Маги высшего порядка способны видеть будущее и двигать предметы силой мысли, а порой даже исцелять. К их числу относилась и легендарная Арен, которая была затворницей до своего брака с ренольтским королем. Второй вид магии называется fera magicae, или «магия природы». Он включает в себя такие науки, как травология, предсказания и превращения. Это магия роста, развития, циклического порядка и природного равновесия. Ее использовал брат Арен Аклев, возглавивший наше государство и давший ему свое имя. Последний вид магии – это sanguinem magicae. «Магия крови». Магия страсти и жертвоприношений. Возможно, самая мощная и губительная из всех. Прежде чем отречься от чародейства и основать Трибунал, второй брат Арен, Каэль, практиковал именно ее. Он обладал великой силой. В свое время Арен, Аклев и Каэль были очень могущественны. Ассамблея называла их триумвиратом, потому что каждый из них был лучшим в своей области.

Я молча слушала его упрощенное объяснение, стараясь заполнить пробелы в своих обрывочных знаниях.

– Эту историю я не знала.

– Да и как вы могли ее знать? – сказал лорд Саймон, мрачно взглянув на мою скудную библиотеку.

– Постойте! Вы сказали «урок первый». Это значит, что будет и второй? – с надеждой спросила я.

Лорд Саймон тихо присвистнул.

– Когда ваша матушка написала мне с просьбой приехать в Ренольт, она упомянула, что ваше «шаткое положение» ничуть вас не беспокоит. Я начинаю понимать, что она не шутила.

– Она ошибается, – сказала я. – Я прекрасно осознаю, насколько шаткое у меня положение.

– И все равно собираете книги о магии и разучиваете заклинания?

Я раздраженно пожала плечами.

– Эту страну – мою страну – терроризирует Трибунал. Если для членов Трибунала колдовство – это оружие, я должна научиться использовать его против них, – я тяжело перевела дух, – прежде, чем они используют его против меня.

Или против невинных людей вроде Хильды и Мейбл. Я прогнала мысли об их смерти, но скорбь и чувство вины свернулись в тугой клубок у меня в животе.

– Урок второй. «Колдовство» – слово вульгарное, – поморщился лорд Саймон. – Ассамблея магов, хотя ее давно не существует, не допускала его использования. Колдуны и колдуньи – это необузданные самоучки, которые ни во что не ставят постановления Ассамблеи, введенные для безопасности магов и обычных людей.

Влияние Ассамблеи ослабевало из года в год, пока однажды она не пала. Я не застала ее в действии, зато выросла на рассказах о великолепном празднике, который закатили ренольтцы по случаю ее крушения. Об этом дне часто вспоминали с ностальгией и рассказывали забавные истории. Где ты был, когда услышал новости? Помнишь, какой был салют? Как народ высыпал на улицы и танцевал до утра?

Лишь повзрослев, я поняла, что поводом для праздника была смерть. Смерть людей с магическими способностями. Людей вроде меня.

– Что стало с Ассамблеей? – спросила я. – Что произошло на самом деле?

Лицо лорда Саймона потемнело.

– Это тема для отдельного урока.

– Так вы правда будете меня учить?

– Когда вы вошли в треугольник, луноциты сверкнули, и я сразу понял, что волшебная сила вам знакома. Однако магия, в особенности магия крови, требует изматывающей подготовки и болезненных ритуалов. Я давно хочу передать свои знания молодому поколению, ведь без Ассамблеи учить их некому, но боюсь, моя последняя попытка обернулась неудачей. То, что вы испытали внутри треугольника, – лишь малая толика того, что ждет впереди. Скажите честно, вы уверены, что это вам по плечу?

– Да, – сказала я. – Совершенно уверена.

– Что ж, ладно, я возьму вас в ученицы – но только в порядке эксперимента и не раньше, чем мы вернемся в Аклеву. Приступим к занятиям после свадьбы. До тех пор советую вам воздержаться от заклинаний. Тогда мы сможем начать с чистого листа, а вы к тому же будете живы.

– Считайте, что вы меня убедили. – Немного подумав, я добавила: – Но разве вы не собираетесь читать мне лекцию о губительности возмездия? О том, что, став правительницей Аклевы, я должна буду похоронить свою ненависть к Трибуналу и все такое прочее?

– Что вы, конечно же нет! – сказал лорд Саймон. – Трибунал – это наше проклятье. Избавившись от него, вы окажете своим подданным неоценимую услугу. Нельзя придумать лучшего наследия для королевы двух государств.

Я молча смотрела на него. Впервые в жизни мысль о свадьбе меня воодушевляла.

– Что ж, это все меняет, – сказала я наконец.

– Сразу предупреждаю, будет нелегко. Пусть в Аклеве и нет Трибунала, но бед у нас хватает. – Уголки его губ опустились, и на лице показались следы этих самых бед – глубокие морщины, которые можно было ошибочно приписать улыбчивости. – Пока я тут, я намерен прояснить кое-какие обстоятельства, беспокоившие меня еще дома.

– Что вы надеетесь обнаружить в Ренольте? Ренольтцы даже через аклевскую стену не могут перебраться, не… – Спохватившись, я неопределенно помахала пальцами в воздухе. – Ну, сами знаете. Не сгорев заживо, – пояснила я, когда он вопросительно приподнял брови. Наши хроники пестрели ужасными изображениями ренольтских воинов, штабелями умиравших при попытке штурмовать город Аклев. Следуя заветам Каэля, основателя Трибунала, ренольтцы триста лет посылали войска к стенам вражеской столицы. Договор о союзе ренольтской принцессы и аклевского наследника положил конец войне, хотя и не прекратил лежавшую в ее основе вражду.

– Ренольтцам необязательно проникать за стены Аклева, чтобы влиять на происходящие в нем события, – сказал лорд Саймон. – Я хочу понять, как к нам в оборот попало столько ренольтских монет и как купцам удалось заключить торговые сделки с ренольтскими портовыми городами, которые прежде ни за что не стали бы с ними сотрудничать… Галле, Грейвс, де Лена…

Услышав последнее название, я напряглась.

– Де Лена?

– Вы знакомы с Торисом де Лена?

– Он член Трибунала и не станет пускать в свой порт аклевские корабли. Если только это не послужит его собственным корыстным целям.

– Возможно, он хочет добиться у нас влияния.

Ужасное предположение! Я прокручивала в уме услышанное: Торис де Лена, магистрат, носитель крови Основателя… тайно ведет торговлю с Аклевой?

– Если что-нибудь разузнаете, прошу, сообщите мне, – сказала я. Голос Ториса звенел у меня в ушах. «Мейбл Лоренс Дойл, вы предстали перед беспристрастным Трибуналом по обвинению в распространении запрещенных текстов. Вам был вынесен смертный приговор».

Почему бы перед отъездом не подмочить безупречную репутацию Ториса? Это будет мой прощальный подарок Ренольту. Его провинности, если они окажутся достаточно серьезными, могут стоить ему места за магистратским столом, а могут проторить дорожку в темницу. Или сразу на эшафот.

Может быть, в этот раз он затянул петлю на собственной шее?

4

Когда я вернулась в свои покои, горничная сметала с пола какие-то осколки. Круглолицая и румяная Эмили была младше меня на год или на два, хотя ростом не уступала. Она состояла у меня в услужении уже несколько недель. Порядочный срок, учитывая, что обычно мне приходилось менять горничных, как принцессам из моих детских книжек – бальные туфли. То есть каждый день. Прогуливаясь вокруг замка, я иногда видела своих бывших горничных за новой работой: кто-то чистил конюшни, кто-то выносил ночные горшки, а кто-то потрошил куриц в примыкающем к кухне дворике. Я всегда проходила мимо с высоко поднятой головой, а после, бывало, ревела – но только когда никого не было рядом – из-за того, что мне предпочли куриную требуху и содержимое ночных горшков.

– Вы уж простите, миледи, – сказала Эмили, торопливо сметая остатки стекла. – Я надеялась управиться до вашего прихода.

– Что там? Дай посмотреть, – сказала я.

Она нехотя показала мне совок. Среди осколков лежал булыжник, раскрашенный символами для отпугивания злых духов. На нем было нацарапано Malefica. В наше время это старинное слово означало «ведьма». Оно не раз попадалось мне на оборванных страницах колдовских книг, написанных на устаревшем наречии. Почему-то мне всегда казалось, что это не просто слово, а чье-то имя.

По-видимому, кто-то считал, что мне оно подходит.

– Стекло скоро заменят, миледи, – сказала Эмили. – Я хотела убраться тут, чтобы вам не пришлось…

– Не пришлось это видеть? – нахмурилась я. – И часто ты так делаешь?

Она опустила голову и робко на меня посмотрела.

– Ну же, не молчи.

– Я не хотела пугать вас, миледи. Это всего лишь хулиганы и суеверные сельчане. Не берите в голову.

Эмили поспешно вынесла осколки из комнаты, а я подошла к разбитому окну. Из моих личных покоев открывался вид на казармы и конюшню, поэтому я без труда разглядела во дворе Келлана. Он направлялся к загону, ведя под уздцы Фаладу, белоснежную лошадь невероятной красоты. Я с тоской провожала их взглядом. Кони Грейторнов славились на все королевство, а Фалада была чистокровной эмпирейской кобылой, к тому же безупречно выдрессированной. Келлан заботился о ней с самого ее рождения. Глядя на Фаладу, нетрудно было поверить, что божественная Эмпирея приняла обличье лошади, когда спустилась на землю. Не было создания прекраснее и благороднее.

Следовало бы радоваться, что Келлану удалось прокатиться перед пиром, но мне было завидно. Будто почувствовав на себе мой взгляд, он обернулся и поднял голову. Завидев меня, он отсалютовал, а затем вскочил в седло и скрылся из виду.

– В чем пойдете на пир, миледи? – Эмили распахнула дверцы гардероба, чтобы я могла изучить его содержимое.

– Выбери сама, – ответила я, как отвечала всем своим горничным. Она с воодушевлением принялась разглядывать наряды и вскоре представила на мой суд атласное платье изумрудного цвета. Все ее предшественницы одевали меня в черное, поэтому я немало удивилась.

– Вам не нравится?

– Нет-нет, нравится… просто… почему ты выбрала именно его?

– Изумруд был любимым камнем моей матери, – сказала она, помогая мне надеть юбку. – Она носила его в кольце. Он был точно такого же оттенка, как ваше платье. Она всегда говорила, что изумруд – символ мудрости и прозорливости.

– Твоя мать разбирается в драгоценных камнях?

– Да, миледи, разбиралась, но ее больше с нами нет, – ответила Эмили, шнуруя лиф. – Еще она любила замысловатые прически с косами и многому меня научила. – Она подняла прядь моих волос. – Мне кажется, вам бы очень пошло. Хотите, попробуем?

Я пожала плечами:

– Почему бы и нет? Твоя мать, похоже… была довольно молода. Как это произошло? Прошлогодняя лихорадка?

– Нет, не лихорадка. Ее обвинили в колдовстве и сожгли на костре четыре года назад.

Клубок у меня в животе болезненно сжался. Эмили было от силы лет пятнадцать, а значит, на момент казни ей не исполнилось и двенадцати. Она лишилась матери и вынуждена была в одиночку преодолевать порог между детством и взрослой жизнью… Я даже представить себе не могла, как ей пришлось тяжело. А ее мать была одной из многих, из бессчетного числа женщин и мужчин, отправленных на смерть за колдовство. И не важно, кто из них использовал магию, а кто нет. Меня душила несправедливость закона, жестокая бессмысленность этих смертей.

– Мне очень жаль, – едва слышно пробормотала я. Что еще можно было сказать?

– Мне тоже. – Эмили отступила на шаг и оглядела меня с ног до головы, а потом тихо продолжила: – Она была хорошим человеком. Те, кого называют ведьмами и колдунами, в большинстве своем обычные, добрые люди. Настоящие злодеи – это те, кто делает другим больно.

– Спасибо, – сказала я и крепко пожала ее руку. Она поступила храбро. Не каждый решится сказать такое вслух – даже кому-то вроде меня.

* * *

Обычно я предпочитала есть в своих покоях. И вовсе не потому, что мне неприятно было общество брата, матери или придворных. Все дело было в мертвеце у подножия лестницы, ведущей в главный зал.

Как же, наверное, больно катиться по таким крутым ступеням! От одного вида его неестественно изогнутой шеи мне становилось не по себе. Тени часто застревали на месте своей гибели, снедаемые непреодолимым желанием переживать ее снова и снова и демонстрировать другим. Когда он дотрагивался до меня, это жуткое зрелище приходилось наблюдать и мне. Иногда воспоминания духов были настолько яркими, что я не могла отличить их от действительности, и мне казалось, будто трагедия происходит со мной. Но если рухнуть без памяти и забиться в истерике прямо посреди королевского пира, тебя мигом подхватят под руки и потащат на эшафот.

Когда в главном зале все же требовалось мое присутствие, я выбирала обходной путь. Но зачастую это было ничуть не лучше, чем спускаться по лестнице с призраком. Как только я появилась на пороге кухни, бурная деятельность, предварявшая пир, мгновенно прекратилась, и все уставились на меня.

Поворачивать назад было поздно, поэтому я с гордо поднятой головой прошествовала мимо дымящихся блюд с мясными пирогами и подносов с жареными утками, ожидавших своего часа. Я знала, что слуги считают меня чудачкой, но делала вид, будто это нисколько меня не смущает.

Гости увлеченно беседовали, и, похоже, никто не заметил, что я вошла через черный ход. Один только Келлан молча ждал неподалеку. Он давно привык к моим странностям, убедив себя, что я стала жертвой обстоятельств. Он считал, что, если бы не моя помолвка с аклевским принцем, никто не стал бы обращать внимания на мои эксцентричные привычки и необычный цвет глаз, и мне не пришлось бы передвигаться по замку окольными путями. Расскажи я ему о мужчине со сломанной шеей – или о девушке с фиолетовым лицом, мерно покачивавшейся в пруду с лилиями, или о женщине с пустым взглядом, гулявшей по парапету западного крыла, – он бы решил, что я тронулась умом.

Келлан проводил меня к моему обычному месту за королевским столом. В мундире цвета слоновой кости с золотым шитьем и сапфирово-синем плаще, составлявшим парадное облачение королевской стражи, он был неотразим. Я покусывала внутреннюю сторону щеки, стараясь не смотреть на непослушный завиток, изящно упавший ему на лоб.

– Ты сегодня не в черном, – заметил он. – Я и не догадывался, что в твоем гардеробе есть другие цвета.

– Я не всегда ношу черное.

– Ах да, однажды я, кажется, видел тебя в сером.

Я не знала, сердиться мне или смеяться, но Келлан не стал ждать ответа и встал у меня за спиной. Теперь, когда мы были на виду у всего зала, он снова вел себя как стражник. Условности давались ему легко. Он закрывался ими, как маской. И теперь на месте своенравного юноши, который, смеясь и шутя, научил меня ездить верхом, когда мне было четырнадцать и никто не хотел со мной дружить, стоял строгий и рассудительный рыцарь, которому я могла доверить свою жизнь, но не секреты. Первого я любила, тихо и ненавязчиво, не посвящая никого в свои чувства, второму же была благодарна. Когда он был таким отстраненным, таким суровым и непреклонным, мне легче было себя убедить, что я потеряю не так уж много.

– Поприветствуйте королеву Женевьеву и принца Конрада. – Гости нестройной волной поднялись со стульев, и королева с наследным принцем вошли в зал. Конрад вел матушку под руку, гордо вскинув подбородок, хотя ростом был вдвое меньше ее. Всеобщее внимание было ему не по душе. Пирам он предпочитал книги, а светским беседам – арифметические задачки. Держался он очень прямо, выпятив грудь и расправив плечи. Видно было, что тренировался. Он даже немного улыбался. В свои без малого семь лет он был миниатюрной копией нашего отца: те же золотые кудри, те же ясные голубые глаза. Когда он увидел меня, улыбка исчезла с его лица, и сходство пропало. Он вежливо кивнул в мою сторону.

Раньше у нас была тайная игра: гуляя по замку или по саду, я прятала для него гостинец, а неподалеку, на дверной ручке, ветке дерева или лестничном пруте, оставляла подсказку – яркую ленту. Цвет ленты служил ключом к местоположению подарка. Желтый означал «вверху», синий – «внизу», красный – «на севере», зеленый – «на юге», фиолетовый – «на востоке», оранжевый – «на западе». Если лента была белой, приз находился в двадцати шагах от нее, если черной – в десяти, но был скрыт из виду. Обнаружив очередной подарок, Конрад прятал что-нибудь для меня, по тем же правилам. Игра была прекрасным предлогом его баловать. Я задаривала его сладостями, сборниками загадок и маленькими игрушками, за которыми тайком бегала на рынок. Ему легче удавалось сосредоточиться на уроке или высидеть до конца длинной церемонии, когда в руках была шкатулка с секретом, или игрушка-вертушка, или кольцо с компасом. Своим лучшим подарком я считала затейливую фигурку величиной с грецкий орех из металлических деталей и магнитов. Сгибая и переставляя их, можно было собрать с полдюжины различных животных.

То было счастливое время, но длилось оно недолго. Молва неизбежно должна была добраться и до него. Похоже, за последние несколько месяцев он узнал, какие обо мне ходят слухи, понял их значение и начал в них верить. Он стал относиться ко мне с подозрением, и я знала, что рано или поздно его недоверие выльется во что-то большее. Наблюдать, как меняется его отношение ко мне, было просто невыносимо, и, не придумав ничего лучше, я стала его избегать.

Когда матушка с братом заняли свои места, остальные тоже сели, и вокруг нас закружили слуги, зажигая свечи и наполняя кубки. Слева от меня стояло кресло покойного отца. Оно будет пустовать до тех пор, пока Конрад не взойдет на трон. По правую руку от меня обычно сидела дряхлая и беззубая маркиза Галле, в силу старческого слабоумия неспособная вести со мной разговор (или жаловаться на наше соседство). Но на этот раз ее место занимал человек в черной сутане члена Трибунала.

– Чудесно выглядите, принцесса, – сказал Торис. – Этот цвет вам к лицу.

– Спасибо, – натянуто улыбнулась я.

Он рассеянно переставлял приборы, поблескивая перстнями, по одному на каждом пальце. Матушка рассказывала, что когда-то он был ученым и страстно увлекался историей. Когда-то он путешествовал в далекие страны в поисках мифов и артефактов. Когда-то завоевал сердце ее кузины Камиллы благодаря чувству юмора и острому языку. По словам матушки, смерть жены сильно его изменила. Я хорошо помнила Камиллу. Она была доброй, милой и прекрасной, как летний день. Торис времен моего детства был таким же мерзким, как и тот, что сидел сейчас рядом и выкладывал столовое серебро стройными рядами. Если этот человек и был когда-то другим, перемена в нем произошла задолго до смерти Камиллы и уж точно не на моей памяти.

Когда вилку для рыбы и ложку для супа разделял ровно дюйм, Торис небрежно заметил:

– Сегодня утром, дорогая принцесса, я видел вас там, где вам быть не положено. – Облокотившись на стол, он подался вперед и повернул голову в мою сторону. – Вы стали весьма безрассудны, вам так не кажется? Я бы на вашем месте поостерегся.

– Матушка меня уже отчитала.

– Вам следует к ней прислушаться. Великая женщина ваша матушка.

Мои губы скривились в усмешке. Конрад родился спустя восемь месяцев после гибели Камиллы и отца. За это время Торис успел пробиться в ближайшее окружение моей матери. Они же оба познали горести вдовства! Но никто не сомневался, что им двигал и другой мотив. Ренольтский трон передавался только по мужской линии. А значит, если бы матушка родила девочку, положение нашей семьи мгновенно бы изменилось. Чтобы остаться у власти, ей пришлось бы как можно скорее снова выйти замуж. Торис был очевидным кандидатом, все так говорили.

Но вскоре у матери родился сын, наследник престола. При мысли о том, что ей не придется выходить замуж (больше того, повторный брак только бы ослабил притязания Конрада на трон), я каждый день вздыхала с облегчением. Можно было не опасаться, что Торис станет моим отчимом. Или королем. Я даже не знала, что из этого хуже.

Торис наблюдал за мной с отеческой заботой во взгляде.

– В силу своего положения я, по просьбе вашей матушки, не раз отводил от вас подозрение. Теперь, когда дело Мейбл Дойл и той второй женщины – Гарриет, кажется? – словом, теперь, когда эти дела закрыты, я не сомневаюсь, что мне снова придется употребить все усилия, чтобы вас защитить.

– Хильда, – пробормотала я. – Ее звали Хильда.

– Почему, скажите на милость, вы запомнили ее имя? – Его тонкий нос презрительно наморщился. – Именно из-за таких вещей люди вас остерегаются. Ваши симпатии вызывают подозрения. Предупреждаю, когда-нибудь Хильды закончатся, и мне больше нечем будет отвлекать Трибунал.

Торис ухмыльнулся. Он приговорил к смерти женщину, которая почти наверняка была невиновна, и хотел, чтобы я преисполнилась благодарности за то, что он сделал это и не преминет сделать снова. Я с такой силой сжала ножку кубка, что ногти впились в ладонь. Хильда будет преследовать свою невестку, даже не подозревая, что в ее смерти виновата и я.

– Сегодня приехала Лизетта. Она скоро присоединится к нам, – сказал Торис, бодро меняя тему. Затем, понизив голос, чтобы Келлан его не услышал, он прибавил: – Ей так не терпится снова увидеться с лейтенантом Грейторном. Она, как мне сказали, питает к нему особую привязанность.

У Ториса был настоящий талант втыкать мне в сердце иголки сквозь малейшие прорехи в моей броне. И дело было не в том, что Лизетта неровно дышала к Келлану – в этом я как раз сильно сомневалась, – а в том, что Торис угадал мои чувства. Я сделала глубокий вдох. Что же, в его кольчуге тоже была парочка слабых звеньев.

– Теперь в вашем порту столько кораблей из соседнего королевства, что она без труда найдет себе какого-нибудь дюжего моряка. Из вас бы вышел прекрасный дедушка для целого помета крепких аклевских щенков.

– Ну разве вы не чудо? – Его глаза превратились в щелочки, а на губах застыла притворная улыбка. – Ничего-то вы не боитесь!

«Я боюсь выходить замуж за хилого принца Аклевы. Боюсь, что никогда больше не увижу матушку и брата. Боюсь Трибунала. Боюсь, что Келлан охраняет меня только по долгу службы. Боюсь призраков, которые прячутся за каждым углом. Боюсь присоединиться к ним на том свете».

Я пригубила вина.

– Кое-чего я все-таки боюсь.

Он отряхнул невидимые пылинки с плеч и откинулся на спинку стула.

– И правильно делаете. Волки воют, Аврелия, придет час, когда я не смогу больше их сдерживать.

На его губах заиграла гнусная ухмылочка, ясно говорившая, что этого часа он ждет с нетерпением.

5

Я уставилась на него, но злобная ухмылка уже исчезла. Он встал и одернул сутану.

– Кажется, прибыла моя дочка. Приятного вечера, принцесса.

Лизетта де Лена стояла на верхней ступени лестницы в багровом платье, которое выгодно подчеркивало ее красоту. Ее локоны отливали золотом, а на щеках играл румянец. В детстве нам постоянно говорили, как мы похожи, но я всегда знала, что от этого сравнения выигрываю только я. Если бы портрет Лизетты оставили на пару недель в канаве под дождем, тогда он, возможно, и выцвел бы в некое подобие меня.

Мы были неразлейвода – когда-то давно.

Лизетта остановилась у стула моего брата, украдкой протянула ему кусочек шоколада, озорно подмигнула в ответ на его радостную улыбку, а затем подошла ко мне.

– Ваше высочество, – холодно произнесла она. – Лейтенант Грейторн, – протягивая ему руку в перчатке, – какая приятная встреча.

Келлан быстро поклонился:

– Миледи.

Я лишь слегка наклонила голову. На прочие знаки внимания я была неспособна.

Губы Лизетты дрогнули, но она не растеряла самообладания.

– Что ж, рада была увидеться, – прощебетала она. – А теперь прошу меня простить, я просто обязана поздороваться с герцогом Нортэнским. Его бедная супруга Агнесса только что потеряла отца, и я хочу справиться, получила ли она мои цветы.

Я уже не слушала ее болтовню. Минутой раньше в зал вошел лорд Саймон, и теперь его усаживали на почетное место между моей матерью и братом.

Может быть, не стоило объявлять Торису, что я знаю о его связи с Аклевой? «Волки воют, Аврелия, – сказал он. – Придет час, когда я не смогу больше их сдерживать».

О каких таких волках шла речь? О Трибунале? О горожанах, считавших меня ведьмой? О тех, кто ненавидит меня просто потому, что не желает объединения Ренольта и Аклевы? Вокруг одни враги – что живые, что мертвые. Пополнять ряды последних я не хотела, у меня было слишком много неоконченных дел. И тут у меня родилась интересная мысль. План на случай, если события примут неблагоприятный оборот.

– Прошу прощения, принцесса, ваш бокал…

Надо мной наклонился юноша в ливрее с кувшином вина в руке. При звуке его голоса я подпрыгнула, как ошпаренная, и выбила кубок у него из рук. Красная жидкость забрызгала лиф моего платья и потекла на юбку.

– Прошу простить меня, миледи, – залепетал юноша, промокая разраставшееся пятно салфеткой.

– Ничего страшного, – сказала я, отстраняя его руку и поднимаясь из-за стола. – Я просто… просто…

Все на меня глазели. Келлан, матушка, Конрад. Торис, стоявший в другом конце зала.

– Принцесса, – сказал Келлан, сделав шаг мне навстречу. – Вам нужна помощь?

Матушка подбежала ко мне, схватила за руку и прошипела:

– Если это твоя попытка не выделяться, она не удалась.

– Это оплошность недотепы-слуги, – тихо сказала я ледяным тоном, – а не хитроумный план, чтобы удрать с ужина.

– Переоденься и немедленно возвращайся, – приказала она. – Ты выставила себя на посмешище.

За спиной у меня вырос Келлан.

– Проводить вас…

– Нет, – отрезала я и с достоинством направилась к выходу в своем запачканном платье. Даже призрак лестницы забился в темный угол и не стал мне мешать.

Оставшись одна, я наскоро все обдумала: я вполне могу сама о себе позаботиться, но действовать надо быстро, а то другой возможности не представится. Поэтому вместо того, чтобы свернуть за угол, в свои покои, я пошла по темному коридору к массивной дубовой двери, ведущей в кладовую Онэль. Я вынула из волос шпильку, вставила в замочную скважину и повернула. Раздался щелчок, и дверь податливо отворилась.

Я уже много лет не заходила в эту комнату. Раньше я постоянно готовила здесь лечебные зелья и микстуры под руководством Онэль, а потом мы с отцом относили их в самые бедные районы города. «Мы не правим, – любил говорить он, – а служим. Не ренольтцы присягают нам в верности, а мы им». И это были не пустые слова. Именно так он и обращался с подданными, и они его за это любили. Даже самые бедные, больные и голодные смеялись над его шутками, изливали ему душу и приглашали за свой стол. Отец прививал мне любовь к этим людям, но одновременно показывал им, что меня тоже можно любить. Престол передавался по мужской линии, но могло статься, что у него никогда не будет сыновей и управление обоими королевствами ляжет на плечи его дочери и ее аклевского мужа.

Чтобы ренольтцы приняли аклевского короля? Согласились жить под объединенным флагом? Отец знал, что такое будет возможно, только если я завоюю уважение и преданность своего народа.

Долгое время я считала, что мне это удалось.

С моего детства в кладовой мало что изменилось. Все стены были увешаны полками с разноцветными бутылочками и склянками, в которых хранились травяные снадобья собственной перегонки Онэль. В памяти всплыли стишки, которые я сочинила, чтобы запомнить названия и целебные свойства различных трав. Терн остановит жар и лихорадку. Поможет шалфей при мигренях и припадках…

Я подошла к рабочему столу и зажгла лампу, пытаясь выкинуть из головы навязчивые строчки. Они как были сущим наказанием, так им и остались. Меня пускали в эту комнату со всевозможными диковинками, святая святых Онэль, только при условии, что я выучу название и применение каждого растения из ее коллекции. А их были целые сотни. До конца списка, впрочем, я так и не дошла. Смерть отца все изменила. Я пыталась навещать бедных в одиночку, но была слишком мала, слишком убита горем – и надолго меня не хватило. После того, как у меня перед лицом в сотый раз захлопнули дверь, злобно прошипев «ведьма», я бросила это дело.

Хотя они много лет пылились на полках, большую часть снадобий узнать было нетрудно. Вот настойка из пижмы девичьей, хорошее средство от ушибов и синяков. А вот спиртовой экстракт этой же травки. Он снимет отек суставов. Ведьмин орех поможет при болезнях кишечника. Первоцвет – при мышечных болях. Тоник из коры белой ивы ускорит выздоровление и придаст сил. Телорез заживит раны. Бутылочки и склянки шли в один ряд и занимали те же места, на которых стояли в моем детстве.

На столе сгрудились стеклянные аламбики и медные реторты, а рядом – пузырьки и кубки всех возможных размеров. В темноте они напоминали очертания заколдованного замка. С замиранием сердца я пробежала ладонью по внутренней стороне столешницы. Ага! А вот и ключ.

Онэль вечно ругала меня за невнимательность, ворчала, что я витаю в облаках, а сама и не подозревала, как пристально я следила за ней в годы своего ученичества. Когда ей казалось, что я не смотрю, она брала этот маленький ключик, подходила к дальней стенке, отодвигала в сторону склянки на третьей полке сверху и вставляла ключ в крошечную скважину в потайной панели. Я в точности повторила ее движения, а затем отодвинула панель. За ней находилась металлическая шкатулка.

Я вынула шкатулку из тайника, поставила на стол, откинула скобу и подняла крышку. Внутри лежал деревянный брусок с тремя аккуратными отверстиями размером с наперсток. Первые два пустовали, а в третьем лежал крошечный стеклянный флакон. В нем-то и хранилось сокровище. Стекло и жидкость не помешали мне хорошенько его разглядеть. Это был белоснежный лепесток величиной с ноготь моего большого пальца, по форме напоминавший вытянутое сердце или наконечник стрелы. Его сорвали с цветка кровоцвета.

Все в королевстве знали, что кровоцвет – это ядовитое растение, которое можно найти на поле боя или в любом другом месте, где пролилась кровь, но о цветках этого растения говорить было не принято. В моих колдовских книгах встречались лишь отрывочные упоминания о них. Волшебные цветы. Чудодейственное средство. Считалось, что кровоцвет способен залечить почти любую рану, прогнать любую болезнь. Но коварное, ненасытное растение цвело, лишь когда место трагедии обагрялось кровью во второй раз. А значит, каждая жизнь, сохраненная с помощью его цветка, была куплена ценой двух других жизней.

В одной из моих книг утверждалось, что стоило ввести запрет на хранение кровоцвета, как число убийств у нас в королевстве сократилось в два раза, ведь наказание было суровым, приводилось в исполнение незамедлительно и чаще всего включало разлучение головы с шеей.

Но книга была старой, и о кровоцвете уже никто не вспоминал. Впрочем, я понимала, почему Онэль хранит цветок за потайной панелью в дальнем углу кладовой.

Я пробежала пальцем по пустым отверстиям, бережно вынула последний флакон и при тусклом свете лампы поднесла его к глазам. Раньше флаконов было два. Второй исчез в ту ночь, когда в замок доставили гроб с телом отца. Судя по всему, Онэль пыталась вернуть его к жизни, но уж она-то должна была знать, что из этого ничего не выйдет. Все источники сходились в одном: кровоцвет не может оживить мертвеца.

Я водила пальцем по флакону, повторяя контуры лепестка. «Красть нехорошо», – напомнила я себе. Но и Онэль поступила плохо, сохранив запретный цветок. И это при том, что ее никто не хотел освежевать. Без защитного заклинания лорда Саймона лепесток был моей единственной надеждой. Так, по крайней мере, никому не придется жертвовать ради меня жизнью.

Я спрятала флакон в карман, вернула пустую шкатулку в тайник и расставила бутылочки по местам. В комнату ворвался порыв холодного ветра. Обернувшись, я увидела, как хлопнуло окно над столом. Неужели оно было не заперто?

Поежившись, я взяла со стола лампу, подошла к окну и заперла его на задвижку. Ветер стих, но теплее не стало. Комнату заполнил аромат шиповника.

Меня охватило тревожное предчувствие, затылок неприятно защипало, по спине поползли мурашки. Во рту пересохло, страх песком собрался в горле. И тут мой взгляд упал на цепочку с драгоценными камнями в затейливых оправах, лежавшую на столе. В брюхе дракона поблескивали изумруды, в диких глазах грифона мерцали топазы, хвост русалки был усыпан сапфирами, в крыльях жар-птицы с глазами-карнеолами горели рубины и гранаты, а крылатая лошадь, символ Эмпиреи, была украшена опалами и бриллиантами.

Это был браслет, который подарил мне отец. Я потянулась за ним дрожащей рукой и, перебрав пальцами золотые звенья, нащупала сломанный замочек, из-за которого он соскользнул с запястья. Сомнений не было: у меня на ладони лежал тот самый браслет, который я потеряла в утренней давке и уже не надеялась увидеть снова.

– Ты тут? – прошептала я.

Лампа погасла.

6

Я резко обернулась.

Да, это была она. Тень, преследовавшая меня всю жизнь. Ни одной трагедии не обходилось без ее присутствия. Я звала ее Предвестницей, потому что она появлялась лишь в преддверии чьей-либо смерти.

Она не походила на остальных духов, которые были всего-навсего тусклыми отголосками себя прежних. Зримая, но неосязаемая – казалось, она была соткана из тумана с тенью и преломляла свет, подобно капле воды.

Другие призраки вечно тянули ко мне руки, когда понимали, что я их вижу, – но только не Предвестница. Она дотронулась до меня лишь однажды.

Мне было десять. Отец отправился в долгое путешествие по прибрежным землям нашего королевства в сопровождении Ториса и Камиллы. Лизетту оставили в замке, со мной и матушкой, которая плохо себя чувствовала. Мы с Лизеттой целые дни проводили в моих покоях, зачитываясь приключенческими и любовными историями, хотя последние были скорее по ее части. Я даже показала ей парочку невыносимо сухих и шаблонных писем, которые дважды в год получала от своего жениха Валентина. На мой взгляд, они были жутко скучными и, если верить слухам о его недалеком уме, писались под диктовку учителя. Но Лизетту они привели в полный восторг, и она жадно прочитала их все.

– Ты уже написала ответ? – спросила она, прижимая последнее письмо Валентина к груди.

– Делать мне больше нечего, – скривилась я. Все свободное время я проводила или в кладовой Онэль, или с отцом в городе, пренебрегая такими неприятными обязанностями, как переписка с будущим супругом.

Лизетта посмотрела на меня с осуждением.

– Ах, Аврелия, нельзя же заставлять его ждать! Ты должна немедленно ответить!

– Можешь сама ему написать, если хочешь. Вместо меня, – сказала я. Уговаривать ее не пришлось, и к вечеру письмо было составлено, подписано моим именем и отправлено с гонцом в Аклев.

Той ночью мне приснилось, будто матушка застряла в комнате, охваченной огнем. Когда я проснулась, надо мной витала Предвестница, положив ледяные ладони мне на щеки и вонзив пальцы с заостренными ногтями в мои глаза.

Я с воплем выпрыгнула из постели. Лизетта заворочалась.

– Аврелия? Что такое? Аврелия!

Я уже неслась по галерее и молилась, чтобы видение оказалось всего-навсего дурным сном.

Но это был не сон. Оказавшись в матушкиных покоях, я увидела, что дверь ее спальни заперта, а из-под нее валит дым. Я принялась дергать за раскаленную ручку, но дверь не поддавалась. В это время подоспела Лизетта.

– Аврелия?

– Нож для писем! – прокричала я. – Рядом с почтовой бумагой! Быстрее! – Под дверью уже виднелись отблески пламени. Кашляя в рукав ночной сорочки, Лизетта шарила рукой по столу, пока я раз за разом пыталась выбить дверь.

– Нашла! – воскликнула она. Я вырвала нож у нее из рук, не чувствуя боли от того, что лезвие вонзилось мне в кожу, и не замечая красного пятна на рукаве. Я засунула его в замочную скважину, как это делали герои моих книжек, но все усилия были напрасны. От крови ладони стали скользкими, и я едва могла удержать ножик в руках.

Прислонившись к неприступному дереву лбом, я заплакала. Матушка умрет, и, даже получив предупреждение Предвестницы, я не могу изменить ее судьбу. Меня захлестнули эмоции: ярость, отчаяние, страх, вина, скорбь… они душили меня, пока что-то не надломилось в моей груди и все переживания не выплеснулись наружу, как вода из прорвавшейся плотины. В этот момент я поняла, что делать. Я использую кровь. Магию крови.

Я забормотала некое подобие заклинания из отрывочных фраз и повторявшегося припевом воззвания к огню. Ignem ire, abeo, discedo, recedo… пожалуйста, не забирай матушку. Пожалуйста, не забирай матушку… ignem ire, concede, absisto, secedo…

– Что ты делаешь? – ужаснулась Лизетта, отступая назад. – Аврелия, прекрати! Прекрати! – умоляла она.

Должно быть, что-то из этого подействовало. Я почувствовала, что огонь откликнулся на мой призыв. Ощутила, как он греет мои ладони. Бежит по венам, наполняет сердце. Обнаружив, что он в моей власти, я оттолкнула его как можно дальше. Все это время я думала о воде. Хотела, чтобы он утонул.

Когда прибежали стражники, я стояла посреди задымленной комнаты, отрешенно уставившись на свои руки. Они выбили дверь, и из-под почерневшего балдахина показалась матушка. Она сильно кашляла, но пламя до нее не добралось.

Лизетта смотрела на меня широко распахнутыми от ужаса глазами.

– Что ты сделала? – прошептала она. – Куда делся огонь?

– Не знаю, – ответила я в смятении. – Исчез.

Наутро по городу разнеслась скорбная весть: «Король умер! Король умер!» История была чудовищной. Король Регус и леди Камилла погибли во время внезапно разразившейся огненной бури, сметавшей все на своем пути: корабли, торговые лавки, людей… Невероятная по силе буря застигла их на пристани в порту де Лена. Единственный выживший, Торис, был твердо уверен, что в смерти его жены и короля замешаны ведьмы.

Я пыталась заговорить с Лизеттой на похоронах ее матери, но она не отвечала мне и только отводила глаза. Мы обе знали, что это я погубила наших родителей, хотя и не понимали как. Вскоре Торис стал членом Трибунала, а я еще много месяцев испуганно прислушивалась, не раздастся ли за дверью стук сапог. Я была уверена, что рано или поздно Лизетта выдаст меня и за мной придут, но этого так и не произошло.

Лизетта сохранила все в тайне. Порой я даже сердилась на нее, ведь одного ее слова было достаточно, чтобы меня отправили на гильотину. Возможно, она просто хотела обо всем забыть, а может, ждала случая усилить свое политическое влияние. Я не знала, как долго продлится ее молчание, и неопределенность была для меня настоящей пыткой.

Но нет худа без добра. Родился мой брат. Я повзрослела, познакомилась с Мейбл Дойл. Мы начали обмениваться колдовскими книгами. Я стала осторожно экспериментировать с той силой, которую обнаружила у себя в ту ночь.

После смерти отца я видела Предвестницу десятки раз, и каждое ее появление служило дурным знаком. Часто я ощущала ее присутствие еще до того, как она мне показывалась. Она постоянно наблюдала за мной, но больше ко мне не прикасалась, хотя меня не покидало чувство, что она хочет чего-то еще.

Ветер утих, и она была неподвижна. Ее лоб украшал серебристый венец, из-под которого смотрели вдаль черные, бездонные глаза.

Я сжала в руках погасшую лампу и сломанный браслет.

– Ты сегодня была на площади. Я тебя почувствовала.

В страхе, гневе или отчаянии у духов иногда получалось передвигать предметы, но какой же надо обладать силой, чтобы вернуть в замок браслет с площади?

Ее взгляд остановился на моем лице, и ужас волной прокатился по моему телу. Набравшись смелости, я сделала шаг вперед.

– Я искала тебя.

Она выжидающе молчала.

– Ты видишь события, которые еще не произошли, так ведь? – Я нервно сглотнула. – Скажи, ты видишь только смерть?

Она даже не шелохнулась.

– Скоро я уеду отсюда, – продолжила я непринужденным тоном, хотя мой голос дрожал. – В незнакомую страну. Чтобы выйти замуж за человека, которого не люблю. Если, конечно, доживу до свадьбы. – Я собралась с духом. – Так вот, я хочу знать… твои видения случайны или ты сама заглядываешь в будущее? Прошу, скажи, что меня ждет?

Еле передвигая ноги, она сделала шаг мне навстречу. А потом еще один. Я задержала дыхание и почувствовала покалывание в легких. Воздух вокруг меня наполнился кристаллами льда. Я заставила себя выдохнуть. Когда белый пар от дыхания растаял, она стояла в дюймах от меня. Внезапно ее ледяные ладони легли мне на щеки, а костлявые пальцы, подобно кинжалам, вонзились в глаза.

Перед моим мысленным взором возникли огни главного зала. Матушка стояла на невысоком помосте вместе с Саймоном Сильвисом. Его представляли ко двору. Но вместо того, чтобы гордо расправить плечи, он согнулся пополам, руками сжимая древко стрелы, торчащей из его груди. Кровь была повсюду: на полу, на его ладонях.

Я вынырнула из видения с криком ужаса.

В дверь забарабанили.

– Аврелия! – из коридора донесся голос Келлана. – Аврелия, ты там? Отвечай!

Дверь распахнулась, в комнату ворвался ветер, и Предвестница исчезла, точно потухшее пламя. Ее здесь как будто и не было.

– Я звал тебя, но в покоях – никого, – взвился Келлан. – А потом я услышал твой крик. Аврелия?.. – Его взгляд упал на браслет, который я держала в руках.

– Аклевец, – проговорила я как в тумане. – Лорд Саймон. Он умрет.

Мгновение – и я уже бежала по лестнице, ведущей в главный зал.

* * *

Я ворвалась в зал со скоростью урагана.

– Лорд Саймон! – заорала я. – Берегитесь! Вы в опасности!

Гости забеспокоились и начали подниматься со своих мест. Не обращая на них внимания, я протолкнулась к помосту, где стояла матушка. В ее взгляде читались гнев и недоумение. Рядом с ней, прямо как в видении, стоял лорд Саймон, и я бросилась ему навстречу.

– Выслушайте меня! Прошу! Знаю, это прозвучит странно, но вы должны мне поверить. Вам угрожает опасность, вы срочно должны…

Лорд Саймон перевел взгляд с моего лица на что-то за моей спиной, а затем резким движением оттолкнул меня в сторону. Я споткнулась о ступени и чуть не упала, а подняв голову, увидела, как грудь аклевца пронзает стрела, выпущенная из противоположного конца зала. Стрелял тот самый юноша, который пролил мне на платье вино. Его лицо искажали ярость и отвращение.

Опустив лук, он прокричал:

– Смерть ведьмам и колдунам! Смерть поборникам темных…

Его боевой клич оборвался на полуслове, и в ту же секунду из его живота показалось блестящее острие.

Вытащив меч из тела юноши, Келлан направился ко мне, а я в ужасе повернулась к истекающему кровью человеку на помосте. Матушка прижала Конрада к себе и закрыла ему ладонью глаза.

Я подползла к лорду Саймону, но Онэль уже склонилась над ним, изучая рану.

– Похоже, сердце не задето.

– Тут уже без разницы, – сказал Келлан, вытаскивая стрелу и прижимая к ране платок. – Наконечник смазан ядом кровоцвета. – Келлан отшвырнул стрелу в сторону. – Он не жилец.

– Не говори так, – сказала я, сжимая плечо Келлана. Лорд Саймон не заслуживал такой смерти. – Неужели ничего нельзя сделать? – молила я Онэль.

– Можно было бы, я бы сделала, – ответила она.

– Это все я виновата. – Понимание отрезвило меня. Если бы я не заглянула в будущее, то не стала бы возвращаться на пир, и пророчество никогда бы не исполнилось. – Его ранили из-за меня.

Если Саймон Сильвис умрет, некому будет учить меня использовать ту странную силу, которая бежит по моим венам. Трибунал и дальше будет казнить невинных, ренольтцы продолжат скрывать страх за маской ненависти, и еще одна жизнь будет потеряна из-за моей очередной чудовищной ошибки.

У меня просто не оставалось выбора: я не могла допустить его смерти.

Стиснув зубы, я вытащила из-за пояса Келлана нож и провела им по ладони. Рядом со шрамом от незаконченного обряда появился тонкий надрез, и когда из него выступила кровь, я окропила грудь аклевца тремя каплями.

– Что ты творишь? – прошипел Келлан. – Аврелия, перестань!

– Ego præcipio tibi ut… ох… исцелиться… – Я лихорадочно подбирала слова. – Curaret! Я приказываю тебе исцелиться!

– Я вижу, что ты задумала, – сказала Онэль. – Ничего не выйдет! Остановись, дитя, на нас смотрят!

Я подняла голову и увидела, что гости вытаращились на меня во все глаза. Но мне было не до них. Из горла лорда Саймона вырывались хрипы, его дыхание замедлилось, глаза остекленели и закатились.

Онэль была права: магия крови тут не поможет. Я чувствовала ее сопротивление. Она не годилась для лечения, это еще лорд Саймон говорил.

Запустив руку в складки платья, перепачканного вином с кровью, я вынула флакон и вскрыла сургуч.

– Где ты его взяла? – ахнула Онэль. – Аврелия, нет…

Но я уже вылила содержимое флакона – и лепесток, и воду – в рот умирающего.

– Что ты наделала? – прошептала она.

7

– Он поправится?

– Да, – сказала Онэль, расхаживая взад-вперед по матушкиным покоям, где на софе без чувств лежал лорд Саймон. – Поправится.

– Пожалуйста, не сердись, – сказала я, хотя прекрасно знала, что провинилась.

– Не сердись? Нет, я не сержусь, я в бешенстве, глупая, глупая девчонка!

– Но я спасла его!

– Ты вломилась в мою кладовую, украла самое ценное…

Матушка уложила Конрада спать в соседней комнате и теперь сидела у камина.

– Лепесток предназначался тебе, Аврелия, – сказала она. – Ты получила бы его перед отъездом. А теперь… его больше нет.

– Простите… – Я отчаянно пыталась подобрать слова. – Может быть, лепесток можно купить? Знаю, они редкие, но один раз Онэль их уже раздобыла… – Я не договорила. Сама мысль о том, чтобы заглянуть на рынок и прикупить кровоцвета, была нелепа.

Я совершила ошибку. Чудовищную ошибку.

– «Простите», говоришь? – взвизгнула Онэль. – Знаешь, как мне достались те лепестки? Однажды ночью мою сестру похитили, забрали прямо из дома, а наутро мы нашли в лесу ее труп. Я потеряла сестру, но получила цветок. Кем ты готова пожертвовать, чтобы вырастить еще один?

Не желая в полной мере признавать свою глупость, я решила сердиться не на себя, а на Онэль.

– Но ты сама потратила один лепесток впустую. Ты знала, что они не могут воскрешать из мертвых, и все же, когда отец…

– Дуреха! Как ты смеешь сравнивать наши поступки? Я заботилась о твоем отце с рождения и любила его всем сердцем, как родного сына. Можно было даже не пытаться его оживить, потому что, когда его доставили в замок, он был мертв уже несколько дней. Но я все равно попробовала. Не могла поступить иначе. Потому что любила его. Да, тот лепесток уже не вернуть, но мне начхать! Ты же… выкрала мой последний лепесток и тут же его растратила! Хорошо ли ты знаешь этого человека? Да он тебе едва знаком!

– Стрелок целился не в лорда Саймона, а в меня! Не могла же я позволить ему умереть! Кроме того, он аклевский посланник, и в убийстве могли обвинить нас. Развязалась бы война…

– Я не исключала такую возможность. Но теперь тебе не избежать опасности, – мрачно сказала матушка. – Мы все теперь в опасности.

В комнату вошел Келлан, вытирая со лба пот.

– Пока в замке все спокойно, но Трибунал уже совещается. Предлагаю увезти Аврелию, пока новость не облетела весь город. – Он провел рукой по навершию меча. – Аврелия могла бы скрыться в поместье моей семьи.

– А что будет делать твоя семья, когда к ней в гости нагрянет Трибунал, да еще и разъяренная толпа в придачу? – Онэль всегда была суровой, но теперь походила на рыскающую в поисках добычи тигрицу. – А это непременно произойдет, ведь за колдовством Аврелии наблюдал весь зал. – Мне же она сказала: – Помяни мое слово: они придут за тобой и убьют тебя, а заодно всех, кто встанет у них на пути.

– Не так все должно было обернуться, – сказала матушка. – Не на такой исход я рассчитывала. – В ее глазах блестели слезы. – Обряд не завершили, лепесток потрачен. Не могу же я отпустить тебя в Аклев без защиты!

С софы раздался слабый голос Саймона Сильвиса:

– Давайте завершим обряд.

– Вы очнулись! – изумилась я. – Лепесток и правда подействовал.

Лорд Саймон со стоном приподнялся на локтях и оглядел запачканную кровью одежду.

– Как вы меня исцелили? Последнее, что я помню…

– Вам в грудь попала стрела. Аврелия использовала магию крови, а когда заклинание не сработало, – лепесток кровоцвета, – отчеканила Онэль.

– О звезды! – Его изумление быстро сменилось решимостью. – Обряд! Нужно немедленно закончить обряд. Вы сохранили чашу с кровью? Несите ее сюда вместе с ножом и тканью, расставьте все по местам.

– Но вы же сами сказали, чтобы я воздержалась… – начала было я.

– Забудьте о том, что я говорил утром. Думаю, все согласятся, что обстоятельства изменились.

Камни снова сложили треугольником, а матушка, лорд Саймон и Келлан заняли места у трех углов, только на этот раз аклевец опирался на костлявое плечо Онэль.

– Продолжайте с того места, где остановились, – попросил лорд Саймон.

– Нет, – отрезала я. – Я уже сказала, что не хочу этого. Я не буду завершать ритуал. Из-за меня больше никто не пострадает.

– Аврелия. – Келлан раскрыл мои пальцы и вложил нож мне в ладонь. – Ты должна довести дело до конца. – От его взгляда у меня перехватило дыхание.

– Нет, Келлан, я не хочу…

Не дав мне договорить, он сжал нож в моей руке, полоснул по своей ладони и сквозь зубы процедил:

– Моя кровь, данная по доброй воле.

– Поднеси чашу к лоскутку, – скомандовала матушка. – Живее!

Растерявшись, я послушно встала в центр треугольника, где лежал обрезок ткани от моего подвенечного платья.

– Три капли, – сказал лорд Саймон. – Повторяйте за мной. Sanguine nata, vita et morte.

Одна капля задержалась на краю железной чаши, а затем упала на белую материю.

– Sanguine nata, vita et morte.

– Еще раз.

Вторая капля.

– Sanguine nata, vita et morte.

– Еще!

Последняя капля.

– Sanguine nata, vita et morte.

– Tertio modo ut ab uno vitae. Ligat sanguinem, sanguinem, facere, – произнес лорд Саймон. – Три жизни связаны с одной. Ее спасут своей ценой.

Камни сверкнули, а потом все стихло.

* * *

Мы молча привели комнату в порядок. Никто не решался нарушить тишину. Но вот дверь соседней комнаты со скрипом приоткрылась, и оттуда выглянул Конрад:

– Мама, я не могу заснуть. Огоньки мешают.

Матушка подошла к нему и ласково взяла его маленькое личико в ладони.

– Какие огоньки, милый?

– Те, что снаружи. Они все ярче и ярче.

Она подошла к окну и в страхе зажала рот рукой. Тьму разреза́ли сотни горящих факелов, прыгавших вверх-вниз, подобно поплавкам. Они тянулись от ворот до середины двора.

– Это Трибунал, – холодно заметила Онэль. – Идут на замок.

– Они не посмеют, – сказала матушка.

– Уже посмели.

В тяжелую деревянную дверь настойчиво постучали. Послышался приглушенный голос Ториса:

– Женевьева! Моя королева… они идут.

Келлан отпер дверь, и Торис ввалился в комнату.

– Они идут сюда, – повторил он, отдуваясь. – И не только за принцессой. Они собираются захватить замок.

– Переворот задумали? – Рука Келлана легла на рукоять меча.

– Им нужна я, – сказала я как можно более ровным голосом. – Если я выйду к ним, остальных оставят в покое.

– Вы же понимаете, принцесса, мы не можем этого допустить, – сказал лорд Саймон. Он был прав. Если я сдамся, Трибунал тут же казнит меня, а когда обнаружится, что я не умерла, меня станут убивать снова и снова, забирая жизни моих защитников, пока мы все не погибнем.

– Тогда я уеду – сегодня, сейчас же – и буду просить убежище в Аклеве.

– Это не помешает им свергнуть меня с престола, – сказала матушка.

– Ты могла бы отправиться со мной. Аклевские стены нас защитят. За триста лет ренольтцы ни разу их не преодолели.

– Я не позволю, чтобы Ренольт оказался во власти Трибунала.

Мне так не терпелось выучиться магии, чтобы покончить с Трибуналом, что я натравила его на всех нас. Как с этим жить?

– Но если ты останешься тут… что будет с Конрадом?

– Он может поехать в Аклев с нами, – сказал Торис. – Я о нем позабочусь.

– С нами? – Я уставилась на него в изумлении. – Вы же не думаете, что тоже поедете?

Пропустив мои слова мимо ушей, он обратился к матери:

– В каретном сарае нас ждет экипаж. Лизетта уже там. Мы должны встретиться с ней через час. Без меня Аврелии не уехать: Трибунал перекрыл все выходы. У каждых ворот дежурят клирики, но меня они знают. Они доверяют мне и не найдут странным, что я пытаюсь увезти единственную дочь подальше от кровопролития. – Торис прижал руку к груди, к флакончику с кровью на шее. – Принцесса, ваш народ ненавидит вас всей душой. Вы должны радоваться любой помощи. Другого шанса у вас не будет.

– Мой народ невзлюбил меня по вашей милости. Это вы внушили им, что меня можно и нужно ненавидеть. Вы и ваш треклятый Трибунал.

– Пусть я член Трибунала, – прогрохотал Торис, – но я всегда был предан короне. Когда моя измена раскроется, я потеряю все. Богатство, связи, доброе имя…

– Какая трагедия, – сухо сказала я.

– У вас есть час, – оскалился Торис. – Встречаемся в каретном сарае. Постарайтесь, чтобы вас никто не увидел.

– Я провожу принца и принцессу, – сказал Келлан.

Хлопнув дверью, Торис удалился.

Матушка сняла подвенечное платье с манекена, аккуратно сложила и принялась оборачивать парусиной. Понаблюдав за ней с минуту, я повернулась к лорду Саймону:

– Мы сумеем попасть в Аклев без вашей помощи?

– Да, – медленно протянул он. – Для этого нужно приглашение от короля или наследника по прямой линии. Я привез три: для вас, вашей горничной и стражника. Остальным вашим спутникам придется либо возвращаться домой, либо ждать в лагере за стенами города, пока король не подпишет приглашения и для них.

– Это все, что нам нужно, – сказала я. – Одно для меня, одно для Конрада и одно для Келлана. Лорд Саймон, прошу, останьтесь с моей матерью. Как маг крови, вы один можете ее защитить. Вы только что привязали свою жизнь к моей. Неужели ничего нельзя сделать и для нее?

Он нахмурился.

– Возможно, мне удастся запечатать эти покои, чтобы никто не смог проникнуть внутрь, но я не знаю, надолго ли хватит чар. Если в защите появится брешь… – он не стал заканчивать. Мы все знали, что будет дальше.

– Сделайте все, что в ваших силах.

Лорд Саймон достал три конверта с печатями в форме узла-трилистника, государственного символа Аклевы.

– С ними вы попадете в город, – сказал он, протягивая мне конверты. – Храни вас Эмпирея.

– И вас.

– Нужно спешить, – сказал Келлан. – У нас мало времени.

– Мама? – На глаза Конрада навернулись слезы.

– Будь храбрым, мой принц, – сказала она. – Тебе придется уехать, совсем ненадолго, но не беспокойся, Аврелия за тобой приглядит.

Он в недоумении уставился на меня, и я расправила плечи, хотя сердце больно сжалось.

Матушка вручила мне сверток с подвенечным платьем, церемонно обняла и напутствовала своим «королевским» тоном:

– Доброго пути, дочь моя. Я люблю тебя и буду страшно скучать. – Она коснулась губами моей щеки, вложила что-то мне в руку и прошептала: – Всегда носи с собой. Это подарок. Мы защитили тебя ценой своих жизней. А ты защищай брата.

Это был шелковый лоскуток, только теперь на нем виднелись три красных пятнышка – напоминание о том, на что готовы ради меня близкие.

– Аврелия, – нетерпеливо позвал Келлан. Я посмотрела на него, потом на лорда Саймона, и наконец мой взгляд остановился на матушке. Если Трибунал ее свергнет, никто, кроме меня, не сможет отвоевать престол для нашей семьи. Я должна буду оберегать Конрада. Должна буду стать аклевской королевой, а когда удастся нарастить мощь, должна буду вернуть то, что по праву принадлежит нам.

Глотая слезы, я сказала:

– Обещаю.

Лишь когда мы шли по темному коридору, я вспомнила, что так и не сказала матери, что тоже ее люблю.

* * *

Из коридора мы вышли в зал королей, от пола до потолка увешанный портретами двадцати поколений ренольтских правителей. Под их строгими взглядами мы – Келлан, Конрад и я – бегом пересекли зал. Вдалеке послышались гневные крики. Завернув за угол, мы обнаружили, что дверь в мои покои приоткрыта. Келлан приложил палец к губам, обнажил меч и толкнул ее плечом.

Все было перевернуто вверх дном. Все мои вещи, всё, что я считала своим, было разбросано по полу. Гобелены порваны, гардероб опрокинут. Кровать была расколота надвое и лежала на боку. Поломанный каркас напоминал остов затопленного корабля. Стены были исписаны словами: Malefica, malefica, malefica. Ведьма, ведьма, ведьма.

– Собери все самое необходимое, – сказал Келлан. – Только быстрее. Нужно выбираться отсюда.

– Тут и собирать нечего, – сказала я. – Все сломано.

Внезапно крупный обломок письменного стола со скрежетом отодвинули в сторону. Конрад спрятался за спиной Келлана, тот замахнулся мечом, но секунду спустя из-за груды досок показалось знакомое лицо.

– Миледи? – робко произнесла Эмили. – Принцесса, это вы? Вы не пострадали?

Я помогла ей выбраться из укрытия.

– Нет, а ты?

– Когда пришли слуги, я спряталась. Чудо, что меня не нашли. – Она поежилась. – Они про вас такое говорили…

– Они скоро вернутся, – сказал Келлан. – Пора уходить.

– Постойте! – сказала Эмили. – В этом платье вас быстро заметят. Тут где-то были другие… – Но дверца шкафа едва держалась на петлях, а те немногие наряды, которые все еще висели в нем, были изодраны в клочья. Остальные кто-то украл. Словом, переодеться было не во что. – Мы должны поменяться платьями, – сказала Эмили. Ее лицо выражало решимость. – Фигуры у нас похожие. Ваши враги ищут принцессу в изумрудном платье, на служанку они и не посмотрят.

– Блестяще! – воскликнул Келлан. – Надень ее платье. Быстрее!

– Нет, – твердо сказала я. – Это слишком опасно. Вспомни, что случилось с твоей матерью…

– Поэтому я и предлагаю, – пылко возразила Эмили. – У меня не было возможности спасти ее и даже отомстить за ее смерть, зато я могу помочь вам.

Не в силах вымолвить ни слова, я положила руку ей на плечо.

– Если кто и способен заставить Трибунал заплатить за все, что они сделали, так это вы, – продолжала она. – Если сегодня я помогу вам, возможно, когда-нибудь вы вернетесь в Ренольт и восстановите справедливость.

– Поторапливайтесь! – сказал Келлан. – Они близко.

Пальцы не слушались, платье никак не получалось снять. Наконец я стащила его и протянула Эмили.

– Укройся в каком-нибудь безопасном месте. Скажи, что это я тебя там заперла, – велела я, накидывая через голову ее простое платье. – Скажи, что я заставила тебя отдать мне свою одежду. Сделай все, чтобы тебе поверили.

– Слушаюсь, миледи, – ответила она, пока я шнуровала на ней лиф. Она разгладила складки на юбке. – В жизни не надевала ничего чудеснее.

– Еще наденешь. Я тебе подарю.

– Договорились, – сказала она, снимая с головы желтый платок и покрывая им мои непослушные волосы.

– Эмили, – пробормотала я. – Я этого не забуду. Я тебя не подведу.

Келлан, стоявший в дверях с Конрадом, махнул мне рукой. Время было на исходе.

– Подождите! – спохватилась я. – Браслет!

Эмили вынула из кармана платья сломанный браслет и отдала его мне. Поддавшись внезапному порыву, я сорвала с цепочки подвеску с драконом, украшенную любимыми камнями ее матери, вложила Эмили в ладонь и прошептала:

– Спасибо.

Она кивнула и сжала в руке подвеску, которая, как я надеялась, будет напоминать ей о матери и о моем обещании за нее отомстить.

Когда мы вернулись в зал королей, Келлан велел нам с Конрадом спрятаться за гобеленом, а сам отправился на разведку. Напротив нашего укрытия висели портреты прославленного короля Рейнольда и его правой руки, лорда Каэля, основателя Трибунала.

Я выглянула из-за гобелена, и суровый Каэль холодно встретил мой взгляд. Васильковые глаза, квадратный подбородок, светло-русые волосы, собранные в хвост на затылке. «Жили-были два брата и сестра, и были они самыми одаренными магами в своих орденах. Однажды они собрались, чтобы провести магический обряд…» Все предания начинались одинаково. Что было дальше, тоже всем известно: во время рокового обряда сестра, Арен, погибла. А вот как это произошло, никто точно не знал: одни говорили, что Арен сама рассталась с жизнью; другие – что Каэль разглядел в сестре зло и вынужден был казнить ее, чтобы защитить человечество (положив тем самым начало охоте на ведьм). Трибунал придерживался толкования, изложенного в Книге заповедей Основателя, признавая его единственно верным: Арен погибла от рук старшего брата, Аклева, а благородный Каэль пал, потратив всю свою кровь до последней капли в попытке ее спасти. Эмпирея была так тронута его храбростью и самоотверженностью, что вернула его на землю и сделала своим посланником, дабы он сеял свет и счастье среди людей. Он воскрес из мертвых, чистый духом и телом, и получил от покровительницы священный наказ: собрать последователей и очистить мир от магии.

«Это все из-за тебя, – мысленно упрекнула я Каэля. – Из-за тебя, и твоего Трибунала, и твоей проклятой Книги заповедей». По слухам, его тело оказалось настолько чистым, что не подверглось разложению, и хранится в стеклянном гробу где-то в горах, свежее и юное, как в тот день, когда Эмпирея впервые призвала его на службу.

Где бы ни покоился Основатель, я всей душой надеялась, что он гниет.

Конрад захныкал, и я неуклюже обняла его за плечи, стараясь не замечать, как он съеживается от моего прикосновения.

– Все образуется, – шепнула я.

– Откуда тебе знать? – всхлипнул он.

Вскоре вернулся Келлан. Он молча подозвал нас и повел кружным путем. Мы начали спускаться по черной лестнице, но, услышав голоса, замедлили шаги. Этажом ниже кто-то хохотал и громко описывал, что сделает со мной, когда найдет. Мы попятились и замерли на месте, Келлан загородил нас собой. Когда путь наконец был свободен, он сказал:

– Нам туда. Не отставайте!

Не успели мы добраться до следующего этажа, как до нас долетел крик:

– Куда? Стоять!

Мы остановились. Мое сердце билось в бешеном ритме. Подняв глаза, я увидела, как мелькнуло в соседнем коридоре изумрудное платье. Преследователи ринулись туда.

– Эмили, – прошептала я.

– Она решила отвлечь их. Выиграть для нас время.

Мы пустились вниз по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки, и через черный ход попали в аптекарский сад. Я подхватила Конрада на руки, и мы помчались к сараю. Торис уже заложил карету и ждал на козлах.

– Вы опоздали, – сказал он. – Залезайте.

Келлан усадил Конрада рядом с Лизеттой, которая тут же принялась с ним сюсюкаться.

– Какой ты у нас храбрый мальчик! Ну-ну, не плачь, мой сладкий. Я тебя в обиду не дам.

Я плюхнулась на сиденье напротив и обхватила себя руками, а Келлан оседлал Фаладу и приготовился сопровождать карету верхом.

– Поехали! – бросил он.

До ворот было далеко, а наш путь пролегал мимо той части двора, где вокруг высокого столба из веток и бревен сложили огромный костер. Собралась большая толпа. Яростно размахивая зажженными факелами, народ скандировал: «Сжечь ведьму! Сжечь ведьму!»

У ворот экипаж остановили люди в сутанах.

– Нам приказано никого не впускать и не выпускать, пока ведьму не словят.

Я поджала колени к груди и стала разглядывать цветочный узор на поблекшем платье Лизетты. «Только не заглядывайте внутрь», – взмолилась я про себя.

Голос Ториса звучал строго и властно:

– Я лорд Торис де Лена, магистрат и носитель крови Основателя. В карете моя дочь, и я хочу увезти ее подальше от насилия. Не задерживайте меня понапрасну. Иначе вы пожалеете, – спокойно добавил он.

Повисла пауза, потом послышался скрип железных ворот. Когда карета тронулась, я задержала дыхание и отвернулась от окна. Но не успела я вздохнуть с облегчением, как рядом возникла Предвестница. А секунду спустя растворилась в воздухе.

Закрывая за нами ворота, клирики возбужденно переговаривались:

– Вот дела! Ее схватили!

– Слава Эмпирее! Наконец-то ведьма сгинет!

Карета набирала ход, но я приоткрыла дверцу и выглянула наружу, а затем хрипло застонала.

Разъяренная толпа привязывала к столбу девушку. Девушку в изумрудном платье.

– Нет! Стойте! – крикнула я. – Остановитесь! Мы должны вернуться! – Но даже если мои вопли не утонули в стуке копыт, Торис не обратил на них внимания.

В панике я выбралась на подножку кареты, чтобы спрыгнуть на землю и побежать обратно, но ко мне уже несся Келлан верхом на Фаладе. Келлан подхватил меня с подножки и усадил перед собой в седло.

– Поздно возвращаться. Она позади тебя. Это ее дар, Аврелия. Дар! Не трать его впустую.

Я уткнулась лицом в его плащ и заплакала. Мы завернули за угол, и костер скрылся из виду. Только оранжевый столб пламени высился над городскими крышами и уходил в небо.

8

На исходе второй недели, изнуренные, промокшие до нитки и поникшие духом, мы добрались до опушки Черной Чащи. Мы проделали трудный путь: днем шли по извилистым проселочным дорогам Ренольта, ночами ютились в болотистых оврагах. Ели все, что Келлану удавалось поймать: в лучшем случае – куропаток и старых сморщенных зайцев, в худшем – мелких грызунов. В Трибунале, видно, поняли, что сожгли не ту девушку. Несколько раз за нами посылали отряды, поэтому мы перестали разводить костры и начали собирать съедобные травы. Кроме самых ранних, ярутки и клевера, питаться было нечем. Карету мы бросили. По весне дороги развезло, и в один прекрасный день она погрузилась в топкую грязь по самые окна. Как мы ни старались, вытащить ее не удалось. Келлан бы не отступился, но я настояла на том, чтобы продолжить путь верхом. Мы не первые потерпели бедствие на этом месте, и я не горела желанием пополнить ряды чахлых, распухших призраков, беспомощно цеплявшихся руками за размякшую почву. Мы еще легко отделались.

Я вела счет времени уже не со страхом, а с вялой отрешенностью. Наступил первый день четвертого месяца, до свадьбы оставалось четыре недели.

Лишь один из нашей компании не поддавался унынию. С каждым днем Торис становился все бодрее. Часто он насвистывал себе под нос мелодию ренольтской народной песни, а когда на горизонте показались очертания леса, стал напевать слова:

«Ты в Черную Чащу, дитя, не ходи.

Там страшная ведьма живет.

Ты к дому ее не подходи,

Не то в пироге запечет.

Узнаешь ее ты по белым зубам,

По красным глазам, по черной душе.

Но если ее повстречаешь ты там,

Домой не вернешься уже».

Он затянул было второй куплет, о проклятом всаднике без головы, когда я не выдержала и сказала:

– Прошу, увольте.

Он вызывающе осклабился, но петь перестал. Зато свистел всю оставшуюся дорогу.

В ту ночь мы разбили лагерь на опушке леса, недалеко от берега реки Сентис, и впервые за долгое время развели костер. Келлан наловил окуней, смастерив крючок из сережки Лизетты, а леску – из длинной нити от подола ее изрядно потрепавшегося платья. Она громко сокрушалась о своих потерях, но, получив порцию жареной рыбы, тут же умолкла. Так сытно мы не ели с самого Сирика.

Конрад быстро расправился с ужином и уснул, положив голову Лизетте на колени. Со дня отъезда мы обменялись лишь парой слов. Когда на него никто не смотрел, он часто беззвучно плакал. Крупные, круглые слезы катились по его щекам, а он торопливо утирал их ладонью. Несмотря на утомительное путешествие и первую в жизни разлуку с матерью, он ни на что не жаловался. Я мечтала утешить его, но держалась в стороне; для этого у него была Лизетта. После ужина она бережно перенесла Конрада на лежанку, укрыла пледом, легла рядом и тоже уснула.

Торис взял на себя первую вахту и вскоре ушел в поисках более выгодной наблюдательной позиции.

Мы с Келланом остались вдвоем. Он накинул мне на плечи меховое одеяло.

– Первую половину ночи дозор будет нести Торис, потом я его подменю.

Я рассеянно кивнула, размышляя о своем.

– Аврелия, – сказал он, подсаживаясь ко мне. – Хватит об этом думать.

– Из-за меня Эмили погибла. Как о таком не думать?

Он взял меня за руки.

– Ты не виновата. Ты ни в чем не виновата.

Я пристально посмотрела на наши руки, а затем – ему в лицо.

– После всего, что случилось, ты все еще в это веришь?

– Конечно, верю. Я же тебя знаю.

Он знал ту Аврелию, какой я была в его присутствии. Я боялась, что мое истинное лицо придется ему не по душе. У меня засосало под ложечкой. Я не хотела обсуждать с ним такие вещи, но мой разум наказывал меня, снова и снова прокручивая перед глазами сцену, где девушка в изумрудном платье заживо сгорает на костре. Мне надоело поддерживать иллюзию невинности, даже ради Келлана.

– Ты думаешь, что знаешь меня, но на самом деле это не так.

– Я знаю тебя лучше, чем кто-либо еще. Ты упрямая, и… несносная, и просто удивительная. Ты смелая, но безрассудная и начисто лишена инстинкта самосохранения, – он с улыбкой опустил глаза. – Люди тебе небезразличны. Когда они страдают, ты тоже страдаешь, хотя стараешься этого не показывать.

В его взгляде читалась решимость.

– Если бы ты знала… – Он запнулся, будто спохватившись, и начал сначала: – Ты не понимаешь, как много ты для меня значишь. – Он провел пальцами по моей щеке.

– Ты же видел, что я сделала в замке, – не унималась я. – В Сирике.

– Аврелия, я не…

– Скажи мне, что ты видел, – потребовала я.

Он покачал головой.

– Лорд Саймон был при смерти, ты что-то забормотала, и… что ты хочешь от меня услышать?

– Объясни, как ты можешь меня не винить? Ты был там и видел все своими глазами.

– Тебе крепко досталось, любой бы не выдержал… Ты всю жизнь слушала о себе байки…

– Никакие это не байки! – закричала я, вскочив на ноги. – Хочешь узнать правду? Так вот, про меня всё верно говорят. – Я перевела дыхание. – Я действительно ведьма.

Его лицо было непроницаемым. Понял ли он меня? Поверил ли?

– Я вижу призраков, Келлан, вижу их повсюду. Как я, по-твоему, узнала, что в лорда Саймона попадет стрела? Ко мне явился дух, и с его помощью я заглянула в будущее. Это не суеверия. Мир призраков существует, он настоящий и пугающий, и я наблюдаю за ним всю свою жалкую жизнь. – Стыд и чувство вины, подобно змеям, обвили мое горло и медленно меня душили. – Я действительно произнесла заклинание, чтобы спасти лорда Саймона, и это был далеко не первый раз. Зря я принялась колдовать на глазах у всего зала, где все и так меня ненавидят, хотя знаешь что? Так даже лучше. Я никогда не смирюсь с тем, что случилось с Эмили, но я рада тому, что случилось со мной. Не нужно больше притворяться. Не нужно больше гадать, что ты подумаешь обо мне, когда наконец осознаешь…

Келлан резко встал, схватил меня за плечи и заглянул мне в глаза, а затем наклонил голову и поцеловал меня. Он меня поцеловал. И, вопреки всему, я зажмурилась и ответила на поцелуй. Он прижал меня к себе, и все остальное потеряло значение.

Когда наши губы разомкнулись, он пробормотал:

– Ты не ведьма, Аврелия. Ты обычная девушка, которой пришлось нести непосильную ношу. Мы уже не в Ренольте. Можешь забыть о страхах и суевериях. Забыть о Ренольте, Аклеве… обо всем. Мы с тобой можем отправиться куда угодно, быть кем угодно. Только скажи, и я все устрою.

Мое сердце бешено заколотилось.

– Ты предлагаешь мне сбежать?

– Да, – ответил он без колебаний. – Сбежать вместе со мной. Мы оставим прошлое позади. Навсегда.

Его слова не укладывались у меня в голове. Просто взять и… сбежать?

– А как же моя матушка? Как же Конрад? Ренольт?

– Без тебя их жизнь пойдет своим чередом. Твоя матушка снова будет на троне, Конрад сможет вернуться домой…

– А Трибунал продолжит безнаказанно убивать сотни невинных. Ты это хочешь сказать?

– Так было испокон веков. Меня заботит лишь то, что случится с тобой.

Мое сердце замерло. Опомнившись, я будто впервые заметила, как он близко. Он обнимал меня за талию. Мои руки лежали у него на груди, а щека касалась его лица. Я высвободилась из его объятий и отступила назад, а он так и остался стоять на месте с разведенными в стороны руками и приоткрытым от удивления ртом.

– Аврелия, посмотри на меня.

Я отвернулась, чтобы он не увидел моего лица. Он не только отмахнулся от моего признания. Он был убежден, что установленный порядок не изменить. Для него Трибунал был данностью, как приливы и отливы, как смена времен года, а убийство сотен – условием безопасности одного. Меня.

Такое условие я не приму. Ни за что на свете. Если такова цена жизни с Келланом, она мне не по карману. Стоило мне осознать это, и все мои тайные надежды рухнули. Я сделала еще несколько шагов назад, чтобы увеличить расстояние между нами. В моем сознании нас разделяла огромная пропасть.

– Аврелия!

Я упрямо смотрела на костер и темневший вдалеке лес, который бархатной шалью окутывал острые белые плечи аклевских гор.

– Ты столько повидал, мы через столько прошли вместе, а ты все равно не понимаешь.

– Ты разве не слушала меня? – Келлан загородил собой вид на горы и прошептал: – Я пытаюсь сказать, что люблю тебя.

– Неправда, – возразила я ледяным тоном. – Ты не умеешь.

– Как это понимать?

– А вот как. Если мы благополучно доберемся до Аклева, я освобожу тебя от твоих обязанностей, и ты вернешься в Ренольт. Хочешь, оставайся в королевской страже, хочешь – уходи. Женись, если угодно. – Мужество покидало меня, и я быстро добавила: – Надеюсь, ты так и сделаешь.

Он молча развернулся и зашагал прочь, мимо Лизетты с Конрадом, к залитым лунным светом полям, за которыми пролегала граница нашего королевства. Когда он скрылся в высокой траве, я рухнула на лежанку. Меня захлестнули отчаяние и одиночество.

«Отлично, – подумала я. – Теперь я никому не смогу причинить боль, кроме себя самой».

9

Сон был невероятно правдоподобным. Я стояла на краю леса и смотрела на бледный свет за деревьями. Я прищурилась, чтобы получше его разглядеть. Ноги сами несли меня вперед. Меня влекло к нему, как мотылька к пламени. Я знала, что он не сулит ничего хорошего, но это меня не останавливало.

Свет исходил от лампы Ториса, сгорбившегося посреди леса в сотнях футов от опушки. Тени до неузнаваемости искажали его лицо. Я наблюдала за ним из-за большого дерева. Торис достал флакон с кровью Основателя, который всегда носил на шее, откупорил его и окропил свое лицо. Одна. Две. Три капли. Затем спрятал флакон за пазуху.

Он медленно выпрямился, и на время его черты стали какими-то нечеловеческими, словно одни кости черепа вытянулись, а другие сплющились. Он что-то бормотал себе под нос на непонятном языке. Слова звучали устрашающе и содержали в себе большую силу. Это была магия крови. Он использовал кровь самого Основателя, и, судя по тяжести в воздухе, заклинание было вовсе не безобидным.

Внезапно сон изменился. Хаотичные картины быстро сменяли одна другую: всполох синей ткани. Пальцы на рукоятке ножа. Лицо Келлана, искаженное от боли после нападения Ториса.

Я проснулась, задыхаясь от ужаса, и зажала рот ладонью, чтобы не закричать во весь голос. Предвестница тут же растворилась в воздухе, но кожа на моей руке была синей от прикосновений ее ледяных пальцев.

Скинув одеяло, я схватила кожаную котомку и принялась набивать ее всем, что попадется под руку.

Келлан стоял у костра, спиной ко мне, и устало ворошил палкой дрова. Я быстро подползла к нему.

– Келлан… – выдавила я и потрясла его за руку. – Келлан!

Наконец он обернулся.

– Что случилось? – удивленно спросил он. Увидев, как я встревожена, он весь подобрался. От обиды и раздражения не осталось и следа. Пять лет в должности моего охранника научили его быстро распознавать опасность.

– Нужно уезжать отсюда. Только нам с тобой и Конрадом. И поскорее! Я… я видела Ториса. Он колдует в лесу. На крови. Он… – Я запнулась, осознав, как нелепо обвинять виднейшего члена Трибунала в колдовстве. Но я знала, что Предвестница меня не обманула. Сон был видением. Но как же убедить в этом Келлана, особенно сейчас?

Я взяла его за плечи.

– Понимаю, все это звучит глупо, и в магию ты не веришь, но сейчас ты просто обязан ко мне прислушаться. Нужно немедленно уезжать отсюда. Умоляю, Келлан, доверься мне.

Он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Хорошо.

Мы спешно собрали вещи в котомку, и Келлан прикрепил ее к своему седлу. Я села верхом на свою лошадь, а Келлан, подхватив Конрада, – на Фаладу. Конрад испуганно вскрикнул, и проснулась Лизетта.

– Аврелия, что происходит? – сонно спросила она. – Что вы делаете? Аврелия! Отпустите его!

Мы поскакали в лес, а Лизетта закричала:

– Отец! Отец! Они схватили принца! Они уходят!

Из чащи выскочил Торис. Мы промчались мимо него. В одной руке он держал лампу. Игра света и тени превратила его лицо в злобную маску, похожую на гримасу из моего сна. Он побежал к лагерю, запрыгнул на первую попавшуюся лошадь, и, чуть не задавив Лизетту, пустился в погоню.

Тропинка шла в гору и лихо петляла. Торис висел у нас на хвосте и в насмешку над нами насвистывал в такт ритмичной дроби копыт. «Ты в Черную Чащу, дитя, не ходи. Там страшная ведьма живет…» Но наши кони были быстрыми и крепкими, и с каждой секундой мы все больше отрывались от преследователя. Во мне затеплилась надежда.

Но ненадолго.

Тропа круто сворачивала направо, уходила в ущелье и пролегала по самому краю отвесного склона, у подножия которого шумела река Сентис. Дорога была предательски узкой и ухабистой, а кое-где порода обрушилась под действием времени и стихий, оставив края склона неровными. Вдалеке тропа уходила в лес, и откуда-то из его глубин раздался волчий вой. Моя лошадь резко остановилась и начала нервно перебирать копытами. Когда вой послышался снова, с испуганным ржанием она взвилась на дыбы.

Не удержавшись в седле, я свалилась на землю, а лошадь скрылась среди деревьев.

Я приподнялась на локтях. Глаза щипало от слез и грязи, все тело ныло. Келлан, ехавший впереди, остановился.

– Уезжайте! – крикнула я. – Не ждите меня! Уезжайте! – Если верить видению, Келлану нельзя было задерживаться в компании Ториса. Но, к моему огорчению, он развернулся и поскакал назад.

В это время меня нагнал Торис. Он спрыгнул с лошади с грацией танцовщика и стал надвигаться на меня, с ухмылкой поигрывая ножом. Я выставила руки вперед, чтобы защитить лицо. К нам подъехал Келлан.

– Отпусти меня! – кричал Конрад, отбиваясь от стражника.

– Довольно, – сказал Торис. – Отпустите мальчика, лейтенант. Живее!

Поджав губы, Келлан помог Конраду слезть с лошади, а после спустился сам.

– Осторожно, магистрат, – предостерег его Келлан. – Не делайте того, о чем будете жалеть.

Из леса выехала Лизетта. Растрепавшиеся волосы рассыпались у нее по плечам. Она спешилась и встала рядом с отцом.

– Отпусти Конрада, Аврелия, – сказала она вкрадчивым тоном. – Не нужно делать ему больно.

– Что? Я не…

Мой брат вырвался из рук Келлана и, всхлипывая, бросился к Лизетте.

– Они хотели забрать меня, – сказал он. – Торис был прав.

– Я тоже не хотела в это верить, – пробормотала она. – Не переживай, теперь ты с нами.

– Нет, Конрад! – воскликнула я. – Я бы тебя и пальцем не тронула! Как ты не понимаешь? Я бы никогда…

– Ложь! – Торис медленно обходил меня по кругу. – Мы раскрыли вашу измену. Вы вступили в заговор с Саймоном Сильвисом, чтобы убить наследников двух королевств: вашего брата и жениха. По счастью, мы поехали с вами и смогли вам помешать.

– Он лжет, Конрад… – вступился за меня Келлан.

– Принц видел достаточно, – перебил его Торис. – Увези его, дочь моя. А я займусь этой парочкой.

– Стойте! Не забирайте его! Нет… – Мне в спину между лопаток уткнулось острие ножа.

Лизетта посадила Конрада в седло, устроилась за ним и, бросив на меня разочарованный взгляд, поскакала обратно в лагерь.

– А теперь, – сказал Торис, – будьте так любезны, отдайте мне письма.

– Какие еще письма? – растерялась я.

– Полноте, Саймон Сильвис не стал бы посылать вас в Аклев без приглашений. Ну же, я жду. – Торис повел меня к лошади, уперев мне в спину клинок. Послышался треск ткани. Одно неверное движение – и острие вонзится в кожу.

Я достала из котомки конверты.

– Вам нужны приглашения? Вы их получите, но только если вы вернете мне Конрада и позволите нам уехать. – Краем глаза я видела, как сзади к нему крадется Келлан.

– Конрад не желает ехать с вами, – сказал Торис. – Больше того, он вас ненавидит. У вас не так уж много друзей, милочка, не правда ли? – Он склонил голову набок. – Вам больно терять даже одного.

Внезапно Торис пригнулся, уклонившись от меча Келлана, напал на него со спины и приставил к горлу нож. Келлан бросил меч на землю и поднял руки.

– Как назло, без приглашений не обойтись. Магия порой все только усложняет. Именно поэтому работа Трибунала так важна. Он следит за порядком. А теперь отдайте бумаги. Повторять я не собираюсь. – На шее Келлана выступила капелька крови и потекла за воротник.

На секунду я задумалась… а потом занесла приглашения над пропастью.

– Опустите нож, или не попасть вам в Аклев.

– Я торговаться не собираюсь.

– Опустите, – сказала я, повысив голос.

Торис недовольно отвел руку в сторону, и я положила приглашения на край обрыва. Красная печать в форме узла-трилистника тускло поблескивала в лунном свете. Торис потащил Келлана к обрыву. Когда конверты оказались у их ног, он отпустил стражника и быстро подхватил их.

Я бросилась в объятия Келлана. За его спиной Торис с усмешкой убирал приглашения в карман.

– Вот и все! – крикнула я. – Вы получили что хотели. Теперь позвольте нам уехать, как обещали.

– Ничего я не обещал.

Быстрым движением Торис вонзил Келлану нож в бок.

Стражник обмяк, и я пошатнулась под его весом.

– Келлан!

У меня подкосились ноги, и я отчаянно вцепилась в его плащ, чтобы не дать ему сорваться со скалы. Мгновение он балансировал на краю обрыва.

Я с ревом уперлась ногами в землю и рывком потянула плащ на себя, но застежка сломалась, и Келлан полетел в пропасть.

Я уставилась на свои руки, в которых одиноко развевалась на ветру сапфирово-синяя материя. Тишину нарушали только далекий шум реки и мое прерывистое дыхание. Темнота поглотила Келлана целиком. Его не стало.

Торис схватил меня за руку, поднял на ноги и поднес к моему горлу нож, с которого капала кровь Келлана.

– Думаю, в глубине души вы всегда знали, что плохо кончите, принцесса, – спокойно произнес он.

Я вся похолодела, будто окунулась в ледяные воды горной реки, и моя скорбь обернулась ненавистью.

– Вы настолько противитесь объединению Ренольта и Аклевы, что готовы меня убить?

– Напротив, я его жажду. Свадьба состоится, принцесса выйдет замуж за принца, однако ваше присутствие на церемонии не потребуется. Лизетта всегда больше подходила на эту роль.

Так вот оно что. Лизетта отправится в Аклев вместо меня, а я умру в этом ущелье.

– А что с Конрадом?

– Он всего лишь марионетка. Он нужен нам, чтобы держать в узде вашу мать. К тому же в отличие от вас он оказался весьма податлив, а это ценно. – Он скроил тревожную мину и пролепетал: – «Ах, маленький принц, никто не должен узнать о подмене, иначе нам не вычислить сообщников вашей сестры. На кону жизнь королевы!» – Он засмеялся, уперев лезвие мне прямо в горло.

Мне хотелось зажмуриться, но я себе не позволила. Пусть видит мое лицо, мои глаза, когда будет отнимать у меня жизнь. Возможно, чары лорда Саймона подействуют и вместо меня погибнет кто-то другой (одна мысль об этом была невыносима), но если по какой-то причине они не сработают, я хочу умереть в ярости. С жаждой возмездия. Я хочу стать призраком и мучить Ториса до конца его дней.

– Вы уж не серчайте, принцесса, – сказал он. – Вы просто не входите в мои планы.

Его рука двигалась умело, надрез от уха до уха получился ровным и чистым. Но я не почувствовала прикосновения лезвия. Я вообще ничего не почувствовала.

Удар приняла на себя другая.

Торис перерезал глотку Предвестницы, возникшей между нами в то самое мгновение, когда он занес нож. Но у нее на горле и так зияла глубокая рана, ей он не мог навредить. Он подскочил, как ошпаренный, и выронил оружие.

– Арен?

Он тоже увидел ее – и даже узнал. Торис в панике уставился на нас, переводя взгляд с одного лица на другое.

А потом Предвестница исчезла. Так же быстро, как появилась.

Я схватила флакон с кровью, висевший у него на шее, и с силой дернула. Со звуком лопнувшей струны шнурок порвался. Затем я толкнула его плечом в грудь, и он полетел на землю. Три больших шага – и я очутилась возле Фалады. Я запрыгнула ей на спину, как на тренировках с Келланом, и, все еще сжимая в кулаке флакон, вцепилась в длинную гриву лошади и ударила ее пятками по бокам.

Фалада понеслась вперед, взбивая темную, влажную землю Черной Чащи копытами, и мы растворились во мраке.

10

«Нас здесь нет. Мы невидимы. Нас здесь нет. Мы невидимы».

Я твердила заклинание лорда Саймона до глубокой ночи, даже после того как высохла кровь, которую я пустила, чтобы его прочесть. Когда ехать дальше не было сил, я устроила привал и, кутаясь в теплый плащ Келлана, бормотала в темноте под жалобный волчий вой. «Нас здесь нет. Мы невидимы». Прошло время, и я задремала, а заклинание все равно считалочкой крутилось у меня в голове. «Нас здесь нет. Мы невидимы. Нас здесь нет. Мы невидимы».

Проснувшись, я никак не могла понять, утро сейчас или вечер, потому что в Черной Чаще всегда было одинаково темно. Свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, был тусклым и серым. Его едва хватало, чтобы разглядеть прореху в плаще Келлана, окаймленную запекшейся кровью. Именно сюда вошел нож Ториса, а вскоре после этого Келлан упал.

Он упал…

Келлан. Мой лучший друг. Мой страж. Мой защитник. Человек, который любил меня и – о, Эмпирея! – был мною отвергнут… его больше нет.

Из моей груди вырвался нечеловеческий звук – не то завывание, не то стон. Я опустилась на колени и уткнулась лицом в усыпанную листвой землю. Сжимая в руках сапфирово-синий плащ, я шумно хватала ртом воздух, и мне казалось, что я тону.

Фалада робко коснулась мордой моего плеча. Я подняла голову и сквозь слезы увидела то, что привлекло ее внимание: из-за деревьев за мной наблюдала лисица. Огненно-рыжая шубка, золотые глаза. Она была совершенно неподвижна.

Я встала на ноги, прерывисто дыша.

– Он хороший, – сказала я лисице. – Он такого не заслужил.

Она смерила меня долгим, словно бы оценивающим взглядом и юркнула в лесную чащу.

Эта сцена вернула меня к действительности. Я заблудилась в лесу. Останусь на месте – умру от голода, или от холода, или от зубов хищного зверя. Ради Келлана я обязана спасти Фаладу. Ради Келлана я обязана спастись сама. Нужно двигаться дальше.

Но куда? Я оказалась в безвыходном положении. Впереди был Аклев. Теперь я знала, что Торис и остальные направляются именно туда. Лизетта будет притворяться мной, выйдет замуж за принца и перечеркнет целую династию. Позади остался Ренольт, где находились лорд Саймон с матушкой. Я надеялась, что Трибуналу не удалось до них добраться.

Я не могла заявиться в Аклев и представиться принцессой Ренольта. Торис и Лизетта отняли у меня брата и убедили его, что я замешана в заговоре против обеих королевских семей. Если Конрад по собственной воле или по принуждению подтвердит, что они – те, за кого себя выдают, я ничего не смогу доказать. Меня осудят за измену, как только я открою рот.

В Ренольт возвращаться тоже было нельзя. Едва я переступлю порог замка, Трибунал тут же исправит недавнюю ошибку и поведет меня на казнь. Подвергая опасности себя, я подвергну опасности и матушку, ведь лорд Саймон не сможет вечно ее защищать.

Я достала шелковый лоскуток от подвенечного платья и пробежала по нему пальцами. На нем по-прежнему было три капли крови, но одна из них – капля Келлана – поблекла и стала почти незаметной.

Я приняла решение продолжить путь. Я найду способ попасть в Аклев, сохраню свой приезд в тайне и буду строить планы, оставаясь в тени.

Я должна это сделать не только ради себя. Отныне от каждого моего решения будет зависеть судьба моего народа, нравится мне это или нет. Моя жизнь раскололась на «до» и «после». Пора оставить прошлое позади и приготовиться к встрече с будущим.

Я сделала шаг, а затем еще один.

Я всегда буду считать это решение – двигаться вперед вместо того, чтобы свернуться клубочком и ждать смерти, – своей первой победой.

Однообразие пути нарушали только частые появления Предвестницы. Она возникала лишь на долю секунды, невдалеке, но всегда оставалась недосягаемой. Трудно было сказать, кто за кем следовал: мы за ней или она за нами. Но в те минуты, когда от голода и изнеможения путались мысли, она была для меня маяком.

Несмотря на все тягости, Фалада не подвела. Она стойко продолжала путь сквозь беспросветную чащу, пока деревья не поредели и в отдалении не показался залегший в низине город. Тогда она остановилась, будто ее тоже удивило, что на белом свете еще остался кто-то кроме нас.

Нашему взгляду открылся фьорд со скалистыми берегами и бирюзовой морской водой – древнее изваяние, над которым тысячи лет трудились ледники. На пересечении фьорда с лесом и горной грядой и располагалась столица Аклевы – славный город Аклев. Над долиной нависали густые тучи, но город накрывал купол ясного синего неба, как будто в этом месте буря вынуждена была огибать невидимый барьер.

Город был обнесен знаменитой аклевской стеной, заколдованной, чтобы внутрь не проник ни один непрошеный гость. Именно благодаря ей за долгие годы войны ренольтцам так и не удалось взять столицу штурмом. Глядя на стену, можно было подумать, что она высечена из скалы. Высотой она была футов пятьдесят, а толщиной – не меньше пятнадцати. Она тянулась неразрывным кольцом через скалы, лощины и самую узкую часть фьорда. За неприступной стеной виднелся лабиринт серых башен с остроконечными крышами. Самая высокая башня стояла по центру, пронзая небо, подобно рапире. Было очевидно, что этот город выдержит мощнейшую атаку.

Натиск любых вражеских армий. И даже времени.

Когда мы с Фаладой добрались до стены, уже сгущались сумерки. Тут и там горели костры, а вокруг них толпились люди в потрепанных одеялах. Желающие попасть в город, догадалась я. И изгнанники. Под их недружелюбными взглядами я спешилась и повела Фаладу под уздцы.

– Как же вас угораздило в наши края-то, а, мисс?

Эти слова произнес пожилой мужчина, высокий и тучный, с раскрасневшимся лицом. На его щеках и подбородке клочками росла седая щетина. В руках он держал оловянную кружку с чеканкой.

– Не ваше дело, – ответила я.

Он ухмыльнулся, обнажив бледные десны и два неполных ряда желтых зубов.

– Вы, мисс, небось устали и проголодались. Посидите со мной, отдохните, промочите горло. – Его мясистая лапища схватила меня за запястье.

Я как раз пыталась сообразить, как лучше отклонить его предложение: ударить в пах или выцарапать ему глаза – когда мои размышления прервал сиплый смешок.

– Давай, Дарвин, усади кошечку к себе на колени, – сказал другой мужчина, срывавший со стены бумажки, развешанные через каждые несколько футов. – Приласкай. Вот веселье-то будет, когда Эрда твоя вернется. Я бы посмотрел, что она с тобой на этот раз сделает. И соверена б не пожалел. Останешься с пустым гнездом.

Дарвин отпустил мою руку и пробурчал:

– Да то была всего лишь царапина, Рэй. Эрди просто пошутила. У меня гнездо цело.

– Ну это пока, – усмехнулся Рэй, срывая очередной листок. Дарвин бросил на него сердитый взгляд, вернулся к своему костру, уселся на место и, боязливо оглядевшись по сторонам, закинул ногу на ногу.

– Спасибо, – сказала я своему спасителю. – Мистер…

– Теккери. Рэймонд Теккери. – Он переложил листы бумаги в одну руку, а другой провел по коротко остриженным седым волосам. – Дарвин, чтоб вы знали, мисс, не худший здешний экземпляр. Это место кишит нечестивцами, которые любого обуют, дай им только шанс, а то и чего похуже.

– А вы, мистер Теккери? – робко поинтересовалась я. – Вы не один из них?

Он издал еще один лающий смешок.

– А вы за словом в карман не полезете! Я мог бы сказать «нет», но кто ж его знает?

– Послушайте, сэр, мне просто нужно место для ночлега, совсем ненадолго. А еще корм и вода для лошади.

– У всего своя цена, мисс. Я не то что старик Дарвин, под юбку вам не полезу, но и кормить каждого бродягу, ясное дело, не собираюсь. Деньги у вас есть?

– Нет. Извините.

Он равнодушно пожал плечами:

– Не свезло. Ну, тогда нам с вами толковать не о чем, разве что… – Он почесал подбородок. – А кобыла ваша, она эмпирейская?

– Я не стану ее продавать, – прищурилась я.

Еще один листок расстался с гвоздем и попал в стопку.

– Я предложу вам хорошую цену, за такую-то хилую кобылку. Она вон еле на ногах держится.

– Нет. Она не продается. Ни за какую цену.

– Цена есть у каждого. Я бы мать родную продал, ежели бы нашелся богатый покупатель. – Он снова пожал плечами. – Но за такую хитрую мегеру много не дадут. Ну, вам же хуже. У меня в конюшне свежая солома, и я как раз собирался поесть похлебки. – Он повернулся ко мне спиной.

– Постойте! – Я достала из кармана браслет и сняла с него вторую подвеску. – Может, это примете? – Я протянула на ладони грифона с топазовыми глазами. Грифон был изображен вставшим на дыбы; его передние лапы заканчивались острыми когтями, а из распахнутого клюва торчал длинный изогнутый язык.

Рэй приподнял брови.

– Ну… это, пожалуй, пойдет. – Не успела я и глазом моргнуть, как подвеска исчезла в складках его лохмотьев. – Сюда, значится, мисс.

Он повел меня к месту своей стоянки, по дороге продолжая срывать со стены листки.

– Королевские указы, – сообщил он, заметив мое любопытство. – Король Донал подписывает их по три штуки в неделю и велит развешивать по обе стороны стены. Требует, чтоб его благодарили и хвалили за всякое разное, а благодарить и хвалить-то не за что. Всякий раз, когда выходит новое… это… постановление, все думают, мол, куда уж глупее… а потом появляется следующее. – Мы остановились у ветхой конструкции из веток, скрепленных бечевкой, которая была прислонена к стене города и покрыта парочкой тонких шкур. – Я их собираю, чтоб огонь разводить, смекаете? На одно только он и годится, старик Донал: разводить огонь. – Он сел на корточки возле дымящегося кострища, смял листы в шарики и, тихонько посмеиваясь, стал подбрасывать их на тлеющие угли.

– Это и есть ваша конюшня? – разочарованно протянула я. – А чем здесь так пахнет?

– Ах, это! – Он ткнул пальцем вверх. – Это всего-навсего старик Гилрой.

Высоко над нашими головами из стены выступал крючок, а на нем болталась железная клетка для повешения. Оттуда торчали кости и шматы разлагающейся плоти, которые когда-то были человеком. Мой пустой желудок неприятно сжался.

– Гилрой был моим другом, – сказал Рэй, почтительно приподняв шляпу. Призрак выглянул из-за прутьев клетки и отсалютовал, хотя Рэй этого не увидел. – Попал в немилость к его величеству. Обыграл его в карты, причем по-честному. Оглянуться не успел… – Он провел пальцем по горлу. – А все ж таки Гилрой сам виноват. Не надо было соваться в «Чарку и кувшин». Всякий знает: это Доналов любимый шлюший дом. И уж точно не надо было садиться играть с этим выродком, как бы сильно ты ни нализался. Но наш Гилрой никогда не блистал умом.

Дух Гилроя показал ему из клетки неприличный жест.

– Чего уж теперь, – продолжал Рэй. – Зато благодаря Гилрою никто не это… не посягает на мою территорию. Ну и не забывает.

– О чем? – спросила я, прикрывая нос рукой.

– О хрупкости бытия, ясное дело. И о том, что король наш Донал тот еще паскудник. Продул в карты – казнит победителя, да еще издает указ о запрете карточных игр. – Он сунул мне в руки миску. – Нате, кушайте на здоровье.

Похлебка оказалась едва теплой водичкой, в которой плавали куски того, что когда-то можно было назвать овощами.

– Спасибо, – произнесла я со всей искренностью, на какую только была способна, и отвела Фаладу в покосившееся стойло.

Солома была более-менее чистой – хотя бы тут Рэймонд не подкачал. Сделав пару глотков похлебки, я отдала остатки Фаладе и пробежала пальцами по ее белому бочку.

– Умная девочка, – пробормотала я. – Ты так хорошо мне служишь. Келлан бы тобой гордился.

Звук его имени был все равно что кинжал в сердце. Гнев, скорбь и усталость наконец взяли свое: я повалилась на солому, легла к аклевской стене спиной, свернулась калачиком и закрыла глаза.

Часть вторая. Аклева

11

Меня разбудили голоса, доносившиеся снаружи. Было еще темно. Первый голос принадлежал Рэймонду Теккери, второй был более чистым, юношеским.

– Чудо какая хорошенькая, вы уж поверьте, – говорил Рэй. – Малость грязная и потасканная, это да, но чудо какая хорошенькая. Роскошный волос, ноги что надо. По мне, так слишком тощая, но вы, думаю, останетесь довольны.

– Я не буду платить, пока ты мне ее не покажешь.

– Я ваши вкусы знаю, Ксан. Зуб даю, это именно то, что вам нужно.

Я пошарила в темноте в поисках чего-либо, подходящего для защиты, и, ничего не обнаружив, выдернула из стены хижины узловатую ветку. Оставалось надеяться, что без нее вся конструкция не рухнет мне на голову. Дверь конюшни отворилась, и меня ослепил свет фонаря.

– Стой, где стоишь! – Я заморгала и угрожающе подняла палку. – Хоть пальцем меня тронешь…

– Вас? Вы решили, что он того… за вами? – Рэй затрясся от смеха. Второй мужчина опустил фонарь, и, увидев его лицо, я не поверила своим глазам. Саймон Сильвис? Как он сюда…

Но, разумеется, это был не он. Лорд Саймон был ниже ростом и не такой молодой… А этот юноша выглядел немногим старше меня. Я не дала бы ему больше двадцати двух лет. Его глаза были зелеными, а не карими, как у лорда Саймона, лицо – худощавым, а не округлым. Кроме того, он был далеко не таким ухоженным: взъерошенные темные волосы доставали до ворота кожаного жакета, надетого поверх просторной льняной рубашки. И все же его костюм был хорошего кроя, как у лорда Саймона, а главное – он носил перстень с изображением ворона, расправившего крылья. Это был фамильный герб Сильвисов.

Он склонил голову набок и приподнял брови.

– Можешь опустить свое… хм… оружие, – сказал он. – Я пришел не за тобой. – Он многозначительно посмотрел на Фаладу.

– Я уже говорила Теккери, она не продается.

Он повернулся к Рэю:

– Оставишь нас на минутку?

Рэй кивнул и, тихо посмеиваясь, удалился.

– Не будем тратить время попусту, – сказал юноша. – Я покупаю твою эмпирейскую кобылу и заплачу, сколько попросишь. У меня сегодня нет настроения торговаться. Просто назови цену, и мы с этим покончим. – Он достал набитый под завязку кошелек и выжидающе на меня посмотрел.

– Нет у нее цены, – процедила я. – Говорю же, она не продается.

– Да ну? – Он убрал кошелек. – Давно ли ты в последний раз ела?

Я слегка опустила палку.

– У тебя руки трясутся, – продолжал он. – А под глазами темные круги. Я бы сказал, у тебя уже два-три дня крошки во рту не было. Похлебку Рэя ты не ела, отдала все ей. – Он дотронулся носком сапога до миски, которую вылизала Фалада. – И это даже к лучшему. Повар из Теккери никудышный. – Его взгляд остановился на моем строгом платье ренольтской простолюдинки. – Скажи, что ренольтская девушка забыла в лагере у аклевской стены? Одна, без сопровождения, голодная, спишь на соломе в грязном сарае…

Я удостоила его тем же ответом, что и Дарвина:

– Не твое дело.

– Ты же понимаешь, что без денег долго не протянешь. Тебе нужны кров и отдых. – Он осторожно подошел ко мне, словно к дикому зверю, забившемуся в угол, и медленно вынул палку у меня из рук.

«Главное различие – в линии рта», – решила я. Губы лорда Саймона сами складывались в дружелюбную улыбку, а в точеных губах Ксана было что-то жесткое и ледяное.

– Я предоставлю тебе все необходимое, – сказал он.

– Я не могу ее продать, она не моя, – заявила я, стараясь не думать о том, как было бы здорово сытно поужинать и заснуть в чистой, теплой постели без страха за свою жизнь.

– Ты ее украла?

– Да нет же! Просто… – Я набрала в грудь воздуха. – Это лошадь человека, которого я люблю… то есть любила, – поправилась я, и в сердце екнуло. – Он погиб.

Юноша отступил на шаг и пристально на меня посмотрел.

– Я ее не продам. Уж лучше умереть от голода.

– А как же сама лошадь? Ей ты тоже дашь умереть? Твой дорогой возлюбленный этого бы не захотел.

Я не нашлась, что на это ответить.

Он устало вздохнул.

– Продолжим это обсуждение завтра, когда ты поешь, выспишься и снова обретешь здравомыслие. Пойдем. – Он взял Фаладу под уздцы и повел к выходу. Я засеменила следом.

– Что ты делаешь? Куда мы идем?

– Тут на Канале, недалеко от Высших Врат, есть один постоялый двор. Там чисто и тихо. Думаю, тебе подойдет.

– Но как я попаду в город?

Уголок его рта приподнялся, совсем чуть-чуть. Это была первая улыбка, которой он меня удостоил, и от нее мне стало не по себе. Она не вписывалась в его угрюмое лицо.

– Я все устрою.

Я понимала, что нельзя доверять человеку, чьи интересы так сильно расходятся с моими, но чтобы дать отпор Торису, надо для начала преодолеть аклевскую стену. Я снова взглянула на перстень с вороном, широко раскинувшим крылья. Точь-в-точь как у лорда Саймона. Я решила довериться ему – во всяком случае, до поры до времени.

В этот момент нас догнал Рэймонд Теккери.

– Эй, а как же плата? – поинтересовался он. – Услуги были оказаны.

– Держи, – сказал Ксан, протягивая ему небольшую стопку конвертов с аклевскими печатями.

– Тут только девять приглашений. А обещали десять!

– Десятое я оставлю себе, – сказал Ксан, – за лишние хлопоты. Лошадь, как ты видишь, идет с довеском. Тебе еще повезло, что принц согласился скрепить сразу десять. Возможно, в следующий раз он не будет так щедр.

– Следующего раза… оно, это… может и не быть. Король пытается разнюхать, кто это раздает приглашения всякому отребью…

– Я это учту, – отрезал Ксан, а потом повернулся ко мне и сказал: – Пойдем.

– Приглашения? – переспросила я, когда мы пустились в путь.

– Рэй – контрабандист, – объяснил Ксан. – Иногда я поставляю ему приглашения, скрепленные кровью принца, потому что у меня большие связи при дворе. Рэй продает их тем, кто готов предложить хорошую цену, а взамен предупреждает меня, когда за стеной появляется что-нибудь достойное моего внимания. Вроде тебя. А точнее, твоей эмпирейской кобылы.

– Ее зовут Фалада.

– А тебя как зовут?

– Меня? Эмили, – ответила я, почти не раздумывая. Я буду носить это имя в знак покаяния. Мне будет больно слышать его, зато я никогда не забуду девушку, отдавшую за меня жизнь.

Стояла глухая ночь, но Ксан пробирался по темным тропинкам с ловкостью человека, которому эта местность хорошо знакома. Некоторое время мы молча петляли по лабиринту из шалашей и обшитых досками хибар, над которыми висело множество клеток с останками тел. Наконец я спросила:

– Куда мы идем?

– К Высшим Вратам. Сама все увидишь. Их нельзя не заметить.

Он оказался прав. Высшие Врата футов на двадцать возвышались над городской стеной, и без того поражавшей своими размерами. По бокам от них были возведены барбаканы, а венчала ворота скульптура трех величественных лошадей, поднявшихся на дыбы. В лунном свете статуи сверкали белизной. Они были так похожи на Фаладу, что я невольно оглянулась на нее.

– Эмпирейские кобылы большая редкость и высоко ценятся в Аклеве, – сказал Ксан. – Нужно поскорее отвести ее на конюшню, пока никто не увидел.

– Ты боишься, что ее перекупят?

– Не совсем.

У ворот роились тени. Одни были четкими, почти осязаемыми. Это значило, что они погибли в последние два-три года. Другие давно поблекли и лишь отдаленно напоминали себя прежних. Подобно мухам, застрявшим в паутине, призраки не могли покинуть место, где встретили смерть. В одном они все были похожи: их бледную кожу пронизывала сеточка из почерневших вен.

Ксан окинул меня взглядом.

– Предупреждаю: пересекать границу довольно неприятно, даже с приглашением.

Учитывая, что у людей без приглашения обугливались вены, я охотно ему поверила.

Ксан вручил мне конверт.

– Я пойду первым. У ворот сломай печать и приложи палец к алой метке. Переступать границу нужно, держа приглашение вот так, перед собой. – Он взял Фаладу под уздцы. – Для животных вход свободный. Я ее проведу.

– Нет, – сказала я. – Она пойдет со мной.

Он раздраженно вздохнул.

– Ладно. Ну что же… удачи. – С этими словами он развернулся и прошел под поднятой решеткой. По ту сторону стены он остановился, сунул руки в карманы и выжидающе на меня посмотрел.

«А вдруг приглашения липовые?» – подумала я. Ему не составило бы труда заманить меня в ловушку, а как только от меня останется лишь горстка пепла, вернуться и забрать Фаладу.

Но мне уже нечего было терять.

Не сводя глаз с его лица – отчасти чтобы показать свое бесстрашие, отчасти чтобы не видеть призраков, слетевшихся посмотреть, пополню ли я их ряды, – я сломала печать и развернула конверт. Внутри было аккуратно выведено черными чернилами: «Эта кровь, данная по доброй воле Валентином Аклевским, дает предъявителю настоящего приглашения право прохода через Врата в Стене города Аклева». Под надписью виднелась ржавая капелька крови, которую превратили в некое подобие узла-трилистника. Я сделала глубокий вдох, прижала палец к символу и, держа бумагу обеими руками, прошла в ворота.

Сначала я ничего не почувствовала, но вскоре метка начала расползаться по листу тонкой паутиной, превращая его в пепел. Когда бумага осыпалась, алые нити поползли вверх по моим рукам. Я едва не закричала, когда жар опалил кожу и вонзился в нее тысячей иголок, проникая в мою плоть, в мои кости, в мою кровь, пока весь мир не превратился в боль. Я закрыла глаза и растворилась в магии, растворилась в агонии и раскаленном свете.

А потом все закончилось. Я сделала два нетвердых шага, ахнула и упала на колени, едва оказавшись по ту сторону ворот. Фалада невозмутимо проследовала за мной. Если ей и было больно, она не подала виду.

– Кровь Основателя! – выдавила я, шумно хватая ртом воздух. – Вот гад.

Ксан криво усмехнулся.

– Я же говорил, будет неприятно. На Врата наложили заклятье, чтобы они не пропускали внутрь иноземную кровь. Это очень сильная магия – она проникает в жилы и испытывает тебя. А теперь представь, каково бы тебе пришлось, если бы тебя не защищала кровь принца.

Я передернула плечами и с сочувствием посмотрела на столпившихся за воротами бедолаг.

– Все не так плохо, – дружелюбно сказал он. – В следующий раз мучиться не придется. Теперь ты можешь свободно пользоваться городскими воротами, если только твое приглашение не отзовет кто-то из членов королевской семьи. – Он помог мне встать. – Постоялый двор там. Надо спешить, скоро рассвет.

Я сделала шаг, покачнулась и остановилась. Ноги меня не слушались, колени подгибались. Ксан что-то нетерпеливо пробурчал и закинул мою руку себе на шею.

– Не так я хотел провести эту ночь.

– Так иди своей дорогой и оставь нас с Фаладой в покое, – сказала я ледяным тоном. – Нам и без тебя было хорошо.

– Неужели? – сказал Ксан. – Это от хорошей жизни ты готова была накинуться на меня с дубинкой?

Я бросила на него испепеляющий взгляд, жалея, что под рукой нет ничего тяжелого.

Несколько кварталов мы прошли молча, держась в тени домов из черного дерева, стоявших по обе стороны улицы. Неожиданно навстречу нам из переулка шагнула темная фигура. Незнакомец был на голову выше Ксана и на две головы выше меня. Когда он опустил капюшон, я смогла его разглядеть. У него была темная кожа и серьезное, озабоченное выражение лица.

– Не стоило ходить за стену в одиночку, – проворчал он. – Ты же знаешь, тебе не…

– Извини, Натаниэль, дело было срочное. – Ксан торопливо убрал мою руку со своего плеча. – Я отправился, как только получил послание Теккери. Он оказался прав: это настоящая эмпирейская кобыла.

Высокий человек, Натаниэль, смерил меня взглядом.

– А это…

– Непредвиденное осложнение. – Ксан передал ему поводья.

– Меня зовут Эмили, – сообщила я. – У вашего слуги очень дурные манеры.

Натаниэль поперхнулся от смеха, а Ксан помрачнел.

– Боюсь, ты кое-что напутала, Эмили. Натаниэль – мой личный страж и оруженосец. – Спохватившись, он добавил: – И, конечно, мой друг.

Я участливо посмотрела на стражника.

– Тебе, должно быть, приходится несладко. Я и часа не провела в его компании, а уже мечтаю его убить.

– Да, работа нелегкая, – ответил Натаниэль.

Ксан сделал вид, будто ничего не слышал.

– Пока что придется оставить ее на конюшне в постоялом дворе. Кобылу, не девчонку. Хотя девчонка, похоже, любит спать по соседству с лошадьми. – Я гневно уставилась на него, но он продолжал без тени смущения: – Я переговорю с хозяином, попрошу, чтобы ее накормили и подыскали ей комнату на день-два.

– Ты не получишь мою лошадь, – повторила я.

Ксан повернулся ко мне со снисходительной улыбкой:

– Поговорим завтра.

12

На постоялом дворе мне дали тесную комнатку, где я мирно проспала добрую половину дня. Должна признаться, что, сытно позавтракав и устроившись в мягкой постели, я забыла обо всем на свете: о Келлане, Конраде, матушке… о клинке Ториса у моего горла и даже о глухой темноте Черной Чащи.

Когда я наконец проснулась, день клонился к вечеру. Обнаружив у кровати лохань воды с лавандой, я страшно обрадовалась и с благоговением погрузилась в нее. Рядом лежал кусок мыла, пахнувший мятой, ванилью и розмарином. Вода была прохладной и очень приятной. Я принялась докрасна тереть кожу и усердно намыливать волосы.

Одевшись, я достала из карманов, лифа и котомки свои скудные пожитки и осмотрела то немногое, что у меня было. Один браслет со сломанным замочком. Три подвески: жар-птица с рубинами, русалка с сапфировым хвостом и крылатая лошадь с опалами и бриллиантами. Шелковый лоскуток с тремя капельками крови: двумя яркими, медно-красными, и одной тусклой, едва заметной. Недошитое подвенечное платье, завернутое в парусину. Флакон с багровой жидкостью – якобы кровью самого Основателя.

Наконец, я достала из котомки плащ Келлана, сапфирово-синий с золотым шитьем, и провела пальцами по ткани. Она пахла как сладкая летняя трава, зеленые холмы на ветру, закатное солнце на необъятном тускнеющем небе. Она пахла как Келлан. После этого я час лихорадочно оттирала с плаща кровавые пятна, будто надеялась, что вместе с ними сотру и кошмарные воспоминания. Вскоре вода окрасилась в коричневый цвет, а мои руки – как и мое сердце – потрескались и болели.

Прежде чем отправиться дальше, нужно было собрать вещи и немного прийти в себя. Я сложила свое добро в котомку, а затем подошла к мутному зеркалу и заставила себя в него посмотреться. Сделав глубокий вдох, я вполне овладела собой. На переговорах, учил меня отец, лучше не давать воли чувствам, иначе их могут использовать против тебя. Когда я снова увижу Ксана, мое лицо будет бесстрастным и непроницаемым.

Перед выходом я сняла с цепочки подвеску с жар-птицей. Хотя продавать Фаладу я не собиралась, Ксан здорово мне помог, и я хотела его отблагодарить. Я была обязана многим людям и не хотела, чтобы груз неоплаченных долгов становился еще тяжелее.

В конюшне было темно, лишь тонкие полоски света проникали сквозь щели в крыше и приоткрытую дверь. Запах сырой соломы и старой кожи так сильно напоминал о конюшне Келлана в имении Грейторнов, что я чуть не расплакалась. Я переходила от стойла к стойлу, слушая тихое ржание лошадей.

У последнего стойла я развернулась и направилась к выходу.

Фалады нигде не было.

Услышав хруст гравия, я даже не стала поворачивать голову.

– Ты забрал ее. – Это был не вопрос.

– Я и не ждал, что ты поймешь, – сказал Ксан.

– Я прекрасно все понимаю: ты увидел ее, ты захотел ее, и ты ее забрал. Где она? Рано или поздно я найду ее…

– Не найдешь, – возразил он. – Я отвел ее в надежное место. Будь уверена, я о ней позабочусь. Вот деньги. Думаю, ты оценишь мою щедрость. Этого с лихвой хватит на жилье и еду, пока ты не устроишься на службу. По меньшей мере несколько месяцев ты ни в чем не будешь нуждаться. – Он протянул мне кожаный кошелек.

– Я не возьму твоих денег, – сказала я.

– Без них ты пропадешь.

Я подошла к нему и вложила в другую его руку подвеску с жар-птицей.

– А это еще что?

– Плата за ночлег и еду. – Толкнув его плечом, я вышла во двор.

Он схватил меня за локоть.

– Я не могу это принять.

Я перевела взгляд с подвески на лицо Ксана. При свете дня он еще больше походил на лорда Саймона.

– Придется. – Я отпихнула его. – Тогда никто не сможет отрицать, что ты нечист на руку. Ты украл Фаладу. Помни об этом, когда будешь разъезжать на ней в шелках под восхищенными взглядами друзей. – В моем голосе звучала горечь. Я пробормотала себе под нос: – Зря я тебе доверилась. Ты ни капли не похож на отца.

Ксан прищурился.

– Да что ты знаешь о моем отце?

– Ты сын Саймона Сильвиса. У вас одинаковые перстни с печатью. Вдобавок у тебя целые стопки приглашений с кровью принца. Откуда? Да потому, что ты его кузен. – Я вздернула подбородок. – Внешне ты просто копия лорда Саймона. Но на этом сходство заканчивается. Он добрый человек, а ты настоящая скотина.

– Ты его видела? Когда? Постой!..

Я вышла за ворота, надеясь затеряться в темных улочках города, как часто делала в Ренольте, но Ксан не отставал.

– Эмили! – звал он. – Да остановись же ты!

Я остановилась, но не потому, что он меня попросил. Передо мной вырос Натаниэль, неприступный, как стены Аклева. Он скрестил на груди руки, точно мать, которая готовится отчитать непослушное дитя, но его недовольство было направлено не на меня, а на его господина.

– Она знакома с моим отцом, – задыхаясь, проговорил Ксан.

– Что?..

– С лордом Саймоном.

– С лордом Саймоном… – Натаниэль прочистил горло. – Понятно. Откуда она его знает?

– Они виделись в Ренольте. – Ксан повернулся ко мне. – Эмили, прошу, расскажи, как он? До нас долетали такие слухи…

Я допустила ошибку. Не нужно было упоминать лорда Саймона. Любая крупица информации – это хлебная крошка, которая может навести Ториса на мой след. И тогда он завершит то, чему помешала Предвестница.

Стоило мне вспомнить о ней, как я снова увидела ее. Она стояла посреди шумной рыночной площади. Поймав мой взгляд, она развернулась и направилась к замку, над которым торчала высокая башня.

– Ну? – сказал Ксан. – Что ты знаешь о Саймоне Сильвисе?

Я заставила себя вернуться к действительности.

– Ничего я не знаю.

– Давай найдем какое-нибудь укромное местечко и поговорим, – сказал Ксан. – Если она будет сопротивляться, – добавил он, обращаясь к Натаниэлю, – сгреби ее в охапку и неси на плече.

Стражник хотел было подойти ко мне, но я наградила его свирепым взглядом.

– Даже не вздумай.

Они отвели меня в безлюдный переулок, подальше от любопытных глаз, и, пока Натаниэль стоял на страже, Ксан закидывал меня вопросами. Он расхаживал передо мной взад и вперед, а я подпирала кирпичную стенку, скрестив руки на груди.

– Мы уже несколько недель ничего о нем не слышали, – говорил он. – О лорде Саймоне. Моем отце, как ты блестяще подметила. Был уговор, что он пошлет нам весточку по прибытии в Ренольт. Но мы ничего не получили. Во всяком случае, пока. А теперь до нас доходят тревожные слухи о политических волнениях…

– Скажи, где Фалада, и все узнаешь, – сухо ответила я.

– Она в безопасном месте. Там и останется, под моей защитой.

– Странное дело: часто, когда люди говорят, что хотят тебя защитить, на самом деле они просто желают тобой управлять.

– О да, забота – это ужасно.

– Меня затащили в темный переулок варварского города. Ни о какой заботе не идет и речи.

– Варварского города? – Ксан почесал подбородок. – А Ренольт, значит, весь такой цивилизованный? Стоит кому-то чихнуть, и его тут же ведут на эшафот. Слышал, у вас там с этим полный порядок. – Он заметил, как вытянулось мое лицо. – Что, больная тема?

– Отпусти меня. Я ничего тебе не скажу! – Внезапно где-то поблизости зазвонил колокол. Ксан вздрогнул от неожиданности, а после второго удара к нам примчался Натаниэль.

– Лесные Врата, – сказал он.

– Я уже понял, – Ксан выругался.

– Что происходит? – спросила я.

– Колокол у ворот звонит только в двух случаях: если приближается вражеская армия или когда прибывает особа королевских кровей.

Ага. Похоже, Торис, Лизетта и Конрад наконец добрались до города.

– А что король? – спросил Натаниэль.

– Сегодня он пошел в «Чарку и кувшин». Найди капитана стражи… пусть его вытащит.

Когда Натаниэль убежал, Ксан взял меня за локоть.

– Пойдем.

Оказывается, мы были совсем недалеко от вторых ворот. Несколько раз свернув, мы вышли к дороге, где уже собиралась толпа. Мы нашли свободное место у обочины рядом с колючим кустарником и стали ждать появления гостей, как зрители на праздничном шествии.

Дорога шла по прямой от ворот и до самого замка. Она была чем-то вроде главной улицы. В окнах над нашими головами зажглись огни, в них показались лица. Всем было интересно узнать, из-за чего столько шума.

Лесные Врата украшало мраморное изваяние трех дев. Решетка поднялась, и под аркой прошли три человека. Издалека они казались совсем крошечными. Каждый держал в руках краденое приглашение.

Они пересекли границу гораздо быстрее, чем я. Красная вспышка, потом синяя – и вот они уже в черте города, немного запыхавшиеся, но целые и невредимые. Я вытянула шею, чтобы получше разглядеть маленькую фигурку с золотыми локонами.

Меня охватила паника. Не болен ли Конрад? Не получил ли в дороге увечий? Не стало ли ему плохо, когда он проходил под аркой? Не испугался ли он?

Из замка им навстречу уже скакали стражники в мундирах. Толпа расступилась, чтобы освободить дорогу.

– Отлично, – сказал Ксан вполголоса. – Натаниэль успел их предупредить.

Я удивленно уставилась на него. Я так переживала за Конрада, что совсем забыла о присутствии Ксана.

Когда всадники добрались до ворот, заунывный колокольный звон прекратился и публика затаила дыхание.

Перебросившись парой слов с привратником, стражники приготовились сопровождать гостей. Те вскарабкались на своих лошадей: мужчина на одну, девушка с мальчиком на другую – и продолжили путь. Вид у них был потрепанный, а одежда носила следы долгого, тяжелого путешествия.

– Расступись! – кричали стражники. – Дорогу принцессе Ренольта!

Я содрогнулась. Внезапно я почувствовала себя уязвимой – словно меня было видно как на ладони. Конвой быстро приближался. Копыта коней цокали по булыжной мостовой. Они ни за что не должны узнать, что я здесь. Торис меня в живых не оставит.

Через несколько мгновений они поравняются с нами. Я рывком затащила Ксана за куст и бросилась в его объятия, чтобы он меня загородил.

Он смотрел на меня с изумлением и тревогой. Когда на моих руках выступили капельки крови от острых шипов, я прижалась к нему и торопливо забормотала: «Нас здесь нет, мы невидимы…»

Хотя шипы впивались ему в кожу, а неожиданная близость ко мне наверняка смутила, Ксан не двигался, пока всадники не скрылись из виду. Постепенно я пришла в себя и смогла поднять на него взгляд. Заклинание замерло у меня на губах. Он с опаской вглядывался в мое лицо, будто перед ним была не девушка, а дракон.

– Может, объяснишь, что это было? – тихо поинтересовался он.

– Может, объясню, – ответила я, удивив нас обоих.

А потом, струсив, лягнула Ксана в голень, оттолкнула его и убежала – так быстро, что он бы за мной не угнался.

13

Той ночью я почти не спала. Впрочем, как и следующей. Пару часов подремала на заднем крыльце одной таверны, пока меня не заметил хозяин и не окатил студеной водой.

– Здесь не место таким, как ты, – сказал он, сплюнув мне под ноги табачную жвачку. – Это приличное заведение.

Все утро я бродила по улицам Аклева, дожидаясь, когда высохнет одежда. Время от времени я начинала жалеть, что не взяла деньги Ксана, и тут же ругала себя за одну только мысль об этом. Мои надежды рушились. Я поклялась расстроить планы Ториса и спасти брата, но теперь, плутая по этому странному городу-лабиринту, была на грани отчаяния. У меня не было даже самого необходимого: еды и крыши над головой. Без денег о такой роскоши, как обед, нечего было и мечтать, а чтобы разжиться деньгами, их нужно было или заработать, или украсть. Первая же попытка стянуть чужой кошелек обернулась неудачей – и ударом палкой по спине от бдительной старушки. Тогда я решила искать честный заработок.

К несчастью, я почти ничего не умела. Ни шить, ни готовить, ни убираться, ни прислуживать. Проходя мимо местных борделей, я попыталась оценить свои шансы, но и тут у меня не было ни опыта, ни преимуществ. Кожа да кости и никаких волнующих изгибов. В конце концов я отказалась от этой затеи, хотя не могла не задуматься: как скоро отчаяние приведет меня на порог одного из этих заведений и найдутся ли там любители тощих коленок и острых локтей? Разглядывая очередной дом наслаждений, я споткнулась обо что-то и услышала тихий писк.

– Эй, смотрите под ноги! – воскликнула девочка. Она и еще двое смерили меня суровыми взглядами. Дети стояли кольцом вокруг трех круглых камней, на одном из которых торжественно восседал маленький мальчик. Секунду спустя все трое бросились к двум свободным камням. Девочке не хватило места, и она недовольно поджала губы.

– Так нечестно, – сказала она мальчику. – Не ты сломал стену, а эта дама.

– Простите, – сказала я. – Я не хотела прерывать вашу игру.

– Не важно, как сломалась стена, – ответил тот. – Ты выбываешь.

Дети снова встали в круг и затянули считалочку:

Три белые кобылы первыми умрут,

Девица, мать, старуха вечным сном уснут.

Красными розами выложен гроб.

Прольется кровь трех королевских особ!

Повизгивая и хохоча, они защищали стену от завоевательницы и оберегали свои каменные троны. Я еще долго слышала их возню.

Когда, наконец, голоса детей стихли вдали, я вышла на тихую улочку с лавкой на углу. Над крыльцом лавки на скрипящих петлях покачивалась табличка с аптекарским символом. Темные мутные стекла не позволяли заглянуть внутрь, но на одном из них было написано: «Сальма Салазар: целитель, зельевар. Знахарь королевской семьи».

При виде этого места у меня мурашки поползли по коже, но деваться было некуда. Здесь мои познания могли пригодиться. К тому же эта врачевательница, похоже, была связана с королевской семьей. И хотя в животе у меня кошкой скреблась тревога, ко мне вернулась надежда.

Когда я вошла внутрь, над дверью зазвенел колокольчик, но стоявшая за прилавком старуха в белом чепце не обратила на меня внимания. Она горячо спорила с покупательницей, протягивавшей ей горстку монет – судя по виду, ренольтских золотых марок.

– Пожалуйста, – молила женщина. – Это все, что у меня есть. Прошу, помогите нам.

– И что ты мне прикажешь делать с этими кусками металла? Я же сказала: три аклевские кроны. Уходи. У меня покупатели.

Женщина ушла в слезах.

Несмотря на низкий рост, Сальма нависала над прилавком, подобно грозовой туче. Лавка выглядела мрачно и ломилась от всякого хлама. Углы были затянуты паутиной, а к запаху трав в воздухе примешивался гнилой душок.

– Ну, – рявкнула она. – Чем могу помочь?

– Я… я просто зашла спросить, – промямлила я, – узнать… не нужна ли вам помощница…

– Помощница? – Ее раскатистый смех перешел в надрывный кашель. – Нет, не нужны мне никакие помощницы. Если не собираешься ничего покупать, иди своей дорогой. – В лавку вошел покупатель, и она тут же потеряла ко мне интерес.

– Подождите! – воскликнула я, вцепившись пальцами в прилавок. – Я знаю все разновидности трав, могу готовить снадобья и помогать с покупателями. С таким слабым здоровьем вам пригодится лишняя пара рук.

Она злобно на меня таращилась.

– Здоровье у меня крепкое. – Она зашлась лающим кашлем, перевела дыхание и продолжила: – С какой стати я должна платить какой-то неумехе за работу, с которой прекрасно справляюсь сама? – Сальма сняла с полки пучки трав, которые попросил покупатель, и положила их на прилавок. Белладонна, дурман, белена – все с мощным снотворным действием и сомнительной репутацией. Я прогнала эти мысли из головы.

– Можете мне даже не платить, – продолжала я. – Мне нужен лишь кров и немного еды. Я могла бы работать только за это.

– Ну, если это все, что тебе нужно, тут по соседству шлюший дом. Его держат люди непривередливые. – Она обвела меня взглядом. – Уж они-то найдут тебе какое-нибудь применение.

Тип, заказавший снотворные травы, покосился на меня с отвратительной ухмылочкой, будто прикидывая, на что я сгожусь. Я попятилась и притворилась, что ищу что-то в котомке. Попытаю счастья снова, когда он уйдет.

По рукам пробежал холодок, и я в ужасе обернулась, ожидая появления Предвестницы, но увидела лишь маленького мальчика, выглядывавшего из-за двери. Его лицо обрамляли мягкие кудри, а на голове сидела набекрень красная шапка.

– Кто это у нас тут такой? – сказала я, вставая на колени.

Он спрятался за дверью, но его крохотные ручки все еще сжимали дверной косяк. Спустя мгновение он снова выглянул одним глазком.

– Не бойся, – сказала я. – Я тебя не обижу.

Сальма, заворачивавшая товар, рявкнула:

– С кем это ты болтаешь?

– С малышом, – ответила я, выпрямляясь. – А он все прячется. Он у вас застенчивый, да?

Она всучила сверток покупателю и обратила на меня суровый взгляд.

– Я не пускаю в лавку детей.

– Как, это разве не ваш внук? Очень славный. Темные кудри, красная шапочка…

Лицо Сальмы страшно побледнело.

– Пошла вон, – сказала она.

– Но я… я просто…

– Вон, – повторила она.

– Послушайте, я вам пригожусь…

– Вон! – взревела старуха.

Я вприпрыжку сбежала по ступенькам. Проклятия Сальмы сыпались мне вслед. Потом из аптеки вышел тот подозрительный тип. Чтобы он меня не заметил, я юркнула за ближайший торговый ларек. Он обвел взглядом улицу, потоптался на месте и ушел по своим делам.

Когда я вышла из укрытия, у меня появилось странное чувство, будто за мной следят. Внезапно я снова увидела маленького мальчика.

Он стоял у окна на втором этаже аптеки и смотрел на меня. Его шапочка все еще была сдвинута набок. Правая сторона его лица была вся в синяках, а серую кожу на шее рассекали длинные фиолетовые рубцы. Он приложил ладони к стеклу и долгое время разглядывал меня, а потом отвернулся и растворился в воздухе.

* * *

Тем же вечером я продала подвеску с русалкой рыночной торговке, выручив шесть золотых монет, а в придачу – кружку эля и горелую куриную ножку. Через час, пока меня рвало в сточную канаву из-за протухшего мяса, она выкрала деньги обратно. Когда мой желудок успокоился, город уже погрузился во тьму. И хотя больше всего на свете мне хотелось лечь в каком-нибудь закоулке и тихонько умереть, я поднялась на ноги и поковыляла дальше. Не ради матушки и лорда Саймона. В тот момент мне было уже не до них. Просто смерть казалась слишком бесцельной.

Вскоре я дошла до квартала трактирщиков к югу от замка между Высшими и Лесными Вратами. Тогда-то ко мне и вернулось неуютное ощущение, будто за мной следят. Несколько раз я останавливалась и оглядывалась по сторонам.

– Кто здесь? – крикнула я наконец, но мне никто не ответил.

Несколько минут спустя я услышала шаги на брусчатой мостовой. И это была не Предвестница. Она всегда двигалась бесшумно.

Тут кто-то набросился на меня сзади. Не успела я и рта раскрыть, как меня схватили за горло.

– Тихо, милая. Не упрямься.

Это был тот тип из аптекарской лавки. Рядом нарисовался второй… Двое против одного.

– Отпу… отпусти… – прохрипела я, но его пальцы еще сильнее сдавили мне горло, и я начала задыхаться.

Он прислонился щекой к моим волосам, его дыхание обжигало шею.

– Вот так, – сказал он. – Просто расслабься.

– Побыстрее, – буркнул его приятель.

Он убрал одну руку с моего горла, и я услышала, как расстегивается ремень. Быстрым движением я ударила его затылком в нос и с силой наступила ему на ногу – этот прием использовал Келлан на тренировках. Он вскрикнул от боли и ослабил хватку. Я вырвалась и ударила второго коленом между ног. Тот застонал и рухнул на мостовую, как марионетка, у которой отрезали нити.

Я пустилась было бежать, но далеко уйти не успела. Тот, первый, схватил меня за волосы, рывком притянул к себе и ударил кулаком по лицу. Меня отбросило назад, и с тошнотворным треском я стукнулась головой о каменную стену. Мир закружился перед глазами, а газовый фонарь, одиноко светивший на углу переулка, превратился в расплывчатое пятно. Насильник схватил меня за шиворот и вытащил заляпанный кровью нож.

– Значит, хочешь так, да? А я собирался быть с тобой нежным, – прошипел он, будто я вела себя неблагодарно.

– Каково это – вызывать у женщин такое отвращение, что без ножа своего не получишь? – спросила я.

Его губы скривились, и он бросился на меня с ножом, как я и рассчитывала. Но я недооценила его ловкость. К тому же у меня подкашивались ноги и кружилась голова. Я попыталась увернуться, но лезвие скользнуло мне по ребрам.

Насильник швырнул меня на мостовую, и я застонала от боли, но все равно зажала рану рукой и попыталась уползти. Он схватил меня за лодыжку и потянул к себе.

– Сучка!

Все болело: каждый орган, каждая часть тела горела в мучительной агонии. И кровь… кровь сочилась сквозь пальцы, окрашивая их в красный цвет. Я не видела ничего, кроме света фонаря и яркой паутинки перед глазами. Не слышала ничего, кроме стука крови в ушах и отдаленного звука своего имени.

Эмили! Эмили!

Но на самом деле это не мое имя. Я – не Эмили. Эмили сгорела. По моей вине. В дрожащем ореоле вокруг фонаря я увидела ее лицо. Она кричала, пока ее пожирало пламя костра.

«Нет! – воскликнула я… или только подумала, протягивая окровавленную руку к свету. – Только не ее».

Насильник перевернул меня на спину и забрался на меня верхом. Стал возиться с ремнем. В тусклом фонарном свете его лицо обрело знакомые черты.

– Ты убил Келлана, – сказала я Торису. – А я убью тебя. – На меня накатила волна ярости, а потом что-то надломилось и по всему телу разлился огонь. С диким воплем я обхватила его лицо кровавыми руками и дала себе волю.

Там, где мои пальцы оставили кровавые следы, его кожа треснула и покрылась волдырями. Он отскочил назад, прижимая руки к щекам и глазам. Еще секунда – и он загорелся.

Чьи-то руки оттаскивали меня подальше от пламени. Я стала сопротивляться.

– Эмили, это я! – сказал Ксан. – Я тебе больно не сделаю. Прекрати! Все хорошо.

– Все хорошо? – эхом отозвалась я.

Я уже не знала, что это означает.

Натаниэль загнал в угол второго типа, отвесил ему пару ударов в подбородок и грудь, выбил нож из руки, прижал к стенке и схватил за горло, но тут же выпустил, потому что у того начала дымиться кожа.

– О звезды! – вскричал Натаниэль, отскакивая назад.

– Ты в безопасности, – сказал Ксан, проведя ладонью по моей щеке. – Остановись. Тебе ничто не угрожает.

Его слова остудили мой пыл. Когда я снова посмотрела на корчившегося в муках человека в обугленных лохмотьях, с покрытой волдырями кожей, то увидела не Ториса, а типа из лавки. Его приятель разглядывал свои изуродованные руки и ревел, как дитя.

– Натаниэль, вышвырни их за ворота, – приказал Ксан. – Вы изгнаны из города. Сунетесь обратно – сгорите. Сначала изнутри, потом снаружи. Еще пожалеете, что она не прикончила вас здесь и сейчас.

После этого я уже ничего не слышала. Силы покинули меня, и я провалилась в темноту.

14

Небеса! Это та самая девушка? Что случилось?

Мы нашли ее в квартале трактирщиков.

Клади сюда. Быстрее. Помоги снять платье. А что стало с теми головорезами?

Их выгнали из города.

Сколько их было?

Двое. У одного мы нашли вот это.

Далекие звезды! Ксан, он же смазан ядом кровоцвета… Если рана от него, не знаю, смогу ли я помочь…

Попытайся. Сделай все, что в твоих силах. Она нам нужна.

* * *

Я проснулась в комнате, наполненной ярким светом и сладкими ароматами. Стены были расписаны желтыми цветочными узорами.

У очага стояла девушка.

– Очнулась! Просто не верится. – Она вложила мне в руки дымящуюся кружку бульона. – На, пей. Тебе надо подкрепиться.

У нее были густые каштановые волосы, веселое личико, розовые щеки и выразительные карие глаза. На вид она была на три или четыре года меня старше, хотя я определенно была выше. Когда она повернулась боком, стало видно, что она ждет ребенка. Но, несмотря на поздний срок, двигалась она резво и грациозно.

– Я Кейт, – представилась она. – Жена Натаниэля.

– Розмарин… – прошептала я, вертя кружку в руках.

– Розмари? – удивилась она. – Ксан сказал, что ты Эмили.

– Нет. То есть да. Меня зовут Эмили, а бульон пахнет розмарином.

– Ясно, – улыбнулась она. – Мне нравится розмарин, он успокаивает нервы. Я добавляю его во все. Не много, а так, по щепотке. – Она помешала в котелке над очагом и постучала ложкой по краю.

– Меня Ксан принес?

– Разве ты ничего не помнишь?

– Ну… – Я сглотнула. В ушах эхом звучало: «Она нам нужна. Она нам нужна». – Нет, – сказала я наконец. Кружка затряслась у меня в руках, и Кейт пришлось ее забрать.

– Да, тебя принес Ксан, – терпеливо объяснила она. – Тебе очень повезло. Ты чуть не погибла.

– Я быстро иду на поправку.

– Раны – это еще полбеды. Я наложила швы, хотя я не врач, а швея. Куда лучше у меня вышло заштопать дырку в твоем плаще. Другое дело, что нож был пропитан ядом кровоцвета… Чудо, что ты выжила. Похоже, на то была воля Эмпиреи. Другого объяснения у меня нет.

– Нож был пропитан ядом? – Мысли путались в голове. Кровоцвет? Неужели меня спасло заклинание лорда Саймона? Неужели кто-то отдал за меня жизнь? – Котомка! – спохватилась я. – Где моя котомка? Она нужна мне. – Я приподнялась на локтях.

– Нет-нет, не вставай! Она тут, видишь?

Я выхватила у нее котомку, но руки так сильно дрожали, что у меня не вышло ее открыть. Тогда я перевернула ее и высыпала содержимое на пол. Кейт наблюдала за мной в недоумении. Я бросилась на колени и стала перебирать свои скудные пожитки, пока не нашла шелковый лоскуток. Увидев, что капли матери и лорда Саймона сохранили темно-красный оттенок, я едва сдержала слезы. Капля Келлана, как и прежде, была блеклой, хотя раньше она казалась мне тусклее.

Собирать вещи было проще, чем раскидывать их по полу, потому что теперь мои руки почти не тряслись. Последним, что я убрала в котомку, был браслет. Но прежде сняла подвеску с крылатой лошадью и протянула ее Кейт.

– А это что?

– Благодарность за твою помощь. Прошу, возьми ее, и я пойду.

Она подняла брови.

– Нет, ничего не выйдет.

– Должна же я как-то тебя отблагодарить. Знаю, подарок скромный…

– Дело не в этом. Я не могу тебя отпустить. – Она с досадой фыркнула. – Скоро Ксан придет. Он каждый час о тебе справляется. Хочет с тобой поговорить. Я пообещала, что, если каким-то чудом ты очнешься, я продержу тебя здесь до его прихода. Чего я не обещала, так это что он останется цел. По-моему, за ту историю с лошадью он заслуживает хорошей взбучки.

Я невольно улыбнулась.

– Одну взбучку я ему уже устроила, – сказала я. – Но это он еще легко отделался.

– Он часто так действует на окружающих. Я тоже не раз давала ему тумака. В основном в детстве, но это тоже считается.

– Ты всегда была забиякой.

Ксан стоял в дверях, опираясь плечом на косяк, хотя я не слышала, как он вошел.

– А где мой муж? – спросила Кейт. – Снова подрядил его выполнять грязную работенку? Если мне опять придется отстирывать пятна крови…

– Ты же знаешь, кровь не его.

– И мне от этого должно быть легче?

– Немного, – пожал плечами он.

Она уперла руки в бока.

– Не нравится мне это.

– Не волнуйся, сегодня поручение не опасное. Он должен сообщить королю, что меня не будет на пире по случаю Дня просителя, и передать мои извинения.

– Не опасное? – фыркнула Кейт. – Это лишь потому, что вести хорошие. – Она наклонилась ко мне и заговорщически прошептала: – Ксану в замке не рады. Раньше его пытались заставить участвовать в придворной жизни, но он доставлял одни хлопоты и портил все, за что ни брался. Вскоре это всем надоело, и его оставили в покое. Сам Донал не смог на него повлиять.

– Так и было задумано, – сказал Ксан. – Я освободился от придворных обязанностей и могу заниматься делами, не отвлекаясь на интриги и капризы нашего гениального правителя.

– Как скажешь, – пропела Кейт, но Ксан не ответил. Он смотрел на меня.

Когда он подошел ко мне, я не подняла взгляда, а уставилась на его сапоги сквозь пряди, свесившиеся мне на лицо. В последнюю нашу встречу я впала в беспамятство и чуть не поджарила тех головорезов у него на глазах, а до этого затащила Ксана в кусты и набросилась на него, как влюбленная дурочка. Мне не было бы так стыдно, даже если бы пришлось раздеться догола и сплясать на городской площади джигу.

И все же я остро ощущала его присутствие. В наших отношениях произошла какая-то неуловимая, но глубокая перемена, обнажившая странную связь между нами, о которой мы прежде не подозревали. Ксан подошел на несколько дюймов ближе, чем того позволяло наше недолгое знакомство, как будто тоже почувствовал эту связь и хотел нащупать ее границы.

Не желая робеть из-за его близости и пробудившегося во мне интереса к нему, я заставила себя взглянуть ему в глаза. Его рука потянулась к моей щеке и замерла в воздухе.

– Ты ведь не ударишь меня снова? – спросил он.

– Пока не решила, – ответила я.

Он все равно заправил мне за ухо прядку волос, а затем бережно взял за подбородок и поднял мое лицо, чтобы разглядеть синяки на скулах и распухшую губу.

– Знаю, тебе пришлось нелегко, – сказал он, нахмурившись, – но, может быть, у тебя хватит сил на прогулку? Я хочу кое-что тебе показать.

* * *

Каждое движение давалось мне с трудом, однако Ксан был терпелив. Он держался с прежним безразличием, но, когда я морщилась или охала от боли, приобнимал за плечи, чтобы мне легче было идти по бугристой местности. Дорога была непростой. Мы вышли через заднюю дверь, миновали старую лачугу и обогнули маленький пруд, откуда с ленивым равнодушием за нами наблюдала дюжина гусей. Эта часть города заметно отличалась от центра. Чтобы стена опоясывала столицу идеально ровным кольцом, древнему королю Аклеву пришлось прокладывать ее по лесу и даже в горах.

– Куда мы идем? – спросила я, разглядывая высокие сосны.

– Тут недалеко, – сказал он, помогая мне спуститься в овраг. Похоже, раньше здесь пролегало речное русло, но его перекрыли плотиной.

– Это не ответ.

– Смотри. – Он развел высокий тростник руками и показал на нижнюю половину мостика, перекинутого через овраг.

– Не вижу…

Он взял меня за плечи и подвинул на два фута вперед. Моему взгляду открылось квадратное отверстие в каменной кладке не больше трех футов высотой. Оно куда-то вело.

– Это отверстие видно только под определенным углом, – сказал Ксан, подходя к мосту. Затем он пригнулся, пролез внутрь и позвал меня за собой.

Мы очутились в темном туннеле, где было сыро и пахло плесенью.

– Когда Аклев построил стену, под городом проложили каналы для орошения полей. Постепенно город рос, росла и потребность в воде. Триста лет назад часть старых труб перекрыли, а взамен соорудили новые, более прочные. Осторожно, береги голову. В детстве я целыми днями читал книги из королевских архивов, и в одной из них мне попался план старой водопроводной системы.

– То есть мы идем по заброшенной трубе?

– Именно. Это еще одна из самых крепких. Большинство засыпало или затопило, и ходить по ним стало невозможно. Нам сюда.

Туннель разветвлялся: один рукав резко уходил вправо, а другой тянулся прямо. Мы свернули направо. Долгое время путь шел вниз, потом стал круто подниматься и наконец запетлял узкой спиралью. Внезапно мы вышли на свет.

Мы стояли в маленькой бухточке. Вода шумно плескалась о берег, над которым нависали скалы. По ту сторону фьорда виднелись третьи городские ворота, на которых высились три фигуры в коронах. Королевские Врата.

Ксан уже медленно взбирался на скалу, невысокую, но скользкую от воды и с довольно крутым уклоном. Я последовала за ним, чувствуя, как натягиваются швы под ребрами. На последнем участке пути Ксан подал мне руку и помог забраться на вершину.

Мы очутились у подножия башни, возведенной в стороне от замка и в два раза превосходящей его по высоте. Она одиноко стояла на берегу, до самого пинакля увитая каким-то ползучим растением. Можно было подумать, что перед нами не каменная постройка, а башня, целиком сплетенная из зелени.

Я потрогала носком башмака лозу, растущую прямо под ногами.

– Это что?…

– Кровоцвет, – сказал Ксан. – Он самый. Держись от него подальше. Из-за него сюда почти никто не ходит.

– А что это за башня?

– Памятник, – сказал он. – В честь Арен. Ты же знаешь, кто это такая?

Я вспомнила, как удивился Торис при виде Предвестницы. Он назвал ее Арен. Неужели Предвестница – призрак легендарной королевы?

– Знаю. Она была высшим магом и королевой Ренольта. Во время одного магического ритуала Аклев ее убил.

– Ритуал проходил здесь, – сказал он. – Только в наших сказаниях ее убивает Каэль, а не Аклев. Они втроем пытались закрыть врата между материальным миром и миром призраков, как вдруг Каэль услышал чарующий голос, который подговорил его убить сестру, чтобы прервать заклинание. – Он вздернул подбородок. Его волосы развевались на ветру, а аристократичный профиль четко вырисовывался на фоне серого неба. – Аклев был адептом магии природы. Исцелять он не умел, зато обладал способностями к превращению. Он использовал все свои силы, чтобы остановить Каэля и спасти Арен, но этого оказалось недостаточно. Охваченный чувством вины, он возвел эту башню в память о сестре, построил вокруг нее город и обнес его стеной.

– В наших легендах Каэль умирает, пытаясь защитить Арен от Аклева, а Эмпирея воскрешает его и делает своим посланником.

Ксан усмехнулся.

– Ты правда думаешь, что из всего рода человеческого Эмпирея наградила бы бессмертием будущего создателя Трибунала? Ну уж нет, если и винить кого-то из братьев, пусть это будет тот, который сделал убийство своим призванием.

В Ренольте Эмпирея играла двоякую роль: и милосердного создателя души, и мстительного вершителя судеб. Раньше я не задумывалась над тем, как сильно эти две ипостаси противоречат друг другу. Отказаться от старых верований было трудно, но от аклевской версии предания у меня полегчало на душе.

– Я никогда об этом не думала, – пробормотала я. – Всю жизнь я считала…

– Что богиня, сделавшая тебя такой, какая ты есть, презирает свои творения? – Повисла пауза. Ксан пристально смотрел на меня. У меня возникло ощущение, что он видит меня насквозь, словно я шкафчик со стеклянными дверцами, и все мои сокровенные мысли, все эмоции, все обиды выставлены напоказ. – Нетрудно догадаться, что привело тебя в наш город, Эмили. Принцесса с принцем рассказали о попытке Трибунала свергнуть королеву. Аклев всегда был пристанищем для людей, на которых охотится Трибунал. Большинство беженцев не обладают магическими способностями. Они стекаются сюда, потому что в Ренольте достаточно и тени подозрения, чтобы человека приговорили к смертной казни. Принцесса, похоже, попала в число виноватых без вины. Совершенно очевидно, что у нее нет дара, что бы там ни говорил Трибунал. – Он немного помолчал. – Зато у тебя есть.

Я закрыла глаза.

– Ты служила в замке, я угадал? Вот откуда ты знаешь лорда Саймона. Вот почему ты спряталась, когда мимо проезжали принц Конрад и принцесса Аврелия. Ты боялась, что тебя узнают.

Это был мой шанс. Я могла все ему рассказать. Ладони вспотели, сердце стучало в ушах. Ксан передал бы мои слова Валентину, ведь принц все-таки его кузен. Я могла признаться во всем здесь и сейчас. Слова вертелись у меня на языке, оставалось только открыть рот и заговорить. Я могла назвать свое настоящее имя, рассказать о предательстве Ториса, о Конраде и Лизетте…

Лизетта. Что с ней сделают, если я ее разоблачу? Она совершила государственную измену, хоть и сделала это из лучших побуждений. Чтобы защитить Конрада и Валентина… от меня. Я вспомнила, как светились ее глаза, когда десятилетней девочкой она прижимала к груди стопку писем от аклевского принца. Ответы на эти письма написаны ее почерком. Вдобавок ко всему Лизетта похожа на Конрада куда больше, чем я. У обоих золотистые волосы, голубые глаза. Вдруг мне никто не поверит? Вдруг меня накажут, бросят в темницу, подвесят в клетке за одно лишь предположение о том, что принцесса – самозванка?

Допустим, мне поверят. Тогда печальная участь постигнет Лизетту. Несмотря на все, что произошло между нами, я никогда не забуду, что она была свидетелем моего колдовства и за семь лет так и не выдала меня.

Ксан смотрел на меня, ожидая ответа. Я сделала глубокий вдох и приказала себе успокоиться.

– Как они там? – спросила я. – Принц и… принцесса?

– Им пришлось несладко, но они поддерживают друг друга. Принцесса не отходит от него ни на шаг, он ее обожает. Глядя на них, я почти жалею, что у меня нет ни братьев, ни сестер.

– Радуйся, что легко отделался, – сказала я, содрогаясь от боли, не имевшей ничего общего с раной в боку.

– А у тебя кто-нибудь есть?

– Брат, – ответила я. – Мы расстались не на дружеской ноте. Думаю, он теперь меня ненавидит.

– Из-за того, что ты ведьма? – Я быстро взглянула на него, и он продолжил: – Ты бежала из Ренольта не потому, что тебя обвинили в колдовстве, как принцессу Аврелию, а потому, что ты и есть ведьма. Я уже дважды видел, как ты используешь магию. Ты чуть не убила двоих людей – без оружия, одной лишь кровью.

– И что ты сделаешь? Прикажешь, чтобы меня арестовали? Выслали в Ренольт? Прошу, – сказала я с надрывом. – Прошу, не надо.

«Я не оставлю брата одного, даже если с Лизеттой он в безопасности. Даже если он меня ненавидит».

– Я не для этого тебя сюда привел.

– А для чего же?

– Смотри.

Проследив за его взглядом, я увидела сад с дикими растениями и тянувшиеся вдоль замка каменные террасы, а за ними, на северо-западе, – лошадей, которые паслись в высокой траве. Среди них была великолепная белоснежная кобыла. Она скакала галопом по широкому полю, а ее грива развевалась на ветру.

– Прости, я не могу позволить тебе ее забрать, – сказал он. – Но я хотел, чтобы ты ее увидела. Можешь навещать ее, когда пожелаешь. Ходи через подземный туннель. Парк вокруг замка огорожен, но про этот путь не знает никто, так что ты спокойно можешь им пользоваться. Должен предупредить, что покои принцессы Аврелии и принца Конрада расположены в западном крыле. Если хочешь избежать встречи с ними, обходи его стороной. – Помолчав, он добавил: – Я не собирался разъезжать на Фаладе перед своими друзьями. Она не для этого мне понадобилась.

– А для чего? Какой тебе тогда от нее прок?

– В том-то и дело, – вздохнул он. – Никакого. Если бы не ты, я бы, наверное, ее уже убил.

Я в ужасе отшатнулась.

– Как это понимать?

– Здесь очень ветрено, – сказал он. – Давай уйдем отсюда, и я все тебе объясню.

15

Гроза разразилась за считаные минуты. Когда мы подошли к замку, серое небо за пределами Аклева приобрело свинцовый отлив, а затем и вовсе почернело. Тучи не могли пересечь волшебный барьер, зато ветер мог. Когда мы поднялись на стену замка, очередной порыв сорвал платок с моей головы, и волосы плетями захлестали меня по лицу и рукам.

Мы укрылись в пустой сторожевой башне. Внезапно темное небо прочертила молния и ударила в руку одной из трех мраморных фигур на Королевских Вратах. Разряд пробежал по статуе и распался на миллион бледно-голубых прожилок, которые хаотично заплясали по небу, высвечивая границы накрывавшего город невидимого колпака.

– Как такое возможно? – удивилась я.

– Кровь и жертвоприношение, – ответил Ксан. – На этом зиждется любая власть. Поэтому Фалада так важна, – добавил он, прерывисто дыша.

– Ты хочешь убить ее… из-за ветра?

– Да… нет… то есть не совсем. Полтора месяца назад, когда снаружи бушевала гроза, над городом не было ни тучки.

– Что же изменилось?

– В Аклеве остался только один могущественный маг крови, – сказал он. – Это Саймон Сильвис, мой отец. Еще до отъезда в Ренольт он подозревал, что против нашего королевства зреет заговор. Он собирался отправиться в Сирик длинной дорогой, вдоль побережья, чтобы по пути кое-что разузнать. Раньше король и слушать не хотел о подобной поездке, поэтому в этот раз, получив разрешение, лорд Саймон тут же уехал. Он обещал связаться с нами по прибытии в Сирик, но мы так и не получили от него вестей. Я не был уверен, добрался ли он до замка, пока не услышал об этом от тебя.

– Что еще ты слышал? – серьезно спросила я. – Что случилось с ним, с королевой, со всем Ренольтом?

– Мы мало что знаем. По словам принцессы Аврелии, лорда Саймона и королеву держат в замке как политических заключенных. Я рад, что он цел и невредим… Но без него опасность угрожает нам. Недавно в Аклеве наступили заморозки. Мы проснулись и увидели на окнах морозные узоры, а на деревьях – иней. Все вокруг блестело.

– Заморозки? Что же такого опасного…

– Это были первые заморозки со времен возведения стены. Температура в городе еще никогда не опускалась так низко. Ничего прекраснее и в то же время тревожнее я еще не видел. Два дня спустя по городу стал гулять ветер. – Он облокотился на зубчатую стену с бойницами и подставил ветру лицо. – Казалось бы, эти изменения не связаны между собой. Но оба раза накануне вечером на улице города находили зверски убитую лошадь. Разный возраст, разные хозяева, но обе – чистокровные эмпирейки.

– Ничего не понимаю.

– Ты знаешь, что такое лей-линии?

Я замотала головой. Это понятие встречалось на обрывках моих колдовских книг, но мне так и не удалось найти его описания или определения.

– По преданию, однажды Эмпирея покинула свою обитель среди звезд и на одну ночь отказалась от крыльев, чтобы вольно рассекать по земным просторам. Где бы она ни пробегала, за ней тянулся шлейф из белого огня, и после того, как она вернулась на небо, из него образовались энергетические потоки. Это и есть лей-линии. Когда Аклев строил стену, он подчинил себе эти энергетические потоки и соединил их в замкнутое кольцо, закрепив на месте с помощью трех врат. Все врата были заколдованы с помощью трех капель крови от трех доноров. Спустя годы, когда доноры умерли, обряд завершился: врата запечатались и стали несокрушимы. Для Высших Врат Аклев использовал кровь…

– Трех белых лошадей!

Он кивнул.

– Для Лесных Врат взяли кровь девы, матери и старухи, а для Королевских – троих из династии аклевских королей.

В памяти всплыла детская считалочка, которую я слышала на площади. «Три белые кобылы первыми умрут…»

– Ты видела, что делает стена: она не просто отражает атаку, а впитывает энергию всего, что к ней прикасается. А теперь представь, что в ней заключена мощь каждого шторма, каждого орудия, каждого налетчика и завоевателя, пытавшегося сокрушить ее за последние пятьсот лет. Что случится, когда такая стена падет?

– Катастрофа… – ахнула я.

– Полное уничтожение. Думаю, весь город сровняется с землей. Даже представить страшно, сколько будет жертв. – Он помрачнел. – Какой-то маг, который знает, как возвели стену, делает все, чтобы ее обрушить, убивая доноров, подобных тем, чью кровь использовали в первоначальном ритуале.

«Это явно не Торис, – размышляла я про себя. – Когда все началось, он еще насвистывал песенки в лесу и вынашивал планы, как меня погубить».

Ксан глубоко вздохнул.

– Каждые ворота запечатывались десять дней, а обряды проводили, следуя лунным фазам. Первое кровопускание пришлось на первое новолуние в месяце, а девятое – на последнее. Врата можно распечатать, только если повторить обряды точно в таком же порядке и в те же фазы луны. – Он откашлялся. – Этот месяц начался с новолуния и новолунием закончится. Чтобы разрушить защиту на Высших Вратах, требуется принести в жертву еще одну эмпирейскую лошадь. Если мои расчеты верны, ритуал нужно провести до десятого дня растущей луны.

– Осталось два дня, – сказала я. – Так вот зачем ты забрал Фаладу. Ты не хотел, чтобы она попала в руки того, кто пытается разрушить заклинания.

– И ты бы очень мне удружила, если бы просто согласилась ее продать.

– Но тогда ты не узнал бы о моих… способностях. – У меня язык не поворачивался произнести постыдное и противоестественное слово «ведьма». – Так вот почему ты мне все рассказал. Вот почему показал Фаладу и тайный туннель. Вот почему не убил ее, хотя так было бы безопаснее. Ты хочешь обратить погодные изменения вспять и найти виновника. Но для этого нужна магия крови, а лорда Саймона держат в Ренольте…

– Остаешься только ты. Когда ты прочла заклинание в кустарнике, впервые с того морозного утра восемь дней назад я почувствовал надежду. Я всюду искал тебя, потому что, как ты правильно заметила, ты нам нужна. На один месяц крайне редко выпадает сразу два новолуния. Если мы предотвратим следующее жертвоприношение, то повторить попытку наш маг сможет только через несколько лет. А этого времени будет достаточно, чтобы вычислить его и наказать. Не говоря уже о том, чтобы снова укрепить Высшие Врата.

– Но… но… – пробормотала я. – Неужели я одна во всем городе обладаю магическими способностями?

– Думаю, есть и другие, но после падения Ассамблеи маги либо не подозревают о своем даре, либо предпочитают его не применять. – Он взял меня за руку и посмотрел на россыпь свежих и старых порезов на моей ладони. – Я знаю, это больно. Я не стал бы просить об этом, если бы не переживал за судьбу своего народа. – Он накрыл мою ладонь своей. – Жить с таким даром непросто, даже в Аклеве. Но это действительно дар. Подумай, что ты могла бы сделать, сколько жизней могла бы спасти.

Недавно я уже использовала свой дар, а потом Эмили сожгли на костре. Я опустила взгляд на наши сплетенные руки.

– У меня не было ни учителя, ни наставника. Ты же видел, что я сотворила с теми людьми. Я не умею себя контролировать. То, о чем ты просишь… очень рискованно. Вдруг я сделаю только хуже?

Он пристально посмотрел на меня.

– Ты запросто могла убить их обоих, никто не стал бы тебя винить, но ты их пощадила.

– Если бы ты не вмешался, я бы не остановилась. Я уже пробовала использовать магию во благо, только потом оказалось… что пострадали невинные люди.

– Я буду рядом.

– А вдруг из-за меня пострадаешь ты? Вдруг ты погибнешь?

Он фыркнул, будто одна мысль, что я опасна, представлялась ему смешной.

– Погибну – значит, погибну. Я готов рискнуть, лишь бы стена осталась на месте и городу ничто не угрожало. – Уголок его рта приподнялся. – Но позволь уточнить: если без моей смерти можно будет обойтись, я предпочел бы не умирать.

– Ничего не обещаю. – Я взглянула на небо и покачала головой. – А почему город спасаешь именно ты? Разве этим не должны заниматься король с принцем?

– Король не хочет слушать о бедах. Ему подавай только похвалы. А принц… – Он устремил взгляд куда-то вдаль. – Принц просто трус. Прячется от всего мира. От него никакой пользы. Слишком уж он слаб и беспомощен.

После слов лорда Саймона, так высоко отзывавшегося о Валентине, критика Ксана звучала особенно резко.

– Похоже, ты его на дух не переносишь.

Лицо Ксана немного смягчилось.

– Нет. У него добрые намерения. Но он слабак.

Я вздохнула. Он меня убедил.

– Нужно найти книги, в которых упоминаются первоначальные заклинания. Надо же с чего-то начать.

– Я проведу тебя в королевскую библиотеку. При первом же удобном случае. Клянусь, если ты мне поможешь, я отблагодарю тебя десятикратно. Исполню любое желание. Отыщу твою родню в Ренольте, вышлю за ними корабль и доставлю в Аклев. Их будут принимать как почетных гостей девушки, спасшей весь город. Если хочешь свой вес в золоте, ты его получишь! В виде статуи с драгоценным камнем во лбу. И она будет так же страдальчески закатывать глаза. – Он тихо добавил: – Все, что пожелаешь. Пожалуйста, только помоги.

Он до сих пор держал меня за руку.

– Мне не нужно ничего, кроме доверия. Если я поведаю тебе одну важную тайну, обещаешь ли ты мне поверить? – Я представила эту беседу: «Здравствуй, Ксан! Сюрприз! Я – настоящая ренольтская принцесса. Пожалуйста, не казни Лизетту, она всего лишь виновна в небольшой государственной измене».

– Да, думаю, это я могу обещать, – задумчиво протянул он.

Чтобы противостоять Торису и помочь матери сохранить ренольтский престол, нужно иметь в Аклеве влияние. Без поддержки аклевцев Трибунал не свергнуть. Вот он – мой шанс эту поддержку заслужить.

– Идет, – сказала я. – Я тебе помогу.

* * *

Когда Кейт с Натаниэлем уснули, я накинула плащ Келлана, выскользнула из дома и вернулась к потайному туннелю. Гроза стихла, разбившись о невидимый колпак, защищавший Аклев. Когда я вышла из туннеля в бухте, небо прояснилось, а море успокоилось. Они были усыпаны мириадами мерцающих звезд, и невозможно было сказать, где кончается одно и начинается другое. В окнах замка не было света. Проходя мимо западного крыла, я искала взглядом окна брата. Я знала, что он уже давно спит, и все равно надеялась увидеть его хоть одним глазком.

Я прокралась по саду с террасой и вышла на поле по другую сторону замка. Фалада поприветствовала меня тихим ржанием, и я нежно потрепала ее за гриву.

– Ну здравствуй, сладкая моя, – ворковала я в подражание Келлану. – Ты думала, я про тебя забыла? Но как же можно забыть такую красавицу?

Она заржала мне в ответ. Одной рукой я провела по ее бархатистой морде, а другую сжала в кулак, впившись ногтями в едва затянувшийся порез. На ладони выступила кровь.

– Я понятия не имею, что делаю, – призналась я, когда три капельки крови упали Фаладе на лоб. – Но мне нужно тренироваться, так почему бы не начать с тебя? – Я положила руку ей на лоб, закрыла глаза и погрузилась в себя. Я уже достаточно хорошо чувствовала магию, чтобы распознать ее присутствие. Она загоралась во мне тихим огоньком, но чтобы управлять им, нужно было найти его источник – узнать, где находятся угли.

Прошло несколько минут, но мои старания не дали результатов, и я уже готова была отчаяться.

– О чем я только думала? – сказала я вслух. – Как я помогу Ксану, если даже это у меня не выходит?

Фалада спокойно фыркнула, будто подсказывая мне очевидный ответ.

– Прости, дорогая, я не Келлан. Я не говорю на твоем языке.

Я достала окропленный кровью лоскуток. Из-за игры света пятно Келлана казалось ярче. Когда я дотронулась до него, меня переполнила грусть, разливаясь по самым темным уголкам моей души. Я чувствовала ее каждой клеточкой тела, от головы до ног.

Я зажмурилась и снова положила руку Фаладе на голову, на этот раз направляя силу с помощью слов: Tu es autem nox atra. «Белый цвет – прочь, будь черной, как ночь». А затем открыла глаза.

На месте Фалады стояла черная как смоль кобыла. Это была лишь иллюзия. Если склонить голову набок и прищуриться, можно было разглядеть ее настоящий окрас. Но со стороны ее было не узнать. Я вздохнула с облегчением. Фалада замаскирована, и ей ничто не угрожает.

Я еще долго гладила блестящую черную шкуру лошади, нашептывая нежности ей на ухо и подкармливая ее морковью со стола Кейт. А она то и дело оборачивалась, будто кого-то ждала.

– Мне тоже его не хватает, – сказала я.

Но Фалада оглядывалась не в поисках Келлана. Она смотрела на Предвестницу, стоявшую ко мне спиной в зарослях кровоцвета у подножия башни.

Я стала пробираться к ней. Внезапно под моим башмаком хрустнул побег. Темно-красный сок испачкал подол моей юбки и брызнул мне на ногу. Я тщательно вытерла его, хотя не знала, способен ли яд впитываться через кожу. Оставалось надеяться, что он действует только при приеме внутрь и на открытых ранах. Я осторожно пошла дальше, хотя с каждым шагом наступала на новые ветви, оставляя за собой влажные красные следы.

Кровоцвет – ползучее растение, но здесь он сплошным покровом обвивал всю башню до самой верхушки. Дверей нигде не было видно. Лоза росла в несколько рядов: под молодыми побегами виднелись старые, давно высохшие стебли.

Я обошла башню и остановилась на краю утеса над бухтой. Там я почувствовала знакомое покалывание в затылке, шее и плечах. Предвестница стояла у подножия башни и смотрела на шпиль.

Я подошла поближе.

– Чего ты от меня хочешь? Зачем ты привела меня сюда? Откуда тебя знает Торис? – Я помедлила. – Ты всегда появляешься перед чьей-то смертью. Неужели кто-то снова погибнет?

Она была неподвижна. Только волосы развевались против ветра, дувшего с моря.

– Арен? – окликнула я, впервые называя ее по имени. Она обернулась, и я чуть не закричала.

Это была не Предвестница, а дух другой женщины. Ее лицо было покрыто запекшейся кровью и так изуродовано, что узнать его было невозможно. Она смерила меня долгим пытливым взглядом и захромала к башне, а потом растворилась в зарослях кровоцвета.

16

– Тебе надо было это видеть, – смеясь, сказала Кейт на следующее утро, когда мы шли по оживленному торговому кварталу. – Натаниэль был похож на большого испуганного медведя, который стоял и смотрел на свои пустые руки, а рыба выпрыгнула вверх прямо из его ладоней и исчезла в деревьях над его головой.

Она предложила мне пройтись вместе с ней вблизи центра города, чтобы разнести выполненные швейные заказы клиентам. Все утро она в красках рассказывала мне о том, как они с Натаниэлем познакомились. Хотя я по-прежнему робела в ее присутствии, я была восхищена.

– Так вот когда ты в него влюбилась? Когда мальчик подцепил его рыбу на крючок и поднял на дерево?

– Ну, не прямо в тот самый момент, – улыбнулась она. – Натаниэль гнался за ним до самого его дома и всю дорогу орал. Поймав вора, он был полон решимости надрать ему уши, но тут увидел, что того поджидают родные: мать мальчугана была больна и прикована к постели, с ней оставались двое младших детей, которые несколько дней просидели без еды. Что тут скажешь: мы с Натаниэлем не стали требовать украденную рыбу обратно. Тем вечером мы перекусили холодными бобами.

– Так значит, вот когда это случилось. Когда он подарил твой ужин другим.

Она поджала губы и покачала головой.

– Нет, не тогда. Но потом мы останавливались возле этого дома всякий раз, когда проходили мимо, и оставляли на пороге корзины с рыбой. А еще молоко, сыр, хлеб… Натаниэль платил за это из своего жалованья. Он носил им еду несколько дней, пока мать не встала на ноги и не вернулась к работе в деревне. И в какой-то момент в этот отрезок времени, где-то между хозяйством жениха и родным домом, я влюбилась в Натаниэля. В своего сопровождающего. В лучшего работника моего жениха, в его «самый ценный актив». Я была дочерью аклевского лорда, а Натаниэль – сыном странствующего кузнеца. Наши пути никогда не должны были пересечься. Но как только я узнала его, я поняла – это тот человек, которого я хочу для себя, и решила, что сделаю все, что потребуется, чтобы быть с ним всегда. Если для этого придется оставить свою прежнюю жизнь – значит, так тому и быть. Поэтому однажды, по пути к дому жениха, я попросила Натаниэля отвести меня в ближайший эмпирейский храм и жениться на мне. – При воспоминании об этом она улыбнулась. – Мы оставили нашу прошлую жизнь и больше к ней не возвращались. Мы прибыли сюда, и Натаниэль начал работать с Ксаном, а я решила брать на дом заказы по починке и шитью одежды, чтобы помочь нам сводить концы с концами. А теперь вот это. – Она блаженно улыбнулась, глядя вниз на свой круглый живот. – Вовсе не такую жизнь я себе представляла, будучи маленькой девочкой. Но эта жизнь гораздо лучше.

– А как отреагировал твой жених?

– Честно говоря, он испытал огромное облегчение. Я его очень любила – было трудно его не любить – но между нами никогда не было ничего кроме дружбы. Наш союз стал бы очень выгодным с точки зрения положения и приобретения имущества, но я боюсь, Дедрику брак виделся делом жутко скучным. Ему нравилось завоевывать. Обязательства? Нет, это не для него. – Она с нежностью рассмеялась. – Расставание оказалось на руку нам обоим. После того, как я перебралась в Аклев, мы пару раз обменялись письмами, и в них он признался, что был рад такому исходу.

– С тех пор ты ни разу не видела своих родных?

– Не могу сказать, что для меня это большая потеря, – призналась она, играя с кончиком своей косы. – Единственный человек, по которому я скучаю, – это мама. Мы были очень близки.

После того как Кейт доставила последний заказ, мы немного прошлись вдоль рядов торговцев специями. Нитки с зубчиками чеснока, гирлянды тимьяна и веточки розмарина висели на их лотках, как ожерелья на прекрасной даме.

– Сегодня День Истца, – сказала Кейт. – Примерно раз в месяц король устраивает публичную аудиенцию в суде, выслушивает жалобы, выносит приговоры, издает указы. Нам нужно торопиться. Ксан попросил вернуть тебя ему после полудня. Как только начнутся судебные разбирательства, пройти будет труднее.

Мы подошли к главной площади, на которой толпились люди. Несколько мужчин усаживались на платформе, возведенной у подножия громадных ступеней замка.

– Это кто – лорды?

– Да. Видишь того коротышку в пурпурной парче? Это барон Инграм. А того, с седыми волосами? Кастиллион. Слева от него – Рамос. Рядом – Ачеб. А вон там Лим и… – Она помедлила, прежде чем назвать имя молодого человека, находившегося от нас дальше всех. Он был очень хорош собой и очаровательно улыбался.

– Кто это? – спросила я.

– Жених, о котором я тебе рассказывала. Это он. Дедрик Корвалис.

Король восседал на высокой платформе на тяжелом, обитом бархатом кресле, который вытащили из дворца, чтобы тот послужил ему троном. За его спиной я разглядела сияющий водопад золотистых волос, которые могли принадлежать только Лизетте. Рядом с ней сидел Конрад: он смотрелся настоящим принцем. На брате был элегантный белый плащ с золотыми пуговицами, напоминающими медали. Спину он держал ровно, пальцы рук, сложенных на коленях, переплел в плотный замок. Я видела, что он отчаянно пытается не вертеться. Я догадывалась, что ему не хватало игрушки, вроде той, что я давала ему, чтобы помочь расслабиться и перестать тревожиться.

Торис навис над ними, одетый как рейнольтский лейтенант. Я ощутила горечь во рту: на нем была запасная униформа Келлана, не хватало только плаща. Я подумала: а не украл ли он и имя Келлана? И когда услышала, как к нему обратились «лейтенант Грейторн», поняла, что вынести мне это едва ли по силам.

Я спросила у Кейт:

– А кто из них принц Валентин?

Она искоса посмотрела на меня.

– Никто. Он на такие мероприятия не ходит. Ему никогда не нравилось быть на виду у толпы.

Кажется, это общая черта всех принцев, подумала я. Но Конрад, по крайней мере, был здесь и пытался исполнить свой долг.

Король поднялся.

– Мой добрый народ! – начал он, и его зубы ярко сверкнули белизной на румяном лице. – Согласно нашему закону и традициям король регулярно устраивает аудиенцию для своих подданных, дабы вы могли озвучить ваши жалобы и выразить недовольство, и дабы король мог стать посредником в решении ваших проблем, выслушать обвинения, выдвинутые против приговоренных к тюремному заключению, и представить их дела перед честным судом. Сегодня как раз такой день. Подходите, просители и заявители. Говорите, и ваш любимый король вас услышит.

Кейт фыркнула и тихо пробормотала:

– Он думает, что если станет часто повторять, как народ его любит, то так оно и будет. Удивительно, что он до сих пор не издал соответствующий указ. Он – худшая разновидность идиотов из всех существующих.

– А какая разновидность идиотов худшая? – спросила я.

– Тот вид идиотов, которые от всего сердца, непоколебимо верят в то, что они – гении. – Она кивнула в сторону стены по соседству, где один над другим висели указы Донала. Я прочла самые свежие из них:

Настоящим предписываю, чтобы каждый третий день третьей недели каждого месяца замок Аклева открывался для лордов и граждан, желающих выразить свою любовь и благодарность королю Аклевы Доналу, неутомимые усилия которого во благо страны привели к всеобщему процветанию и более спокойной и богатой жизни…

– А хуже всего, – продолжала Кейт, – что он слишком глуп, чтобы понимать, когда им манипулируют. Лорды перед ним заискивают, укрепляя его в заблуждении относительно собственного величия, и он готов подписать любой закон, который они ему подсунут. Видишь того человека? – Она указала на трибуну, на которой в тот момент заслушивали дело одного юноши. – Это племянник лорда. Его поймали с поличным. Он творил что-то ужасное. Но он из богатой семьи. Смотри.

Пока зачитывали отвратительные детали его поступков, молодой человек оставался невозмутимым. Когда чтение было закончено, какая-то женщина выступила вперед.

– Я – Сальма Салазар, аклевская целительница, моя деятельность разрешена королевскими особами. По просьбе семьи этого юноши я провела полное обследование состояния здоровья подозреваемого и обнаружила, что оно катастрофически подорвано. – Сальма громко, надрывно закашлялась. Казалось, это ее здоровье было катастрофически подорвано. – Я с великим сожалением докладываю королю, что подозреваемый в настоящее время слишком болен, чтобы выдержать суд, и рекомендую вернуть его в семью, где он будет получать всю необходимую заботу до тех пор, пока здоровье юноши полностью не восстановится.

– Чего, разумеется, не случится никогда, – тихо произнесла Кейт. – Год или два назад королю передали петицию, в которой просили предоставить целителям доступ к больным, брошенным в тюрьму. Это было сделано для того, чтобы спасти жизни несчастных людей, которые умирали прежде, чем успевали предстать перед судом за самые тривиальные преступления – кражу хлеба, неспособность заплатить домовладельцу и все в таком духе. Донал, как его и просили, издал один из своих блестящих указов, но с пометкой, что заключенный должен заплатить целителю. И вот к чему это привело: бедные по-прежнему не могут позволить себе лечение и умирают от болезней, зато богатые теперь могут откупиться от своих преступлений. И всего-то нужно заплатить целителю, чтобы он дал ложные свидетельские показания, а потом заплатить Доналу, чтобы он эти показания принял.

Мы начали пробираться сквозь толпу, слушая, как король соглашается с рекомендациями Сальмы. К тому времени, как мы преодолели полпути через площадь, были отклонены еще два ходатайства. Теперь на платформе стоял третий подсудимый, выступивший вперед с кандалами на руках и ногах.

– Этого человека я знаю, – изумилась я. – Он один из тех, кто привел ко мне Ксана в лагерь путников.

– Рэймонд Теккери, – объявил король, – вы обвиняетесь в подделке королевских указов и в том, что с помощью фальшивых бумаг тайком проводили непрошеных гостей через стену, таким образом наводнив наш город худшими из худших: бродягами, попрошайками, блудницами…

Теккери усмехнулся:

– С каких это пор блудницы вам мешают, ваше величество?

Лицо короля побагровело.

– Вы отвергаете эти обвинения, мистер Теккери?

– Разумеется, – ответил Теккери. – Если бы они не были рождены здесь или приглашены членами королевской семьи, они бы попросту не смогли сюда войти. Таким образом, – усмехнулся он, с издевкой повторив слова короля, – это не является незаконным перемещением.

– Тогда, мистер Теккери, скажите, кто именно из особ королевских кровей незаконно снабжал вас данными приглашениями?

– Вероятностей великое множество, не так ли? Полагаю, город кишмя кишит маленькими ублюдками, разве нет? Но увольте, имен я вам не назову. То, что я делаю, не является незаконным. – Он с гордым видом перекатился с пяток на носки и обратно. – И личности моих деловых партнеров я вам не раскрою. Вы лучше других знаете, что я никогда не болтал обо всех ваших доставках опиума, правда же? – Он ухмыльнулся.

– Не желаю больше ничего слышать! – взревел король. – Как вы смеете выдвигать против меня эти ложные обвинения?!

– Ложные обвинения, ваше величество? – Рэймонд, казалось, не понимал, в какой он беде. А если понимал, то отдался на волю судьбе и решил посеять настоящий хаос. – Факты есть факты. А ваше желание, чтобы они оказались ложными, не делает их таковыми. – Он поднял руку. – Клянусь: если вы меня отпустите, я никому не расскажу о голозадых пирушках, которые вы раз в месяц устраиваете в «Чарке и кувшине».

Король в бешенстве выплюнул:

– Рэймонд Теккери, вот ваш приговор: сорок дней в клетке для повешения за вашу коварную ложь. – Кажется, он совсем позабыл об обвинениях в незаконных перемещениях. И, обращаясь к страже, добавил: – Взять его!

– Сорок дней? Мой друг, старина Гилрой, получил пятьдесят! Ну же, дайте-ка мне, на худой конец, столько же, сколько ему!

Кейт тихонько прошептала:

– Большинство не выдерживают и десяти.

Я, не двигаясь, смотрела, завороженная и перепуганная, как в рот Теккери втыкают кляп и тащат его к поджидающей возле стены железной клетке. Дверцу захлопнули, один из стражников прикрепил клетку к цепи, а другой, стоя наверху, на парапете стены, стал поворачивать шкив, поднимая клетку.

Я надеялась, что Рэй не кончит так, как Гилрой. Умирать в клетке ужасно: дух останется заключенным там и будет мучиться рядом с гниющими останками.

Никогда не думала, что сочту казни Трибунала – повешение, обезглавливание, сожжение – милосердными.

17

Когда мы вернулись, Ксан уже с нетерпением ждал нас, переминаясь с ноги на ногу на крыльце дома Кейт.

– Выы опоздали, – сердито сказал он.

– Неправда, – возразила Кейт. – И ты это знаешь. – Упершись руками в бока, она добавила: – Ты сделал то, о чем я просила?

Он раздраженно пожал плечами и едва заметно кивнул.

Обрадованная, Кейт схватила меня за руку и потащила за собой.

– Сюда, – сказала она.

Далеко идти не пришлось: Кейт отвела меня к сараю позади ее дома, рядом с гусиным прудом. Мы подождали, пока Ксан откроет замок ржавым ключом. Дверь, наконец, распахнулась с громким скрипом.

– Ксан, ты должен был сначала здесь прибраться, – сказала Кейт, войдя внутрь и проведя пальцами по грязному столу.

– Я прибрался.

Кейт поджала губы.

– Я-то думала, ты знаешь, как это делается. – Она повернулась ко мне. – Тебе нравится? Знаю, здесь тесновато. Я использовала это помещение в качестве дополнительного места для хранения сухих трав, настоек и консервов. Мне жаль, что тут такой беспорядок – вот что мы получили, позволив Ксану околачиваться здесь, – но ведь это не страшно, правда?

В домике царил полумрак, единственным источником света служило слуховое окошко. Здесь были камин, сложенный из камня, с крючком для котелка, маленький стол и шаткий стул. На стенах висели полки, заставленные по большей части рядами цветных бутылок и сосудов с травами, но две или три полки были целиком завалены листами бумаги, карандашами и угольками разной длины. Я достала из пачки один лист, и мне пришлось его покрутить, чтобы разобрать, что на нем изображено. На первый взгляд это выглядело как хаотичное сплетение яростных штрихов, нанесенных углем и составлявших непонятный узор. Но когда я пригляделась внимательнее, из хаоса стало вырисовываться изображение. Я догадалась, что это была подробная иллюстрация птичьего крыла, но оно было так не похоже на четкие, аккуратные рисунки в попадавшихся мне книгах и альбомах, что я задумалась, действительно ли я видела эту птицу прежде. Это было не просто изображение характерных черт – перо, клюв, скелет, грудка, – а воплощение радости и ужаса полета. От восторга у меня перехватило дыхание.

Не успела я как следует рассмотреть рисунок, как бумагу вырвали у меня из рук. Ксан вернул ее обратно в стопку, которую стал суетливо выравнивать, пока не сдался и не задвинул ее подальше с глаз долой. Он смущенно произнес:

– Просто сложи все это в тот угол. Я потом приду и заберу.

Я обернулась и осмотрела скудно обставленную комнату.

– Мне здесь очень нравится, – радостно призналась я, опускаясь на единственную койку в углу, издавшую громкий возмущенный скрип. – Но у меня нет денег, чтобы платить за аренду.

Ксан собирался было что-то сказать, но Кейт бросила на него многозначительный взгляд и одарила меня нежной улыбкой.

– Никакой платы не нужно. Ксан покроет расходы на аренду из тех денег, что он должен тебе за твою лошадь. Правда, Ксан?

Плотно сжав губы, он кивнул.

– Конечно.

– И он будет платить тебе жалованье, – добавила Кейт.

– Да, но только до тех пор, пока…

– Каждый день. С прибавкой за выполненную работу.

Я наклонила голову.

– Мне говорили, золотая статуя похожа на меня.

– Она будет возведена послезавтра на городской площади, – многострадально произнес Ксан. – В мою честь.

– Не позволяй ему вылепить ее самостоятельно, – сказала Кейт. – Его рисунки еще куда ни шло, если знаешь заранее, что на них изображено, а вот скульптуры… – Она передернула плечами и покачала головой.

– Мы можем идти? – раздраженно спросил Ксан.

Кейт уже схватила метлу.

– Вы позволите?.. Похоже, у меня тут много работы.

* * *

– Все эти рисунки и правда твои? – спросила я у Ксана, когда он помог мне спуститься в водопроводную трубу. – Ты не похож на художника.

Он искоса взглянул на меня.

– А ты не похожа на мага крови, и все же… – Теперь, находясь внутри, Ксан перешел на такой неспешный шаг, что можно было подумать, будто он слоняется без цели. – Ребенком я часто болел, мне приходилось много времени проводить дома. Чтобы я не умер со скуки, мама научила меня рисовать. Но мне стало еще хуже. Я даже на время перестал видеть. Вскоре после этого я потерял маму.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Она тоже заболела?

– Скорее, заболела от беспокойства обо мне. – Он сделал паузу из деликатности, но я знала, что он хочет продолжить. – Я болел постоянно. Это не прошло бесследно. Не смотри на меня так. Это было давно. – Он махнул рукой, указывая направление. – Нам сюда.

Вместо того чтобы свернуть к башне, мы продолжили идти прямо, вверх по пологому склону. Ксан шел все так же неспешно.

– Тебе не обязательно двигаться так медленно, – сказала я. – Я поправляюсь, и очень быстро. – Я приложила ладонь к раненому боку. – Я почти ничего не чувствую.

– Кто сказал, что я иду медленно из-за тебя? – спросил он.

Тропа резко обрывалась под площадью, вырисовавшейся в тусклом свете. Лазейка. Ксан дернул, люк открылся, вместе с ним вынырнула потрепанная веревочная лестница. Он полез первым и подстраховывал меня, пока я спускалась вслед за ним.

Мне хотелось еще расспросить его о рисунках, но он приложил палец к губам, призывая хранить молчание, и вернул дверцу люка и лестницу на место. Мы находились в подвале, окруженные со всех сторон бочками с элем и полками, заставленными бутылками вина. Вдалеке из подвала, из каменных камер, доносились печальные крики.

– Темница там, – спокойно прошептал он мне на ухо. – В День Истца здесь всегда так… – Он заглянул за угол. – Чисто. Идем.

Грандиозность замка не ограничивалась фасадом. Интерьеры были украшены так же замысловато, если не затейливее. Отполированные деревянные контрфорсы взмывали ввысь и упирались в сводчатые потолки с причудливыми цветочными рельефами. Все было кропотливо вырезано и раскрашено в насыщенные, сочные цвета. Золотой, бордовый, лазурный, лиловый… мне было трудно оторвать взгляд.

Откуда-то из самого сердца замка доносились голоса и музыка – шла подготовка к пиру в честь Дня Истца, как объяснил Ксан, – но коридоры были пусты. Когда мимо нас пробежал слуга, торопившийся исполнить какое-то поручение, Ксан нырнул в темную нишу и утянул меня за собой, чтобы нас не заметили.

– Зачем ты прячешься? – прошипела я. – Разве это не твой дом?

Когда опасность миновала, он ответил:

– Я считаю, что будет спокойнее, если мои приходы и уходы останутся в секрете. Все тут почему-то думают, что лучше меня знают, чем мне следует заняться в свободное время.

Это я понимала как никто другой. Всю жизнь я вела себя так же, скрываясь от чужих глаз.

Библиотека, когда мы, наконец, до нее добрались, оказалась громадным круглым помещением высотой в два этажа, с широкой галереей на верхнем уровне. Плитка у нас под ногами была из черно-белого мрамора, а с вершины потолка свисала люстра из хрустальных звезд, которые, издавая звон, вращались вокруг сверкающей стеклянной луны.

И всюду были книги. Одни книги.

– Кровь Основателя! – ахнула я. – Невероятно.

– У вас в Ренольте библиотек нет?

– Таких нет, – сказала я. – Есть только одна книга, которую нам, по их мнению, полагается знать: «Книга Заповедей Основателя».

– Тогда понятно, почему принцу Конраду так нравится здесь бывать. Он проводит в библиотеке почти все свободное время. И сестру с собой таскает. Сегодня утром я даже начал волноваться, что он так и не уйдет и я не смогу привести тебя сюда.

– Правда? – спросила я, стараясь не выглядеть слишком заинтересованной. – И какие книги он выбирает?

– Книги о пиратах, о поисках сокровищ. Все в таком духе.

Меня переполняли смешанные чувства: с одной стороны, я радовалась тому, что Конрад читает о пиратах и что Лизетта хорошо о нем заботится, а с другой стороны, ревновала к ней, поскольку на ее месте должна была быть я.

– Ты проводил время с ними?

– Какую-то часть дня, пока их не позвали поглазеть на этот спектакль, День Истца. Я знаю, Эмили, что ты настороженно относишься к Аврелии, и уважаю твое решение держать пребывание в Аклеве в тайне, но не думаю, что стоит ее опасаться. Она кажется очень милой.

Я тут же представила, как он делает набросок решительными взмахами угля, чтобы запечатлеть красоту Аврелии в памяти. Стыдно признаться, но новая волна неприязни к Лизетте, накатившая на меня в то мгновение, была почти не связана с Конрадом.

– Я уверена, что именно такой она и кажется, – отрезала я. – Но внешность бывает обманчивой, не так ли?

– Кто бы говорил, – ответил Ксан, но прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду, он развернулся, чтобы идти дальше, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Он привел меня в укромный уголок библиотеки, где у окна соблазнительно маячило кресло с подушками и грудой книг поблизости.

– Сегодня утром я провел время с большой пользой.

Compendium de Magia Витессио. «Эссе о теории магии крови» Уилстайна. Здесь даже имелась антология, посвященная применению полевой магии для повышения урожая сельскохозяйственных культур, в том числе соевых, наряду с десятками других текстов и исторических трудов, и все они были в безупречном состоянии.

– Я сейчас расплачусь, – сказала я, почтительно прикасаясь к книгам.

– Пожалуйста, не плачь, – сказал Ксан. – Многие из этих книг были доставлены сюда после уничтожения Ассамблеи Магов. Они очень ценные. Не хочу, чтобы на них остались следы слез, ведь от слез мнутся страницы и растекаются чернила. Здесь ты можешь поискать сведения об аклевских заклинаниях, – он поднял один из томов и поместил его в новую стопку, – и вот здесь, и здесь. Я все еще пытаюсь найти оригинальные тексты, но для начала можешь использовать эти книги.

Ксан оставил меня в библиотеке, и я решила погрузиться в изучение материалов, пока он занимается своими делами. Я удобно устроилась на подушках, разложив книги у себя на коленях. Мне не терпелось прочесть труды, не подвергавшиеся цензуре. Но не успела я пробежать глазами первую страницу, как послышались голоса.

– Поспеши, – сказала девушка. – Пир скоро начнется, а опаздывать нам нельзя. Это просто игрушка – неужели она так важна? И ты уверен, что оставил ее здесь, а не в Главном Зале?

– Я знаю, что она здесь. Она лежала возле окна.

Мой взгляд заметался по сторонам от кресла. И правда, рядом лежал небольшой предмет: металлическая фигурка с подвижными элементами, достаточно компактная, чтобы можно было спрятать ее в ладони. Я сразу вспомнила, что однажды использовала ее в качестве приза в игре, в которую играла с Конрадом, помогая ему спокойно высидеть все те утомительные и скучные церемонии, где было необходимо присутствие принца. Я не знала, что фигурка до сих пор у него, и уж тем более не подозревала, что он привез ее с собой из Ренольта. Я ни разу не видела, чтобы он доставал ее во время нашего путешествия. Но теперь она лежала в библиотеке, брошенная в процессе метаморфозы, где-то на полпути между гончей и зайцем.

Я схватила ее и вскочила на ноги, но слишком поздно. Конрад вывернул из-за угла и вытаращил на меня свои круглые глазки-блюдца. Мы смотрели друг на друга долгую тяжелую минуту, после чего я медленно прокрутила фигурку в пальцах – клик, хрусть, хрясь – и протянула ему игрушку, уже в виде зайца. Он взял ее, не проронив ни звука.

– Ну как? – спросила Лизетта из другого конца библиотеки. – Нашел ее?

Я ждала его ответа. Мое сердце колотилось как бешеное. Одно слово – и он меня уничтожит.

Наконец, он обернулся и ответил:

– Да, нашел. Я иду.

Сквозь щели в книжной полке я видела, как он вернулся к Лизетте. Она потрепала его по волосам.

– Ты бы и разум свой потерял, не будь он заперт в этой глупой головке, – пошутила она и улыбнулась, когда они вдвоем выходили из библиотеки.

Он не оглянулся.

* * *

В ту ночь, в свете последней молодой луны перед первой четвертью, я пробралась обратно на территорию замка, к его западному крылу. Если спальня Конрада находилась здесь, то из нее открывался чудесный вид на сады. Я вытянула из волос синюю ленточку – одну из вещиц, подаренных мне Кейт, – и крепко привязала ее к ветке куста роз. Затем опустилась на колени и вырыла в грязи прямо под кустом небольшую ямку, молясь о том, чтобы он вспомнил нашу старую игру. Желтый – «вверху», синий – «внизу», красный – «на севере», зеленый – «на юге».

Когда ямка была готова, я опустила в нее амулет в виде крылатой лошади и засыпала его землей. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы передать мое мысленное сообщение:

«Я здесь, братик. Я тебя не бросила. Не бойся».

18

На следующий день в сумерках Ксан пришел к моему домику. У него за спиной был мешок, а в руке – фонарь. У меня же не было ничего, кроме нескольких нацарапанных записок и трепещущего сердца.

– Я взял то, о чем ты просила, у Фалады, – сказал он, – и заодно увидел, что ты с ней сделала. Ее не узнать.

– Мне нужна была практика. Я подумала, что неплохо начать с этого.

– Думаешь, ты готова?

– Конечно нет, – ответила я. – Но разве у меня есть выбор?

– Конечно нет, – эхом ответил он и робко улыбнулся.

Наступила та самая ночь. Мы собирались укрепить Высшие Врата, установив Фаладу в виде символической замены одного из эмпирейцев, уже потерянного. С помощью записей, в которых сообщалось, как проводились первоначальные ритуалы, я составила из фрагментов новое заклинание. Мне бы хотелось иметь в своем распоряжении больше времени, но сегодня был десятый день месяца. И чтобы совершить это действо, маг крови должен приступить к нему сейчас или никогда.

Мы шли сквозь густой лес мимо старого русла ручья, пока не оказались у основания стены.

– Где-то здесь, наверху, должна быть лестница, – сказал он, двигаясь вдоль каменной кладки. – Ею никто не пользуется. Вот она.

Ксан оказался прав: мы увидели очень узкую лестницу, не более двух футов шириной, которая, если смотреть снизу, сливалась со стеной. Он стал решительно подниматься по ступенькам.

Я почувствовала, как мной овладевает тревога. Что, если я ошибаюсь? Что, если в итоге мне не удастся сделать все необходимое? Мне хотелось бежать, спешить, поскорее взяться за дело, но я застряла на лестнице позади Ксана, а он, как ни странно, никуда не торопился.

– Похоже, ты знаешь множество тайных ходов, – заметила я.

– Я провел много времени, пытаясь понять, как избежать встреч с людьми. Я достаточно всего исследовал.

– В это трудно поверить, – сухо заметила я. – Ты прекрасно ладишь с людьми.

Наверху стена была шести футов в толщину, плоский проход был зажат между бойницами. Здесь мелькали обрывки древних теней повстанцев, солдаты, запускающие призрачные стрелы в призрачную армию внизу. Я старалась не наступить ни на одного из тусклых призраков, которые как мусор валялись под ногами, пока мы поднимались по самому крутому подъему стены, направляясь на север. Мы часто останавливались, и Ксан волновался, что я иду слишком быстро и что рана у меня на боку вот-вот откроется. Разумеется, его это беспокоило; он хотел, чтобы я истекала кровью лишь тогда, когда того потребует случай.

Дальний восточный отрезок стены был встроен непосредственно в склон горы. Деревья редели по мере того, как стена поднималась вверх, и теперь она упиралась не в землю, а в твердый фундамент. Сквозь высокие облака просачивался лунный свет, бросая на землю тонкие полосы: идеальное сочетание света и тьмы. Нарастал низкий рев, и я почувствовала, как под ногами мягко завибрировал камень.

– Что это за звук? – спросила я.

– Сама посмотри. – Он перегнулся через край внутренних зубчатых стен и указал вниз.

Двадцатифутовая стена выстроилась в идеальную линию с самим краем обрыва, расположенным на головокружительной высоте. Прямо под нами ревел водный поток, устремлявшийся вниз по краю скалы и исчезавший в темной полосе леса у ее основания. За ним мелькали мягкие огни города. Единственное, что возвышалось над нами, – это мрачная и одинокая башня. Мое сердце забилось чаще.

– Аклев знал, что, возведя стену, он защитит нас от дождя, но он не хотел полностью лишить нас свежей воды. Ворота должны были оставаться единственными способами попасть в город, поэтому… он использовал толщу самой скалы. Проделал в ней отверстия, достаточно большие для того, чтобы пропускать воду, но слишком маленькие, чтобы поставить под угрозу устойчивость горы или чтобы по ним в город могли пробраться правонарушители. Итак, что ты думаешь?

Мы решили, что слишком рискованно произносить столь серьезное заклинание под самими Высшими Вратами, когда вокруг так много людей, и потому я предложила использовать ту часть стены, где встреча с возможными свидетелями была менее вероятна. Теперь, глядя вниз с ужасающей высоты, я подумала, что, наверное, лучше было бы смириться с присутствием зрителей.

Нервно сглотнув, я кивнула.

– Придется это сделать.

Ксан снял со спины мешок и достал из него предметы, необходимые для проведения обряда. Мел. Чашу. Фонарь. И, наконец, прядь с гривы Фалады, которая снова стала серебристо-белой, отделившись от тела лошади и тем самым избавившись от моего заклинания маскировки.

Ксан взял мел и быстрым уверенным движением нарисовал на камне трехконечный узел-трилистник, который я теперь узнавала благодаря полной версии Compendium. Когда он закончил, я сбросила башмаки и босиком встала в его центр – осторожно, чтобы не стереть линии.

Глубоко вздохнув, я сказала:

– Мне нужен нож.

– Я об этом позаботился. – Ксан извлек из нагрудного кармана что-то похожее на миниатюрный кинжал. От рукояти до кончика лезвия нож был как раз длиной с мою ладонь. Надписи на футляре были неразборчивы, но в центре орнамента я разглядела другой трилистник. Ксан снял футляр, и я с изумлением обнаружила, что лезвие у ножа стеклянное, а не металлическое.

– Это луноцит, – объяснил Ксан. – Погружается в песок и нагревается как стекло. Однако в отличие от стекла, – он взял нож, ударил им по каменной стене, и нож отскочил от нее с громким тинг! – охлажденный луноцит не разобьется. – Он передал его обратно мне. – Такие ножи раньше выдавались членам триумвирата Ассамблеи. Этот нож принадлежал самому Аклеву. Я подумал, что если уж мы собираемся усилить его заклинания, нам не помешает использовать для этого и его нож.

– Острый, – сказала я, потрогав кончик лезвия пальцем. На коже выступила капля крови. – Очень острый.

– Верно, – сказал он, достал носовой платок и вытер мне палец. – Так что будь осторожна.

– Осторожна? – фыркнула я. – Через несколько минут я пролью куда больше крови.

– Да, – ухмыльнулся он. – Нам нужна твоя кровь. Постарайся не тратить ее понапрасну. Вот. Позволь-ка мне.

Он взял нож и поднял его ровно над моей ладонью. Чистое лезвие сверкало в тусклом лунном блеске, рассеивая по моей коже похожие на созвездия шарики света.

– Ты неправильно делаешь, – сказал он. – Ты режешь слишком глубоко, слишком широко – на коже могут остаться шрамы или откроются раны. Надо вот так.

Он проделал быстрое, резкое движение, чтобы показать, как надо, и вернул нож мне. Глядя из-под упавшей на лоб пряди волос, он объяснил:

– Я вырос, наблюдая за тем, как это делает Саймон. – Он помолчал. – Твой метод очень болезненный. Поверь: я бы никогда не попросил тебя об этом, не будь я уверен в том, что оно того стоит. Ты спасаешь жизни, Эмили. Жизни людей.

Наши взгляды встретились.

– Понимаю, – искренне ответила я. – Я очень хорошо тебя понимаю.

Затем я сделала надрез легким и очень осторожным движением, действуя, как показал Ксан, и почувствовала, как по мере того как вытекающая кровь приглушала сияние лезвия, во мне начали нарастать сила и боль.

Ксан бережно забрал нож из моей правой руки и вместо него положил мне в ладонь чашу, повернув мой кровоточащий кулак так, чтобы он оказался прямо над ней. Когда первая капля коснулась металла, этот звук отозвался во мне звоном колокольчика, но через секунду он превратился в вой. Через три секунды он стал криком, таким высоким и пронзительным, что я подумала, что клетки моего тела от него лопнут. Но сквозь боль я слышала голос Ксана, четкий и спокойный.

– Последняя возможность отступить. Ты уверена, что готова? Уверена, что справишься?

– Я изучила все книги. Именно так это делал Аклев. Я уверена.

Он кивнул.

– И каково это – спасать мир? Что ты при этом чувствуешь?

Я нервно ответила:

– Потом расскажу. Прочти заклинание, которое я тебе дала, слово в слово, делая паузы так, чтобы я могла повторить каждую строчку. – Уилстайну, возможно, заклинания были и не нужны, но я не хотела рисковать. – А в конце подожги в чаше волосы лошади и кровь.

Он зажег спичку и прочел первую строчку.

– Divinum empyrea deducet me. – Божественная Эмпирея, направь меня.

– Divinum empyrea deducet me.

Его спичка зависла над чашей.

– Hic unionem terram caelum mare. – Жар переходил из чаши к кончикам моих пальцев, где превращался в булавочные уколы, которые будто почесывали меня под кожей. Внутри чаши кровь сгустилась вокруг пряди из гривы Фалады.

– Продолжай, – сказал Ксан. – Nos venimus ad te dedi te in similitudinem. Мы пришли к тебе с предложением по подобию твоему.

– Nos venimus ad te dedi te in similitudinem. – Булавочные уколы превратились в острые осколки стекла, впивающиеся в мои вены. Они ходили по кругу в моей голове, спустились по горлу, проникли внутрь сердечных клапанов и вышли из них, а потом с криком спустились по моим ногам и вышли из ступней в стену. После этого начался рост. Как будто я выбралась из своей кожи и скелета и превратилась в круг света.

– Magnifico nomen tuum, et faciem tuam ad quaerendam. Восхваляю имя твое и ищу твоего расположения.

Я с трудом произносила слова. Я едва ощущала себя. Мне было трудно понять, какими частями тела нужно шевелить, я не чувствовала ни рта, ни губ, ни языка, которым нужно было ворочать. Ветер бешено хлестал по стене, как во время урагана, и я подчинила его себе, подчинила себе воздух, чтобы создать требуемые звуки. Magnifico nomen tuum, et faciem tuam ad quaerendam. Это был не мой голос, а печальный свист ветра.

Ксан опустил спичку в чашу, осветив ее содержимое вспышкой. Я почувствовала, как мощь раскаленного добела пламени поднялась и присоединилась к ветру, закручиваясь в горящую колонну и вырезая на небе круг.

Затем я увидела их – лей-линии.

Мир за пределами Аклева был покрыт ослепительными всполохами белого света. Справа, слева, позади… они нависли над землей как сеть, повсюду, но только не внутри аклевской стены, возле которой они сворачивались. Я смотрела на них и видела, что линии стали медленно тускнеть, а ветер – ослабевать.

– Не останавливайся, – приказал Ксан.

Кровь в чаше поглотила прядь из гривы Фалады, перекрасив огонь из золотистого в серебристый. Я увидела ее призрак, свободно скачущий по бескрайней туманной пустоши. Я почувствовала ее яростную гордость, ее буйную радость, ее дикую страсть. Как будто она знала, что, если захочет, сможет бежать так быстро, что взлетит и присоединится к богине на небе. Она была Эмпиреей. Она была волшебной. И она собиралась дать мне все, что нужно. Потому что она любила меня. Доверяла мне. Она не пользовалась словами, но я знаю, что она говорила мне: она хочет помочь, потому что Келлан хотел бы, чтобы она мне помогла.

Но затем огонь зашипел.

– Подожди! Подожди! – взмолилась я. – Я не закончила! Еще не все! – Я вышла из трилистника, пытаясь поймать ускользающий образ.

– Что ты делаешь? – спросил Ксан, когда я опрокинула чашу, проводя тонкую линию из крови и пепла вдоль краев мелового рисунка. – Подожди, Эмили! Не надо!

– Я исцеляюсь слишком быстро, – в оцепенении произнесла я, пытаясь удержать убывающий серебристый огонь. – Боли не хватает.

Прежде, когда я экспериментировала с магией, я справлялась не с помощью боли. Что сказал Саймон? Магия крови завязана на эмоциях: чем быстрее бьется наше сердце, тем быстрее оно перекачивает кровь. Дома я, пользуясь магией, каждый раз испытывала страх, что Трибунал как-нибудь об этом проведает. Когда я спасала свою беременную матушку, я делала это от отчаяния. Когда я сжигала бандитов на улице Аклева, я пыталась предотвратить их посягательство на мою честь. Вслух я произнесла:

– Страх. Мне нужно почувствовать страх.

Я оттолкнула Ксана в сторону, побежала к стене, ногтями уцепилась за самый верх зубца и подтянулась. Крошки строительного раствора захрустели под босыми ногами, и несколько сыпучих кусков щебня упали в зияющую пустоту подо мной. Я перегнулась через край и вспомнила, что чувствовала, глядя, как Келлан выскальзывает из моих ладоней навстречу смерти, и мое сердце забилось в зловещем барабанном ритме. Если я упаду, то погибну – но потерять я боялась вовсе не свою жизнь. Единственный способ испугаться настолько, чтобы суметь завершить начатое, заключался в том, чтобы поставить на кон жизни тех, кто со мной связан. Я подняла руку еще раз, и капля крови упала прямо на камень зубчатой стены.

Это сработало, но я знала, что эффект будет недолгим. Я отчаянно потянулась сквозь пустоту к тому месту, где меня ждала Фалада. Она наклонила голову и положила свою красивую белую морду в мою кровоточащую ладонь.

– Спасибо, – сказала я ей, проводя серебристый свет ее души в свои ладони. Я взяла ровно столько, сколько мне было нужно, и держала этот свет внутри, позволяя ему циркулировать и расширяться. Затем я усилила свое сознание, снова обнаружила трещину в стене и загладила ее серебристой душой Фалады. «Почти!» – подумала я, но огонь вновь начал тускнеть. Мое тело останавливало кровотечение, и вместе с тем ограничивало доступ к магии внутри стены – кровь сворачивалась, я исцелялась. Нужно было почувствовать еще бо́льший страх. Я перегнулась как можно дальше и уже стояла на цыпочках…

– Эмили! – воскликнул Ксан и ухватил меня за руку. Я с трудом сохраняла равновесие. – Эмили, не надо. Это опасно. Не надо! – Он с силой притянул меня к себе, и я упала прямо в его объятия.

Я дрожала. Я была в крови. Но я не справилась. Не смогла.

– Ты в порядке? – Его белый воротничок съехал набок, волосы спутались, а глаза стали такими темными, как самый темный лес. Мы смотрели друг на друга. Я медленно поднесла окровавленные пальцы к его лицу и мягко прикоснулась к его губам. Никто из нас не произнес ни звука.

– Ничего-то вы не боитесь! – сказал мне Торис на ужине в Сирике. Всего, подумала я. – Кое-чего я все-таки боюсь, – ответила я вслух.

– Ничего-то вы не боитесь! – снова услышала я его слова, прозвучавшие эхом.

Да, ответила я.

Ксан.

Я боюсь Ксана.

Все замедлилось и остановилось. Мы были одни в этом хрупком мгновении, подвешенные вдвоем в магии и луче света.

Затем я закрыла глаза и расслабилась.

Оставшийся запас силы выплеснулся из меня волной, прокатился через стену и заполнил щели, подобно тому, как мазь заполняет рану. Как только это произошло, я упала на руки Ксана. Волшебство ушло, оставив меня опустошенной, похолодевшей. И все же, когда мы были в объятиях друг друга, удивленные и смущенные до такой степени, что захватывало дух, я была уверена, что еще никогда не чувствовала себя живее, чем в то мгновение.

19

Я почти не помнила, как добралась до дома: заклинание высосало из меня последние силы. Единственное, что врезалось в память, это мягкие просьбы Ксана переставлять ноги.

– Я не могу тебя нести, – сказал он, хотя его слова я помню как сквозь сон. – Пожалуйста, Эмили, просто иди вперед. Вместе мы справимся.

На следующее утро я проснулась в своей койке и услышала звук мягких, синкопированных ударов, перешедших в ворчание. Это был знакомый звук, он меня успокаивал, и я надолго зависла в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, с удовольствием прислушиваясь. Кейт активно похозяйничала в моем домике: затхлый душок пыли исчез, ему на смену пришли ароматы свежих садовых цветов и напитавшейся дождем сосны.

И лишь когда другой звук – резкий и тяжелый стук – перекрыл первый, я стряхнула с себя последние обрывки сна. Я села на койке и увидела, что Ксан, спавший сидя, тоже проснулся. Протирая глаза, он поднялся на ноги, из-за чего бумаги, лежавшие у него на коленях, соскользнули на пол. Видимо, он уснул, рисуя возле камина, после того как уложил меня в постель.

– Что это? – спросил Ксан хриплым утренним голосом. Под глазами у него темнели круги, на пальцах виднелись следы сажи.

Тук! Тук! Тук! Спотыкаясь, я подошла к двери, отворила ее и увидела на пороге Натаниэля. Его одежда промокла насквозь, влажные пряди волос прилипли к лицу.

Дождь.

– Ксан! – с трудом переводя дыхание, выкрикнул Натаниэль. – Ксан! Он здесь?

– Я здесь, – ответил Ксан из-за моей спины. – В чем де… – Он широко распахнул глаза, протиснулся мимо меня и, выйдя под ливень, поднял руки вверх и стал ловить капли дождя, глядя на них то ли с изумлением, то ли с ужасом.

– Ты должен пойти со мной, сейчас же, – торопливо произнес Натаниэль. – Это Высшие Врата.

– Оставайся здесь, – велел Ксан и громко хлопнул дверью перед моим носом. Ошеломленная, я несколько секунд смотрела на деревянную панель двери, после чего кинулась за плащом Келлана. Я здесь не останусь, только не когда с воротами что-то не так!

Весь город высыпал на улицы, чтобы поглазеть и подивиться на ливень, все перешептывались и тыкали пальцем в одном направлении. Вскоре над крышами домов показались три лошади, но теперь их прежде безупречный мрамор был испорчен следами пламени. В переулке я заметила серебристо-белого жеребца, эмпирейца, но он был мне незнаком. Я уставилась на него, разинув рот. Я использовала Фаладу, чтобы отменить одно из двух завершенных жертвоприношений. Чтобы вызвать такое, смерти одной лошади должно было быть недостаточно.

Я почувствовала, как кто-то взял меня за локоть, обернулась и увидела Кейт. Ее личико с высокими скулами под промокшим капюшоном было омрачено тревогой.

– Эмили, – с серьезным видом сказала она. – Не ходи туда. Обещаю, тебе не захочется на это смотреть.

Мне стало нечем дышать. Я оттолкнула ее и стала пробираться сквозь сгущавшуюся толпу.

Я знала, что случилось что-то ужасное, чувствовала это нутром, но увидеть такое была все же не готова. Продолжая в беспамятстве переставлять ноги, я безутешно взвыла.

Прибитая гвоздями к перемычке над воротами подъемной решетки, висела голова некогда белой лошади. Ее губы навеки застыли в страшном крике, обнажив зубы, а прекрасная грива была перепачкана змеевидными завитками крови. Кровь забрызгала мрамор, черные следы были повсюду, как страшные пятна от ударов молнии. С ее губ падали капли крови и дождя, образуя красные ручейки, которые текли по булыжной мостовой. Призраки ворот бесцельно бродили под этим гротескным зрелищем, безразличные и к смерти, и к ливню.

Я будто сквозь туман видела, как Ксан и Натаниэль спешат ко мне сквозь толпу, как Ксан прикрывает мне ладонью рот, пытаясь заглушить жуткие звуки, вырывающиеся из моего горла. Я не могла отвести взгляд. Фалада была мертва. Мертва.

– Эмили, перестань. Пожалуйста. Ты привлекаешь внимание.

– Не трогай меня.

– Эмили, просто замолчи…

– Не трогай меня!

Натаниэль схватил меня в охапку с такой легкостью, будто я была бьющимся в истерике ребенком. Я боролась с ним, но этот мужчина, казалось, был сделан из гранита. Он будто вообще не замечал моего сопротивления. Когда он снова опустил меня на землю, мы уже отошли достаточно далеко, чтобы не ловить на себе любопытные взгляды. Кейт и Ксан следовали за нами по пятам.

– Как ты посмел! – бросила я, кипя от ярости.

Лицо Ксана было маской спокойствия, что разозлило меня еще больше.

– Это то, что мы пытались предотвратить, Эмили… Кровоточащие звезды. Должно быть, они поняли, что мы задумали, после того, как убили одну лошадь. И даже несмотря на то, что Фалада была замаскирована, они, вероятно, наложили заклинание и сумели увидеть ее сквозь маскировку. – Он выругался. – Мне очень жаль, что с твоей лошадью произошло такое, но ты должна понимать, что сейчас у нас есть проблемы посерьезнее…

– Тебе жаль? – От дождя и слез щипало в глазах.

– Я тоже расстроен. Нам следовало сделать это самим. Тогда она, по крайней мере, ушла бы гуманно, но у нас не получилось…

Я накинулась на Ксана. Я не представляла, что собираюсь сделать, но мне так и не удалось подобраться к нему достаточно близко, потому что путь к Ксану преградил Натаниэль. Наткнувшись на стража, я была вынуждена отступить и стала метаться туда-сюда на своей стороне.

– Это у тебя не получилось! – Я тщетно пыталась вытереть глаза мокрым рукавом. Мой подбородок дрожал. – Я едва не убила себя, прорабатывая твое заклинание, потому что ты сказал, что защитишь ее, а сам этого не сделал. Я даже не знаю, почему поверила тебе, ведь ты даже себя защитить не в состоянии. Для этого ведь существует Натаниэль, не так ли? Он следит за тем, чтобы с твоей головы не упал ни один волосок и чтобы тебе никогда не пришлось самому марать руки.

Ксан произнес спокойным, страшным голосом:

– Тебе лучше уйти. Успокойся, и мы поговорим, когда ты снова придешь в себя.

– Хорошо, я уйду, – сказала я. – Но это… с этим покончено. С тобой покончено!

– Эмили, – сказала Кейт, – подожди!

– Если она хочет уйти, – возразил Ксан, – пусть уходит.

* * *

Вернувшись в домик, я, переполненная эмоциями, с оглушительным стуком захлопнула за собой дверь и навалилась на нее с внутренней стороны. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту и измождение. Моя промокшая одежда липла к телу, и я замерзла. Развязав ленты корсета и платья и сняв его, я бросила одежду прямо там, где стояла, и подошла к камину, оставшись в одной белой сорочке. Дрожа всем телом, я присела возле огня и убрала с глаз мокрые пряди волос.

Вокруг меня валялись листы бумаги, упавшие с колен Ксана тем утром. Я собрала их, просто чтобы убрать с пола, но поняла, что не смогу отложить, не просмотрев. Первые два листа представляли собой угольные наброски мерцающего города, каким мы видели его с высоты вчера вечером. Детали, без труда схваченные рукой Ксана в дерзкой, драматичной манере. На третьем листке были изображены руки – мои руки. В одной из них был кинжал из луноцита. А в другой – ничего, кроме ручейков черной крови, стекающей между длинными белыми пальцами.

Отложив рисунки, я стала рассматривать свои ладони. Вчерашний порез затянулся и превратился в тонкий красный рубец. Я сжала пальцы в кулак, чтобы спрятать этот след и вместе с ним старое знакомое чувство стыда. В голове зазвучало отдаленное эхо лихорадочных выкриков толпы: «Ведьма! Ведьма! Ведьма!»

Тут я заметила краешек еще одного рисунка, который я не заметила, пока перекладывала листы. Я вытянула его из стопки и резко поднялась на ноги. У меня закружилась голова. Мне захотелось навеки стереть этот образ из своей памяти, и при этом я не могла оторвать от него глаз.

Распущенные волосы девушки на рисунке разметались вокруг лица облаком; ее глаза были широко открыты, а рот распахнут в крике. От чего она кричала, от боли или от экстаза – оставалось неясным. Здесь не было красоты и изящества, как на том рисунке, где Ксан детально прорисовал ладони. На этом наброске пальцы девушки выглядели грубыми, тугими и скрюченными, как когти. Щеки и глаза были подчеркнуты пещристыми тенями, отбрасываемыми языками пламени от сгорающих в чаше крови и волос.

Ничего удивительного, подумала я. Ничего удивительного в том, что они нас ненавидят. Ничего удивительного в том, что они нас сжигают. Ничего удивительного в том, что Эмпирея хочет избавить от нас землю. Эта… эта девушка… это была мощь, опасность и смерть.

Она была той, кого Ксан увидел, глядя на меня.

Я бросила рисунок в огонь. Пока он горел, я встала на колени и собрала остальные рисунки, после чего тоже сожгла их.

Огонь ревел в камине, и я раскраснелась от этого удушающего жара; пламя словно поглощало и меня, будто я и мое изображение были неразрывно связаны между собой. Задыхаясь, я выскочила обратно под проливной дождь и на этот раз не остановилась на пороге. Я бежала мимо леса, мимо пруда, вниз – вдоль водосточной трубы и прохода за ней.

Когда я вскарабкалась на камни и выбралась на поле кровоцвета, Предвестница меня уже поджидала. Она знала, что я приду, точно так же, как, казалось, знала обо мне все, кроме того, какие тропы могут мне помочь.

– Все эти годы я позволяла тебе меня направлять. Я подвергала себя опасности, чтобы сделать то, что ты мне предлагала, и посмотри, где я теперь. Просто взгляни на то, во что я превратилась. Ты этого хотела?

Она ждала – как всегда, безмолвно.

– Мне все надоело. Все. Ты, магия, смерть. – Я достала кинжал Аклева из луноцита и резким движением уколола им указательный палец. – Я не хочу, чтобы ты ко мне приходила, – заявила я. – Не хочу видеть, как ты ходишь за мной по пятам. С меня хватит. С нас хватит. – Я по крупицам собрала все остатки эмоций внутри себя и выплеснула их на нее. – Просто… уйди! – воскликнула я и ощутила странный тревожный щелчок.

Она неловко попятилась, как будто я закидывала ее не словами, а тяжелыми камнями. Упала в сети кровоцвета, плотно обвивавшего башню, и лоза откликнулась на ее прикосновение, змеей обвила ей ноги и туловище, поднялась вверх до горла и переплелась с волосами. Растение обернуло ее, стало ею, и вскоре я могла разглядеть лишь ее круглые черные глаза, сверкающие внутри клубка красной лозы.

Наконец она издала немой крик, и затем Предвестница и кровоцвет превратились в мерцающий оранжевый уголек и горстку золы, оставив в живой изгороди отверстие с неровными краями. Моему взору неожиданно открылась древняя с виду дверь.

Я подняла дрожащие пальцы к ржавому железному орнаменту. Он представлял собой беспорядочное смешение дуг и завитков. На двери висел проржавевший замок, вставленный в старое дерево, но ключ мне был не нужен. Я мягко надавила на дверь, и она распахнулась. Охваченная трепетом, я вошла внутрь.

Дождь проникал сквозь старые трещины в стенах и стрельчатые окна, проливаясь на мозаику узла-трилистника.

У подножия лестницы я снова увидела ее, женщину-призрака, тело которой было слишком сильно искалечено, чтобы ее можно было узнать. Она смотрела на меня, обернувшись через плечо, затем стала подниматься по ступеням, а там, где она стояла мгновение назад, я увидела висевшую на стене картину. Хотя картина сильно поблекла от времени, я различила на ней три фигуры: женщину, стоявшую между двумя мужчинами – одним с темными волосами в круге света и другим со светлыми волосами, укрытого во мраке.

За первой картиной на панелях обнаружились другие. По мере того, как я поднималась по ступеням, галерея вдоль лестницы рассказывала мне историю Арен. Темные тени выскакивали из прорехи в барьере между материальным миром и миром призраков, и каждая из них была более гротескной и устрашающей, чем предыдущая.

Арен и ее братья проследовали по лей-линиям к месту у древнего водоема, рядом с фьордом, заросшему кустами диких красных роз. Там они взялись за руки, чтобы произнести заклинание, которое бы запечатало эти ворота навсегда.

Пока я поднималась к вершине башни, все больше панелей открывались во мраке. Я уже ничего не могла разобрать, кроме предпоследнего изображения Каэля с ножом в руке и Арен, умирающей на руках у Аклева. Поначалу это выглядело так, будто Аклев обернул вокруг нее лозы роз, но при повторном взгляде на картину мне открылась правда: лозы проникали в нее, становились частью ее, до тех пор пока, наконец, красные розы не стали чисто белыми.

Она не умерла, а превратилась в кровоцвет.

Теперь, находясь на самой вершине башни, я взглянула вверх – на дверь у себя над головой. Как и входная дверь, эта тоже была ветхой и невзрачной. Я открыла ее, толкнув, и вышла на площадку в дождливом сером свете дня.

Осмотревшись, я увидела огромную скульптуру женщины, окруженную тусклым ореолом и глядящую на меня сверху вниз. Нож из луноцита, похожий на тот, что лежал у меня в кармане, был зажат в ее каменных ладонях. Теперь ее лицо было хорошо мне знакомо. Моя прародительница. Предвестница. Арен.

Стоя под мелким дождем, я ощутила на руках холодные покалывания и обернулась. Женщина-призрак замерла на краю башенной площадки рядом с осыпающимся парапетом. Она вытянула руку, желая показать мне, как она умерла. Я слишком устала, чтобы испытывать страх, и потому просто отступила назад.

Более шокирующим, чем холод, был режущий глаз переход от дня к ночи, из моей реальности в последние мгновения ее жизни. В этих отголосках прошлого у меня не было собственных глаз и ушей. Я видела и слышала то, что видела и слышала она.

Она разговаривала с другой женщиной, стоя там же, где сейчас стояли мы.

– Я больше не могу смотреть на его страдания, – говорила она. – С каждым днем ему становится хуже. Я чувствую, как он ускользает, Сальма. И я не могу его отпустить… не хочу.

Сальма? Я ее узнала. Целительница из города. Здесь она была моложе, но с тем же противным хмурым выражением лица.

– Лучше всего довериться природе, пусть все идет своим чередом, – сказала Сальма. – Кровоцвет и неприятен, и ненадежен. Даже если мне удастся добыть один из лепестков – хотя это почти невозможно, поскольку они разлагаются в тот момент, когда к ним прикасаешься – что, если это не поможет? Получится, что ты умрешь зазря.

Теперь женщина смотрела вниз, и я заметила на обеих ее худых руках по кольцу. На одном из них красовался широко раскинувший крылья ворон, это был перстень Сильвис. Другое кольцо украшал чистый белый камень, который мерцал сотнями треугольных граней.

– Если я этого не сделаю, Ксан погибнет. – Она посмотрела на Сальму. – Ни одна мать не должна оставаться без своего ребенка. – Она сняла кольца и вложила их в ладонь Сальмы. Дрожа, она добавила: – После того как ты дашь ему лепесток и ему станет лучше, не могла бы ты проследить за тем, чтобы эти кольца попали к нему? Не могла бы ты сказать ему, что я его люблю? Обещай мне.

– Не делайте этого, миледи. Не надо.

Женщина взобралась на край парапета и в последний раз окинула взглядом открывающиеся просторы. Город – весь город – был построен в форме узла-трилистника, я смотрела на него ее глазами. Все ворота были остриями. Линии городских улиц и деревьев вместе с фьордом составляли изогнутые дуги узла, заключенного внутри окружности громадной стены. Мы стояли над городом, прямо в его центре, защищенные с одной стороны замком, а с другой – фьордом.

Затем она взглянула на ковер из кровоцвета, расстилавшийся далеко под ней. Сделав глубокий вдох, она повернула голову и взглянула на Сальму. И добавила:

– Лучше поторопись.

Затем мы с ней развернулись и перешагнули через край.

Но прежде чем я упала, две руки схватили меня, вырвав из видения и оттащив от выступа. Я отшатнулась. С криком промчалась сквозь развалившуюся дверь и скатилась вниз по лестнице, переплетенная с другим телом. Я чувствовала, как мои ребра, голова и руки с треском раскалываются о безжалостный камень, затем мы вывалились на широкую лестницу и резко остановились, врезавшись в стену. Я опрокинулась навзничь, едва не потеряв сознание от боли, и увидела Ксана.

Остекленевшие глаза. Лицо, покрытое испариной. Вид у него был безумный.

– Ксан? Что происходит? В чем…

Он схватился за грудь. Каждый его вздох напоминал звук лезвия, царапающего по камню, резкий, металлический, отчаянный.

– Не. Прыгай. Пожалуйста.

– Что? – Я отвела взгляд от его дрожащего тела, посмотрела на прямоугольник света от башни и догадалась. Он спас меня. Дорогой ценой.

– Ксан? Ксан! – Позади Ксана показался Натаниэль, взбегающий по ступеням. Он был в отчаянии. – С ним все в порядке? Он увидел, как ты стала подниматься, и помчался за тобой. Я пытался его остановить, но он меня оттолкнул. – Ксан, пытавшийся встать на ноги, упал и теперь лежал на боку. Его дыхание напоминало пронзительное стаккато. Натаниэль продолжал: – Это сердце. Не знаю, что на него нашло, обычно он рассчитывает свои силы. Он понимал, что не сможет подняться так высоко. Знал, что ему будет плохо. И все равно это сделал.

Натаниэль подхватил Ксана под руку, пытаясь поднять его. Я как раз собиралась ему помочь, как Ксан вдруг схватил меня за запястье с ужасом во взгляде.

– У тебя… кровь, – произнес он, хрипя. Я посмотрела на свою ладонь, которая действительно была в крови. Та сочилась из раны на руке. Не раздумывая, я прижала свою кровавую ладонь к его щеке и сказала его боли: Не здесь. Я обращалась к ней так, как обращалась к огню. Во всех книгах говорилось, что магия крови дается не для исцеления. Но боль… все пришли к согласию, что магия крови может подпитываться и направляться болью. Так что, пусть я не могла ее устранить, зато могла использовать. И, возможно, могла и перемещать.

Я направила боль внутрь себя. Здесь, сказала я ей.

Внезапно я забилась в агонии, глубину которой не могла постичь. Грудь под тяжким грузом, ребра в тисках, мозг в огне. Я тонула. Было нечем дышать. Нечем дышать. Я не могла даже закричать от страха. Нечем дышать.

Не знаю, как долго мы там пробыли: Ксан корчился у основания лестницы, ведущей в башню, я сидела, склонившись над ним в своей промокшей насквозь сорочке, схватив его за руки и дыша с ним в такт. Я чувствовала, как мучительно он дышит, ощущала стеснение в его сердце, стреляющую боль, и затем… я забрала ее у него. Я приняла ее в себя.

Когда он, изможденный, наконец, закрыл глаза и его голова склонилась набок, я расслабилась, тяжело дыша. Я ощутила, как его рука безвольно повисла, она всей своей тяжестью давила мне на плечо.

– По-моему, теперь ему немного легче, – хриплым голосом произнесла я. – Но нужно отвести его в сухое и теплое место и дать что-нибудь, что облегчит дыхание. В замке есть лекарь?

– Мы не можем отвести его в замок, – сказал Натаниэль. – Он бы никогда не допустил, чтобы его увидели здесь, при дворе, да еще сам король… Он будет в ярости.

– Даже если мы сделаем это, желая спасти его оставленную звездами жизнь?

– Да.

Я выругалась. Даже находясь без сознания, Ксан все еще оставался занозой в заднице.

– Думаю, я смогу сделать все необходимое, если мы перенесем его в мою лачугу.

Мы подхватили обмякшее тело Ксана и потащили его. Ноги Ксана бились о каждую ступень до тех пор, пока мы не выскочили через дверь под дождь, и я разрывалась на части, то проклиная его идиотский поступок, то молясь о его скорейшем выздоровлении. Но затем мысль о том, что он выйдет из этой переделки целым и невредимым, приводила меня в ярость, и все начиналось по новой.

Мы шли по заброшенным каналам, вода доставала мне до груди, подталкивала меня, заставляя каждый раз засекать время между сдавленными вздохами очнувшегося Ксана.

Добравшись до лачуги, мы быстро отворили дверь и уложили его на койку. Он стонал и готов был вот-вот снова потерять сознание.

Натаниэль бросился к нему, но я его остановила, вытянув руку.

– Все в порядке. Пусть отдохнет.

Пока я собирала ингредиенты для зелья, Натаниэль стоял, прислонившись к дверному косяку.

– Он нанял меня – по просьбе Кейт, – чтобы я обучил его борьбе. Чтобы помог стать сильнее и здоровее. Я научил его всему, чему только мог, мы вместе проделали большой путь. Но некоторые вещи нельзя исцелить, к ним можно только приспособиться. – Он мягко добавил: – Ему очень трудно с этим смириться – с тем, что я делаю за него то, что он не способен выполнить физически.

– Я не знала, – пробормотала я. Сколько раз я считала его равнодушным, беспечным, медлительным… Для этого ведь существует Натаниэль, не так ли? Он следит за тем, чтобы с твоей головы не упал ни один волосок… Я вспоминала свои слова, произнесенным тем утром, и все больше жалела о сказанном.

– Он не хотел, чтобы ты знала, – вздохнул Натаниэль. – Я чувствую себя бесполезным, просто стоя вот так. Могу я чем-нибудь помочь?

Я поднялась на ноги и пошатнулась, затем устало произнесла:

– Ты знаешь, что такое камфара?

– Да, – ответил он. – Кейт недавно перегнала порцию.

– Она хранит ее здесь?

– Нет… она хранится в кладовке в нашей кухне.

– Можешь достать немного для меня?

– Да, – ответил он. – Я скоро вернусь.

Все остальное у меня было. Я отлично помнила страницы из «Трав Онэль». Для облегчения дыхания. Найдя все необходимые ингредиенты, я почувствовала хрипы в груди: недуг Ксана повредил и мои легкие.

Я поставила на огонь котелок с водой и стала добавлять в него травы и порошки из запасов Кейт. Мята, чайные листья, куркума, имбирь. Помешивая, я глубоко вдохнула. Облегчение, хотя и едва заметное, наступило немедленно.

Когда смесь закипела, Ксан начал приходить в себя.

– Чем это пахнет?

– Это лекарство. Оно еще не совсем готово. Натаниэль пошел за одним из ингредиентов. Но вот это, – я ковшом налила немного жидкости в кружку, – тоже поможет, хотя бы ненадолго. Только не пей. Вдыхай.

Он взял кружку, и пар стал подниматься к его лицу.

– Может, поговорим о том, как ты едва не спрыгнула с башни?

– Может, поговорим о том, как ты едва не умер, пытаясь меня остановить?

Он нахмурился и снова опустил глаза в кружку.

– Я не собиралась прыгать, – сказала я.

– Нет? Тогда что же ты делала?

Я помолчала. Это была та же самая дилемма, с которой я раз за разом сталкивалась в отношениях с Келланом: Сказать ему правду и допустить, что он начнет сомневаться во мне? Или оставить все при себе? Еще один секрет, еще один кирпич в стене между мною и теми, кто мне дорог?

– Я отправилась к башне после того, как увидела, что случилось с Фаладой. Мне захотелось побыть одной. Когда я заметила, что можно войти внутрь, любопытство взяло надо мной верх. – Этого объяснения было недостаточно, и я это знала. Я ухватилась за обрывки правды, чтобы сплести из них правдоподобную ложь. – Оказавшись наверху, – продолжала я, – я увидела город с высоты, впервые по-настоящему рассмотрела его как следует. Я поняла, что он имеет форму аклевского узла, с воротами в каждом острие. Это было так красиво… Я… я вскарабкалась на зубчатую стену, чтобы получше рассмотреть.

– Любая хорошая карта дала бы тебе возможность рассмотреть город. Не нужно было… – он, прервавшись, зашелся хриплым, лающим кашлем. Я присела возле него, готовая в любой момент вновь пустить в ход заклинание, забрать его страдания себе, но он от меня отмахнулся. Когда кашель утих, он сказал: – Я не хотел, чтобы ты это видела.

– Видела что?

– Мою слабость.

Я помолчала, затем подошла к котелку и принялась с остервенением размешивать зелье, после чего бросила ковш, и тот громко звякнул. Я сжала кулаки и прислонилась к столу, не в силах взглянуть на Ксана.

– Ты злишься, – заметил он.

– Это болезнь. А не слабость.

– Для меня это одно и то же.

– Когда я думаю о слабости, в голове всплывают такие качества, как слабоумие, слабоволие, трусость. В тебе ничего из этого нет.

– Во мне все это есть.

– Перестань, – взмолилась я. – То, что я сказала сегодня утром… я просто…

Он встал с койки и оперся о стол рядом со мной, расслабленным, небрежным движением. Теперь-то я знала, что это только видимость. Он сказал:

– Не извиняйся. Я бы не хотел возвращаться к событиям сегодняшнего утра, кроме одного. Ты сказала, что у нас с тобой все кончено. Это правда?

Мы стояли так близко друг к другу.

– Нет, – задыхаясь, ответила я.

– Эмили, – сказал он. – Сегодня я должен был умереть, однако я жив. Это сделала ты, не так ли? Ты меня спасла.

– Ты спас меня первым, – прошептала я.

– Твои глаза, – продолжал он. – Они сбивают меня с толку. Они как буря – то серые, то вдруг синие, то серебристые… они постоянно меняются. В них есть что-то сверхъестественное. В тебе есть что-то сверхъестественное.

В памяти вдруг всплыл его рисунок, пронзив меня, как стрела. Я, на стене, произношу заклинание. Я ужасна и великолепна. Я – стихия и мощь, странная и разрушительная, красивая как разряд молнии, ужасная как раскат грома. Сверхъестественная. Нечеловеческая. Вот какая я.

Я резко отвернулась, и возникшая между нами теплота исчезла, изгнанная порывом холодного воздуха.

– Я принес камфару, – сказал Натаниэль, входя в дверь.

Я подбежала к нему, взяла у него баночку и вылила ее содержимое в котелок на огне. Я надеялась, что он не заметит густой румянец, который заливал мою шею и лицо.

Натаниэль взглянул на Ксана.

– Вижу, тебе уже лучше.

– Да, – сказал Ксан, вопросительно глядя на меня. – По-моему, гораздо лучше.

20

Тем вечером, оставшись одна, я первым делом открыла Compendium – эту книгу Ксан позволил мне взять из библиотеки. Эмоции прошедшего дня свернулись в плотный клубок и никак не хотели меня отпускать. Теперь, в какую бы сторону ни поплыла я в своих мыслях, они неизменно приводили меня к Ксану. К его несносной улыбке. К его сводящему с ума дерзкому поведению. К его остроумным шуткам, бойкому языку. К его глазам.

Чтобы отвлечься, я направила всю свою энергию на решение единственной задачи: найти мага крови, убившего Фаладу.

Несмотря на сомнительную мотивацию, цель была благородной. Теперь, когда заклятие Высших Врат было разбито, начался отсчет времени для Лесных Врат. Если мы в ближайшее время не перейдем к действию, то деву, мать и старуху постигнет та же участь, что и Фаладу. Ксан полагал, что эти три жертвоприношения будут совершены в промежутке между растущей луной и полнолунием, когда полная луна оказывается ровно в середине месяца. Это десять дней, в общем и целом, но преступления могут начаться когда угодно. Промедление непозволительно.

Я пролистала книгу с конца в начало, но не увидела ничего, что могло бы мне помочь, пока не обнаружила раздел, посвященный гаданию на магическом кристалле. Дальновидность, было написано сверху страницы. Легче всего использовать высшую магию и магию природы. Магия крови менее точная и может выдать неудовлетворительные результаты.

Это было лучший вариант из всех, что я могла найти, но моя надежда быстро угасла: для описанного заклинания требовалось что-либо из личных вещей человека. Я могла бы увидеть кого-то, кто находится очень далеко, но кого я знаю, но не сумела бы увидеть незнакомца. Я разочарованно захлопнула книгу, но тут же открыла ее снова.

Я могла бы увидеть кого-то, кто находится очень далеко, но кого я знаю. Я могла бы с его помощью увидеть матушку.

Она была мне нужна. Мне хотелось ей все рассказать. Все о моих страхах, страданиях, победах. О неожиданной и сложной связи с таинственным, несносным юношей с зелеными глазами.

Следуя инструкциям к заклинанию, я до краев наполнила медный котелок водой и дала ей успокоиться, пока поверхность не стала гладкой как стекло. Выложи предмет человека, до которого пытаешься добраться, говорилось в книге. Прядь волос, образец его почерка, изображение его лица.

У меня имелось мое подвенечное платье, сшитое руками матушки, но оно было тщательно упаковано и спрятано, а я не хотела напоминать себе о том, что когда все это закончится – и если все пройдет хорошо, – мне все же придется выйти замуж за кузена Ксана. Нет, лучше я воспользуюсь шелковым лоскутком. Опустившись на колени, я, держа сложенный квадратиком лоскуток в одной руке, проколола себе палец на другой руке и позволила крови капнуть в котелок.

Сосредоточьтесь, говорилось в книге, и повторяйте слова: Indica mihi quem quaeritis. Покажи мне того, кого я ищу.

– Indica mihi quem quaeritis, – произнесла я, и капли крови расцвели в воде как розы.

Я сжала кусок ткани и начала вглядываться в воду, ища в ней признаки того, что заклинание сработало… хотя бы что-нибудь…

Когда образ, наконец, выступил в виде масляного пятна на поверхности, я увидела в нем не матушку, а мужское лицо. Книга предупреждала меня, что магия крови может выдать неудовлетворительный результат, но я все же была разочарована. Прищурившись, я наклонилась ближе к воде. Лицо выглядело как…

Я ошеломленно вскрикнула, ударила рукой по поверхности воды и пятно исчезло.

Вода показала мне мужчину, подвешенного в луче света, с закрытыми глазами. Широкие зеленые листья прикрывали рану на его обнаженном теле, в которое Торис вонзил свой нож.

Дрожа, я развернула шелковый лоскуток.

После того как Келлан умер, капля его крови потускнела и превратилась почти в незаметное пятнышко, но полностью так и не исчезла. Теперь она была почти такой же темной, как в тот день, когда он пустил эту каплю крови, чтобы привязать свою жизнь к моей.

На ткани виднелись три ярких капли крови. Три. Было ли это доказательством того, что он прикоснулся к смерти и вернулся с того берега?

Да помогут мне звезды, подумала я. Келлан жив.

* * *

Мне нужно было передать весточку домой, в Ренольт. Не матушке, заключенной под стражу Трибуналом, а в поместье Грейторнов. Семье Келлана. Они были добры ко мне, когда я была ребенком, и хранили верность моей матери и короне.

Более того, у них были и возможности, и, конечно, мотивация найти Келлана и сделать так, чтобы он вернулся домой невредимым. Только если он и правда выжил, а не был лишь призраком, плодом моего буйного воображения.

Раскрыть свою истинную личность я не могла: это подвергло бы гонца опасности. Нужно, чтобы это был незнакомец. Кто-то, кто не знает меня, и не будет расспрашивать, почему я прошу его это сделать. Кто-то, кто не раздумывая отправится в опасное путешествие, не имея при себе ничего, кроме моего слова.

Короче говоря, мне предстояло найти того, кому нечего терять.

Я надела сапфирово-синий плащ и положила всю еду со стола в свою котомку, добавила ломоть хлеба и закупоренный пробкой кувшин с водой. На улице царила непроглядная тьма, но я легко нашла потайные ступени, которые мне показал Ксан, поднялась по ним на самый верх стены и спустилась по тропинке. В этот раз я шла не на север, а на юг, в сторону виселиц. Я миновала Лесные Врата, обойдя их по узкой дорожке у основания статуи трех женщин. Вплотную к ним я еще ни разу не подходила: вблизи они выглядели еще более великолепными. Первая – юная и гибкая, вторая – с мягкими изгибами и наметившимся животом будущей матери, а третья – узловатая и согбенная, как потрепанное ветром дерево.

Теперь, когда дождь окончательно прекратился, воздух был прохладен и свеж. Дождевая вода собралась в ямках на дороге, и в ней разбросанными осколками разбитого зеркала отражалась растущая луна. Я была благодарна за запах сырости, оставленный влагой; отчасти он перебивал зловоние смерти, отравлявшее воздух возле виселиц.

Виселицы располагались между Высшими и Лесными Вратами. Клетки были подвешены на цепях с крючками с интервалом в пятьдесят футов. Первые двое мужчин умерли недавно: вероятно, их ранили перед повешением. Они истекли кровью в своих клетках. В третьей виселице оставались лишь кости и призрак с глазницами вместо глаз, который в отчаянии лежал среди своих останков. Увидев меня, он бросился на прутья решетки, рыча и щелкая языком, протягивая ко мне костлявые пальцы. Я вздрогнула и прошла мимо.

Возле четвертой виселицы я замедлила шаг и перегнулась через зубчатую стену. Меня поприветствовал взгляд живого мужчины. У него во рту по-прежнему торчал кляп, но глаза оставались ясными. Я попробовала подсчитать, сколько дней прошло со Дня Истца. Два? Три?

– Рэй? Рэймонд Теккери? – произнесла я во мрак, и он кивнул.

– У меня есть еда и вода. Без них вы погибнете. Если повезет, протянете еще несколько дней. Вы понимаете?

Кивок.

– Мне нужно передать весточку. В Ренольт. Это дело чрезвычайно важное и требующее полной секретности. Вы получите щедрое вознаграждение. Денежную награду, а также защиту и убежище в Ренольте. Вы осознаете риски?

Кивок.

– Вы за это возьметесь?

Снова кивок.

– Хорошо.

Я подошла к шкиву и повернула рукоятку колеса. Оно упрямо скрипело, пока я опускала виселицу дюйм за дюймом, напрягая каждый мускул и налегая на колесо всем своим весом. Проблемы с сердцем и легкими, которые перешли ко мне от Ксана, уже не мучили меня, но к тому времени, когда покачивающаяся клетка, наконец, опустилась на вершину стены, я вся вспотела и тяжело дышала. Еще два поворота – и она оказалась в зоне досягаемости.

На дверце висел замок. Теккери внимательно наблюдал за тем, как я вставляю в него маленький кинжал и кряхчу над защелкой. Наконец защелка поддалась, дверца распахнулась. Я помогла ему спуститься; дрожа, он в изнеможении прижался к стене.

Я вытащила кляп.

– Вот, – сказала я, передавая ему кувшин с водой. – Выпейте это. Осторожно, очень осторожно.

– Они тебя… они убьют тебя… если узнают, что ты мне помогла, – прохрипел Теккери, вытирая рот. – И это будет неприятная смерть. Именно поэтому члены семьи и не освобождают своих родных, подвешенных в клетке.

– Я не боюсь короля.

Сделав еще глоток, он сказал:

– Король глупец, но к тому, как заставить народ страдать, он подходит творчески. Великое множество людей выигрывают от его тупости и наживаются на этой тяге короля к изобретательности. Их тоже стоит опасаться.

– Считайте, что вы меня предупредили. – Я подала ему хлеб. – Ешьте медленно, иначе вам станет плохо.

С жадностью вгрызаясь в кусок хлеба, он спросил:

– Какое послание я должен доставить и куда?

– Всего лишь вот это. – Я достала лист бумаги, который перед этим сложила, запечатала сургучом и подписала, адресовав послание лорду Фредерику Грейторну, старшему брату Келлана. В письме я рассказала обо всем: о том, что Торис совершил в лесу, о том, что Лизетта живет в замке под моим именем и что Конрада не ранили и ему, похоже, нравится весь этот цирк. Последнее, о чем я упомянула, это о своем предположении, что Келлан уцелел, смог скрыться и, вероятно, теперь приходит в себя в какой-нибудь деревушке за пределами Черной Чащи. Я подписала письмо своим именем, удивляясь тому, каким чужим оно мне кажется.

Если Фредрику удастся найти брата, рассказ Келлана подтвердит мою версию событий и послужит доказательством измены Ториса. Возможно, мы нашли бы связь между его тайным проникновением в Аклев и захватом власть Трибуналом, и тогда могли бы обвинить их всех в государственной измене. Матушка снова получит свой трон, и затем… они придут за Конрадом и мною. Мы будем спасены.

– Вам нужно отнести это лорду Фредерику Грейторну. Отдайте письмо лично ему и никому другому, ясно? Его земли находятся в западной ренольтской провинции. Вы сэкономите время, если отправитесь на лодке и пристанете к берегу в Гаскине. Оттуда останется четыре дня пути пешком.

– Есть проблема. – Теккери перестал лихорадочно жевать. – Как я заплачу за лодку? Схватив меня, они отняли у меня все. И чем я буду кормиться? Человеку нужна еда.

Я поджала губы, борясь с желанием напомнить ему о том, что пять минут назад он погибал от голода в клетке. Но я придумала вариант получше и ответила:

– Держите. Этого хватит на лодку, и еще на еду немного останется. – Я отдала ему последнее из своих сокровищ – золотую цепочку браслета-амулета. Мне пришлось расстаться с еще одной частичкой себя. – Не останавливайтесь в пути. Не мешкайте. Время здесь играет ключевую роль. А теперь давайте спустим вас с этой стены, – сказала я. – Скорее, пока кто-нибудь не увидел. – Я попробовала поднять его на ноги, но он был слишком слаб и не мог стоять.

– Кажись, я не смогу тебе помочь… в том состоянии, в каком я сейчас… Я бы уже был мертв… если бы не дождь. Я высасывал влагу из кляпа. – Он сглотнул и добавил: – Я тебе не помощник, девочка. Можешь посадить меня обратно в клетку. Так будет лучше. Да к тому же Гилрой будет по мне жутко скучать.

– Спокойно, – бросила я. – Я этого не сделаю.

Я слегка надрезала ладонь луноцитовым ножом и взяла Теккери за руку.

– Отдайте это мне, – сказала я ему, как говорила Ксану в башне.

Но в случае с Ксаном я действовала инстинктивно и эмоционально. Тут все было иначе. Я не знала этого человека, он был мне безразличен. Установить прочную связь я не могла.

Но мне нужно было это сделать. Времени оставалось все меньше. Это мой шанс – возможно, мой единственный шанс – все исправить. Я разрывалась от ярости и нетерпения. – Отдайте это мне, черт возьми!

Я ощутила это как удар. Тошнотворное чувство голода. Жажду. Слабость. Я тяжело вздохнула и отшатнулась от него, разорвав связь.

– Вот, – пробормотала я, согнувшись пополам.

Он выпрямился.

– Что ты только что сделала?

– Я сделала так… чтобы вы могли отсюда убраться, – прохрипела я.

Он вытаращил глаза.

– Ты?!..

– Заткнитесь… и бегите отсюда.

– А как же…

– Со мной все будет в порядке. Делайте, как я сказала… уходите. Сейчас же! – рявкнула я.

Он побежал, словно заяц, по изгибающейся стене, которая вела мимо доков к Королевским Вратам. Я с трудом дотащилась до склона и, оглянувшись, попыталась его рассмотреть, но мое зрение слишком ослабло. Я потеряла Теккери из виду сразу, как только он миновал Высшие Врата. Больше я ничего сделать не могла: он или доберется до Ренольта, или нет. Или доставит мое послание, или нет. Беспокоиться смысла не было. Все было кончено.

21

В ту ночь я до дома не дошла. Несколько часов после освобождения Теккери, пока не рассвело, я шаталась по улицам города. У меня кружилась голова и подгибались ноги. Каждый шаг давался с трудом. Когда я последний раз едва не умирала от голода, слабость одолевала меня по чуть-чуть, а теперь она сразила меня разом, будто ударом мешка с кирпичами, угодившим прямо в живот. К утру я добралась лишь до городской площади.

Голод Теккери понемногу отпускал, но теперь давала о себе знать моя собственная усталость. Я сидела, прислонившись к колонне на крыльце магазина тканей и переводя дух, когда услышала прямо за спиной резкий оклик:

– Эмили?! – Из магазина вышла Кейт, с корзинкой, наполненной тканями.

Я обернулась и выдавила из себя улыбку:

– Доброе утро, – произнесла я так бодро, как только могла.

Она подхватила меня под руку.

– Как я рада, что тебя встретила! Королевская свадьба на носу, я получила целую кучу новых заказов к балу в честь помолвки. Одна женщина собирается нарядиться совой, другая – ты не поверишь! – деревом. Деревом. И не каким-нибудь симпатичным деревом, вроде ели или плакучей ивы. Нет, она желает быть тутовым деревом. Полагаю, само по себе это деревце довольно-таки милое, с ягодками и все такое, но у нас в саду, когда я была маленькой, с птицами, которые поедали его ягоды, происходили самые неприятные вещи… Эмили, с тобой все в порядке?

Я слабо кивнула.

– Все хорошо, – сказала я.

Судя по выражению ее лица, она мне не поверила, но продолжила:

– Зато на деньги, заплаченные за эти заказы, я накупила отрезов, – она кивнула на ткани в корзинке, мягкие и нежные, с милым цветочным узором, – так что, наконец, смогу сшить кое-что для малыша. Правда, они прекрасны? – Кейт мечтательно погладила ткань. – Можешь представить себе сшитые из них крошечные платьица? Она будет такой милашкой.

Мы направились к ее дому. У меня перед глазами все плыло, но я изо всех сил старалась не обращать на это внимания.

– Она?

– О, да, – сказала Кейт, глядя на свой живот. – Это девочка. Я чувствую. Не говори пока Натаниэлю, но я хочу назвать ее Эллой, в честь его матери.

Мы подошли к переулку, ведущему к дому Кейт, и как раз вовремя: силы покидали меня. Я с трудом вникала в то, о чем говорит Кейт, мне приходилось сосредотачиваться на каждом слове.

В конце переулка она вдруг резко остановилась. На пороге ее дома стоял мужчина. Он поднял кулак, как будто собираясь постучать в дверь.

– Дедрик?

Мужчина обернулся, разинув от изумления рот.

– Кэтрин? Неужто это ты?

Он подбежал к нам и радостно обнял ее.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, улыбаясь. – Мы так давно не писали друг другу. Поверить не могу, что ты разузнал, где меня найти!

– Я был здесь в День Истца, но поскольку свадьба принца совсем скоро, решил остаться на бал в честь помолвки. Вот, собственно говоря, почему я здесь. Я начал наводить справки о том, где сшить хороший костюм, и мне назвали этот адрес. Я и мечтать не мог, что ты окажешься той самой портнихой, о которой мне говорили. – Он отступил назад. – Посмотрите-ка на нее! Ты как прекрасное видение. Сколько тебе еще осталось?

– Всего пара недель, – радостно ответила Кейт.

– Я всегда знал, что из тебя выйдет чудесная мать, – хихикнул он. – Разумеется, я представлял себе это немного в иных обстоятельствах. – Он перевел взгляд на меня, будто только что заметив мое присутствие. Я задыхалась и уже почти ничего перед собой не видела.

– Ой! – спохватилась Кейт. – Я забыла представить вас друг другу. Дедрик, это моя подруга Эмили. Эмили, это лорд Дедрик Корвалис, мой…

– Друг, – с вежливым поклоном сказал Дедрик. – И бывший жених. – Он подмигнул и выпрямился. И добавил: – Кэтрин, кажется, твоей подруге нехорошо. Может, нам лучше ее…

Тут мои ноги подкосились.

* * *

– Положи ее сюда, на эту кушетку.

Дедрик сделал, как ему велели, и мягко опустил меня, в то время как Кейт тревожно порхала вокруг: щупала мой лоб и поднимала веки, чтобы посмотреть, насколько расширены зрачки. Я пыталась мягко убрать ее руку.

– Не нужно суетиться. Со мной все хорошо. Просто голова закружилась, и все.

– Когда ты в последний раз ела, дорогая? – осведомился Дедрик с отеческой заботой в голосе. Вблизи он был еще красивее: блестящие темные волосы, мягкая улыбка и едва заметная ямочка на подбородке. Он пожал мою ладонь своей рукой в перчатке.

– С мной все хорошо, – настаивала я.

– Я о ней позабочусь, – сказала Кейт. – А ты получишь свой костюм завтра вечером, честное слово. – Она помолчала. – Дедрик, я знаю, что мы не разговаривали наедине с тех пор, как…

– С тех пор как ты сбежала с моим помощником, моей правой рукой? – подсказал он.

– Да. Именно так.

– Я уже давно понял, что если бы лучше о тебе заботился, если бы сам тебя сопровождал, все могло бы сложиться иначе. Но я не могу злиться на тебя за то, что ты влюбилась. Я и сам влюблялся. Сотни раз.

Она рассмеялась.

– Не сомневаюсь. Твоя репутация широко известна. Вероятно, из тебя получился бы ужасный муж.

– Скорее всего, – сказал он, смеясь вместе с ней. – Но ты бы стала прекрасной женой. – Он нежно погладил ее щеку. Улыбка Кейт потухла, а Дедрик поспешно убрал руку и прокашлялся. – Твоя мама будет безумно рада, когда узнает, что я тебя встретил. Можно сообщить ей приятные новости?

– Ты это сделаешь? – просияв, спросила Кейт. – Мне бы так хотелось ее увидеть, даже если больше никто меня видеть не хочет. Может быть, после того, как малыш родится…

– Твоя мама жутко по тебе скучает, – сказал Дедрик. – Я уверен, что встреча вполне возможна.

Он надел шляпу и уже стоял на пороге, собравшись уходить, когда дверь резко распахнулась и вошел Натаниэль. Он замер, сжимая ручку. Атмосфера накалилась.

– Дедрик, – сказал Натаниэль, и это слово в его устах прозвучало скорее как обвинение, нежели как приветствие.

– Натаниэль, – ответил Дедрик. – Рад тебя видеть. – Он коснулся края шляпы, не сводя взгляда с Кейт, затем осмотрелся. – Какой у вас милый маленький домик. Надеюсь в скором времени снова в нем побывать.

Натаниэль, заняв весь проход, не сдвинулся с места, чтобы пропустить Дедрика. Дедрику пришлось протискиваться мимо него, мужчины при этом тяжело столкнулись плечами. Обернувшись, Дедрик попрощался в последний раз. – Приятного дня вам обоим!

Когда он ушел, Кейт, кипя от негодования, повернулась к мужу.

– Как это возможно? – спросила она. – Это был гость, а точнее, клиент. Он пришел потому, что ему нужны были портниха и костюм. Он не знал, что эта портниха – я. Вежливость тебе совсем не знакома?

Натаниэль процедил сквозь зубы:

– Больше не впускай этого мужчину в мой дом. – Я по-прежнему лежала, не шевелясь, надеясь, что они обо мне забудут. Кажется, они уже забыли.

– Твой дом? Это наш дом, Натаниэль. Я могу принимать в нем кого захочу. Что на тебя нашло?

– Не надо, – повторил Натаниэль, сохраняя опасное спокойствие. – Не надо мне перечить, Кейт. Мое слово здесь главное.

Кейт раскрыла было рот, но сразу закрыла. Я была уверена, что Натаниэль разговаривал с ней в таком тоне впервые. Не будь она так ошеломлена, она бы расплакалась.

Ксан вошел без стука. Он прошел через комнату и раскрыл лежавшую на столе книгу, не заметив повисшее в доме напряжение.

– Я тут еще кое-что изучил, – сказал он. – Кажется, я нашел способ опередить события. Способ если не обнаружить самого преступника, то, по крайней мере, предугадать время и место его следующего убийства.

Кейт глубоко вздохнула и оправила платье, не глядя Натаниэлю в глаза.

– И как ты собираешься это сделать?

Он жестом попросил меня подойти к нему, и я с трудом поднялась на ноги, чтобы посмотреть, что он хочет нам показать.

– Вот. Это книга о высшей магии. Раньше маги жили и умирали, окруженные так называемыми зрелищами: видениями из Эмпиреи. Некоторые из них умели видеть картины прошлого; другие – настоящего. А некоторые – их было очень мало и они встречались крайне редко – умели видеть будущее.

– Нам это не поможет, – сказала Кейт. – Эмили – маг крови.

– Верно, – согласился Ксан. – И магия крови работает иначе, не так, как высшая магия (она могла бы определять положение звезд и целыми днями рассматривать чайные листья, и при этом не в состоянии распознать, что у нее будет на обед). – Его радостное возбуждение росло по мере того, как во мне рос ужас. – Но при определенных обстоятельствах кровные маги могут разговаривать с мертвыми.

Во второй раз за день я увидела, как у меня перед глазами замелькали огоньки, и, пошатнувшись, я схватилась за край стола, отчаянно пытаясь не потерять сознание.

Выражение лица Ксана резко изменилось. Впервые с того момента, как он вошел в дом, он заметил что-то помимо своей книги.

– Что с тобой?

Кейт придвинула стул и усадила меня на него.

– Ей сегодня нездоровится.

– Нет, – устало произнесла я. – Что ты хочешь, чтобы я сделала? Мой ответ – нет.

– Это, возможно, наш единственный выход, Эмили. Не хочу, чтобы кто-нибудь умер.

– Я тоже не хочу, поэтому…

– Подумай об этом, Эмили. – Теперь он говорил со всей серьезностью. – Существует по меньшей мере один документально подтвержденный высший маг, способностью которого было видеть смерть до того, как она произойдет. Арен.

– Это принесло ей много счастья, – пробормотал Натаниэль. – Свою смерть она ведь не увидела, не так ли?

Ксан извлек из кармана какой-то предмет и положил его на центральный разворот волшебной книги: росток лозы кровоцвета. С места среза стекали капли красного сока, пачкая страницы.

– Здесь у нас частичка Арен, верно? Благодаря ей мы можем вызвать ее обратно из мира духов, и пусть Эмили у нее спросит, кто станет жертвой-служанкой? Узнав, кто эта девушка, мы доберемся до нее первыми. И даже сможем попробовать с ее помощью заманить его к нам.

– Ты хочешь использовать какую-то несчастную девушку в качестве наживки? – спросила Кейт, не веря своим ушам.

– Предложи идею получше.

Я сидела молча и размышляла. Я нарушила связь, какой бы она ни была, между собой и Предвестницей. Я изгнала ее. И теперь Ксан хочет, чтобы я призвала ее обратно. Чтобы я добровольно погрузилась в одно из ее ужасных видений. От этой мысли внутри меня все перевернулось.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – мягко сказала я, проводя пальцем по узору рубиновых жилок на листке.

– Я прошу тебя просто… попробовать. – Он наклонил голову. – Ты и правда выглядишь неважно. Хуже, чем когда я встретил тебя в первый раз, если такое вообще возможно.

– Еще один повод оставить ее в покое. Ей нужно поесть, отдохнуть… – Кейт держала его за рукав рубашки, подталкивая к двери. – Это может подождать.

– Нет, он прав, – сказала я, закрыв глаза и думая о Фаладе. – Это ждать не может. Нужно хотя бы попытаться.

– Приглушите свет, – попросил Ксан, торопясь, пока я не передумала. – Закройте окна. – Он достал все свечи, какие только мог найти в этом доме, и расставил их в случайном порядке в центре стола. Затем чиркнул спичкой и, наклоняясь по очереди перед каждой свечкой, зажег их. – Ну вот, значит… – произнес он, когда спичка полностью выгорела в его пальцах, – приступим. Самое время вызвать королеву.

Инструкции были предельно ясными. Нам следовало рассесться вокруг стола, взявшись за руки, а один из нас – Ксан – должен был мелом нарисовать в центре стола трилистник. – Каждый угол символизирует мир, из которого маги черпают свою силу. – Он коснулся каждого острия по очереди. – Духовный мир, материальный и мир призраков. Каждым из этих миров управляет обожествленная итерация жизненного цикла человека: служанка, мать и королева.

Я изумленно взглянула на него. Такого я еще никогда не слышала. В Ренольте единственным божеством, которое мы признавали, была Эмпирея, правительница небес и душ. Она, несомненно, является талисманом духовного мира, но что с остальными двумя? Размышлять было некогда; Ксан уже переходил к следующей фазе сеанса.

– Мы желаем говорить с миром призраков, – произнес он, обращаясь к воздуху. И кивнул мне с противоположного конца стола.

Я отпустили руки Натаниэля и Кейт и взяла стоявшую передо мной чашу, на дне которой покоилась веточка кровоцвета. Одним махом я выдавила необходимое количество крови. Температура в комнате мгновенно упала.

Ксан, Натаниэль и Кейт переглянулись.

– Вы это чувствуете? – спросила я. Кейт кивнула, ее дыхание повисло в воздухе белым облачком. У меня в ушах зазвенело, как во время церемонии с шелковым лоскутком.

– Слова, – прошептал Ксан. – Ты должна их произнести.

Я сглотнула и капнула кровью на листья кровоцвета, и растение как будто обвилось вокруг этих капель и мгновение раскачивало их как в колыбели, пока они не впитались в поверхность листьев с прожилками. Звон в ушах усилился.

Я прочла текст, который мне дал Ксан, скорее шепотом, чем в голос:

– О, Арен! Дух мира призраков, королева в жизни, поддерживаемая Эмпиреей, мы вызываем тебя. – Затем я повторила то же самое на древнем языке. – О Aren! Spiritu Die spectris planum, regina, in vita. Favorite de empyrea, ut vocarent te.

Пожалуйста, Арен, молча взмолилась я. В углах стали собираться тени, и тревожный, скрипучий шепот начал вползать мне в уши. Приди скорее. Затем я подожгла содержимое чаши. Кровоцвет, объятый пламенем, как будто зашипел.

Очертания росли и становились все больше, слияние тьмы, уже не люди и не звери, не трава, не камень, не дерево… они не были похожи на духов чего-то, что жило и умерло. Еще меньше они были похожи на смерть – они были похожи на то, что скорчилось в самой темной тени смерти.

– Эмили? – произнес Ксан. – Это делаешь ты?

Стол под нашими сцепленными руками ходил ходуном.

– Арен, – громко сказала я, крепко зажмурив глаза. – Пожалуйста, Арен, пожалуйста. Милосердная Эмпирея, кто-нибудь! Пожалуйста, остановите это. Остановите это. Остановите. – Не получив ответа, я ухватилась за магию, которая высвободилась в тот момент, когда я привлекла свою кровь, и нанесла удар ею, воспользовавшись магией как оружием. – Остановите. – На этот раз это был не призыв, а приказ.

Внезапно шепот в ушах смолк. За столом воцарилась тишина. Температура воздуха, и без того низкая, опустилась еще ниже. Когда я открыла глаза, тени исчезли, а Ксан, Натаниэль и Кейт смотрели на меня во все глаза. От свечей шел дым: их пламя погасло.

За их спинами стояла Предвестница.

Выглядела она не так, как прежде: бледнее обычного, словно выцветшая. Глаза и щеки еще больше впали, волосы еще безжизненнее свисали.

– Она там, – тихо сказала я. Они, не отрываясь, смотрели на меня, но не могли увидеть ее.

– Спроси у нее, – сказал Ксан. – Задай ей наш вопрос. Кто станет первой жертвой Лесных Врат?

Арен подбиралась ко мне все ближе, протягивая ледяные пальцы; наконец они добрались до моих волос и коснулись щеки.

– Арен, – прошептала я. – Пожалуйста, покажи мне следующую жертву. Покажи мне служанку.

Она наклонилась и сжала обеими руками мое лицо, опуская его, пока оно не оказалось на одном уровне с ее головой. Видения хлынули беспорядочным потоком. Они проносились мимо с хаотичной, головокружительной последовательностью вспышек. Я была кораблем, унесенным диким водоворотом, и мне некуда было деваться, кроме как нырнуть в глубину.

– Скажи нам, – произнес Ксан. – Что она тебе показывает? Что ты видишь?

– Я вижу… бал, по-моему… Всюду свет. Движение. Танцы. Девушка ждет кого-то снаружи. Я вижу ее платье… оно серебристое. Нет, белое. К ней подходит мужчина. Он темный. Высокий. Темно… я не вижу его лица. – Картинки мелькали все быстрее и быстрее. – Я… я не знаю. Тут рука. Зубы. Нож. Часы бьют. Пятнадцать минут до полуночи. – Я громко ахнула. – Кровь на руках. Кровь в волосах. Трещина в глазу. Красная. Красная. Красная.

– Как она выглядит? Как ее зовут? Можешь назвать хоть что-нибудь?

Я продиралась сквозь тошнотворную лавину образов и звуков. Музыка, крики, ослепительные вспышки света, тысячи голосов, говорящих одновременно. Я сосредоточилась на девушке, отделив ее от остального гвалта. Она ждет. Она слышит звук. Она оборачивается.

О, нет.

Я издала исполненный муки крик, и Предвестница отпустила меня, ушла в ту же секунду. Все было кончено.

Кейт встала со своего стула и отдернула занавески, залив нас потоком света. Натаниэль яростно стер со стола начертанный мелом трилистник. Ксан присел возле меня, пытаясь успокоить и мягко нашептывая «тш-ш, тш-ш, тш-ш». Прошло несколько напряженных мгновений, прежде чем я снова обрела способность говорить.

– Я видела ее, – слабым голосом пробормотала я. – Я знаю, кто она.

– Кто? – спросил Ксан, пытливо всматриваясь в мое лицо.

– Это я. Служанка – это я.

22

Они пытались меня не беспокоить, дать мне отдохнуть, но я видела, что они маячили на пороге. Я слышала их перешептывания.

– Ничего не изменилось, – говорил Натаниэль. – На самом деле наше нынешнее положение даже лучше, чем мы могли надеяться: Эмили знает, что происходит, хочет нам помочь, и нам не нужно убеждать еще одну несчастную перепуганную девушку пожертвовать своей жизнью. Она умная и отважная. Подумай обо всем, что ей уже пришлось совершить…

– Все изменилось, – прошептал Ксан. – Без нее у нас ничего нет.

Кейт спросила:

– Ты рассказывал об этом королю? Если бы он осознал всю опасность, он бы точно что-нибудь предпринял. Отложил бы свадьбу, отменил все эти глупые пиры и традиции и, возможно, даже приступил бы к эвакуации.

– Я пытался ему сказать, – ответил Ксан, – но он посмеялся надо мной. – Ксан провел рукой по волосам. – Он начал шутить по поводу моего рассудка и девчачьей склонности к истерикам.

Натаниэль сказал:

– Нельзя исключать, что за всем этим стоит он сам…

– У него нет никаких причин сносить стену. Запечатывание Королевских Врат действительно требует его смерти. Но, несмотря на чрезмерную увлеченность опиумом и портвейном, он, кажется, совсем не спешит умирать. Даже если бы он нашел способ обойти это препятствие, есть лорды-землевладельцы за пределами города: они с каждым днем становятся все более влиятельными и могущественными. Если бы не нужно было защищать стену, они предприняли бы попытку свергнуть его с трона, так как его правление им докучает. Нет, здесь что-то другое. Вернее, кто-то, затаивший обиду на короля.

– Это не сильно сужает круг подозреваемых, – сухо заметила Кейт.

– Есть один способ, – снова сказал Натаниэль. – Эмили могла бы…

– Нет. – Голос Ксана прозвучал сурово. – Об этом не может быть и речи.

– Я согласна с Натаниэлем, – сказала я, появившись на пороге. – Мы не можем игнорировать последствия, которые затронут всех остальных. – Это были слова моего отца. Это не лидерство, говорил он. Это деспотизм. – Вам нужна была девушка, чтобы использовать ее в качестве приманки. Теперь она у вас есть.

– А что, если ты погибнешь?

– Значит, погибну, – сказала я, с таким же дерзким видом пожав плечами, как сделал Ксан в ту ночь на стене.

– Ты уйдешь безвозвратно.

– Все уходят безвозвратно… – Та небольшая передышка, которая у меня случилась, почти стерла последние остатки состояния Теккери и позволила осмыслить то, что я рассмотрела в видении Арен. Ко мне вернулись упрямство, решительный настрой, и почему-то постоянное недовольство Ксаном. Обращаясь к Кейт, я сказала: – Мне потребуется костюм для бала.

Она устало посмотрела на меня.

– Не уверена, что успею. У меня уже есть другие заказы, а сшить платье из ничего…

– Я видела наряд, который был на мне. Это одно из моих недошитых платьев. Тебе не придется начинать все с нуля. – Я воспроизвела в памяти картину бала. – Тебе просто нужно сделать так, чтобы оно засверкало.

* * *

Час спустя я сидела на краешке кровати Кейт, держа на коленях красиво перевязанный сверток. Я осторожно потянула за ленты. Кейт наблюдала за мной то ли скептически, то ли с интересом, подняв одну бровь. Она видела меня только в скверной повседневной одежде, которая не подходила даже для того, чтобы молиться в ней на алтаре Эмпиреи, и уж тем более не годилась для величайшего бала Аклева.

Я потянула за последнюю ленточку, из свертка выскочила пышная шелковая ткань, заняв все пространство вокруг.

Кейт ахнула.

– Звезды на небесах! Где ты такое взяла?

– Это должно было быть мое подвенечное платье, – сказала я.

– Подвенечное платье? Ты собираешься замуж?

– Нет, – осторожно ответила я. – Не собираюсь. Вряд ли.

Она приподняла бровь, но когда поняла, что я больше нечего не скажу, призналась:

– В тебе столько загадок, Эмили. – Взглянув на платье, она добавила: – Нужно кое-что подправить. – Кейт подняла его и осмотрела со всех сторон. – Думаю, я справлюсь. Добавлю здесь, уберу там…

Натаниэль просунул голову в комнату.

– Сообщают о заключенном, сбежавшем из клетки, – сказал он. – Ксан отправляет меня что-нибудь разузнать об этом. Скорее всего, вернусь поздно.

Кейт не отвела взгляда от платья и ничего не ответила. Натаниэль, кажется, и не надеялся, что она ответит. Он ушел.

– У вас все в порядке? – спросила я, когда дверь закрылась.

– Он мне не доверяет, Эмили. – Она не смотрела на меня. Ей все еще было больно. – Он никогда прежде со мной так не разговаривал. Никогда.

– Он был не прав, – сказала я. – Но я уверена, что все наладится.

Она храбро улыбнулась, но так и не сумела скрыть грусть.

– Я думаю, так и будет.

* * *

Кейт солгала, сказав, что она – мастерица. Она была не просто хороша – она была невероятна. Вместо того чтобы добавить недостающий рукав – фрагмент которого стал моим шелковым лоскутком, – она придумала обойтись без него, так что корсет платья яростной диагональю пересекал мою грудь и деликатной дугой соединялся возле ключицы с единственным оставшимся рукавом, напоминая свернутое крыло. Она управилась меньше чем за день.

Целиком готовое платье наводило на мысли о птицах. Кейт вшила в ткань мягкие серебристые перья, которые красиво колыхались при взмахе юбки. Смастерила подходящую маску из плотно переплетенных серебряных нитей, изгибающуюся на моих скулах силуэтом летящей птицы. С одной стороны мой наряд отливал золотом, с другой – серебром, и крошечные кристаллы искрились белым от малейшего движения. Это были лучи света луны, звезд и солнца, сплетенные воедино. И после того как Кейт уложила мне волосы и припудрила лицо перламутровой пудрой, я превратилась в создание настолько же нездешнее, как и мое платье.

Самой практичной деталью платья стали тайные карманы, которые добавила Кейт, чтобы я могла держать при себе кинжал из луноцита, не вкладывая его в корсет, очень неудобное место для ношения оружия. То, что кинжал находился так близко от моей руки, придавало мне уверенности.

Когда мое преображение было завершено, Кейт отсела подальше, чтобы полюбоваться своей работой.

– Что ты думаешь? – спросила я, прикрывая свою нервозность намеренно безразличным тоном. – Я выгляжу убийственно?

– Совершенно убийственно, – одобрительно сказала она. – Всем гостям бала непременно захочется тебя убить.

Канал был по-прежнему заполнен водой, и мне предстояло войти в замок через главный вход, со всеми остальными гостями бала. Кейт, которая всю ночь шила костюмы, настояла на том, чтобы проводить меня.

– Ксан передал тебе несколько указаний, – сказала она. – Главный Зал – тот, где королевские особы будут принимать гостей. Он велел не ходить туда. Сказал держаться ближе к террасам, где пройдет большая часть праздника. Если кто-то спросит, кто ты такая, отвечай, что ты – внучатая племянница барона Персиваля. Его братья и сестры были очень плодовиты, и даже он сам точно не знает, сколько его внучатых племянниц и племянников явятся на бал. Веди себя тихо как можно дольше, но до полуночи оставайся вблизи людей. Потом Ксан тебя разыщет. Сама его не ищи; он к тебе подойдет. Натаниэль будет следить за входами и выходами, если он тебе понадобится. – Она меня обняла. – Главное, не умирай. Тебе запрещается умирать.

– Это тоже одно из указаний Ксана?

– Это мое, зато самое главное. А теперь – вперед.

Ради столь важного события зажгли все фонари, и замок, обычно на вид такой мрачный и невеселый, эффектно сверкал. Я надела маску и, подобрав свои юбки и свою отвагу, начала подниматься по гранитной лестнице к дверям, широко распахнутым в золоченом приветствии и обрамлявшим сверкающую картину развернувшегося внутри празднества.

Мои опасения быть раскрытой быстро улетучились. Каким бы прекрасным ни было мое платье, оно не сильно выделялось на фоне окружающей красоты. Прямо возле входа я заметила женщину, блиставшую невообразимыми цветами павлина, мужчину в изящном черном костюме дикой кошки и женщину с нашпигованным драгоценностями черепом, который прежде, вероятнее всего, принадлежал медведю.

Прежде я изредка посещала балы. По большей части это были душные, тоскливые мероприятия, на которых танцевали люди с негнущимися руками, а партнеров разделяла целая пропасть. Ренольтский бал никогда не бывал слишком роскошным, ведь существовала опасность получить упрек от Трибунала. В глазах магистратов гедонизм от ведьмовства отделял лишь один шаг.

Тут все было совершенно иначе. Воздух гудел от энергии счастья. Все танцевали вплотную друг к другу, а гости, стоявшие по периметру зала, звонко смеялись и с удовольствием поглощали угощения. Один стол был завален мясом: кабан, фазан, утка. Другой ломился под весом декадентских десертов и экзотических фруктов. Девушки-служанки в безупречных белых фартуках стояли у каждого стола. Я знала, что мне не следовало появляться в Главном Зале, но я ничего не могла с собой поделать и долго стояла у входа в него, наблюдая за царившим внутри весельем. Интересно, было бы все так же, если бы эта вечеринка была в мою честь? Если бы они веселились из-за меня, а не из-за Лизетты?

Не заметить Лизетту было невозможно. Она стояла перед гостями как пастух перед стадом образцовых овец и горделиво улыбалась. На ней было платье из газа, расшитое кусочками разноцветного стекла, делавшими его похожим на крылья бабочки. Рядом с ней сидел мой брат в меховых бриджах; кроличьи ушки спадали ему на глаза. Он выглядел здоровым, хотя и был до смерти смущен. Я едва не рассмеялась в голос, увидев, как он от страха вжался в стул. К счастью, у него на коленях был маленький металлический предмет. Когда-нибудь, решила я, я нарисую эту сцену. А потом красиво сверну рисунок и вручу его в качестве подарка на день рождения. Или попридержу до его коронации или свадьбы и подарю на глазах у всего Ренольта.

Мысль о свадьбе вернула меня с небес на землю. Рядом с Лизеттой, облокотившись о стул Конрада с высокой спинкой, стоял мужчина в маске с перьями. Его красный костюм тоже напоминал птицу. Несомненно, крой костюма был призван показать силу и величие владельца, но сгорбленные плечи и наклон головы делали его скорее смешным, нежели могущественным. Валентин, догадалась я. Никчемный, болезненный принц. Мой бывший суженый. Наконец-то я получила возможность его разглядеть, но мне этого не хотелось. Мне предстоял трудный путь, и было тяжело признаться самой себе, что в конце моих злоключений меня будет ждать вовсе не Ксан.

В этот миг я почувствовала, как кто-то коснулся моей руки, и, обернувшись, увидела мужчину в маске волка. Он поднял одну руку, приглашая меня на танец, и я нерешительно согласилась.

– Я не думала, что ты станешь наряжаться, – сказала я, когда он положил ладонь мне на спину.

Вместо ответа он меня закружил, и мое платье разлетелось на тысячи сверкающих в ночи искр.

Когда он снова притянул меня к себе, я почувствовала, как от его объятий мое сердце забилось чаще. У него были крепкие руки, и он с легкостью вел меня, уводя подальше от толпы. Танцуя, мы направились к террасам, прочь от царящей в зале суматохи.

К празднику террасы сада превратили в мечту – в сказку наяву. К навесам привязали шары с крошечными свечами, разноцветные ленты колыхались на ветру. По периметру были выставлены столы с пирогами, пирожными и ломтиками фруктов, нарезанных звездочками. Он утащил меня в темный угол, подальше от взглядов других гостей.

Теперь, оставшись с ним наедине, я, затаив дыхание, неуверенно подняла его маску, тревожно и радостно предвкушая увидеть язвительную улыбку Ксана, спрятанную за клыками хищника.

Зубы. Я видела их в своем видении.

Когда маска была уже готова полностью соскользнуть, волчьи глаза сверкнули, и пальцы обхватили мое горло.

– Торис, – сдавленно вскрикнула я.

Маска упала на пол.

– Глупышка. Вечно ты ведешь себя так безрассудно. Думала, я не узнаю платье, над которым Женевьева корпела несколько месяцев?

– Отпусти меня!

Он еще крепче сжал мое горло.

– Где пузырек?

– Я не знаю, о чем ты… – продолжить я не смогла. Он сжал сильнее, выдавив из меня весь воздух.

– Моя реликвия, – сказал он. – Флакон с кровью Основателя. Где он?

Я задыхалась, у меня перед глазами поплыли круги. Он ослабил хватку ровно настолько, чтобы я могла говорить.

– У меня его нет.

– Что ты с ним сделала?

– Спрятала, – солгала я. – И заколдовала. Если я умру, он будет уничтожен. – Он разжал пальцы.

– Думаешь, тебе удастся играть со мной в эти игры, девочка?

– Я играю в них уже очень, очень давно. – Моя ладонь нащупала кинжал в кармане.

– Самый верный способ проиграть – недооценить противника.

– Совершенно верно, – сказала я и вонзила в него нож.

Ткань костюма порвалась, обнажив безупречную кожу. Я замахнулась для нового удара, но Торис поднял руку и остановил меня. Нож пронзил его ладонь и вышел с другой стороны. Я услышала, как хрустнула кость, но когда я извлекла лезвие, оно было безупречно чистым.

– Крови нет, – ошеломленно заметила я. – Ты не ранен.

Он набросился на меня, схватил за волосы и привлек к себе, больно выдирая из прически шпильки. Затем приставил к моему горлу нож. Его вытаращенные глаза были наполнены яростью. В уголках губ стала собираться слюна, и лицо исказилось, превратившись в волчий оскал. В лице Ториса было что-то неправильное, как в игрушке-головоломке, которую разобрали и снова собрали, но нескольких фрагментов не хватило.

В его глазах читалось желание порвать меня на куски. Сила. Первобытный инстинкт. Но я помнила силуэт мужчины, убившего меня в видении Арен, и это был не Торис. Тот был выше и стройнее.

– Если ты меня убьешь, – прохрипела я, – то никогда не получишь свою реликвию.

Яростно взревев, он швырнул меня на землю.

Тяжело дыша, я с трудом поднялась на ноги. Он развернулся и пошел прочь, зажав свою бескровную рану.

– Эмили?

В саду в высокой траве стоял Ксан, одетый в свою обычную льняную рубаху, длинную кожаную жилетку и бриджи.

– Ты сегодня без костюма? – я пыталась говорить невозмутимым тоном, но хриплый голос выдал меня с потрохами.

– Ты не осталась на террасе, – с осуждением произнес он. – Я запаниковал, не найдя тебя там. Тебе нельзя было выходить сюда одной.

– Ты не стражник мне, Ксан. И не дуэнья. Не нужно ходить за мной по пятам.

– Не нужно? Но то, что, по твоему мнению, произойдет сегодня ночью, наталкивает на другую мысль.

– Если ты хочешь, чтобы сегодня ночью я достигла всех намеченных тобою целей, тебе придется отступить. – Я понимала, что Ксан не виноват в том, что я приняла Ториса за него и так легко позволила себе оказаться в опасной ситуации, но все равно на него злилась. Ведь я потеряла бдительность, потому что очень сильно желала, чтобы это оказался он. Я была в смятении. Горло все еще болело, но моя гордость пострадала куда серьезнее.

– То есть я должен спокойно стоять в стороне и смотреть, как ты приносишь себя в жертву? – черные брови Ксана образовали гневный треугольник.

– Это твой план, а не мой. – Я взглянула на часы над стеклянными дверями террасы. – Время почти настало.

Я развернулась, чтобы уйти, но Ксан схватил меня за руку.

– Я был неправ.

– Что? – я оторопела. Не думала, что Ксан способен на такое признание.

– Ты не жертва. Никто не должен становиться жертвой. Мне не следовало предлагать такой план. Я ошибался.

Я подняла на него глаза. Он продолжал:

– Я ненавижу себя за то, что использую тебя. Не могу видеть, как ты страдаешь, и при этом знать, что это я заставил тебя на это пойти. Если бы не стена и все остальное…

Часы над нашими головами начали бить.

– Полночь, – ахнула я и вырвала руку. Я помчалась к террасам, зная, что он вопреки велению сердца последовать за мной не сможет. Резко свернув за угол, я оказалась точно в том месте, в котором стояла в своем видении, прямо под часовой башней. Как кстати, мрачно подумала я. Это ли не лучшее место, чтобы казнить ведьму?

В то же мгновение в двадцати футах передо собой я увидела его. Мужчину в костюме ренольтского рыцаря третьего века, только в черном, а не в синем. Сгорбившись, он стоял спиной ко мне, один в свете луны.

Нет, не один. Он склонился над девушкой. Служанкой, судя по ее виду. Одной из многих, что обслуживали банкетные столы, в безупречном белом фартуке.

Только ее фартук уже не был белым. Девушка давилась и плевалась кровью, забрызгивая фартук.

Красный. Красный. Красный.

Nihil nunc salvet te. Голос мужчины был низким и тягучим, как масло.

Сверкнул нож.

Часы ударили в двенадцатый раз.

Вспышки света наверху и крик.

Мой крик.

Он вонзил нож в ее грудь.

Я ринулась к нему, размахивая своим крошечным кинжалом как саблей, и успела ранить его в предплечье, прежде чем он выбил оружие у меня из рук. Его лицо представляло собой сплошную черную маску, и я сразу поняла, что на нем костюм всадника Черной Чащи, безликого палача из ренольтской легенды. Как когтями, я вцепилась пальцами в эту безликую маску, исполосовав его ухо и шею красными линиями. Маска не сдвинулась с места. Я рычала как бешеная собака, пока он не ударил мне в висок рукояткой ножа. Стеклянного ножа, зеркального отражения моего. На мгновение у меня перед глазами все поплыло, но большую часть удара приняла на себя моя маска, на которой справа образовалась поперечная трещина.

Трещина в глазу.

Я снова бросилась на него, на этот раз снизу, пытаясь ударить его в живот. Сила моего натиска лишила его равновесия, и мы вместе с ним рухнули на каменный пол террасы. Он сильно ударился спиной о край ступеньки, раздался громкий хруст. Из-под маски вырвался хриплый крик боли. Я решила, что он сломал себе позвоночник, но он с ревом скинул меня с себя. Я споткнулась о тело девушки и обнаружила, что лечу по ступенькам, запутавшись в ее безжизненных конечностях. Скатившись по лестнице, я выбралась из-под тела девушки, которая смотрела на меня остекленевшим взглядом, и разрыдалась.

Кровь на моих руках.

Мужчина исчез в тени.

Я совершила ошибку. Я неверно истолковала видение, не разглядев в нем настоящую жертву, и девушка погибла.

Ксан и Натаниэль подбежали ко мне одновременно с разных сторон. Ксан, с трудом переводя дух, поднял меня на ноги и заключил в объятия. Прижав мою голову к своей груди, он крикнул Натаниэлю:

– Он побежал туда! Он не мог уйти далеко. Найди его.

23

Девушку звали Молли. Она служила на кухне замка. Во время праздника она ненадолго покинула свой пост, чтобы встретиться с таинственным кавалером: по всей видимости, она устроилась на работу в замок для того, чтобы быть ближе к нему. Все девушки в один голос повторяли, что она никогда не называла его имени, а теперь уже не сможет этого сделать.

Мужчины и след простыл. В конце концов, он ведь был магом крови и, вероятно, с помощью своей раны сделался невидимым. Я сама проделывала такое много раз. Если бы у меня появился образчик его крови, хотя бы капля, я бы попробовала установить его местонахождение, но пятачок, на котором было совершенно убийство, представлял собой омерзительное месиво. Не было ни единого шанса понять, где его кровь, если она вообще там была.

Новость о жестоком убийстве девушки, заслонило, однако, другое необычное событие: в городе все зеленое медленно увядало, становясь бурым. Розы сгнили, в лесах с вечнозеленых деревьев опадали иголки, оставляя голые скелеты. Террасные сады, которые на маскараде блистали буйным великолепием, теперь увяли и пожухли. Над городом повис запах разложения. Он проникал во все щели, от него было не скрыться. Единственное, что еще благоухало, – так это ковер из кровоцвета вокруг башни.

На моем виске красовался синяк неприятного лилового цвета, но, если бы не маска, все было бы гораздо хуже. Ксан не уставал повторять, что мне крупно повезло.

Но на везение это было не похоже.

На следующее утро я увидела, что Натаниэль, Кейт и Ксан молча сидят за столом, и даже воздух вокруг них пропитан меланхолией. Nihil nunc salvet te, – сказала я.

Ксан ответил:

– Ты бы лучше отдыхала.

– Я уже давно отдыхаю. Мне надоело отдыхать. Nihil nunc salvet te, – повторила я. – Ты знаешь, что это означает?

– Теперь ничто не может тебя спасти, – низким голосом произнес Ксан. – А что?

– Это фрагмент текста для казней Трибунала, – объяснила я. – Они произносят это перед тем, как вздернуть людей на виселице. – Вся троица дружно скорчила гримасу, а я продолжила: – Он сказал это Молли прошлой ночью, перед тем как ее убить. Для Трибунала эта фраза – часть церемониала. Но в его устах она звучала как заклинание. Даже скорее как посвящение. – Я помолчала. – Я знаю, что после того как он пустил ее кровь и произнес эти слова, ее было уже не спасти.

Кейт мягко положила ладонь на мою руку.

– Как ужасно стать свидетельницей такого зрелища.

– Я никогда не видела, чтобы эта фраза упоминалась в рукописях Аклевы или в книгах заклинаний. Я слышала ее только в Ренольте, и только из уст представителей Трибунала.

Ксан скептически спросил:

– Думаешь, это как-то связано с Трибуналом? Но ведь они не используют магию. Они ненавидят магию. Они хотят уничтожить ее. А этот человек стремится, напротив, выпустить ее, дать ей шанс распространиться в чудовищных масштабах.

– Возможно, ты прав, – сказала я. – Это была просто мысль. У нас так мало зацепок и так мало времени…

– Даже меньше, чем мы думали, – сказал Натаниэль.

– Что ты имеешь в виду?

– Лучше ты ей скажи, – обратился он к Ксану.

Я нахмурилась.

– Что он должен мне сказать?

Губы Ксана болезненно скривились.

– Король был очень недоволен тем, что его праздник прошлой ночью так грубо прервали. Неважно, что погибла девушка. – Ксан заерзал на стуле. – Он огорчился еще больше, узнав новость о заключенном, сбежавшем из висельной клетки. Поэтому он вознамерился поднять себе настроение единственным известным ему способом: окунувшись с головой в праздное времяпрепровождение. На этот раз он решил взять принца Конрада и принцессу Аврелию на большую охоту.

Я открыла рот от удивления.

– Растения гниют. Люди погибают. А он на охоту собрался?

– Обычно я радуюсь его охоте, – признался Ксан. – Когда он уезжает, он, по крайней мере, здесь никому не вредит. – Ксан старался не смотреть мне в глаза. – Но на этот раз он решил, что все лорды и леди должны отправиться с ним. Я в их числе.

– Все? И принц?

Ксан метнул взгляд на Кейт и Натаниэля и поспешно ответил:

– И он тоже.

– Ты это не серьезно, – сказала я. Я так и не смогла найти более подходящих слов. И добавила: – Когда?

– Мы уезжаем завтра. Перед закатом, – сказал Натаниэль.

– Ты тоже едешь?

Кейт безапелляционно заявила:

– Это я ему велела. – Между Кейт и Натаниэлем по-прежнему чувствовался холодок. Натаниэль ничего не сказал; он смотрел в другую сторону. – Он нужен Ксану, – коротко добавила она.

– Ты не можешь уехать, – холодно произнесла я. – Скажи Доналу, что ты не поедешь. Ты нужен нам здесь. Ты нужен мне.

Ксан прокашлялся.

– Может, поговорим с глазу на глаз? Выйдем на улицу?

Я последовала за ним, скрестив руки на груди.

На крыльце Ксан промолвил:

– Эмили, я понимаю, что сейчас не лучшее время, и я не надеюсь, что ты поймешь…

– Отлично. В этом ты прав. Я не понимаю.

– Это приказ моего короля.

– Твой король – беспомощный недоумок.

– И все же он продолжает оставаться королем.

– Неужели? Я думала, ты верен Аклеве.

– Так и есть. Поэтому и обязан следовать заветам действующего монарха.

Эхо голоса моего отца вторило моим мыслям: «Короли не правят, а служат. Не люди присягают нам в верности, а мы им».

– Черт возьми, Эмили. У меня нет выбора.

– Оглянись вокруг, Ксан. – Я указала на увядающий сад Кейт, в котором еще вчера цвели жизнерадостные желтые цветы. – Если повиноваться Доналу означает заставлять его народ страдать или подвергнуть его опасности, то у тебя есть только один выход.

– И какой же?

– Не повиноваться Доналу. Оказать сопротивление.

– Ты не понимаешь.

– Понимаю. Мы увязли по уши, а ты собираешься на увеселительную прогулку. Бежишь тогда, когда должен остаться и продолжить борьбу.

– Как делала ты с Трибуналом?

Я мрачно ответила:

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Его лицо было в паре дюймов от моего:

– Ты тоже.

– Удачной охоты. – Я завершила разговор и ушла, громко хлопнув дверью.

* * *

Кейт занималась своими заказами, а я с головой погрузилась в книги, чтобы отвлечься и не обращать внимания на Натаниэля, который ходил взад-вперед по дому и собирал вещи для охоты. Я переворачивала страницы, но не вчитывалась в текст. Заметив, что Кейт то накладывает шов, то распарывает, я догадалась, что она взволнована не меньше моего.

Вскоре после полудня Натаниэль появился на пороге гостиной, с котомкой в руках.

– Я пошел, – сказал он. Его взгляд был прикован к стене, будто он обращался к ней, а не к нам.

Не дождавшись ответа Кейт, он подхватил свой мешок и направился к двери. Его широкие плечи были опущены немного ниже обычного.

Кейт отложила шитье и встала из-за стола.

– Подожди, – сказала она, обхватывая его огромную ладонь своей маленькой ручкой. – Будь осторожен.

Его лицо смягчилось.

– Я скоро вернусь.

Она кивнула и положила руку на живот.

– Мы будем ждать.

* * *

Отъезд Натаниэля сильно подорвал силы Кейт. Я со спокойным сердцем оставила ее одну дома лишь после того, как она пообещала попробовать уснуть. Она вытянула из меня такое же обещание, но я не собиралась его сдерживать. Я пыталась убедить себя, что, возможно, так даже лучше. Может быть, теперь, когда Ксан уехал, я смогу снова заняться решением своих проблем, не отвлекаясь на его задачи.

И первое, чем мне предстояло заняться, это припрятать сосуд с кровью Основателя. Торис раскрыл свои карты, когда моя угроза уничтожить флакон заставила его отступить. Я намекнула на то, что спрятала реликвию, заговорив ее, и именно этим я и собиралась заняться. В конце концов, лучше поздно, чем никогда.

Я подумала о полудюжине мест, куда можно было бы спрятать флакон, но ни одно из них не казалось мне подходящим. Одно было расположено слишком близко к дому Натаниэля и Кейт и вполне могло привести Ториса к ним. Другое казалось слишком ненадежным, его легко мог обнаружить любой прохожий. Закапывать флакон в землю тоже смысла не имело – вдруг ее разроет какой-нибудь зверь? Держать все время при себе… это неплохой вариант, но если Торис вздумает меня обыскать и обнаружит его, он убьет меня на месте.

Снова и снова ко мне возвращалась одна и та же мысль: Арен.

Она испугала Ториса в Черной Чаще. Ее башню защищал кровоцвет: никто, кому дорога жизнь, не пойдет через него по доброй воле. И чем лучше я разбиралась в магии, тем больше узнавала о ее потоках. Расположенная точно в центре города, эта башня служила якорем для проложенных в стене лей-линий. Меня к ней манило.

Затопленный канал почти высох через несколько дней после падения Высших Врат: потоп оставил после себя густой слой грязи и мусора. Я с трудом преодолела путь, несколько раз потеряв равновесие, и, добравшись до башни, начала подниматься по ступеням, уже промокшая до нитки и охваченная жалостью к себе.

Мне повезло найти кирпич, лежавший в кладке достаточно неплотно; я извлекла его и спрятала за ним флакон. Казалось, все сооружение продержалось до сих пор исключительно благодаря удаче или магии, или сочетанию того и другого. Выбранный мною кирпич находился на постаменте прямо под левой пяткой Арен. Я могла бы найти другой кирпич в кладке перед ней, но было как-то нечестно вынуждать ее смотреть на кровь убившего ее брата. Пузырек я не стала заколдовывать. Я устала, у меня болели руки (на них то и дело появлялись новые порезы, независимо от того, успевали ли к тому времени зажить старые), и я была уверена, что если начну колдовать, все пойдет наперекосяк, как всегда.

Я поднялась с колен и только успела стряхнуть с платья грязь и крошки строительного раствора, как вдруг услышала в отдалении звук труб. Я перегнулась через зубчатую стену башни как раз вовремя, чтобы увидеть, как охотничья группа короля выходит через Лесные Врата и синие аклевские вымпелы развеваются на ветру. Леди и лорды были наряжены в такие изящные – и нелепые – костюмы, как будто они собрались на маскарад. Всадников сопровождало полдюжины грациозных гончих. Заливаясь радостным лаем, они бежали, путаясь под ногами лошадей. Я заметила как две капли воды похожие друг на друга золотистые головки Лизетты и Конрада. Вскоре они скрылись из виду. Позади них на некотором отдалении скакали Натаниэль и Ксан.

Мне хотелось разозлиться, но я находилась так далеко от остального мира, глядя на Ксана, слепо выполняющего прихоти своего бесполезного короля, что не ощущала ничего, кроме жалости. Мне было жаль и его, и город, к которому он относился с таким пренебрежением. Мне было жаль себя, потому что Ксана совершенно не интересовало мое мнение о нем, в то время как я была готова свернуть горы, лишь бы добиться его расположения. По крайней мере, до этого момента.

Я уже сделала шаг назад от края башни, как вдруг заметила порхающую на ветру крошечную вспышку красного, такую яркую на фоне пожухлой зелени сада. Было немного безрассудно бродить по саду замка средь бела дня, но, увидев ее, я уже не могла отвести глаз. Я слетела по ступеням вниз и помчалась по зарослям кровоцвета к тому месту, где заметила красный всполох.

Это оказалась лента, привязанная к руке забавной садовой фигурки. Красный означает «на севере».

Я отвязала ленточку и сделала несколько шагов в сторону фьорда, но вскоре остановилась возле живой изгороди террасы. Перегнувшись через нее, я посмотрела вниз и увидела поверх чего-то белого камень, почти невидимый из-за сгнивших кустов. Добравшись до камня, я нашла под ним маленькую картонную коробочку. Я поспешно открыла ее и с удивлением извлекла из нее игрушку Конрада, на этот раз изображающую фигуру лебедя.

Я порылась в карманах, хотя знала, что мне нечего ему передать. Но мысль о том, что придется положить конец нашей игре, была невыносима. Как бы мне ни хотелось оставить его подарок себе на память, я не могла этого сделать. И стоять здесь у всех на виду тоже не могла. Поэтому я повернула части фигурки один, два, три раза, пока животное в моих руках не превратилось из изящного лебедя в благородного оленя. Я заменила красную ленту той, что была у меня в волосах (лавандовой) и оставила ее под камнем. Затем пошла на восток и спрятала коробочку под одним из террасных камней.

Всю дорогу домой я шла с распущенными волосами, нежно сжимая в ладони красную ленточку, как самую ценную вещь в мире. Для меня так оно и было.

24

На следующее утро я нашла Кейт сидящей в кресле-качалке возле окна спальни. Она работала иглой, напевая грустную и милую колыбельную. Затем сделала паузу и подняла свою работу, любуясь. Это было чудесное платьице.

– Неплохо, – сказала она. А затем, обращаясь к своему животу: – А ты что думаешь, моя девочка?

Я тихонько постучала в дверной косяк, давай ей знать, что я здесь.

– Ты сшила уже столько платьев в цветочек… Что будет носить малыш, если окажется мальчиком?

– Платья в цветочек, разумеется, – ответила Кейт, улыбаясь во весь рот. – Ребенку все равно, что носить, а я вложила в них слишком много сил, чтобы ими не пользоваться. Кроме того, я бы не хотела, чтобы мой сын рос, считая, что он не может любить цветы. – Она ткнула иголкой в мою сторону. – Но все же… это девочка, и пока она не родилась, никто меня не переубедит.

– А что думает Натаниэль о такой перспективе?

Улыбка Кейт потухла.

– Я ему не говорила.

Я осторожно спросила:

– Между вами все так плохо?

– Плохо. Я сшила костюм для Дедрика (разве могла я поступить иначе?!). Довольно простого кроя, и он заплатил за него вполне щедро. Но когда он зашел перед балом забрать костюм, Натаниэль был здесь. Все прошло не слишком гладко.

– А теперь Натаниэль гоняется за зайчиками в лесу вместе с Доналом.

– Он не хотел уходить, это я точно знаю, – несчастным голосом сказала она. – Но мне не хотелось его останавливать.

– Почему? Мне показалось, что был один момент, прямо перед тем, как он ушел… Может быть, если бы он остался, ты могла бы…

– Вот почему. – Она достала из кармана записку. – Дедрик прислал мне это вчера. Он уговорил мою маму приехать в город. Устроил встречу, чтобы я могла с ней увидеться. Завтра рано утром. Она думает, что ее пригласили взглянуть на дом, который собирается приобрести мой отец. И там буду поджидать я, это станет сюрпризом. Если Натаниэль узнает… – Пожав плечами, она взялась за неотрезанные нити детского платьица.

Странный какой-то предлог для встречи, но кто я такая, чтобы судить? Для них я была всего лишь Эмили…

Я сказала:

– Прошло всего несколько недель с тех пор, как я видела маму в последний раз (а расстались мы с ней не самым мирным образом), но я бы все отдала за то, чтобы с ней поговорить. Если бы я знала, что смогу ее увидеть, то смела бы в сторону любого, кто попытался бы мне помешать. – Я скрестила руки на груди. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Но это не нужно держать в секрете. Натаниэлю это может не понравиться, я считаю, что ему следует об этом знать.

– Ты говоришь как моя мама, – не без иронии заметила Кейт. – Тебе стоит с ней познакомиться. Уверена, вы прекрасно поладите.

– Если она такая же, как и ты, нам будет трудно не поладить… Ксан сказал, что Молли работала на рыбном рынке в порту, прежде чем ее взяли на службу в замок. Может, там кто-нибудь расскажет мне побольше о ее «кавалере». Может быть, даже удастся разузнать его имя.

– На этот раз никакой магии? Никакого сеанса?

Я покачала головой.

– Единственное, чего мне удается добиться с помощью магии – так это сделать все еще хуже. – Я взглянула на ладони, испещренные тонкими, понемногу заживающими порезами. – Но я все равно попробую.

– У Дедрика дом как раз на набережной. Там я завтра встречаюсь с мамой, – просияла Кейт. – Можем пойти туда вместе.

* * *

Мы вышли на рассвете, наблюдая за тем, как солнце, вставая, отбрасывает на небо мягкие розовые полосы. Благодаря ему мы почти забыли о грязи, оставленной мертвыми растениями. Кисло-сладкий смрад гниения завладел всем городом.

Когда мы подошли к набережной, Кейт сказала:

– Будь начеку. В этом районе очень легко остаться с пустыми карманами, не потратив ни единого медяка.

Здесь запах рыбы, немытых тел и другие, еще менее приятные ароматы перебивали вонь разложения. Крики усталых, потрепанных ветрами моряков смешивались с криками круживших над портом чаек. Кейт показала на здание на восточной стороне, строение из стекла и золота, которое сверху вниз взирало на доки, словно самодовольный император.

– Вот дом Дедрика. – Она явно нервничала. – Пора идти. Как я выгляжу?

– Отлично, – мягко сказала я. – Но твоей маме будет все равно. Она будет просто счастлива тебя увидеть.

Кейт поспешно меня обняла.

– Пожелай мне удачи.

– Удачи! – крикнула я, но она уже растворилась в толпе.

Я подошла к ларьку из серой древесины и старого олова, рядом с которым сидел призрак потрепанной женщины, на ее лице застыло смешанное выражение осторожной подозрительности и неприкрытой враждебности. Маленькое чудо: задняя часть ее головы отсутствовала. Она сидела на бочке как горгулья, а рядом девочка – настоящая девочка, из плоти и крови – торговала увядшими цветами. Их было несколько корзин. Я осторожно подошла к девочке, как можно дальше обходя призрака. Это была одна из смертей, которую я предпочитала не видеть.

– Чудесный день, не правда ли? – обратилась я к девочке.

Она тревожно улыбнулась в ответ.

– Отличный день для букета ромашек, мэм, осмелюсь сказать.

– Так и есть. Я возьму парочку. – Я дала ей два серебряных, то есть почти все, что заплатил мне Ксан.

Она с изумлением уставилась на монеты.

– Нет, мэм, я не могу это принять. Только не за цветы, которые вот-вот превратятся в компост.

– Оставь деньги себе, – сказала я. – Как тебя зовут?

– Элизабет, – нерешительно ответила она. – Почти все зовут меня Бет.

– Бет, я пытаюсь узнать больше о девушке по имени Молли. Она работала служанкой в замке и… – я прокашлялась, – недавно умерла. Ты ее знала?

Лицо Элизабет потемнело.

– Я знала Молли. Она продавала шоколад и конфеты вон в том ларьке. – Девочка указала через дорогу. – Она была очень милой. Мне так жаль.

– Говорят, она получила работу служанки в замке для того, чтобы быть ближе к мужчине, с которым встречалась.

– Об этом я почти ничего не знаю, – сказала Бет. – Я не была с ней близко знакома. Мы просто иногда разговаривали.

– Ты не замечала, чтобы какой-нибудь мужчина часто подходил к ее ларьку?

– Вокруг ее ларька всегда полно мужчин, мисс. Как во всех портах. Девочки вроде меня быстро учатся с этим разбираться. – Она сверкнула лезвием кривого ножа, припрятанного в кармане ее фартука. – Мужчины учатся не так быстро. Приходится ткнуть в них несколько раз, пока дойдет, что цветы – это единственное, чем я здесь торгую. – Она помолчала. – Молли была мягче. Она не была такой суровой, как я. И продавала что-то большее. Но за какую цену?

– Что ты имеешь в виду?

Бет возилась с монетами.

– Ничего, мэм. Только то, что Молли сейчас была бы здесь, если бы умела отличать овец от волков в овечьей шкуре.

– Бет, – медленно проговорила я. – Ты не хочешь рассказать мне что-нибудь еще?

Она покачала головой, возможно, слишком поспешно.

– Нет. Нет, мэм. Если только дать небольшой совет. Рыбы в последнее время немного, и сегодня все рыбаки в ужасном настроении. Лучше держитесь от них подальше. – Она спрятала монеты в карман фартука. – За исключением Ферта, разумеется. Он в добром расположении духа. Поймал прошлой ночью беглого преступника. Золотишко у него в скором времени заведется, имейте в виду.

– Беглого преступника? – спросила я.

– Того мужчину, который выбрался из королевской виселицы, – сказала она. – Первый за всю историю. Однако далеко этот несчастный негодник не ушел. Ферт обнаружил его тело в воде, ниже по течению, возле следующего порта. Они скоро его вытащат… вдруг вы захотите взглянуть.

– Спасибо, – с трудом выдавила я.

Шум и веселая возня доков, запахи, яркий полуденный свет, моя радость от того, что я нашла игрушку Конрада… все это внезапно поблекло и притупилось.

Я еще раз поблагодарила Бет и, пошатываясь, побрела по узкому переулку между двумя портовыми зданиями, в отчаянии обхватив себя руками. Это не Теккери, твердила я себе. Это не может быть Теккери.

Но это был Теккери.

Я поняла это еще до того, как его тело торжественно, словно приз, пронесли мимо меня, потому что его призрак летел впереди него, мокрый и раздувшийся, с полудюжиной дырок в области живота. Теккери умер, а вместе с ним и мои последние надежды на спасение. Долю секунды мы смотрели друг на друга, а потом призрак захватил мой разум. Мой крик затерялся в звуках порта.

Он ночевал в лесу. Кто-то шел за ним следом. Он слышал хруст веток, дыхание и все оборачивался назад, пытаясь рассмотреть. Я уловила тихий шепот. Меня не видно. Не видно.

Его преследователь показался лишь для того, чтобы приставить к ребрам Теккери луноцитовый кинжал. Горячее дыхание на шее. Масляный голос, который произносит: «Это твой последний шанс спасти свою жизнь, старик. Король хочет знать, кто продает тебе эти приглашения. Это тот же человек, что выпустил тебя из клетки?»

– Не могу сказать, – выдохнул Теккери, когда кинжал вонзился глубже, порезав кожу.

– У короля есть внебрачный ребенок? Ублюдок, о котором знаешь только ты? Отвечай!

Теккери захихикал, несмотря ни на что:

– Все знают, что король бесплоден, как ватный шарик. У него имеется ребенок только потому, что его жена попросила Ассамблею воспользоваться магией и помочь ей зачать. Мне рассказывали, что для этого всем им потребовалось работать сообща.

– Ты ничтожество, – сказал мужчина и вонзил кинжал по самую рукоятку.

Теккери упал и перекатился на спину. В его горле булькала кровь. Мужчина подтолкнул его сапогом и склонился над телом несчастного.

– Передай от меня привет той стороне, – сказал он и ударил Теккери луноцитовым ножом, затем еще раз и еще раз…

Я вырвалась из этого жуткого видения. По щекам у меня текли слезы.

Призрак Теккери уже ушел. Он сделал то, что от него требовалось. Показал то, что хотел показать.

Лицо своего убийцы. Лицо Дедрика Корвалиса.

Я уронила свои наполовину увядшие цветы и побежала.

* * *

Особняк стоял на стороне причала, но был отгорожен от остальной территории пирса, наполненной суетой и бурлением жизни. Я вошла в ворота и сразу ощутила пустоту. Здесь не было людей, ни одного человека. Ни слуг, ни моряков, никаких звуков, лишь гулкий стук моих ботинок по доскам причала.

Я вошла внутрь, благодаря судьбу за то, что дверь не заперта. Внутри оказались дебри из золотых люстр и мраморных колонн, но мебели в доме не было никакой.

– Кейт? – робко и негромко позвала я, и звук отскочил от сводчатых балок. Когда эхо стихло, я услышала другой звук: откуда-то доносились голоса, мужской и женский.

Она там, подумала я и понеслась к широкой винтовой лестнице. Я взлетела по ней, прыгая через ступени, и, тяжело дыша, ворвалась на площадку второго этажа.

Я оказалась в огромном вестибюле, стены которого от пола до потолка были украшены сценами с участием страшной Эмпиреи с огненными крыльями, спускающейся с небес и касающейся земли. Огонь, вода, скалы, вихри ветра и деревья окружали ее, и из центра столкновения стихий во все стороны расходились сине-белые полосы света. Это было святилище, очень похожее на то, что осталось дома, в Ренольте.

Под исполинской картиной виднелась дверь.

Было темно, но света все равно хватило, чтобы разглядеть, что вся левая стена сделана из присборенных бархатных штор. По ту сторону я слышала голоса.

– Это жемчужина дома, куда очаровательная и благочестивая женщина может прийти, чтобы отдохнуть телом и успокоить душу, нежась в свете великой Эмпиреи. По этой части дома я буду скучать больше всего.

– Вижу, изюминку ты оставил напоследок, – услышала я голос Кейт. – У тебя огромный дом, он производит колоссальное впечатление. Поверить не могу, что ты его продал. Судя по всему, ты его очень любишь.

– Я хотел получить прибыль со своей инвестиции до того, как цены на недвижимость в городе упадут, – пояснил мужской голос и тихонько хихикнул. – У меня есть все основания полагать, что падение цен неизбежно.

– Всегда на шаг впереди, предсказываешь будущее, – сказала Кейт и вежливо рассмеялась. – Ты случайно не знаешь, когда приедет моя мама?

Я выглянула в проем между двумя панелями и увидела Кейт и Корвалиса, одних в огромном святилище, которое было по меньшей мере в шесть раз больше ренольтского. Он взял ее ладонь и прижал ее к своим губам. Улыбка застыла у нее на лице.

– Теперь, когда мы стоим в исповедальне, мне нужно сделать одно признание, дорогая Кэтрин. Твоя мама сегодня не приедет. Мне очень жаль. У нее что-то произошло, и она пока не смогла все уладить.

– О, – произнесла Кейт и я увидела, как ее плечи поникли. – Ну, спасибо за экскурсию по чудесному дому. Я лучше пойду.

– Обратно к мужу, который над тобой издевается?

– Прости, что ты сказал?

– Я видел это, Кэтрин. Своими глазами. Каким непочтительным тоном он с тобой разговаривает. Как ставит себя превыше тебя. Не говоря уже о том, что он превратил тебя в прислугу, ты работаешь на других, в то время как сама должна ездить на балы, поражая окружающих своей красотой. – Он погладил ее щеку. – Я совершу большую глупость, если позволю тебе уйти.

– Мне очень жаль, Дедрик, – сказала Кейт, – если я дала тебе повод…

– Все очень легко исправить, – продолжал он, как будто не слыша ее. – Брак, заключенный по принуждению, легко расторгнуть. А что касается щенка, то никто из важных людей о нем даже не знает. Как только он родится, его можно будет отдать в какую-нибудь приличную семью, почитающую Эмпирею, или в приют…

Кейт его ударила. Ее рука так стремительно дала ему оплеуху, что голова Дедрика дернулась в сторону, и я разглядела несколько царапин на висках и возле уха. Эти царапины оставила я, после того, как он убил Молли.

Дедрик прижал ладонь ко рту, из губы у него сочилась кровь.

– Не глупи, Кэтрин. Я пытаюсь тебя спасти. Дать тебе шанс. Любой менее достойный мужчина теперь и подумать не посмеет о том, чтобы с тобой связаться.

Она занесла руку, чтобы ударить его снова, но он схватил ее прежде, чем Кейт успела нанести удар. На его красивом лице застыли обида и печаль.

– О, Кэтрин. Ты разбиваешь мне сердце.

Он прижал девушку к своей груди, достал луноцитовый кинжал, быстро сделал надрез на своей ладони и приложил ее к шее Кейт. Я схватила ближайший к себе предмет – вазу – и выпрыгнула из своего укрытия. И тут я услышала его слова:

– Знай, что я никогда не хотел для тебя такой участи. Nihil nunc salvet te.

Я со всей силы швырнула вазу ему в затылок. Хрустальные осколки полетели на пол, и Дедрик вместе с ними. Мою ладонь пронзила боль: несколько моих порезов открылись. Кейт стояла, прижав ладонь к шее. Ее глаза были полны ужаса.

Дедрик на четвереньках пытался подползти к нам. Его взгляд сверкал злобным огнем. Он схватился за мою юбку, и я с размаху наступила на его левую руку, которую ранила во время нашей последней встречи. Он вскрикнул, но я уже отпрянула и пнула его ногой в то место на спине, которым он ударился о камни террасы. Дедрик распластался на полу.

– Скорее! – крикнула я, потащила Кейт к двери и захлопнула ее за нами.

Кейт дрожала, но, справившись с собой, принесла мне металлический канделябр, и с его помощью я заблокировала дверь с нашей стороны.

За дверью послышался тихий смех Дедрика. Почти что учтивый.

– Вы не знаете, что грядет, – сказал он. – Вы не знаете, что произойдет, когда я отсюда выберусь.

Кейт отпрянула от двери, а я хлопнула ладонями по панели.

– Ты отсюда не выберешься, псина. В следующий раз, когда ты выйдешь из этой комнаты, на тебе будут цепи.

Слова выплескивались из меня, а вместе с ними магия. Что сказал Саймон тогда в Ренольте, спрятавшись в святилище? Со временем, с практикой, магия становится все более инстинктивной и доступной.

Я отступила назад. Кровавый отпечаток моей ладони остался на двери как обещание.

25

– Ребенок, – сказала Кейт. – Думаю, она уже на подходе. – По лицу девушки струились слезы.

– Мы почти дома, – сказала я. – Ты дойдешь?

Она сделала длинный, глубокий вдох.

– Не знаю. Попробую.

– У тебя есть повитуха, которую я могла бы позвать?

– Нет, – сказала она и прикрыла глаза. Ее лицо на время схватки исказилось болью. – Сестра Натаниэля – повитуха, но она живет в нескольких днях пути отсюда. Она собиралась приехать на следующей неделе. – Кейт открыла глаза. – Есть только ты.

Одной меня не хватит, подумала я, но промолчала. В юности я несколько раз помогала Онэль, но нынешние обстоятельства нельзя было назвать обычными. Я не хотела упоминать о ране у нее на шее. Она была неглубокая, но кровоточила до сих пор.

Я помогла ей подняться в дом и уложила на кровать.

– Я заставила его уехать, – произнесла она между схватками. – Натаниэль предупреждал меня о том, что мне не следует разговаривать с Дедриком, а я просто выпроводила его из дома.

– Это не твоя вина, – успокоила я ее. – Я схожу в город и попробую найти повитуху или лекаря.

Кейт хранила вырученные за шитье деньги в банке на кухонной полке, и я высыпала все монеты себе в карманы.

– Пожалуйста, не уходи, – взмолилась Кейт. На ее лбу выступили капли пота. – Я не хочу оставаться одной.

– Я ненадолго, – пообещала я. – Все будет хорошо. Клянусь.

* * *

В сумерках окна аптеки Сальмы казались пустыми и неприветливыми, но я все равно постучала в дверь. Три, четыре, пять раз.

– Откройте! – кричала я. – Пожалуйста! – Мне не хотелось приходить сюда снова, но я покидала Кейт в слишком большой спешке и не успела ее спросить, к кому мне можно было бы обратиться за помощью. Сальма была единственной, кого я знала.

Когда дверь, наконец, отворилась, я увидела кислую мину, и она стала еще кислее, едва я сняла капюшон и Сальма увидела, что это я.

– Глупая девка, – рассердилась она. – И ты осмелилась снова прийти ко мне и нарушить мой покой?

– Мне нужна ваша помощь!

– Уходи. – Она попробовала захлопнуть дверь у меня перед носом, но я изо всех сил уперлась в нее руками, прежде чем та успела коснуться дверного косяка.

– Нет! – в отчаянии воскликнула я и протиснулась мимо нее. – Выслушайте меня! Пожалуйста! Я могу заплатить! – Я достала монеты Кейт и высыпала их на стойку. – У меня есть подруга. Она вот-вот родит, но еще слишком рано, и… – я с трудом сглотнула. В горле образовался комок, который горел, как уголь, – ее ранили, и рана кровоточит и кровоточит и никак не затягивается. Она родит, и очень скоро, и если вы мне не поможете, погибнет или она, или ребенок. – Сказав это, я поняла, насколько вероятно такое развитие событий. Даже если Кейт получит необходимую помощь, ее шансы невелики.

Nihil nunc salvet te.

– Уходи, – повторила Сальма и закашлялась. – И забери с собой свои монеты и свои проблемы.

Я процедила сквозь зубы:

– Пожалуйста. Как же малыш? Ни одна мать не должна оставаться без своего ребенка.

Именно это мать Ксана сказала Сальме перед прыжком.

Она отпрянула, будто вспомнила эти слова. Но через мгновение добавила:

– Убирайся.

Из-за юбок Сальмы вынырнуло маленькое серое личико. Ребенок внимательно смотрел на меня.

– Кто этот мальчик в шапочке? – спросила я, ища схожие черты на его юном призрачном лице и на ее потрепанном старом. – Это ваш сын, не так ли?

Маленький мальчик в шапочке продолжал смотреть на меня, словно ждал чего-то.

Сальма наотмашь ударила меня по лицу. Я ощутила на губах боль от каждого из ее пальцев, но не сдавалась.

– Вы стали такой из-за него, не правда ли? Потому что вы его потеряли.

Она медленно опустила руку.

– Как ты?..

– Я его вижу. Прямо сейчас он здесь, с нами, слушает наш разговор.

Ее голос задрожал.

– Ты пытаешься меня одурить. – Ее губы скривились от ярости. – Как ты смеешь? Как смеешь вот так использовать память моего сына?

Я выпрямилась.

– Я не лгу.

Всю жизнь я боялась их прикосновений, боялась, что у меня перед глазами проплывут их жуткие истории. Но теперь я опустилась на колени и протянула ему руку. Он вышел из-за юбки Сальмы и перевел взгляд с моей протянутой руки на лицо, будто просил разрешения. Я едва заметно кивнула, и он вложил свои маленькие бледные пальцы в мою ладонь.

Это было все равно что опустить руку в ледяную реку. Его прикосновение было таким холодным, что я ахнула, но пальцы мальчика не отпустила.

Обрывки слов, картин и воспоминаний пронеслись в моей голове как снежная буря. Я начала говорить:

– Его назвали в честь вашей любимой птицы… Кестрел[1]. Вы часто странствовали из города в город в поисках работы служанкой. Он всегда находил в лесу какую-нибудь ветку и таскал ее с собой. Иногда, чтобы купить ему еды, вам приходилось соглашаться и на другую работу. Вы оставляли его ждать на улице, чтобы он не слышал того, что с вами происходило, но он слышал. Он почти ничего не ел. Вы давали ему, сколько могли, а те гроши, что оставались, откладывали – чтобы поплавать с ним на корабле. Он любил корабли. Вы каждый день проходили с ним мимо пристани, сравнивали корабли в гавани – их цвета и размеры – и говорили о том, на какой корабль сядете, когда накопите достаточно денег.

На ее глаза навернулись слезы. Она судорожно вцепились руками в фартук, смяла его и поднесла к губам, подавляя горестный вопль.

Моя рука превратилась в глыбу льда, но я продолжала:

– Ваш муж часто исчезал на несколько месяцев, но всегда находил вас, когда у него заканчивались деньги. В последний раз он украл у вас монеты, которые вы отложили на корабль, и промотал их, делая ставки. Узнав об этом, Кестрел расплакался. Но плачущий ребенок его раздражал. Он решил сделать так, чтобы Кестрел перестал плакать. – Меня душил ужас. Я не хотела этого видеть. – И он… он…

– Хватит, – взмолилась Сальма. – Пожалуйста, замолчите.

У меня перед глазами пролетела история Кестрела. Щеки стали мокрыми от слез.

– О, звезды. О, милосердная Эмпирея. Мне жаль. Мне так жаль. – Я закрыла глаза. – Вы похоронили его в лесу, – слабым голосом продолжила я. – Посадили на этом месте молодое деревце. А потом вернулись к мужчине, забравшему у вас вашего мальчика, и ударили его по затылку камнем, пока он спал. Вы хотели ударить его снова, как вдруг заметили под мостом ростки кровоцвета… и перетащили его туда, бросили на ковер из стеблей, там перерезали ему горло и затем скинули тело в протекавшую внизу реку. И вернулись обратно с лепестками… вы откопали… вы пробовали… – Я смотрела на нее сквозь слезы, не в силах больше продолжать.

Сальма, закрыв лицо руками, горестно рыдала.

Кестрел спокойно ждал, пока я соберусь с силами.

– Ваш сын… он хочет, чтобы вы знали: он вас не винит, хотя вы вините саму себя. Он любит вас. Он больше не хочет, чтобы вы грустили.

Мальчик кивнул и убрал свои пальцы. Моя кисть устало опустилась. Я не могла ею пошевелить. Я подхватила ее другой рукой и с трудом поднялась на ноги.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Я пойду.

– Подожди! – воскликнула она. – В тот день я сорвала лепестки кровоцвета. Два лепестка. Один я использовала… ты видела как. Второй продала, чтобы выучиться на целителя. Я хотела помогать таким же людям, как я… но время и обстоятельства отлично умеют выбить из человека его тягу к добру. – Она вытерла опухшее лицо тыльной стороной морщинистой ладони. – Я помогу тебе, чем смогу. Показывай дорогу.

* * *

Было уже темно, когда мы с Сальмой торопливо перешагнули порог дома. Еще с улицы мы услышали ужасные крики Кейт. Она стояла на коленях возле кровати, скорчившись от невыносимой боли.

Сальма немедленно приступила к работе и закатала рукава.

– Воды. Сейчас же.

Я поспешно наполнила таз, вбежала с ним в комнату, немного расплескав воду, и опустила таз на пол.

– Все плохо, да? – спросила Кейт.

– С тобой все будет в порядке, – уверенно произнесла я и бросила встревоженный взгляд на Сальму. Та промолчала.

Кейт скорчилась от очередной болезненной схватки так, что от усилия на коже выступили сухожилия. Пятно крови на повязке, которую я наложила на ее рану на шее, стало расплываться по белой поверхности. Кровь до сих пор не свернулась.

– Скоро все кончится, – сказала Сальма, и ее лоб прорезали морщины.

Кейт рожала всю ночь, и с каждым часом становилась все слабее.

Утром она, дрожа всем телом, сделала последнее усилие, и ребенок появился на свет. Маленькая девочка.

– Смотри, Кейт! – сказала я. – Ты была права. Это девочка.

– Она жива, – добавила Сальма. Лицо у нее было бледное и печальное. – Но она совсем крошечная и плохо дышит.

В глазах Кейт заблестели слезы.

– Можно мне ее подержать?

Сальма завернула девочку в одеяло и передала мне. Прежде чем положить ее рядом с Кейт, я откинула с лица ребенка уголок ткани. Личико было круглым и прекрасным – со сладкими смуглыми щечками. Несколько прядок темных кудрявых волос торчали на макушке. Девочка открыла глаза и тихонько захныкала. Я подумала, что ее глаза со временем станут темно-карими. Как у отца.

Кейт взяла ее дрожащими руками.

– Мы справились, девочка моя. Мы справились.

Спотыкаясь, я направилась в кухню, пока Сальма делала все, чтобы остановить кровотечение. Я старалась чем-то себя занять, приводя в порядок то, что мы уже привели в порядок, и отмывая то, что мы уже отмыли. Все вокруг дышало Кейт: тесто для пирога, готового к тому, чтобы его испекли. Связка свежих дров в камине, готовая к тому, чтобы ее подожгли. Корзинка, наполненная недошитыми детскими вещами рядом со стулом. Я подняла первое попавшееся платьице и посмотрела на крохотное одеяние. Мне захотелось завершить его, но я понимала, что никогда не смогу сделать это так, как надо. Кладя его обратно в корзину, я ощутила резкий укол в палец.

Кровоточащие звезды, подумала я. Я укололась.

Крови было немного, лишь крошечная капля, размером не больше острия иголки, проткнувшей кожу. Но для меня она стала последней каплей. Оцепенение, помогавшее мне держаться до сих пор, отступило. Склонившись над корзинкой Кейт, я разревелась.

Ксан, Натаниэль, мысленно окликнула я, когда капля крови упала на пол, вернитесь. Вы нужны Кейт. Вы нужны мне. Вернитесь.

* * *

Усилия Сальмы были тщетны. Я это видела. Кейт по-прежнему истекала кровью. Если бы Эмпирея проявила милосердие, она бы даровала Кейт беспамятство, но глаза девушки оставались ясными и были полны страдания. Она лежала, держа на груди крошечное слабенькое тельце своего ребенка. Она гладила нежную ручку дочки, нестройно напевая колыбельную.

– Кейт. – Я уже не сдерживала слез.

Она повернула ко мне грустное лицо и сказала:

– Как мне это вынести? Как?

– Не знаю. – Я вышла из комнаты, оставив ее наедине с ее маленькой девочкой, чтобы они провели вместе столько времени, сколько им еще осталось.

В соседней комнате Сальма смывала с рук кровь. Вид у нее был изможденный.

– Мне очень жаль. О, звезды! – воскликнула она. И мягко добавила: – Ни одна мать не должна оставаться без своего ребенка.

– Вы сделали все, что могли, – вежливо ответила я. – Но, пожалуйста, скажите: есть ли у Кейт надежда?

– Нет, – поднимаясь, сказала Сальма. – Ничто в рамках законов природы не в силах спасти ни одну, ни другую.

Мое сердце упало, но Сальма продолжала:

– Но, полагаю, существует решение за пределами законов природы. – Она опустила руку в карман и достала капсулу с медицинской пипеткой.

– Что это?

– Это зелье из лепестка кровоцвета, – сказала она.

Мое сердце забилось чаще. Запинаясь от нахлынувших на меня чувств, я спросила:

– Что? Где вы… как?

– Были другие времена. Другая мать, вроде нее, хотела спасти своего ребенка, и для этого лишила жизни себя. Тогда я использовала лишь один лепесток. Должна была отдать ребенку все лепестки, но незадолго до того осознала, что внутри меня что-то не так. Рак. И я… я не хотела умирать. Поэтому я перегнала лепесток в настойку. Я дала маленькому мальчику ровно столько, чтобы он одолел худшую фазу болезни, и оставила остальное себе. Этим я продлеваю себе жизнь, капля за каплей, уже почти на протяжении двенадцати лет, подавляя чувство вины мыслью, что иначе он бы умер. – Она вложила капсулу в мои ладони. – И тем не менее я всю ночь надеялась, что мне не придется ее использовать. Спорила сама с собой, не хотела отдавать ее в руки незнакомцам, но я думаю… думаю, возможно, настало время отпустить. Там остались две, может быть, три капли. Их хватит, по крайней мере, на одну из них.

– Вы выбираете смерть?

– Лучше выбрать ее самой, чем позволить сделать выбор за меня. – Ее глаза сверкнули. – Я совершила множество поступков, которыми не горжусь. Я знала, что однажды отправлюсь туда, где мой сын ждет меня, на другую сторону, и эта мысль была мне невыносима. Но я больше не боюсь нашего воссоединения и с легкостью пойду к нему. – Она собрала свои вещи. – Ни одна мать не должна оставаться без своего ребенка.

26

Когда Сальма ушла, я вернулась в спальню. Едва я переступила порог, как Кейт повернула ко мне залитое слезами лицо.

– Я продолжаю молиться Эмпирее о том, чтобы это оказалось лишь сном. Я сделаю все, что она попросит. Я хочу, чтобы моя девочка жила, Эмили.

Я достала капсулу Сальмы.

– Возможно, у меня есть решение, – мягко сказала я. – Это зелье, приготовленное из цветка кровоцвета. Осталась всего пара капель. Я могу дать по одной каждой из вас. Пока это лучший выход.

Она поцеловала свое дитя и придвинула ребенка ближе ко мне.

– Мне не нужно. Отдай все зелье ей.

– Подумай о Натаниэле. Ты нужна ему. Пожалуйста, Кейт. Выпей.

– Он сильнее меня. Всегда был сильнее. Он справится и проживет хорошую жизнь. Но если я отниму у нее часть зелья и она умрет, я не смогу с этим жить.

– А если ты не выпьешь… – Я осеклась. Я не знала, как ей сказать.

– Я не дура, Эмили. Я знаю, что Дедрик сказал: Nihil nunc salvet te. Я знаю, что это значит. Что, если я выпью зелье и ты все равно потеряешь нас обеих? А так я хотя бы умру, зная, что сделала для нее все, что в моих силах.

Я глубоко вздохнула и кивнула. Мое сердце болело слишком сильно, чтобы я могла спорить. Ни одна мать не должна оставаться без своего ребенка.

– Хорошо. Передай ее мне.

Положив ребенка себе на колени, я открыла флакон и поднесла пипетку к разомкнутым губкам младенца.

Одна, две. Две капли.

Ничего не произошло.

Безумие какое-то. Что я только что натворила?

Живи, внушала я ребенку. Живи.

Я передала ребенка обратно Кейт. Я не могла говорить.

– Смотри, – сказала она.

Я в изумлении увидела, как по ручкам и ножкам, по туловищу ребенка до самых пяточек стало разливаться тепло. На смуглых щечках заиграл румянец. А потом девочка вздохнула.

Ее веки затрепетали. Она открыла глаза.

– Здравствуй, любовь моя, – радостно промолвила Кейт.

* * *

Я не заметила, как задремала, пока не открыла глаза и не увидела Кейт, стоявшую возле детской люльки. Та смотрела на свою дочь. День еще не начался. В окно глядела полная луна.

– Тебе не стоило вставать, – сказала я и с трудом поднялась на ноги, невольно поежившись от холода. Утренний воздух встретил меня прохладой. – Я помогу. А ты отдохни. Кейт?

Она обернулась и улыбнулась мне мягкой печальной улыбкой. Я застыла на месте.

Тело Кейт неподвижно лежало на кровати рядом с колыбелью. Малышка спала глубоким сном, ее крошечная грудь вздымалась и опускалась.

– Нет, нет… Кейт! – разрыдалась я.

Она взяла меня за руку, чтобы успокоить. Ее прикосновение было холодным. Последние мгновения ее жизни промелькнули у меня перед глазами как бриз в первом дыхании весны. Она смотрела, как спит ее дочь, умиротворенно разглядывая каждую черту ребенка: ее волосы, ручки, щечки, пяточки. Наступившая смерть была, мягкой, сладкой и похожей на сон. Кейт умерла в покое, зная, что ее дочь будет жить.

– Я о ней позабочусь, – прошептала я. – Я буду заботиться о ней вместо тебя. Я сделаю для нее все, что смогу.

Она кивнула и ушла. Жертва «матери» Лесных Врат была принесена. Неземной туман поднялся и закрыл окно, целиком поглотив полную луну. В то же мгновение пейзаж превратился в бескрайний белый океан.

* * *

Долго рыдать мне не пришлось. Мои стенания прервал крик ребенка. Я обещала Кейт, что позабочусь о малышке, потому вытерла слезы и приступила к делу. Я искупала и переодела ее, а она смотрела на меня своими невероятными круглыми глазами. Они были цвета мягких перьев: светло-серыми, серебристо-коричневыми и тревожно ясными.

Когда она смотрела на меня, мне казалось, что она задает мне вопрос, на который у меня нет ответа.

Поскольку девочка лишилась материнского молока, я взяла чистый кусок ткани и окунула его в чашу с козьим молоком, бессвязно бормоча при этом заклинание, моля о том, чтобы молоко легче усвоилось, стало питательнее и слаще на вкус. Не было никакого способа узнать, получилось ли у меня, но она сосала краешек ткани до тех пор, пока миска почти полностью не опустела, а затем уснула у меня на руках.

Девочка спала, когда я услышала торопливые шаги на тропинке. Это произошло с наступлением темноты. Весь день я провела в тишине, только я и малышка. Из-за густого тумана казалось, будто в мире остались лишь мы одни.

Я услышала, как отворилась дверь.

– Привет! – Донесся из кухни голос Натаниэля. – Кейт?

– Эмили в ее хижине нет, – сказал Ксан. – Может быть, Кейт знает, где она…

Натаниэль замер на пороге спальни, глядя на Кейт, неподвижную и безмолвную.

– Мне очень жаль, – прошептала я, вставая с кресла-качалки.

Я как смогла отмыла комнату. В ней не осталось никаких следов бессонной ночи, тяжких усилий и мучений, через которые прошла Кейт. Она лежала на белоснежной простыне, ее красивые волосы были аккуратно уложены вокруг головы. Глаза были закрыты, а лицо безмятежно.

Натаниэль рухнул возле нее, взял ее руку и прижал к губам. Его плечи тряслись, но он не проронил ни звука.

Ксан, который вошел вслед за ним, опустил голову, схватившись за спинку стула.

Вначале появился проблеск – так бывает, когда тонкие облака приоткрывают солнце. Затем яркое пятно обрело форму. Кейт опустилась на колени и прикоснулась к лицу Натаниэля легкими руками, сотканными из света и воздуха. Он не отреагировал; он не ощущал ее прикосновений. Она взглянула на меня, прося о помощи.

– Натаниэль, – осмелилась произнести я, и звук моего голоса взволновал глубокий мрак его горя, как камешек будоражит гладкую поверхность воды. Он мне не ответил, поэтому я повторила: – Натаниэль.

Кейт подошла ко мне, и я протянула ей руку. Она взяла ее во второй раз, и холод пронзил мою кожу тонкими спиралями, похожими на иней на зимнем окне.

Скажи ему, что мне очень жаль.

– Кейт говорит тебе, что ей очень жаль, – сдавленно произнесла я.

Скажи ему, что я его люблю.

Я судорожно вздохнула.

– Она говорит, что любит тебя.

Натаниэль поднял голову и посмотрел на меня покрасневшими опухшими глазами.

Скажи ему, что я буду счастлива.

– Она говорит, что будет счастлива.

И я хочу, чтобы он был счастлив.

– Она хочет, чтобы ты тоже был счастлив. – Я протянула ему крошечного ребенка в пеленках и медленно сказала: – Чтобы спасти ребенка, ей пришлось сделать выбор. И… благодаря этому выбору ее душа обрела покой.

Я подошла к нему с малышкой и отдала ее Натаниэлю в руки. Кейт следовала за мной, ее туманные загадочные глаза наблюдали, как он осторожно прижимает малютку к себе.

Я вспомнила, что Кейт сказала мне на пороге магазина тканей.

– Ее зовут Элла, – произнесла я.

– Так звали мою маму, – сказал он и вытер глаза. – Я всегда думал, что Кейт это имя не нравится. Она похожа на Кейт, правда? – сказал он и улыбнулся.

– Так и есть, – сказала я. – Она – частичка вас обоих.

– Ариель Кэтрин. Я наверняка буду все делать не так. Я не думал, что мне придется справляться в одиночку. Но я обещаю, что буду любить нашу дочь каждый день своей жизни. Клянусь, клянусь. Я дам тебе любовь, которую она хотела бы тебе дать, но не смогла.

Кейт отпустила мою руку и подошла к ним, поцеловала губы Натаниэля и пушистые волосы Ариэль. Затем растворилась в воздухе. Но хотя она ушла, ее свет остался.

Ксан встал рядом и переплел свои пальцы с моими. От этого лед от прикосновения Кейт растаял. Я посмотрела на наши скрещенные ладони, затем на его лицо. Очень тихо он произнес:

– Я слышал, как ты меня звала. Мы тут же отправились в путь. – Он закрыл глаза. – Я не должен был уезжать. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Я просто кивнула, и мы снова стали смотреть на Натаниэля и его дочь – как он любуется ею и цепляется за нее, словно тонущий моряк за канат, который спасет ему жизнь.

* * *

Мы снова встретились на закате на туманном берегу фьорда, чтобы попрощаться с Кейт в последний раз. Она лежала на плоту, который Натаниэль сколотил из ивы и рябины. В ее ногах лежала лаванда, лоб Кейт украшали веточки лавра. Мы почти все время молчали, никто из нас не выступил с речью, мы просто не могли. Разве существовали слова, способные утешить?

Натаниэль поднес факел к погребальному костру, другой рукой крепко прижимая к себе дочь. Ксан помог ему оттолкнуть плот от берега, и мы смотрели, как он отплывает вместе с Кейт, выбрасывая в туман красные звездочки искр, пока плот совсем не исчез из вида.

27

Следующим вечером я увидела Ксана, стоявшего перед моей дверью и словно размышляющего, постучать ему или уйти. Кажется, он выбрал последнее, но, развернувшись, наткнулся на меня: я подходила к дому по тропинке позади него. После того как я рассказала ему о том, что случилось с Кейт, Ксан ушел, чтобы попытаться привлечь Дедрика к правосудию, а я весь день провела с Натаниэлем. Помогала ему менять Элле пеленки, одевать девочку, кормить моим заговоренным молоком и укачивать. Я оставалась с ними, пока они вдвоем не уснули.

Замедлив шаг, я остановилась.

– Наверное, мне не следовало приходить, – начал он. – Я знаю, что не должен тебе докучать. Но день выдался очень тяжелым, и я не знаю, куда еще идти. – Он посмотрел на меня сквозь пряди своих темных волос. – Именно сюда я приходил каждый раз, когда мне требовалось спокойное место. Подумать, порисовать.

Я сказала:

– Ты можешь поступать так и дальше. – Я подошла к двери, открыла ее и отступила на пороге в сторону, пропуская его.

Поначалу мы неловко молчали. Он уселся на стул со своей бумагой и углем, а я развела огонь и налила в чайник воды. Но смущение быстро улетучилось, и мы погрузились в свои дела. Он приступил к зарисовкам, а я стала за ним наблюдать.

Когда засвистел чайник, мы дружно подскочили.

Я наполнила две чашки. Одну взяла себе, а другую поставила на стол рядом с ним.

– Можно взглянуть? – спросила я.

Он кивнул и откинулся на спинку стула. Я робко перегнулась через его плечо, чтобы посмотреть на рисунок, и у меня перехватило дыхание.

Это был портрет смеющейся Кейт, вырванный из какого-то светлого уголка в его памяти. Прозрачный и живой портрет, полный жизни и цвета, – настоящее мастерство, если учесть то, что он был выполнен в черно-белой гамме.

Наконец я снова обрела способность говорить:

– Я знаю, что здесь принято сжигать усопших и что мы проводили ее достойно… Но какая-то часть меня считает, что она, – я покраснела и с трудом сглотнула, – что она заслуживает чего-то большего. Чего-то, что отметило бы ее уход. Что напоминало бы о ней. – Я нервно рассмеялась. – Думаю, во мне говорит ренольтская кровь. В Ренольте надгробный камень – что-то вроде трофея добродетели. Чем он больше, тем лучше. – Я барабанила пальцами по краю чашки. – Она заслуживает памятника. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. – Ксан долго смотрел на меня, а затем поднялся на ноги. – Ты не против немного пройтись?

* * *

Мы прошли мимо канала, направляясь в лес. Местность была скалистой, и наша тропа резко поднималась в гору, почти неразличимая в низком и густом тумане. Ксан уверенно двигался вперед и с легкостью прокладывал себе дорогу сквозь заросли вечнозеленых деревьев, которые теперь были коричневыми. Взглянув на них, он прервал тишину.

– Знаешь, если бы не все это, – он взмахнул рукой, указывая на стволы-скелеты, – я бы, честно говоря, хотел, чтобы стена пала.

– Желаешь оставить Аклев без защиты? Чтобы любой мог сюда войти, когда ему заблагорассудится?

– Да, – ответил он. – Только представь, как сильно изменился бы Аклев, если бы стены не было. Подумай, сколько мы из-за этого упускаем: мы ничего не знаем о других видах искусства, новой мысли и новых веяниях…

– И об опасностях, – заметила я. – Стена – это в том числе и защита.

– Однако же самая большая угроза, которой когда-либо подвергался этот город, таилась внутри, а не снаружи.

– Все улажено? – осмелилась спросить я. – Дедрика арестовали?

– Почти вся стража отбыла с королем на охоту, но мне удалось нанять – считай, подкупить – нескольких человек из тех, что остались. Когда они за ним явились, он по-прежнему находился в святилище, как ты и предполагала. Твое заклинание сработало на славу: они смогли вытащить его наружу лишь тогда, когда надели на него цепи. Сейчас он в темнице. Завтра я его допрошу. Если у меня все получится, до следующего Дня Истца он не протянет. Ух ты, смотри туда!

Я споткнулась об узловатый корень, но Ксан успел подхватить меня под руку. Он увидел новую пропитавшуюся кровью повязку на моей ладони.

– Накладываешь заклинания без меня? – спросил он.

– Хочешь, чтобы я этого не делала?

– Я не настолько глуп, чтобы говорить тебе, что делать и чего не делать.

– Это для Натаниэля и Эллы, – сказала я. – Но это было не совсем заклинание. Скорее… молитва. Чтобы они обрели покой теперь, когда Кейт в объятиях Эмпиреи.

Он одобрительно кивнул.

– Пусть обретут мир, даже если мы этого сделать не можем. Я никогда себя не прощу. За то, что решил последовать за королем, хотя чувствовал, что это неправильно.

– Моя доля вины в этом тоже есть. Я слишком поздно обо всем догадалась, – со вздохом призналась я. – И сама проводила ее почти до самой двери Дедрика.

Мы остановились на крутом склоне холма, возле проема, похожего на вход в пещеру. Нагнувшись, он произнес.

– Мы на месте. Иди за мной.

Оказалось, что это вовсе не пещера, а короткий, неглубокий проход, который вскоре расширился и привел к лугу под открытым небом, защищенному со всех сторон скалами. Я вошла в освещенный луной круг. У моих ног клубился туман. Куда бы я ни свернула, всюду в блуждающих вихрях тумана я натыкалась на надгробия. Здесь не было ни огороженных участков, ни помпезных памятников: немного камня, гниющих досок и несколько грубо высеченных статуй. Большая же часть могил напоминала холмики, опознавательные знаки которых давно пали жертвой времени. Но в отличие от ренольтских кладбищ, где духи слоняются среди роскошно-хвастливых могил, здесь было тихо – никаких звуков, никаких разбуженных душ.

– Здесь никто не похоронен, – сказала я, снова и снова озираясь по сторонам. Нет душ – значит, нет и тел. Это место было создано для живых, а не для того, чтобы служить прибежищем мертвым.

– Верно, – сказал он. – На старых картах это место называлось Ad sepulcrum domini quod perierat, Могилой Потерянных. – Он посмотрел на затянутую туманом усыпальницу. – Город Аклев всегда сжигал своих мертвых. Считалось, что тем самым мы помогаем духу умершего поскорее отправиться в объятия Эмпиреи, и заслужить такие проводы было большой честью. Но во время войн тела убитых находили не всегда. Плоты самых благородных воинов сжигали пустыми. Что касается бедных солдат, пленников или тех, кто сам лишил себя жизни, а не пал от руки врага… для них ничего не делалось. Им не воздавали честь; их уход из жизни – какой бы идеальной она ни была – никак не отмечали. Они просто… уходили.

– Потерянные, – сказала я.

Он кивнул.

– А скорбившим была невыносима мысль, что они не могут почтить уход тех, кого любили. Поэтому они и приходили сюда, совершали прощальные ритуалы, устанавливали надгробия. Всегда ночью, всегда в одиночку, всегда… тайком.

– Ни на одном из надгробий нет имен.

– Установка запрещенного надгробия для могилы впавшего в немилость человека здесь – или в любом другом месте в пределах городской стены – могла привести к огромному штрафу или чему-нибудь похуже. Поэтому родственники и друзья не указывали имен: если бы это место нашли, ничто не указывало бы на них, и их не стали бы наказывать за неповиновение.

– Но короли эти камни не трогали?

– Если бы они о них знали, они бы разрушили их. Но когда война, наконец, закончилась, этот способ горевать по умершим забылся. Исчез обычай, исчезла и память о людях. И все же это место продолжает существовать. – Он развернул портрет Кейт и передал его мне.

Я нашла уютное местечко на краю впадины, опустилась на колени и положила рисунок Кейт на землю, осторожно прижав его камнем. Нити и завитки тумана баюкали его несколько долгих минут, после чего вернулись на привычное место на вершине. Лицо Кейт исчезло, как солнце за грозовыми облаками.

Поднявшись на ноги, я заметила поблизости другой памятник. Тонкая плита, которую воткнули в землю под прямым углом так, чтобы она выглядела как надгробие. На ней были грубо нацарапаны очертания птицы вроде ворона семьи Сильвис, только нежного и белого. Голубь.

Это безупречное надгробие выделялось на фоне остальных. Те торчали здесь по двести лет, и даже в месте, где не бывало дождей, ветров и снегопадов, время стребовало с них свою цену. Но только не с этого: по сравнению с другими каменная плита выглядела как новая.

– Ты установил ее, – сказала я. – Верно?

Он тихо ответил:

– Я болел, когда мама умерла. Лежал без сознания, одной ногой на том свете. Она сама приняла решение лишить себя жизни, поэтому погребение по аклевской традиции ей не полагалось. Ее похоронили в неглубокой, безымянной могиле в лесу за пределами стены прежде, чем я даже успел узнать, что она умерла. По сей день я не знаю, где ее прах. – Он глубоко вздохнул. – Все, что было хорошего в моем несчастном детстве, связано с ней. Она рисовала со мной, читала мне, мы вместе изучали карты. Это было одно из последних мест, которые мы открыли вместе, пока я не разболелся настолько, что не мог больше встать с постели.

Я опустилась на колени перед плитой-памятником. Птица была начертана грубо, примитивно. Я сглотнула, вытянула руку и провела пальцами по бороздкам.

– Кто помог тебе установить плиту? Саймон?

– Саймон не всегда был рядом. Его обязанности мага крови часто удерживали его далеко отсюда. – Он покачал головой. – Я сам его установил. Мне было семь лет.

– Семь, – повторила я, представив себе мальчика возраста Конрада, раздавленного горем и слабого после долгой болезни, который бродил по лесам, притащил камень в этот потайной овраг, а затем маленькими, не сильными еще ручками нацарапал, как мог, на плите рисунок. И все это он проделал в одиночку. От этой мысли мое сердце болезненно сжалось.

– Она умерла из-за меня: заботиться обо мне стало так трудно, что у нее не хватило сил. Это было самое меньшее, что я мог для нее сделать.

– Ксан, – сказала я, поднимаясь. – Ты ошибаешься насчет своей мамы.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь: я был ребенком, это не моя вина…

– Нет. – Я осторожно подошла к нему. – Я должна сказать тебе… кое-что важное. Это прозвучит безумно, но это правда. Ты должен мне поверить.

– Насколько я помню, я обещал тебе поверить в обмен на то, что ты поможешь мне защитить стену. Теперь, когда Корвалис схвачен, полагаю, самый подходящий момент, чтобы попросить меня выполнить обещание.

Слова полились из меня рекой, опережая друг друга:

– Большинство душ умерших уходят сразу после смерти, однако некоторые из них застревают на границе между мирами. Благодаря этому мы во время сеанса смогли вызвать Арен. Души, которые откладывают свой окончательный уход… они хотят, чтобы их увидели. А когда их видят, они начинают рассказывать свои истории.

– Что? – Он посмотрел на меня с озадаченным видом, у него на губах заиграла растерянная улыбка.

– Я все это знаю потому, что я их вижу. Именно со мной они хотят вступить в контакт. Не знаю, почему… но мертвые занимают такую же часть моей жизни, как и живые. Так было всегда, сколько я себя помню.

Его улыбка медленно погасла.

– Я видела ее, Ксан. Твою маму. Видела на башне. Ее дух. В тот день, когда ты взбежал за мной наверх. Я оказалась там только потому, что она захотела, чтобы я за ней последовала. Она хотела показать мне, как умерла.

Он резко отвернулся. Я продолжала, так мягко, как только могла:

– Я пережила последние мгновения ее жизни вместе с ней. С ней была целительница из деревни, Сальма. Твоя мать говорила о своем сыне, который заболел. Она знала, что ему недолго осталось, а перенести его смерть она не могла. Поэтому… поэтому она решила взять дело в свои руки. Она действительно спрыгнула с башни, но не потому, что хотела умереть. Она прыгнула так, чтобы ее кровь окропила растущий внизу кровоцвет. И чтобы Сальма смогла собрать лепестки цветка кровоцвета и с их помощью спасла ее сына. Тебя.

Он отшатнулся, сжал ладонь в кулак и приложил ее к сердцу. Он пытался выровнять дыхание. По его вдохам я могла отсчитывать время. Один, вдох. Два, выдох. Три, вдох. Четыре, выдох… Я взяла его за руку, и когда наши взгляды встретились, от циничных огоньков в его глазах не осталось и следа.

– Она тебя не покинула, – ласково сказала я. – Она тебя любила. Она умерла лишь ради надежды на то, что появившиеся из ее крови лепестки помогут спасти тебе жизнь. Ей пришлось выбирать между собою и тобой. Она выбрала тебя.

Он схватился обеими руками за голову и повернулся ко мне спиной. Я чувствовала происходившую в нем перемену: он заново обдумывал свою историю. Его мать спасла ему жизнь. Это не восполнит ее потерю – эту потерю ничто не восполнит, – но ракурс, в котором он видел теперь ее смерть, все изменил, окончательно и бесповоротно.

– Ксан? – произнесла я. Мне хотелось дотронуться до него, но я не могла решиться. – Ты в порядке?

Он глубоко вздохнул.

– Нет, – ответил он, – и… да. – Кривой обелиск выплыл из тумана, и Ксан припал к нему спиной, как будто обессилев. Но его глаза горели живыми эмоциями; в них читалось и облегчение, и сожаление.

Я робко подошла к нему.

– Ты мне веришь? Не считаешь меня сумасшедшей?

– После всего удивительного, что мне довелось увидеть после знакомства с тобой, ты можешь заявить, что ты – сама Эмпирея, и я в это поверю.

Я не двигалась с места, едва осмеливаясь дышать. Вспомнив свое страшное изображение на стене, я сказала:

– Я всего лишь обычная девушка, Ксан. Я просто немножко лучше разбираюсь в том, что происходит вокруг. Но в остальноем я такая же потерянная, запутавшаяся и одинокая, как и все остальные.

– Потерянная? Ну, нет. – Он взял мои руки в свои. – Запутавшаяся… никогда бы так не сказал. Одинокая? – Он медленно наклонился ко мне и тихо промолвил: – В этом я мог бы тебе помочь.

Мы стояли так близко друг к другу. Я чувствовала на своей щеке его дыхание, нежное и спокойное. Я подняла голову и посмотрела на него, его лицо было совсем рядом.

И земля пошатнулась под нашими ногами.

Он крепко прижал меня к себе, когда колонна, к которой он прислонялся, задрожала и рухнула, разбившись на мелкие осколки. Земля вздыбилась, а скалы у нас над головами со стоном крошились и опадали дождем из мелкой пыли и колючих камешков. Я вцепилась в Ксана, и мы побежали сквозь бурю к наклонному проему. Начали падать крупные камни, перекрывая узкую тропу.

Хвойные иглы превратились в снаряды и пронзали воздух, как стрелы на неровном поле боя. Ствол гигантской ели перед нами хрустел и стонал, а затем вдруг треснул у основания и рухнул поперек дороги. Идти вперед мы не могли. Вернуться обратно – тоже. Я ощутила во рту вкус страха, острый и кислый, как кровь и желчь.

Ксан затащил меня вниз под ствол упавшего дерева и накрыл мое тело своим, защищая от обломков. Земля встрепенулась еще один раз, и, наконец, все стихло.

Он первым поднялся на ноги, затем помог подняться мне. Туман рассеялся, как будто его поглотила дрожавшая земля. Осталась лишь пыль. Когда и она улеглась, перед нами открылся почти неузнаваемый ландшафт. Груды камней, поломанные деревья и несколько столбов дыма, поднимающегося из сердца города, силуэты которого стали вырисовываться благодаря первым робким лучам тяжело встающего солнца.

– Нет, – пробормотал потрясенный Ксан. – Мы его остановили. Все закончилось. Этого не может быть.

Но мы с ним знали правду: это было верным признаком смерти старухи. Лесные Врата пали.

* * *

Все время, остававшееся до рассвета, мы пробирались сквозь поваленный лес. По водосточному желобу мы проникли в замок. Даже в подземелье мы слышали отдаленные крики, доносившиеся из города. Когда мы вынырнули с другой стороны, занималась заря.

Ксан оставил меня ждать в кладовой, среди разбитых бутылок и перевернутых бочек, а сам свернул за угол, чтобы расспросить стражника, который стоял у входа в темницу.

– Еще раз я спрашивать не буду, – услышала я его голос, в котором звучали угрожающие нотки. – Я оставил тебя здесь вчера вечером. Я хорошо тебе заплатил. А теперь скажи мне правду: за это время не впускал ли ты внутрь кого-нибудь? Не выходил ли кто?

– Я уж говорил вам, что нет, – пробормотал стражник. – За всю ночь ни душеньки не было. Никто не появлялся тут. Даже когда так трясло, что замок ходуном ходил. – Стражник помолчал. – Ну, кроме целительницы. Разрешенной двором знахарки. Она попросила пустить ее, чтобы осмотреть заключенного. Не мог же я отказать. Да вы и сами знаете правила. Королевский декрет, все дела. В его сундуках денег столько, что с лихвой хватит на целительницу…

– Ксан, – сказала я, выходя из кладовой.

– Эмили, – оборвал меня он. – Тебе нужно оставаться…

– Это Сальма, – печально произнесла я, дрожащим пальцем указывая на женщину, которая поджидала нас на вершине лестницы, ведущей к камерам. Ее белый фартук был заляпан кровью, как и белый чепчик, но Ксан не мог ее увидеть.

Я двинулась за духом Сальмы в глубины темницы. Ксан следовал за мной по пятам. Камеры в Ренольте были сооружены для того, чтобы держать в них ведьм: железные прутья решетки, низкие потолки, узкие окна, пропускающие чахлые полоски света. Но какими бы темными и мрачными ни были темницы в Ренольте, эти оказались еще хуже. Здесь не было окон, света и звуков, за исключением медленного кап-кап-кап, доносящегося откуда-то из нутра подземелья. А вонь… запахи разложения, рвоты и мочи смешались, создав дьявольские испарения, которые проникали в мои ноздри и липли к коже.

Сальма остановилась у последней двери. Я знала, что ждало меня за ней: эти отметины я отчетливо видела на привидении. Я кивнула ей и прошептала:

– Мы позаботимся о том, чтобы правосудие восторжествовало. А теперь иди. Кестрел тебя ждет. – На ее губах мелькнула нежная, исполненная надежды улыбка, и она исчезла.

Ксан открыл задвижку. Дверь распахнулась, и мы увидели Дедрика Корвалиса, который сидел, лениво прислонившись к стене. Его руки были перепачканы кровью, в уголках рта застыла усталая улыбка.

– Наконец-то, – сказал он. – Я зову уже несколько часов подряд. Моя целительница на меня напал. Я был вынужден защищаться. Боюсь, я тут все перепачкал.

Тело Сальмы лежало в углу смятой грудой.

Nihil nunc salvet te.

От слабого дрожания – последних толчков землетрясения – поверхность лужи крови слегка зарябило. Когда толчки прекратились, Дедрик ухмыльнулся:

– Я требую воды. И чистую одежду. Не могу же я предстать пред судом в таком виде. – Он поднял руки вверх и тихо рассмеялся.

– Судом? – переспросил Ксан. – Твой суд состоится тогда, когда я его устрою.

– Вот тут ты ошибаешься, мой дорогой мальчик, – ехидно произнес Корвалис. – Король пересмотрит мое обвинение. Мне повезло: он вернулся с охоты немного раньше. Меня заверили в том, что суд состоится незамедлительно.

Я побледнела. Я думала, что Конрад находится вдали от города, вместе с охотничьим караваном. Мне оставалось только надеяться, что он не пострадал во время землетрясения.

Дедрик продолжил:

– Мы с королем большие друзья. Я думаю, он поймет, что меня заточили в темницу без всяких на то оснований. Его стражники спустятся за мной в любую минуту. – Он склонил голову набок, прислушиваясь к стуку сапог по ступеням, эхо которого долетало до его камеры. – Ага. Вот и они.

Мы с Ксаном поспешно вышли и нырнули в соседнюю камеру, пока нас не заметили.

– Что нам теперь делать? – прошептала я.

– Я узнаю, что можно предпринять, чтобы это остановить. Сходи за Натаниэлем, скажи ему, что я буду ждать его у дворцовой лестницы. И пусть он готовится давать показания.

Я кивнула и подошла к другой стене, ища в ней проем и держа нож наготове, чтобы с помощью заклинания стать невидимой, если выхода не окажется.

– Будь осторожен, – сказала я, бросая на Ксана последний подбадривающий взгляд, после чего решительно двинулась по коридору.

За моей спиной стражники собирались возле камеры Корвалиса. Я услышала, как при их появлении он рассмеялся:

– Джентльмены! – воскликнул он, радостно приветствуя их. – Нам пора!

28

Только когда Натаниэль открыл дверь, я осознала, как страстно надеялась, что на пороге будет стоять Кейт. Что она лучезарно улыбнется и позовет меня попробовать очередное новое блюдо, которое стоит на плите. Натаниэль мне этого не предложит. Его плечи были опущены, вокруг рта на изможденном лице собрались горестные складки. Он отошел в сторону, пропуская меня, и я увидела, во что превратился его дом: сброшенные с полок книги, битая посуда на полу, опрокинутая мебель. Снова начало трясти, и пол закачался под ногами. Стекла издавали тонкий звон.

Натаниэль сказал:

– Еще одна заклинание снято. Еще одни врата пали. Как, если Дедрик Корвалис в темнице?

– Он убил Сальму, – сказала я. – Корвалис вызвал целительницу, якобы для того, чтобы она осмотрела его. – Я сглотнула, вспомнив скрюченное тело, которое лежало в углу камеры. – Король хочет рассмотреть дело на судебном заседании как можно скорее, Натаниэль. Сегодня. Ксан сказал, ты должен дать показания…

В Натаниэле всегда было что-то устрашающее: жесткое и спокойное, как нависшая угроза. Но сейчас огненная краска заливала его лицо с такой яростью, что я подумала, не приняла ли я вулкан за гору.

– Я не буду этого делать, – невозмутимо произнес он.

Из другой комнаты донеслось хныканье, и Натаниэль бросился к своей дочери. Поколебавшись, я последовала за ним. Возле кровати стоял мешок.

– Ты куда-то собираешься?

– Да, – ответил Натаниэль. – Моя жена умерла. Город разваливается на части. У меня маленький ребенок, которого я не могу нормально накормить, запеленать, уложить спать… у моей сестры двое детей. Она справится лучше моего.

– А как же Ксан?

– Что Ксан? – рявкнул Натаниэль. Он глубоко вздохнул. – Ксан пытался нам помочь; это правда. Но это не отменяет того факта, что, если бы не он, моя жена была бы сейчас жива.

Я возразила:

– Кейт сейчас нет с нами из-за мужчины, который очень скоро предстанет перед судом!

– Держись подальше от Ксана, Эмили. Поверь мне. Ему нельзя быть с тобой. И если бы он хоть каплю тобой дорожил, то сказал бы тебе об этом сам. – Он завернул Эллу в одно из одеял, сшитых Кейт, и положил ее на кровать, а сам завязал мешок и взвалил его на спину.

– Я тебя не понимаю.

– Скоро поймешь. – Натаниэль поднял Эллу, которая в его смуглых руках была похожа на крошечную куклу.

– Если хочешь кого-то обвинять, обвиняй меня! – вскричала я. – Это я не могу сделать так, чтобы заклинания не были разрушены! Это я не остановила Кейт, когда она собралась к Дедрику. Это я не спасла ее после этой встречи.

Он уже переступал порог. Не оглядываясь, он произнес:

– Мне нужно успеть на корабль.

* * *

Улицы были завалены обломками досок и осколками камней. Обезумевшие и растерянные люди пробирались в утреннем свете сквозь этот хаос, пытаясь осознать нанесенный городу ущерб. Статуи Лесных Врат были разрушены и почернели, огромная мраморная глыба заблокировала выход.

И все это время королевская стража возводила у дворца платформу для Дня Истца. Хотя это не был День Истца, Дедрик Корвалис, судя по всему, был слишком важной персоной, чтобы томиться в темнице еще месяц. Как он и сказал, король собирался допросить его немедленно. Если бы новости о его аресте не разлетелись так быстро, неизвестно, стали бы его вообще судить.

Я нашла Ксана в толпе. Люди только начинали подтягиваться.

– Где Натаниэль? – спросил он.

Я покачала головой.

– Он не придет. Он решил отвезти Эллу к своей сестре. – Я прокашлялась. – Он винит тебя в том, что произошло с Кейт, но он ошибается.

Он мрачно ответил:

– Не ошибается.

– Еще он сказал мне, чтобы я держалась от тебя подальше. Тут он тоже не ошибается?

Ксан отвернулся, чтобы не смотреть мне в глаза.

– Тебе стоило бы его послушаться.

– Может быть, расскажешь, почему?

Он холодно ответил:

– Это не поможет.

Я вспомнила, как перед началом землетрясения мы с ним едва не поцеловались. Неужели с тех пор прошло лишь несколько часов? Я раздумывала, что ему ответить, когда он сказал:

– Смотри, двери открываются.

Мы протиснулись сквозь толпу, пытаясь оказаться как можно ближе к передним рядам. Кто-то толкнул меня локтем под ребра, кто-то отдавил ногу тяжелым сапогом. Град плевков полетел в меня, выпущенный разъяренными мужчинами, выкрикивавшими проклятья в адрес Дедрика. Теперь у Корвалиса был во рту кляп, но он одними глазами улыбался публике с верхней ступени платформы. За его спиной стражники поспешно устанавливали кресло, чтобы король опустил на него свой здоровенный зад.

– Я ознакомился с обвинениями против этого человека, изложенными в бумагах по аресту, – сказал король. – Кто станет свидетельствовать против него? Кто?

Мы стояли очень близко к платформе. Я видела белки глаз Дедрика.

– Я! – раздался тоненький, но решительный голосок.

– Тогда говорите, – повелел король.

Это была Бет, девочка из цветочной лавки. Она поднялась по ступеням, юркая, словно мышка, бросая беглые взгляды то на сердитого короля, то на ухмыляющегося обвиняемого и изо всех сил стараясь держать спину прямо.

– Меня зовут Бет Тейлор, сэр. Молли Картрайт, девушка, которую убили во время вашего бала, являлась моей подругой. Она была очаровательной и немного наивной. К ее тележке со сладостями подходили многие мужчины, но, кажется, из всех ей по-настоящему нравился лишь один. – Она теребила юбку. – Она влюбилась. Она только об этом и говорила. Что какой-то важный человек очень хорошо ее понимает. Что он любит ее и хочет на ней жениться. Она никогда не называла его имени, но я знала. Я хотела кому-нибудь рассказать, но не решилась. Корвалис – это лорд, владелец ларька, который я арендую, чтобы продавать свои цветы. Я боялась, что если пойду против него, я потеряю единственный шанс зарабатывать себе на жизнь, и мне придется либо воровать, либо стать проституткой. Прошу прощения, сэр, – пробормотала она, робко косясь на короля, – за грубые слова.

– Чем вы можете подтвердить свои слова? – ровным голосом спросил король.

– Ничем. Это лишь мои предположения.

– Предположений недостаточно для того, чтобы осудить человека. Ваше обвинение отклоняется. – Он махнул рукой, и толпа засвистела.

Ксан издал низкий звук, похожий на рычание. Он стоял так близко от меня, что я чувствовала, как напряжено его тело.

Король спросил:

– Кто-нибудь еще может представить доказательства того, что барон Корвалис действительно совершал преступления?

– Любой, кому доводилось жить в сдаваемом им жилье! – воскликнул кто-то.

– Любой, кого он обманывал и кому не платит жалованье! – послышался другой голос.

– Я скажу. – Голос прозвучал уверенно и ясно, перекрыв какофонию, словно звон колокола. Натаниэль с гордо поднятой головой поднимался по ступеням. Я вцепилась в руку Ксана.

– Что это? – спросил король, глядя на младенца в руках Натаниэля. – Уберите его отсюда.

Бет спускалась по ступеням, и Натаниэль передал Эллу ей, после чего занял место для дачи показаний.

– Назовите свое имя, – велел король.

– Вы меня знаете, ваше высочество.

– Я сказал, назовите свое имя.

Он повернулся к толпе и заговорил громче:

– Мое имя – Натаниэль Гарднер. Я родился в скромной семье, чего нельзя сказать о моей жене. До того, как она вышла за меня замуж, ее звали Кэтрин Морэ, она дочь барона Морэ и ранее была помолвлена с Дедриком Корвалисом. Два дня назад она умерла в результате его вероломных действий, но я здесь совсем не поэтому. – Он опустил глаза и посмотрел на свои руки, будто стыдясь их. – До знакомства с Кэтрин я работал на Дедрика Корвалиса много лет. Я дослужился до высокого чина в его страже и в итоге стал для него помощником, которому он доверял больше всех. Но это положение не делало мне чести, сэр, потому что для того, чтобы его достичь, мне приходилось совершать ужасные поступки. Корвалису всегда отлично удавалось убеждать других в том, что он – идеальный лорд: вежливый, преданный своему делу, с отличной торговой хваткой. Если ему хотелось заполучить клочок земли, я по его приказу нападал на владельца и ломал ему ноги. Затем Корвалис покупал эту землю, потому что владелец был просто не в состоянии заниматься делами.

– Это не похоже на убийство, мистер Гарднер, – сказал король. – Я так понимаю, вы совершили нападение – проступок, заслуживающий наказания, – а теперь делаете все, чтобы очернить бывшего жениха своей умершей супруги.

– Это еще не все. Дедрик Корвалис намеревался расширить свою торговлю до Ренольта. Ему хотелось установить торговые связи между Ренольтом и Аклевой еще до того, как они официально станут союзниками. Он ездил туда несколько раз, встречался с теми, кого считал в Ренольте самыми могущественными: магистратами Трибунала. Мне никогда не дозволялось присутствовать на этих собраниях, и я никогда не видел, с какими именно представителями Трибунала он разговаривал, но это было незадолго до того, как сундуки Корвалиса стали ломиться от ренольтского золота. Золота было гораздо больше, чем он мог заработать на одних только торговых сделках.

Теперь король излучал враждебность, и Натаниэль выглядел так, будто вспотел от жара монаршей ярости. С трудом сглотнув, он продолжил:

– Его отец, Фрэнсис Корвалис, узнал о деятельности сына. Он дела Дедрика не одобрил и потребовал, чтобы тот все прекратил. Спустя несколько дней Фрэнсис Корвалис умер при странных обстоятельствах.

– Вы утверждаете, что Дедрик Корвалис убил своего отца?

– Я утверждаю, – сказал Натаниэль, – что мой хозяин велел мне принести из леса несколько ростков кровоцвета. Его указания были очень четкими. Он не хотел, чтобы я покупал снадобье в аптеке, где, возможно, каждая покупка регистрируется. И на следующий день его отец умер. Я никогда не говорил об этом жене. – Натаниэль в отчаянии заломил руки. – Я не хотел, чтобы она знала, что я натворил на службе у Корвалиса. Я струсил и теперь поплатился за это.

– Но по-прежнему никаких доказательств? – произнес король Донал. – Снова одни сплетни. – Он поднялся. – Кто-нибудь может предоставить мне улики, подтверждающие, что этот человек совершил преступления, в которых его обвиняют?

Толпа скандировала: Виновен! Виновен! Виновен!

– Почему никто из королевской стражи не говорит? Они же видели, что произошло сегодня утром! Где они? Ксан? – Я огляделась по сторонам и поняла, что осталась в толпе одна. – Ксан!

– Ну, тогда, – сказал король, – при отсутствии доказательств и непосредственных свидетелей преступлений, у обвинения не остается другого выбора, барон Дедрик Корвалис, кроме как…

– Я выступлю против него. – Ксан появился на ступенях, поднимаясь по ним медленно и спокойно, чтобы, как я теперь знала, контролировать свое сердцебиение и дыхание. Он обратился к королю с высоко поднятой головой: – Вы позволите мне назвать перед народом свое имя, отец?

Догадка молнией пронзило меня. Каждая клеточка тела бунтовала. Я онемела от ужаса.

Король Донал крепко сжал челюсти.

– Королевский суд требует, чтобы свидетели всегда называли свое имя.

Ксан положил руку на плечо Натаниэля и едва заметно ему кивнул. Затем повернулся к толпе.

– Я принц Валентин Александр Аклевский, – объявил он притихшим зрителям. – Я – тот, кто арестовал этого человека и посадил его в тюрьму. – Ксан держался прямо, но я видела, как дрожат его руки.

Всюду в толпе раздавался шепот: Принц? Принц. Принц. Принц.

– Я не стану озвучивать перед судом свои предположения и гипотезы, а сразу перейду к доказательствам. Утром я отправился в камеру Дедрика Корвалиса, чтобы его допросить, и обнаружил подсудимого в крови. Кровь была не его. В той же камере лежало тело целительницы по имени Сальма Салазар. Женщины, которая уже очень давно помогает жителям этого города. Он позвал ее к себе якобы для осмотра, на что имел право согласно вашему, отец, декрету, и когда она вошла в его камеру, чтобы исполнить свой долг, напал на нее. Перерезал ей горло. Он пролил ее кровь, – он поднял руки Дедрика, – и эту кровь вы все еще можете увидеть под его ногтями! А земля сотряслась потому, что с ее смертью заклинания с Лесных Врат были сняты. Все это время он действовал против тебя, отец. Против самой Аклевы. Доказательства этого вы видите повсюду. Обрушенные крыши. Разваленные дома. В этом землетрясении пострадали строения такие же древние, как сама стена.

«Ксан – принц, – подумала я. И спросила себя: – Как я не догадывалась?»

А потом: «А может быть, догадывалась?»

Я закрыла глаза и открыла их только тогда, когда снова услышала его голос. Голос Ксана. Голос принца.

– Корвалис хладнокровно убил Сальму Салазар, поскольку это была часть его плана по разрушению стены. Сооружения, которое на протяжении многих веков гарантировало нашему городу безопасность и процветание. Я знаю, что мое заявление поддержат и другие люди, но в этом не должно быть необходимости, мой дорогой король. Потому что я – принц этого королевства, и мое слово, мои свидетельства сегодня являются неопровержимыми.

Улыбка в глазах Дедрика погасла. На ее место пришла ненависть. Дикая, кипящая ненависть.

Король выбивал пальцами нестройный ритм на резном подлокотнике своего кресла. Он поднялся на ноги.

– Отлично. Принимая во внимание это новое свидетельство, суд признает вас, барон Дедрик Корвалис, виновным в смерти Сальмы Салазар. А в наказание вы лишаетесь своего титула и имущества и выдворяетесь из страны.

Толпа пришла в негодование. Все ломились вперед и кричали в знак протеста.

– Нет! – воскликнул Ксан, хотя король уже повернулся к нему спиной, чтобы уйти. – Согласно нашим законам, убийство и предательство наказываются тем же самым, а этот мужчина совершил как минимум три убийства, а возможно и больше, просто мы о них не знаем. Народ Аклевы требует справедливости! Достойного деяниям наказания! Вы что же, лишите людей права на возмездие?

Король резко развернулся к своему сыну, вытаращив глаза. Его меч издал звон, выскользнув из ножен. Он направил его острие прямо в сердце Ксана.

– Ты осмеливаешься перечить своему королю, мальчишка?

«Не сдавайся, – подумала я. И мысленно подбодрила его. – Будь сильным».

Ксан не сдался. Толпа взревела, и Ксан медленно поднял руку, показывая, что хочет ответить. Он больше не был болезненным принцем. В мгновение ока он превратился в кого-то другого, открыв внутри себя запасы силы, к которым прежде не обращался. Он был лампой из тусклого матового стекла, которая вдруг загорелась изнутри, и все, что я теперь видела, – это его внутреннее пламя.

– Он предал вас, – спокойно сказал Ксан. – Не хотите ли узнать как?

Король опустил меч.

– Приговор изменен, – объявил он. – Наказание – смерть.

Дедрик понял, что конец близок. Теперь он что-то невнятно бормотал, хихикал и взвизгивал, как сумасшедший.

– По-моему, он хочет что-то сказать, – заметил Ксан. – Уберите кляп. Пусть он свидетельствует сам за себя.

Но Донал не стал ждать. Он приложил меч к горлу Дедрика и отрубил ему голову. Толпа в ужасе охнула: король превратился в палача.

Тело Дедрика повалилось на бок и осталось лежать, истекая кровью, возле ног Ксана.

29

Королевская стража устроила целое представление, с мнимым почтением уводя Ксана с платформы, но я видела, как грубо они с ним обращались. Я собиралась было отправиться за Ксаном, но почувствовала, как чья-то ладонь легла мне на плечо – это был Натаниэль.

– Не надо.

Элла спала у него на груди, надежно привязанная куском ткани, который был намотан вокруг плеч и пояса Натаниэля. В этом укрытии у самого его сердца она пребывала в блаженном неведении о царящем вокруг хаосе.

– Что они сделают с Ксаном? – испуганно спросила я, когда Натаниэль вывел меня из толпы. Кто-то столкнул тело Дедрика с платформы, и теперь оно болталось над головами, передаваемое толпой из рук в руки, словно некая гротескная марионетка. В том, что касалось казней, Аклев почти не отличался от Ренольта. Восторг, вызываемый кровавыми зрелищами, кажется, является неотъемлемой частью человеческой натуры, независимо от национальности.

– Не знаю, – ответил Натаниэль. – Донал его ненавидит. Всегда ненавидел. Ксан с рождения был болезненным ребенком. Донал злился, что его единственный сын такой хилый и немощный. Он жестоко его избивал. Считая, что тем самым закалит его и сделает сильнее.

Я вспомнила, какими словами Ксан описывал принца. Слабый. Хилый. Бесполезный… Он говорил о самом себе. Повторяя клевету и оскорбления, которые так часто слышал, что в конце концов начал в них верить. Всего ужаса я и представить себе не могла. Мне часто бывало жаль себя маленькую, но все же меня любили матушка и отец, единственным желанием которых было оберегать меня и защищать. Мне было до боли обидно за Ксана. За того мальчика, которым он был. Мальчика, которого лишили детства.

Натаниэль вошел в боковую дверь замка, оттуда по коридору направился к другой, я не отставала от него ни на шаг. Мы вошли в комнату, которой уже очень давно никто не пользовался. Она была забита наваленными друг на друга стульями и покрытыми паутиной шкафами. Единственным проходом сквозь этот бардак служила зигзагообразная тропа.

– Что это? – спросила я.

– В этом замке Ксан знает все ходы и выходы. Он уходил и приходил незамеченным, еще будучи ребенком. Этот путь ведет к лестнице, которая заканчивается коротким коридором. Пройди по этому коридору до конца – и ты найдешь его личные покои. Наверняка именно там они будут его держать, пока король не решит, что с ним делать, но стражника они поставят только у подножия главной лестницы, так что тебя никто не увидит.

– А ты со мной не пойдешь?

– Не могу, – сказал Натаниэль, и было видно, что его раздирают сомнения. – Когда Кейт узнала, что ждет ребенка, я пообещал ей, что наш малыш будет для нас всегда на первом месте. Мне нужно увезти Эллу отсюда. Я не могу остаться, даже ради Ксана не могу.

Я кивнула.

– Понимаю. Ксан тоже поймет.

Натаниэль неуклюже, как медведь, обнял меня.

– Поздним вечером я собираюсь остановиться на ночлег на юго-западной дороге за Высшими Вратами, а завтра тронуться в путь в Инграм. Моя сестра работает там повитухой. Ее зовут Талия. Если я тебе понадоблюсь, ты найдешь меня в Инграме.

– Да хранит тебя Эмпирея, – сказала я, и на глаза навернулись слезы.

– И тебя, – сказал он. Его глаза тоже блестели от влаги. Затем он кивнул мне и ушел тем же путем, которым мы пришли.

Я последовала указаниям Натаниэля и отправилась в покои Ксана, время от времени прячась, если слышала шаги стражников или придворных, но они были единственным препятствием на моем пути. По дороге я пыталась отрепетировать то, что собиралась сказать. Я – настоящая принцесса, Ксан. Я Аврелия. Мы предназначены друг для друга. Мы всегда были предназначены друг для друга.

На стене напротив входа в покои Ксана висел написанный маслом портрет женщины. На ней было простое, но элегантное платье, почти никаких украшений за исключением кольца с ярким белым драгоценным камнем на левой руке и перстня с вороном на правой. Волосы у нее были тоже цвета воронова крыла, а еще большие зеленые глаза. Ее красоту омрачали лишь нахмуренные брови и тревожные складки в уголках губ. Сестра Саймона. Покойная королева Аклевы, теперь я это знала. Ксан пошел не в отца, а в свою мать. Королева Ирена Сильвис Аклевская, гласила табличка с именем. Я остановилась у портрета, чтобы молча поблагодарить ее за то, что она спасла Ксану жизнь.

Дверь в его покои была не заперта. Стоило мне слегка повернуть ручку, как она тут же отворилась.

Ксан сидел в темном углу, обхватив голову руками. Сама того не желая, я остановилась и стала пристально его разглядывать. Прежде я никогда не позволяла себе на него смотреть, не позволяла признаваться себе, до какой степени я его желаю, а теперь, получив такую возможность, я была словно горьким пропойцей, дорвавшимся до первой рюмки после длительного и мучительного периода воздержания. Мне хотелось его выпить, впитать в себя каждую его частичку. Смотреть на то, как его волосы, зачесанные набок, спадают на лоб и красиво обрамляют правую сторону лица. Любоваться очертаниями его плеч под белой льняной рубахой. Формой его скул, подтянутой фигурой…

– Ксан? – произнесла я, вновь обретя способность говорить.

Он резко вскинул голову, и на мгновение я задумалась, не совершила ли ошибку, явившись сюда без приглашения. Что, если я неправильно разгадала его чувства? Что, если ему совершенно наплевать на то, кто я на самом деле? Что, если ему вообще на меня наплевать?

– Мне жаль, что я… – начала я, но была вынуждена замолчать. Он быстро пересек комнату, за секунду преодолев отделявшее нас расстояние, и жадно прижался своими губами к моим. Удивление и сомнение столкнулись внутри меня как две блуждающие звезды. В результате этого столкновения первое стало облаком жара, а второе превратилось в пыль.

Поцелуй стал мягче, и я неохотно отстранилась.

– С тобой все хорошо? – пробормотала я, уткнувшись ему в плечо. Он пах кедром и туманом, как домашний очаг осенью и барабанящий по стеклу дождь.

На его губах заиграла печальная улыбка.

– Я в порядке, – устало сказал он. – Эмили. Ты, наверное, подумала…

– Я не сержусь на тебя за то, что ты не признался мне, кто ты такой. – Я продолжала держать его за руку. – Честно говоря, мне следовало раньше догадаться. Но ты так похож на Саймона…

– Было очень легко делать вид, будто Саймон мой отец. Это то, о чем я всегда мечтал. Но я не должен был обманывать тебя. Я не знал, что ты окажешься… собой.

Я перевела взгляд с его губ к впадине над ключицами Ксана, наблюдая за пульсирующей жилкой под кожей.

– Эмили, – произнес он с мягкой настойчивостью, заставившей меня снова поднять глаза и поймать его взгляд. – Я не могу исправить того, что совершил сегодня. Мое открытое противостояние на суде будет иметь свои последствия. Скоро за мной придет стража, и король – мой настоящий отец – решит, что со мной делать. Тебе нужно уйти до их прихода. Если он узнает о тебе, то использует именно тебя для того, чтобы сделать мне больно. Я в этом не сомневаюсь.

– Подожди! Просто подожди. Твой отец… Корвалис был его доверенным лицом, не так ли? А Натаниэль сказал, что, пока он работал на него, Корвалис вступил в какой-то сговор с Трибуналом Ренольта, верно?

– Да, – медленно произнес Ксан.

– Кроме того, Корвалис пытался узнать имя человека, который поставлял Теккери приглашения. Ему отчаянно хотелось, чтобы этим человеком оказался какой-нибудь другой отпрыск короля Донала. Что, если за всем этим стоял он? Твой отец?

– Снятие заклятия с Королевских Врат требует смерти трех членов аклевской королевской семьи. Он бы не…

– Ксан, он ищет других членов королевской семьи. Может быть, он охотится за собственной сменой для череды жертвоприношений?

Ксан отступил назад, ошеломленный.

– Мощь монархии в Аклеве ослабевает на протяжении многих поколений. Лорды-землевладельцы, если им вздумается объединиться, с легкостью свергнут его. Но союз между Ренольтом и Аклевой…

– Ничего не стоит, если ренольтская монархия тоже доживает свои последние дни.

– Мой отец всегда был азартным игроком. Должно быть, он оценил свои шансы и поставил на самого сильного коня: Трибунал.

– А первое, что потребует сделать Трибунал, если придет к согласию с королем Аклевы, так это снести магическую стену, за которой прячутся своенравные колдуны и ведьмы вроде меня.

За дверью его комнаты послышался топот нескольких пар сапог.

– Сюда, – тревожно произнес Ксан, подталкивая меня к дверце шкафа. – Прячься!

– Нет, подожди! Я еще не все тебе сказала! Ксан…

Он снова поцеловал меня, быстро и яростно.

– Теперь я знаю, что мне делать, – сказал он. – И ради этого я готов пережить изгнание. – Раздался громкий стук в дверь. – Я не знаю, куда пойду, но… ты пойдешь со мной? Ты пойдешь со мной, Эмили?

– Пойду, – задыхаясь, сказала я. – Я с тобой.

Он поцеловал меня в лоб и крепко зажмурился, когда в дверь снова постучали, на этот раз громче прежнего.

– Собери вещи, самое необходимое. Встретимся в полночь, – сказал он и взял меня за руки. – На стене, у водопада. На том месте, где мы произнесли наше первое заклинание.

Отстранившись от меня, он что-то положил в мою ладонь. Кольцо. Я его сразу узнала. Это было кольцо его матери.

– Принц Валентин! – донесся из-за двери хриплый голос. – Вас вызывают в Главный Зал.

Я наблюдала сквозь щель в дверце шкафа, как они врываются в комнату, прижимают его к полу и связывают руки у него за спиной. Лицо Ксана снова превратилось в маску язвительного спокойствия.

– Мальчики, мальчики, – с иронией сказал он, лежа на полу, – если вы переломаете мне все ребра, мой отец разгневается на вас за то, что вы лишили его этой возможности.

Я вцепилась в дверцу. Я чувствовала, как к подушечкам пальцев приливает магия, как ей хочется вырваться на свободу и раскидать их всех за то, как они осмеливаются с ним обращаться. Но Ксан просил меня не выдавать своего присутствия, так что я просто сидела в шкафу, пока они его не увели. Затем я поспешно уколола себе ладонь и вышла из укрытия.

– Ego invisiblia, – прошептала я. – Я невидима.

Я последовала за ними. Вроде бы никто из них меня не замечал.

В Главном Зале король (отец Ксана! Меня до сих пор бросало в дрожь от этого открытия) шагал взад-вперед, с багровым от гнева лицом, опрокидывая все, что попадалось ему на пути.

– Да как ты осмелился?! – брызгая слюной, вскричал он. – Ты, маленький ублюдок! Дедрик Корвалис был для меня как сын!

Стражники бросили Ксана к ногам Донала. Ксан инстинктивно съежился, но спустя несколько мгновений размеренного счета – один, вдох, два, выдох, три, вдох, четыре, выдох – вернул контроль над своим дыханием, подавил страх и выпрямился во весь рост. Кажется, король удивился, заметив, что сын смотрит на него сверху вниз.

– Знаешь, отец, – сказал Ксан, – несмотря ни на что… я бы никогда не подумал, что это можешь быть ты.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

Ксан продолжал, как будто не слыша его:

– Я твердил себе, что это невозможно, ведь конец этой истории, возможно, убьет и тебя. А если ты в чем-то и хорош, так это в умении спасать свою шкуру. Но теперь я понимаю, почему ты так упорно настаивал на том, чтобы я отправился вместе с тобой в твою дурацкую охотничью экспедицию, сразу после того как я рассказал тебе все, что мне было известно о происходящем со стеной. Ты хотел предотвратить возможное вмешательство с моей стороны в твои дела, не так ли? Это объясняет, почему ты был так категоричен с определением даты моей свадьбы, почему она непременно должна была состояться в течение месяца после лунного затмения. В день, когда мы поженимся, принцесса тоже станет подходящей кандидатурой для жертвоприношения. Полагаю, очень поможет и тот факт, что лорды-землевладельцы будут присутствовать на свадьбе и мы сможем умереть все вместе.

Капли пота засверкали на багровом лбу Донала. Ксан не останавливался:

– Ты пытаешься скрыть свое истинное лицо за жесткостью и экстравагантностью; тебе неплохо удается играть роль. Но тебе страшно. Твое влияние ослабевает, и ты боишься, что это лишь вопрос времени – что кто-нибудь придет и отнимет у тебя власть.

– Кто-то вроде тебя? – с усмешкой спросил Донал. Но в его голосе звенели нотки страха.

Ксан продолжал:

– Решение простое: найти сильного союзника, который позаботится о том, чтобы ты оставался на троне в обмен на исполнение его приказов. Дедрик Корвалис заключил сделку с Трибуналом, верно? Может быть, ты пообещал ему, что после моей смерти он станет твоим наследником? Он владел магией крови до того, как ты заключил эту сделку с нашими врагами, или он освоил ее после? Исключительно ради одной цели – разрушить стену?

– Ты несешь чепуху.

– Неужели?! – взревел Ксан. – Знаю, знаю. Я – ходячий позор. Помеха, неприятность! Тебе стыдно называть меня сыном. Все это я уже слышал, отец. Но знаешь что? Я согласен с тобой. Я не заслуживаю зваться твоим сыном.

Ксан подошел к дверям Главного Зала и резко распахнул их, а я продолжала шептать свое заклинание:

– Ego invisiblia. Я невидима.

– Вызовите сюда принцессу Аврелию и ее стражу, – сказал Ксан поджидавшим в коридоре королевским стражникам. – И приведите писаря.

Они явились через минуту. Лизетта порхала как тревожная бабочка. Торис семенил за ней, как гончая, идущая на запах смерти.

– Что случилось? – спросила она.

Ксан обратился не лично к ней, а ко всем собравшимся.

– Пусть будет записано, что сегодня я, принц Валентин, официально отказываюсь жениться на принцессе Аврелии Ренольтской. – Все разом ахнули. Лизетта от ужаса распахнула рот. – В знак признания того, что это является актом неповиновения королю и преступным нарушением существующей договоренности между королевствами, я добровольно соглашаюсь на наказание в виде изгнания, до тех пор, пока это дело не будет разрешено мирным путем в результате переговоров с ренольтским престолом. Если такое соглашение не будет достигнуто, я откажусь от всяческих притязаний на аклевский престол.

– Переговоров? – рявкнул Торис. – Никаких переговоров. Это объявление войны.

– Да будет так, – сказал Ксан. – Аклевская стена, хоть и осаждена, все еще стоит, и наш город по-прежнему в безопасности. Лучше пойти по этому пути, чем по пути, который приведет к ее падению и гибели моего народа.

Торис сверкнул глазами. В тот же миг я поняла, что он является частью всего происходящего – возможно, с самого начала. Если бы его дочь вышла замуж за Ксана, а потом погибла вместе со своим мужем и свекром, не оставив наследников, остался бы лишь один представитель рода, который мог бы занять трон Аклева: сам Торис.

– Убирайся в свое изгнание, ублюдок, – прошипел король Донал. – Наконец-то я от тебя избавлюсь. Как хотела избавиться от тебя твоя мать…

– Моя мать, – прогремел голос Ксана, – любила меня. Она отдала свою жизнь для того, чтобы жил я. И знаешь что? Впервые в жизни я рад этому. Рад, что она пошла на эту жертву, потому что теперь у меня есть возможность, глядя тебе в лицо, заявить, что, пока я жив, тебе не победить.

Я выскользнула из зала, не дожидаясь окончания разговора. Мне нужно было подготовиться к встрече.

На моих губах горели поцелуи Ксана. У водопада. В полночь.

30

Я не возвращалась в свою хижину с тех пор, как пали Лесные Врата. Землетрясение перевернуло в ней все вверх дном. Впечатление было такое, будто кто-то поднял мой домик и энергично его встряхнул. Стекла разбились, кирпичный камин представлял собой груду обломков, а осколки бутылок и банок с травами покрывали все поверхности в доме разноцветным блестящим конфетти.

Рассмотрев весь этот хаос при свете свечей, я вначале нашла сапфирово-синий плащ Келлана, затем свою пустую котомку. Под ней лежал перевязанный лентой сверток с моим подвенечным платьем. Я потянула за ленточку, в последний раз посмотрела на него, когда оно развернулось, и удивилась тому, какими бледными были капли крови. Как это было похоже на Кейт, которая всеми силами пыталась их отчистить. Она всегда пыталась спасти то, что уже не поддавалось восстановлению.

Черную ленту я взяла с собой – она всегда могла пригодиться для поддержания связи с Конрадом – а платье положила посреди груды обломков, которая прежде называлась домом. Затем поднесла к нему свечу и стала смотреть, как его охватывает пламя.

Огонь распространялся быстро, пополз по шторам и через несколько минут перекинулся на соломенную крышу. Я видела, как домик рушится, стоя в нескольких ярдах от него, с полупустой котомкой за плечами и в плаще Келлана. Но, несмотря на жар, исходивший от горящего дома, и теплый плащ, мое тело постепенно сковывал холод. Ощущение жуткого страха охватило меня, когда между мной и пламенем начал сгущаться туман, закручиваясь прерывистыми завитками. Холод усилился.

Когда видение полностью проявилось, ее было не узнать – измученная версия самой себя.

– Нет, Арен. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас, – взмолилась я. – Все уже почти закончилось. Дедрик мертв, преступный сговор между Доналом и Трибуналом раскрыт. Я скоро снова буду со своим братом, и мы с ним и Ксаном убежим… – Я покрутила на пальце кольцо Ксана. – Мы почти победили. Если кому-то суждено умереть, я не хочу этого видеть. Пожалуйста, не надо.

Она подошла ближе и словно железными оковами схватила меня за запястье своими жесткими корявыми пальцами, высасывая остатки тепла и погружая в бормочущее и дрожащее видение.

Обмен кольцами.

Блеск ножа.

Рыдающая девушка, окруженная снежной метелью, – я. Склонившаяся над мертвым телом юноши, которого я так отчаянно любила.

Кровь на снегу.

Моя голова на его груди. Кольцо у него на пальце, его кольцо на моем пальце. Его темные-темные волосы, развевающиеся на снежном ветру.

Кровь на снегу. Его кровь.

– Нет! – воскликнула я, выдергивая руку. Буря, снег и кровь исчезли. – Твои видения и прежде вводили меня в заблуждение. Я не позволю тебя отнять у меня это – отнять у меня его. – Я резко повернулась в другую сторону и побежала.

Я ушла недалеко. Земля заревела и содрогнулась подо мной, заставив опуститься на колени. Еще один удар, как будто для того, чтобы напомнить мне о собственной ничтожности. Когда все прекратилось, Арен снова направилась ко мне. Я отшатнулась от ее растущей тени. Величественная королева, с которой я выросла, исчезла; ее место занял скрюченный призрак, дьявольское соединение жил, вен и костей. Она провела по черным лентам в своих волосах колючими кончиками пальцев, которые легко и быстро пробежались по моей щеке и затылку как паучьи лапки. Взяв мою голову в свои руки, она надавила большими пальцами мне на глаза.

Я закричала – сначала от холода и боли, а затем от невыносимых мук, когда она заставила меня снова посмотреть на эту картину. Снова и снова. Кольца. Нож. Смерть. Кольца. Нож. Смерть.

Кровь на снегу.

Кровь на снегу.

Кровь на снегу.

Жар-птица.

Это был лишь мимолетный проблеск, простая вспышка в ряду еще более ужасающих картин, но ошибиться было нельзя: в день его смерти на Ксане был мой амулет.

Я почти не заметила, как Арен отняла свои колючие пальцы от моих глаз и исчезла. Жуткие образы продолжали свою кавалькаду и без нее. Я осела на землю в том месте, где она покинула меня, промерзшая до костей, несмотря на волны жара, долетающие до меня от моей избушки.

Она хотела, чтобы я это увидела, и теперь я не могла видеть ничего другого. Теперь, когда я пыталась представить себе глаза Ксана, в них больше не было зеленого огня. Они были пустыми и замершими. Думая о его губах, я теперь всегда видела их синими, безжизненными и холодными. Я больше не смогу прикасаться к нему, не думая о том, как выглядело его тело, когда я безутешно рыдала над ним. Я сожгла свою хижину, чтобы уничтожить свое прошлое, но после того как ее съел огонь, я увидела, что среди углей разрушилось мое будущее. Мое будущее с Ксаном.

Кровь на снегу.

Арен оставила мне очень четкое послание.

Оставь его, или он погибнет.

* * *

Я прождала на стене три часа, шагая туда-сюда и повторяя то, что собиралась ему сказать, но когда обернулась и, наконец, увидела приближающегося ко мне Ксана, ненадолго выхваченного из темноты полосой лунного света, самообладание покинуло меня.

– Здесь я впервые понял, что люблю тебя, – сказал он, подходя ближе. – Когда увидел, сколько ты всего проделала ради моего народа, ради меня… почувствовал силу твоего духа в том заклинании… Как я мог не полюбить? – Он протянул руку и убрал мне за ухо выбившуюся прядь волос. – Я никогда не осмеливался думать, что ты… что ты, возможно… – Он осекся и покраснел.

Да спасите меня звезды. Мне хотелось поцеловать его, прижаться к нему, растаять и слиться с ним и с этой стеной и превратиться в камень, чтобы мне больше никогда не пришлось его отпускать. Но стоило мне на мгновение допустить такие мысли, как на меня снова обрушились жуткие видения смерти.

Поэтому, вместо того чтобы прикоснуться к нему и ответить на его признание своим, я затолкнула все эмоции внутрь себя и намотала их на катушку. Я крутила и сжимала их, но все равно понимала, что один неверный вздох – и я расколюсь, и эмоции порвут меня изнутри.

– Эмили? – спросил Ксан.

– Меня зовут не Эмили, – бесстрастно произнесла я, не глядя ему в глаза. – А Аврелия.

– Что? – Он отступил назад, ошеломленный, как будто я его ударила.

– Эмили звали одну мою знакомую девушку в Ренольте. А та Аврелия, которую ты знаешь, – она на самом деле Лизетта. Мы дружили с самого детства. Я читала ей твои письма, и мы над ними смеялись. Превратили это в игру. Какие бы письма ты ни получал в ответ, их все придумала она. Она считала, что это очень забавно. Мы обе так считали.

– Я не понимаю. – Ксан тяжело привалился к зубчатой стене.

– Мне никогда не хотелось переезжать в Аклев, – сказала я, выдавая ложь за достоверную версию. – Меня возмущало то, что меня выдают замуж без моего согласия, за мужчину, известного огромным количеством физических недугов. Поэтому я разработала план, чтобы мне не пришлось этого делать. – Я услышала, что дыхание Ксана стало затрудненным, и едва не утратила над собой контроль. Чтобы не дать слабину, я продолжила: – Я предложила Лизетте плату за то, чтобы она заняла мое место. Я все устроила. Поначалу она не очень хотела, но я предложила такую приличную сумму, что она не смогла отказаться. Да и перспектива стать королевой ее привлекала.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Ксан. – Почему сейчас?

– Не все идет так, как я планировала, – продолжала я. – Я не рассчитывала на то, что Трибунал захватит власть. Это все немного усложнило. Также я не рассчитывала, что мне придется взять с собой младшего брата. Он думает, что я – аклевская шпионка и что он помогает Лизетте раскрыть мою измену, бедняжка.

– Здесь есть хоть немного правды?

– Я… в тебя влюбилась. И когда сегодня днем мы с тобой говорили, я думала, что я, в конце концов, возможно, и смогу… но потом я последовала за тобой в зал и спряталась там. Я слышала все, что там было сказано, и я… просто не могу. – Я вложила кольцо его матери обратно ему в ладонь. – Ты и твой отец – единственные оставшиеся представители аклевской знати, а это значит, что как только ты женишься – на ком бы то ни было, – она превратится в мишень для тех, кто стремится разрушить стену. Это риск, на который я не готова пойти. – Я подумала о кольцах, которые мне показала Арен. – Тебе лучше всего вообще никогда не жениться. Если ты умрешь, не оставив после себя кровных наследников, стена будет стоять вечно. – А ты проживешь долгую и счастливую жизнь.

– Думаешь, мне стоит умереть в одиночестве? – Ксан был так ошеломлен, что выглядел почти веселым. Затем выражение его лица изменилось. – Нет. – Он подошел ко мне и ладонями сжал мое лицо. Его глаза лихорадочно блестели. – Эмили, Аврелия… кем бы ты ни была… я люблю тебя. И несмотря на все, что ты сейчас сказала, я думаю, что ты меня тоже любишь. Пожалуйста, пожалуйста, скажи, что это так.

О, Эмпирея! Я вознесла к небесам свою самую пылкую молитву. Помоги мне!

Я сказала:

– Я не могу. – Я взяла его ладони в свои и осторожно убрала его руки с моего лица. – Сегодня ночью Натаниэль остановится в лагере на юго-западной дороге в направлении Инграма. Думаю, тебе стоит с ним встретиться. Может быть, ты останешься в Инграме на какое-то время, пока…

Мои пальцы нащупали что-то на его запястье. Я подняла его рукав и увидела кожаный браслет. Мой амулет, моя жар-птица была вшита в него как талисман – точно как в видении, которое мне показала Арен.

У меня перехватило дыхание.

– Сними его.

– Что? Нет…

– Сними его! – прорычала я, пытаясь стащить его самостоятельно скорченными пальцами.

Он выхватил свою руку и убрал ее за спину, потрясенно всматриваясь в мое лицо. В его глазах отразилось страдание, когда он, наконец, осмыслил все, что я ему сказала. Эмили, которая ему нравилась, даже никогда не существовало.

Он молча достал из кармана лист бумаги и вложил его мне в руки, после чего развернулся и ушел.

Я подождала, пока он скроется из виду, и осторожно развернула лист. В горле стоял ком.

Это был набросок, рисунок девушки, с головой погрузившейся в книгу заклинаний. Одной рукой она подпирала подбородок, а другой перелистывала страницы. Рисунок был сделан типичными для Ксана темными, выразительными штрихами, и деталей почти не было, зато сколько очарования таилось в изгибе ее шеи, в нежном повороте запястья. Это была не сильная, устрашающая ведьма с другого его рисунка. Здесь была изображена обычная девушка в минуту спокойного уединения, увиденная глазами человека, который ее любил.

Я опустилась на камни и обхватила голову руками. Я была уничтожена.

* * *

Я с трудом передвигала ноги. Это все, что я могла. Я сожгла свою хижину и свои отношения с Ксаном. Кейт умерла, а Натаниэль ушел, и последние жертвы, которые требовались для того, чтобы уничтожить стену, остались в живых: я надеялась, что навсегда. В Аклеве у меня ничего не осталось. Передо мной стояла лишь одна цель: забрать брата. Когда он окажется в безопасном месте, я смогу вернуться и уничтожить Трибунал. Если мне для этого придется столкнуться с собственным забвением… что же, тем лучше.

Я брела во дворец привычной дорогой, мимо своей тлеющей хижины и вниз к башне, где до сих пор по щиколотку стояла вода после ливней. В нескольких местах, чтобы не упасть, мне пришлось ухватиться руками за стены, которые теперь были покрыты скользкой пленкой. Выбравшись из входа в альков, я с изумлением увидела, что немного ниже на скалистом берегу кто-то стоит и смотрит в сторону Королевских Врат. Прятаться было поздно: фигура обернулась, едва заслышав звук моих шагов.

Я вскрикнула и едва не упала, когда увидела его лицо, и даже не заметила, как сорвала лозу кровоцвета, прежде чем спряталась за край и за камни.

Король Донал был мертв.

Его призрак наблюдал, как я карабкалась обратно. Его губы были искажены в злобном оскале. Поперек горла зияла глубокая рана, и кровь забрызгала весь золоченый камзол. Я осторожно стала приближаться к нему. Он был уродливой душой, искривленной яростью и алчностью. Кажется, смерть не сделала его лучше.

Я протянула к нему руку, осторожно и медленно, но он не стал ждать, пока я наберусь смелости и прикоснусь к нему. Он схватил мое запястье своей мясистой лапой и крепко стиснул мою ладонь холодными влажными пальцами. Я погрузилась в последние мгновения его земной жизни.

– И все же план хорош, – сказал король. Он стоял рядом с воротами, на которых был изображен лик его предков. – Свою часть соглашения я выполнил. Нет смысла отступать.

– Неужто хорош? – Губы Ториса скривились. – Наш палач мертв. Принц разорвал помолвку и отправился в добровольное изгнание. Даже представить не могу, что может быть еще хуже. Ты меня подвел, Донал. У тебя было почти все, чего ты хотел: тебе прощали долги, ты был свободен от своих баронов, являлся безусловным правителем двух королевств до конца твоих дней. – Он пожал плечами. – Жаль, что твоего брата Виктора нет в живых. Тогда у меня, по крайней мере, был бы выбор.

– Все, что мне нужно – день, может, два. До меня дошли слухи о ребенке в округе Канина. Он наверняка мой. Я помню его мать…

– У нас нет двух дней, чтобы тебя ждать, – сказал Торис. – Над нами черная луна. Близится крайний срок.

– Тебе не обязательно меня убивать, Торис!

Торис схватил его за ворот и сказал:

– Да, но я это сделаю. Потому что, видишь ли, так велела моя госпожа. – Он достал нож.

– Я позову стражу, – пробормотал король. – Они не позволят причинить мне вред.

– Твоя стража? – фыркнул Торис. – Ты платишь им жалкие гроши, швыряешь объедки и думаешь, что можешь называть их своими? Если бы не мое золото, они бы давно от тебя сбежали, а ты остался бы один. Они – мои и являются таковыми уже очень давно. Они повинуются тебе лишь потому, что это я приказываю им тебе повиноваться. Здесь тебе никто не поможет, Донал. И, честно говоря, ты уже давно исчерпал мое терпение.

Донал попытался вырваться, но, несмотря на преимущество в размерах, не смог. Страх сделал его неуклюжим. Торис быстро загнал его в угол.

– Nihil nunc salvet te, – произнес он и вонзил нож – кинжал Дедрика из луноцита – в жирную шею Донала, сделав разрез от уха до уха. Затем он спихнул короля с края стены, и тот стал падать вниз, вниз, вниз, сквозь туман, оставляя за собой кровавый след, пока с громким шлепком не упал в воду. Она удержала его на своей поверхности. Его остекленевшие глаза таращились в пустоту, а кровь вытекала из него тонкими завитками, которые все тянулись и тянулись – и простирались по воде, придавая ей матовый красный цвет, заметный даже в темноте.

Вскрикнув, я вырвала ладонь из хватки Донала и помчалась к берегу. Чернильно-черный, полуночно-синий фьорд исчез. Вместо него на каменистый берег накатывали алые волны.

Первая печать Королевских Врат была сломана. Король умер, и там, где прежде была вода, теперь не осталось ничего, кроме крови.

Часть третья. Стена и башня

31

Дерево, которое я еще недавно использовала для поддержания связи с Конрадом, теперь представляло собой хаотичное нагромождение голых, колючих веток. Еще не рассвело, и черная лента от свертка с моим платьем была едва различима на фоне унылых посеревших цветов убогих останков сада. Я все равно вознесла молитву Эмпирее, попросив сделать так, чтобы мой брат эту ленту заметил.

Услышав шорох, я резко обернулась, ожидая увидеть Арен. Но это была не Предвестница. Это была Лизетта.

– Я так и думала, что это ты, – сказала она. На ней были кружевные перчатки, и она нервно их теребила.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты оставила Конрада в покое. Прекрати его дразнить. Пугать своими посланиями. Он – маленький мальчик, Аврелия. Просто маленький мальчик, который не заслуживает того, чтобы ты втягивала его в свои заговоры, свои коварные измены…

– Мои измены?

– Я знаю, что это ты убила Келлана, – сказала она, сверкнув глазами. – Я знаю все. И очень скоро, помяни мое слово, ты заплатишь за то, что сделала. Папа говорит, что мы очень близки к тому, чтобы все раскрыть, и тогда кошмар, наконец, закончится…

Она была напугана; я это чувствовала. Она боялась меня и все равно пришла сюда на встречу со мной, потому что… пыталась защитить моего брата.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – пробормотала я. – Все это время… ты понятия не имеешь.

– Понятия не имею о чем?

– О том, что здесь на самом деле происходит. Я не убивала Келлана. Он был моим самым верным другом. – Я не осмелилась озвучить свое предположение, что он может быть еще жив; эту надежду я хранила глубоко в своем сердце. – Твой отец пригрозил, что если я не дам ему приглашения для прохода через стену, он его убьет. Я сделала, как он велел, – процедила я сквозь зубы, – а он его все равно убил.

– Ты лжешь.

– Не лгу.

– Ты и этот аклевец… Саймон Сильвис… вы вместе во всем этом замешаны. Вы пытаетесь навредить и Аклеве, и Ренольту. Твоя родная мать…

– Заложница Трибунала, ставшая таковой по приказу твоего отца! – Должно быть, Торис встретил Дедрика Корвалиса по его торговым делам в порту де Лена, как раз когда Саймон проводил свое расследование. Торис посвятил в свои планы Дедрика, а потом и короля Донала. Но даже несмотря на то, что мне становилось все яснее, как это происходило, зачем до сих пор оставалось загадкой. – Все это, все до последней детали, было придумано им, а не мной. Тебе известно, что в лесу он пытался убить и меня?

– Нет, нет. Мой отец – праведный человек. В этом нет никакого смысла…

Я схватила ее за плечи и посмотрела прямо в ее миловидное лицо.

– Когда-то мы были подругами, ты и я. Ты могла бы отправить меня на виселицу много лет назад, но ты этого не сделала. Думаю, в глубине души ты понимала, что я такого наказания не заслуживаю. Что я – хороший человек, несмотря на то, что с самого рождения в моих венах течет магия.

Она раскрыла рот и снова его закрыла. Я попала в яблочко.

– Думай, Лизетта, думай. Если наша дружба для тебя что-то значила, когда мы были маленькими, я умоляю тебя послушать меня сегодня. Неужели твой отец не сделал ничего за последние месяцы… годы!.. что бы привело тебя в замешательство? Что бы заставило остановиться и задать себе вопрос, хотя бы на мгновение? – Я ее отпустила. – Такое ведь случалось, не так ли?

– Нет, – поспешно выпалила она. – Все дело во мне. У меня очень бурное воображение, и отец говорит…

– Твой отец – лжец и предатель. Не стоит верить всему, что он тебе говорил. Ты думала, что все это – лишь большой спектакль? Что ты приедешь сюда, будешь расхаживать тут под моим именем, и все это ради чего? Чтобы подловить меня на какой-то измене? Доказать мое вероломство? Нет, он привез тебя сюда для того, чтобы ты вышла замуж за принца, Лизетта. Чтобы вы оба оказались в браке, чтобы затем убить вас и с помощью ваших смертей уничтожить стену. Вот для чего все это. Все. Торис де Лена не остановится до тех пор, пока не разрушит стену Аклева, а вместе с ней весь город.

– Нет, нет, он бы никогда так не поступил! Зачем ему желать мне такой участи? Я его дочь! Почему бы вместо этого не позволить тебе выйти замуж за принца и затем убить тебя?

Я отступила на шаг назад.

– Потому что я видела его насквозь. – Он достаточно сказал в Черной Чаще, когда я пыталась договориться насчет Конрада. В отличие от вас он оказался весьма податлив, а это ценно. – Он не хотел использовать меня, потому что меня он не может запугать. Меня он не может контролировать. – Я никогда прежде не думала об этом в таком ключе. Торис вычеркнул меня из своих планов не потому, что я была слабой, а потому, что я была слишком сильной, чтобы мною управлять.

– А я – дура, так, что ли?

– Нет, – сказала я. – Ты уже и сама сказала… просто ты его дочь. Он рассчитывал на то, что твоя любовь к нему перекроет все твои сомнения. Как видишь, это сработало.

Она фыркнула и повернулась ко мне спиной.

– Знаешь, он не всегда был таким. Когда я была маленькой, он был нежным и любящим…

– Но смерть твоей мамы изменила его. Понимаю. – Мне не нравилось говорить о Камилле. Я не хотела напоминать Лизетте о том, кто был повинен в той смерти в первую очередь.

– Что? Нет. Они постоянно ссорились до того, как она умерла. Она всегда говорила, что его изменило то, что он увидел в Ассамблее. Он был там, когда она пала. Он был тем человеком, кто передал вести обратно в Ренольт.

– А для чего он там был, Лизетта? – настойчиво спросила я. – Что он увидел? Что он обнаружил?

– Я не знаю! – вскрикнула она.

Я осторожно положила ладонь на ее плечо.

– Я знаю, что ты любишь Конрада. Во многих смыслах ты для него лучшая сестра, чем я когда-либо была. Чем я могла бы быть. Я благодарна тебе от всего сердца. Но оглянись вокруг. Король Аклевы мертв! Вода покраснела от водорослей, и ее опасно пить. Все, что оставалось в городе зеленого, сгнило. Вот-вот произойдет что-то ужасное, и мне нужно увезти Конрада отсюда как можно скорее!

– Все это, – она указала рукой на мертвый сад и на багряный залив, – все это из-за стены? И для того, чтобы стена пала…

Три белые кобылы первыми умрут,

Девица, мать, старуха вечным сном уснут.

Красными розами выложен гроб.

Прольется кровь трех королевских особ!

– Три представителя аклевской королевской семьи умрут.

– Король Донал, я и…

– Валентин, – сказала я, с трудом сглотнув. – Принц.

Она сделала шаг назад. Его имя выбило почву у нее из-под ног.

– Ты можешь осуждать меня за то, что я во все это ввязалась, за то, что заняла твое место, но… – она беспомощно пожала плечами, – я люблю его, Аврелия. Я любила его с тех пор, как была маленькой девочкой и читала его письма. Я ему писала. Одному из дворцовых посыльных я платила за то, чтобы он доставлял его письма мне, а не тебе. После смерти мамы его письма стали единственным, что удерживало меня на плаву. – Она шмыгнула носом и смахнула слезы. – Знаю, это глупо. Я знала, что это не может продолжаться вечно. Но с тех пор как мы сюда прибыли, он со мной почти не разговаривал. И… и…

К своему удивлению, я ее обняла. Возможно, это Кейт на меня так повлияла. Возможно, наша многолетняя дружба все же давала о себе знать. Возможно, я сделала это потому, что знала, каково это – любить Ксана и быть вынужденной отпустить его. Она мягко, почти робко обняла меня в ответ.

– Я сегодня ухожу, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты и Конрад пошли со мной. Мы все можем вернуться в Ренольт и вместе предстать пред Трибуналом. Поскольку это Трибунал координирует уничтожение стены, как только Трибунала не станет, Ксану – то есть Валентину – больше нечего будет бояться. – Я сняла черную ленту и передала ее ей. – Отдай ее Конраду. Он знает, что она означает.

Она осторожно взяла ленту.

– Ты не знаешь, где он сейчас? – спросила она. – Валентин?

– В изгнании, – ответила я. – В полной безопасности, далеко от стены.

Как только я это произнесла, вдалеке раздался звон колокола.

* * *

Я помнила, что сказал Ксан: колокол у ворот звонит только в двух случаях – если приближается вражеская армия или прибывает особа королевских кровей.

Мы с Лизеттой протискивались сквозь разъяренную толпу, когда три всадника королевской стражи величественно проезжали по улице от ворот. За ними, пошатываясь, шел человек, руки которого были связаны толстыми веревками. Ксан.

– Они поймали его! – радостно крикнул кто-то возле меня. Толпа за моей спиной швырялась в него разъяренными эпитетами. Убийца короля. Убийца. Предатель. Разрушитель.

Ксана поймали как убийцу его отца. Донал был ужасным королем, но людям было страшно, и им не терпелось обвинить кого-нибудь в своих страданиях. Торис намеревался скормить им Ксана как падаль стае волков.

– Ксан! – вскричала я, пытаясь вырваться из толпы и подбежать к нему. – Ксан!

Лизетта оттащила меня назад.

– Если мой отец тебя увидит, он тебя убьет, – прошипела она.

Услышав мой крик, Ксан обернулся, и мое сердце замерло при виде засохшей крови у него на виске и багровых синяков на его щеках. Но его глаза сверкали яростным огнем, и в них я прочла призыв держаться от него подальше. Я отшатнулась, и мы с Лизеттой тронулись вместе с толпой к главной лестнице дворца, где уже поджидал Торис со всеми регалиями Трибунала.

– Добрый народ Аклевы! – воскликнул он с той же интонацией, которую всегда припасал для самых непристойных казней ведьм. – Ваш великий король Донал всю жизнь служил вам, и все для того, чтобы его жизнь так внезапно оборвалась из-за человека, которого он любил больше всего на свете: его сына. Принц Валентин делал все, что в его силах, чтобы разрушить этот священный древний город, и дошел до того… что очернил и казнил невинного Дедрика Корвалиса. Но больше он никому не причинит вреда. Его коварство раскрыто, и справедливость скоро восторжествует!

Толпа, которая еще вчера ликовала, глядя на то, как Ксан противостоит королю, теперь с яростью кричала ему в лицо, что он убил своего отца. Да будь проклята магия крови: вот на что была похожа истинная власть. Торис умел пользоваться толпой как оружием.

Я ошибалась, считая самым страшным кошмаром ситуацию, когда меня поведут на смерть на глазах у толпы. На самом деле куда хуже было стоять и смотреть, как это происходит с любимым человеком.

– Что нам делать? – прошептала Лизетта.

– Мы его вытащим, – сказала я. – Мы заберем его с собой.

Я не могла смотреть, как Ксана затаскивают внутрь. Вместо этого я направила всю мощь своего взгляда на Ториса, который нежился в людском страхе и ярости, как змея на солнце. Он согнулся в глубоком поклоне и с уверенной улыбкой направился обратно во дворец, который теперь целиком принадлежал ему одному.

Я начала просчитывать в уме все возможные способы заставить его за это заплатить.

Лизетта была права: если бы Торис меня увидел, то немедленно бы убил. Она же могла ходить по дворцу незамеченной, и поэтому задача выживания досталась ей. Лизетта должна была собрать как можно больше сведений о заточении Ксана: куда его отвели – в темницу, в какую камеру? Сколько стражников нам предстоит побороть? Как часто они сменяются? Она должна была собрать как можно больше информации, запомнить все, что могло бы нам как-то помочь, вернуться и сообщить это мне. С наступлением темноты я освобожу Ксана и встречусь с ней и с Конрадом в башне, и мы все вместе покинем город.

Шпионить ей не хотелось, а я была не самым лучшим стражником. Мы обе не годились на свои роли, но нас объединяла общая цель: освободить Ксана и убежать вместе с Конрадом. Отобрать у Ториса его пешки и украсть у него победу.

Весь день мне предстояло провести в ожидании в башне. Я собиралась подняться на самый верх и наблюдать за происходящим в городе с самой высокой точки, но не успела дойти до двери, как мои ноги подкосились. Я проползла еще несколько футов, но усталость и напряжение последних дней дали о себе знать. Я уснула на несколько часов, свернувшись калачиком внутри мозаичного треугольника, и тысячи ступеней башни спиралью уходили в бесконечность над моей головой.

Мне снились странные сны, наполненные неестественными тенями и соблазнительным шепотом. Помоги мне, шептали они. Освободи меня. Я увидела себя сверху, провалившуюся в сон, когда завитки дыма обматывались вокруг моих конечностей. Выпусти меня. Шепот становился все более настойчивым и из мольбы превратился в приказ.

Выпусти меня.

Я проснулась в панике, отползла с мозаики и прижалась мокрой от пота спиной к холодной каменной стене. Это просто дурной сон, успокаивала я себя. Неблагоприятный побочный эффект изможденного тела и раненого сердца.

Однако я больше не желала оставаться в башне ни на минуту.

Оставшееся время я провела на скалах внизу, наблюдая, как лодки (в которых плыли, по большей части, богатые купцы), покидают пристань и выходят из-под Королевских Врат в открытое море, оставляя страдающий город позади. Беднякам было уйти не так просто. Мой отец всегда говорил, что ураган для богача – досадная помеха, в то время как для бедняка простая капля дождя – катастрофа. Интересно, какую мудрость он изрек бы сейчас, если бы не умер в огне, который я направила на пирс де Лена. Мне нужен был совет, сейчас более, чем когда-либо.

Снова стало темно, когда я услышала шум по ту сторону башни. Я вскочила на ноги.

– Аврелия?

– Где вы были? – в отчаянии вскричала я. – Я ждала вас весь день! Нам нужно…

Я осеклась. Лизетта стояла за спиной Конрада, который с сомнением смотрел на меня. Я подошла к нему, обняла и пылко прижала к себе. Я не знала, плачу я или смеюсь, и мне было все равно. Он обхватил меня ручками и обнял в ответ, и я зарылась лицом в его волосы.

– Он сказал, что ты убила Келлана. Что пыталась навредить маме…

– Я не причинила Келлану никакого вреда. Я бы никогда в жизни не тронула ни Келлана, ни матушку, ни тебя, ни кого бы то ни было. Это все Торис. Все это сделал Торис.

– Аврелия, Лизетта заботилась обо мне.

– Знаю! И она отлично с этим справлялась. Ты только взгляни на себя. Ты так подрос! Матушка будет тобой гордиться.

– Смотри. – Он достал амулет с крылатым конем, который я для него спрятала. – Я его сохранил.

Он собрался вернуть его мне, но я покачала головой.

– Пусть он будет у тебя. Чтобы Эмпирея даровала тебе удачу во всем.

– Я не смогла добраться до Валентина, – задыхаясь, произнесла Лизетта. – Даже близко не подошла. Я старалась весь день. Они перекрыли целый этаж. Не меньше десяти стражников у каждого выхода. Отец запер все двери.

Я попробовала перекроить свои планы в соответствии с этой новой информацией.

– Нам придется совершить своего рода диверсию. Устроить пожар или что-то вроде того. Подождать, пока они все убегут…

– Мы не можем, – сказала она и взяла меня за руку. – Дело не только в этом. Я слышала, как отец разговаривал со стражниками. Ночью они собираются запечатать ворота. Никто не выйдет и никто не войдет. Нам нужно бежать, пока они этого не сделали. – Она подняла голову и посмотрела на замок у себя за спиной. – И пока они не заметили нашего отсутствия. – Она сглотнула. – Я сказала отцу, что мне нездоровится и что мы с Конрадом сегодня пораньше ляжем спать. Я не уверена, что он мне поверил, но не знала, что еще придумать.

Я кивнула.

– Мы выведем вас из города прежде, чем закроются ворота. Как только я пойму, что вы в безопасности, я вернусь за Ксаном. Я найду способ его освободить.

Я первой перелезла через выступ, затем помогла спуститься Конраду. Ботинки Лизетты все еще свешивались с края, когда мы услышали доносящиеся сверху крики.

– Должно быть, они уже догадались, что мы не в постелях, – предположила она, касаясь ногами земли у входа в туннель. – Они устроят за нами погоню.

– Они нас не найдут, – сказала я. – Обещаю. Но ты должна сохранять спокойствие. Ради меня и ради Конрада. Ты сможешь?

Она глубоко вздохнула и кивнула, и мы уже углубились на несколько футов в туннель, когда я вспомнила, что оставила флакон с кровью Основателя под статуей Арен. Я не вспоминала о нем несколько дней.

– Подождите! – сказала я. – Мне придется вернуться. Я кое-что забыла… – Но мой голос перекрыл стук копыт по земле над нашими головами.

– Что бы это ни было, тебе это не понадобится, – сказала Лизетта. – Возвращаться уже слишком поздно.

Она была права. Я ненавидела моменты, когда Лизетта была права. Теперь мне оставалось только доверить Арен присматривать за флаконом.

Я указывала путь. Хлюпая, мы пробирались по красноватой жидкой грязи, собравшейся внутри прохода. Конрад шел рядом со мной, и я осторожно проверяла каждый камень, каждый скользкий поворот. Я слышала мягкий голос Лизетты:

– Все хорошо, маленький принц. Осталось совсем недолго.

Но тем самым она, казалось, надеялась успокоить себя, а не его: он шагал с удовольствием, и я предполагала, что ему происходящее очень нравится.

Когда мы дошли до стены, наши надежды пройти через нее рассыпались в пух и прах. По всему парапету были расставлены стражники, каждый из которых патрулировал отрезок в сто футов. Теперь у нас не было никакой возможности подняться по лестнице. Мы не могли выбраться из-под деревьев и остаться при этом незамеченными. Нам пришлось отступить, бежать, словно крысам, в городской лабиринт улиц.

У основания Лесных Врат собиралась толпа. Теперь, когда их волшебная печать была сломана, их статуи потрескались и раскрошились. Мужчины передвигали обломки камней, расчищая пространство для ворот подъемной решетки, чтобы она опустилась несмотря на разрушения и закрыла ворота. Стражники заталкивали кипящую массу людей обратно в огромный полукруг. Люди кричали и гневно требовали, чтобы им разрешили выйти.

– Что же теперь делать? – спросила Лизетта. – Здесь повсюду стража! Они нас точно заметят. – Она встряхнула головой. – Мой папа так разозлится!

– Они нас не найдут, – сказала я. – Мы отсюда выберемся. Не могли бы вы мне доверять, хоть чуть-чуть? – Я не стала ждать их ответа и вытащила нож. – Дайте мне ваши ладони, – сказала я.

– Что? – воскликнула Лизетта, отшатываясь в сторону. – Нет!

– Не бойся. Конрад, смотри. – Я указала на одного из стражников на стене. – У него за спиной лук и стрелы. Видишь? Подойди поближе. Да, вон там. – Мой брат прищурился. – Лук и стрелы – это оружие. – Я повернула его лицо к себе. – Я – не оружие. Я – человек. Твоя сестра. – Я повернулась к Лизетте. – Твоя подруга. А магия – такая же часть меня, как линии у меня на пальцах или цвет глаз.

Конрад тихо спросил:

– Разве магия не опасна?

– Да, она может быть опасна, точно так же, как может быть опасен нож, стрела и тому подобное. Но я умею ею управлять и не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. Понимаешь? Ничего плохого. – Я вознесла к звездам молитву, чтобы они помогли мне сдержать это обещание.

И вот она появилась: робкая улыбка. Он протянул мне ладонь.

Он мне доверял.

Я выглянула из-за угла, чтобы оценить положение Лесных Врат.

– Если мы подойдем к ним с восточной стороны, то сможем пройти вон там, видите?

– Это на самом виду, – сказала Лизетта. – Они нас поймают.

Я взяла нож и провела им тонкую линию в самом центре своих ладоней. В тот же момент я ощутила магию, основывавшуюся на моем страхе перед переходом через стену и моим ликованием от того, что Конрад вложил свою маленькую ладошку в мою руку. Другую руку я протянула Лизетте: – Ну?

Она неохотно сняла перчатку и взяла меня за руку.

– Идите медленно, – сказала я. – Следуйте за мной. И что бы ни случилось, не отпускайте мою руку.

Мы вместе вышли на улицу. Я бормотала заклинание, столько раз выручавшее меня одну, надеясь на то, что оно сработает и для нас троих.

– Nos sunt invisibiles. Мы невидимы. Non est hic nos esse. Нас здесь нет. Sunt invisibiles. Мы невидимы…

Я чувствовала, как моя магия оплетает их своими нитями. Я раскидывала ее направо и налево, сплетая из нее сеть.

– Аврелия, – тихо сказала Лизетта, когда мы невыносимо медленно подходили к воротам.

Мне нельзя было останавливаться. Мы уже вышли из толпы и находились далеко на открытом пространстве.

– Аврелия! – на этот раз очень настойчиво повторила Лизетта. – Смотри!

Мужчины завершили разбор обломков, и решетка стала со скрипом опускаться, а шестеро мужчин с каждой стороны проворачивали ее цепи.

– Нам нужно бежать! – сказала Лизетта.

Я яростно покачала головой, продолжая бормотать заклинание. Я чувствовала, как замедлялся во мне ток крови, как ослабевает магия, по мере того как сворачивается кровь и затягиваются раны. Я знала, что не смогу распространять заклинание на них, если они начнут дергаться или отпустят мои руки. Я ускорила шаг, надеясь добраться до решетки прежде, чем кровотечение полностью остановится и магия испарится. От напряжения на лбу выступили капли пота. Я должна была удерживать их руки. Мне нельзя было расслабляться.

Я обещала Конраду, что не допущу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Мы были совсем рядом, но железные зубья решетки опускались еще быстрее. По моим щекам теперь текли слезы, в глазах щипало, но я продолжала: Sunt invisibiles. Мы невидимы. Non est hic nos esse. Нас здесь нет. Sunt invisibiles. Мы невидимы…

И тут Лизетта отпустила мою руку. Часть заклинания, скрывавшая ее, теперь нависла надо мной и Конрадом. Лизетта, стоя посреди дороги у всех на виду, пронзительно закричала:

– Мои похитители! Они уходят! Остановите их! Остановите!

Она нас предала. Она убедила меня в своей невиновности, обманом вытянула из меня все о моих планах, просто чтобы сдать нас обратно врагу. Все было напрасно.

Но когда я оглянулась и увидела ее в окружении стражников, сбежавшихся на ее крик, я поняла, что она указывает не на нас с Конрадом. Она указывала в другую сторону. Она отказалась от своего шанса получить свободу ради того, чтобы отвлечь их и позволить мне и Конраду сбежать.

Одними губами она произнесла: Уходите! – и мы повиновались. Мы помчались вперед, следя за тем, чтобы наши ладони не разъединялись, и успели, пригнувшись, проскочить под решетками за несколько секунд до того, как их зубья с громким лязгом ударились о землю.

32

Оказавшись на безопасном расстоянии от ворот, я завершила заклинание. Я сомневалась, что смогу использовать его снова. Любой увидевший нас там смог бы с легкостью принять нас за вероятных преследователей. А лагеря по вечерам были особенно многолюдны, под завязку наполненные горожанами, которые, должно быть, выбрались из города до того, как все входы и выходы были перекрыты. Теперь их ждали долгие дороги и бескрайняя Черная Чаща, и они решили на какое-то время устроиться у подножия стены, прежде чем отправиться ее покорять.

Конрад так и не отпустил мою руку, а я все никак не решалась отпустить его, даже чтобы смыть кровь, которая теперь наполовину высохла и была неприятно липкой на ощупь. Я точно не знала, что нам дальше делать. Мы не могли просто войти в лес без карты, без проводника, без плана. У меня больше не было Фалады, чтобы сесть на нее, а в последний раз, когда я видела Арен, она меня едва не уничтожила.

Конрад вцепился в мою юбку.

– Я проголодался, – сказал он. – Здесь плохо пахнет. И я скучаю по Лизетте. Она скоро придет?

Я опустилась перед ним на колени.

– Нет, братец. Не думаю, что она когда-нибудь к нам придет. Она совершила очень храбрый поступок, помогла нам пройти через стену до того, как ворота закрылись. Ты сможешь быть таким же отважным, как она?

– Я уже отважный, Аврелия, – произнес он немного сердито, но все равно обнял меня. Я закрыла глаза и крепко прижала его к себе.

– Где-то там у меня есть друг. Если мы его найдем, он поможет нам спрятаться. Ну а до тех пор нам придется смешаться с толпой. Смотри вниз, не снимай капюшон и всегда слушайся моих указаний. Понял?

Вместо ответа он надел капюшон.

Мы пошли вдоль лагерей путников, достаточно близко от костров, освещавших лица собравшихся вокруг них людей, но на достаточном расстоянии от них, чтобы наши лица оставались в тени. Никто не удостоил нас повторного взгляда. Всем было неуютно и страшно, они стали жертвами обстоятельств, которые не могли предвидеть и изменить которые были не в силах. Но то были везунчики: сколько людей застряло в городе, не успев подготовиться к катастрофе, которая вот-вот произойдет?

Позади нас в отдалении раздались крики: стража прочесывала лагеря. Краем глаза я увидела, что один из них подошел к девушке примерно моего возраста, заставил ее встать на колени и надел на нее наручники. Она плакала. Они сорвали с нее плащ и плюнули на нее, когда поняли, что перед ними не та, кого они искали. Не я.

Мы быстро шли вперед, но ужасная вонь все усиливалась, я подняла голову и увидела призрака давнего друга Теккери, Гилроя, который все еще угрюмо сидел в своей клетке. Ага. Теперь я знала, где мы находимся. Я потянула Конрада за собой к бывшему лагерю Теккери, который теперь занимал мужчина с клочковатыми усами и румяными щеками.

На этот раз Дарвин не заметил, как я пришла. Я прижала свой нож к его спине прежде, чем он успел вскочить на ноги возле огня.

– Берите все, что хотите, сэр, – пробормотал он, поспешно выворачивая свои карманы. Пара медных монет, недоеденное яблоко, уродливое латунное кольцо и затвердевший кусок сыра вывалились в грязь, когда я заставила его подняться.

– Не нужны мне твои объедки, – ледяным тоном произнесла я.

Услышав мой голос, он воскликнул:

– Подожди! Я не позволю обокрасть себя какой-то девчонке…

– Спокойно, – прорычала я и переместила нож к его шее. Он замер и поднял руки вверх. – Слушай внимательно. Мы с братом собираемся спрятаться в лагере Теккери. Если сюда зайдут мужчины и станут нас искать, ты должен сделать все возможное, чтобы они отсюда ушли.

– Иначе что? – спросил он, слегка грубовато для человека, к шее которого прижат нож.

У него на глазах я резким движением проткнула себе палец, и капля крови сорвалась с него.

– Uro, – сказала я. – Гори. – Кровь превратилась в огненную полосу и взорвалась, ударившись о землю. Я сжала ладонь, и огонь исчез.

Дарвин дрожал.

– Пару недель назад сюда заходили двое мужчин, болтали о какой-то ведьме, о маге крови. Их лица… все в трещинах… в шрамах… их было не узнать.

– Делай, что я говорю, – сказала я и убрала нож от его шеи. Я высказалась, и он меня понял. – Иначе я у тебя тоже кое-что сделаю неузнаваемым, и это будет не лицо.

– Но что может быть хуже, чем… – Наконец, до него дошло. – Ах.

Стражники уже находились в нескольких палатках от нас. Дарвин поспешно отвел нас в конюшню.

– У Рэя здесь был небольшой тайник, – сказал он. – Он думал, что о нем никто не знает, а я знал. После того как Рэй скончался, да упокоит его Эмпирея, я перетащил сюда все свои ценные вещи. И как раз вовремя. Когда старушка Эрди меня бросила, она забрала с собой все, до чего дотянулись ее поганые руки. Но я опередил ее на шаг. – Он ухмыльнулся, довольный собой, но посерьезнел, увидев мое невозмутимое лицо. В первой пустой конюшне он отодвинул в сторону кучу сена, и под ней я увидела доску. Он поднял ее и махнул нам рукой: – Сюда.

«Ценными вещами» Дарвина оказалось спиртное – в неописуемых количествах. Нора уходила на несколько футов в глубину и простиралась в длину вдоль всей конюшни, но была тесно заставлена бутылками с алкоголем. Я первой спустилась в нее и устроилась между бутылкой с элем и несколькими бутылками рома, затем приняла Конрада и усадила его себе на колени. Все свободное пространство, на которое мы могли рассчитывать, составляло не более четырех футов на четыре фута. В норе было тесно.

Конрад попытался заглянуть в щели, чтобы не пропустить того, что будет происходить наверху, но я оттащила его назад и прижала палец к губам.

Прошло всего несколько минут, и мы услышали голоса. Солома и деревянная доска приглушали звуки, но до нас все равно донеслись грубые крики Дарвина, когда солдаты принялись раскидывать его вещи. Затем они открыли дверь в конюшню.

Дарвин сказал:

– Здесь только одна солома. Посмотрите сами, если угодно.

Мы испуганно подскочили, когда мужчина начал пронзать сено мечом, и от каждого удара нам в глаза сыпалась пыль.

– Видите? – сказал Дарвин. – Ничего. Полагаю, вы не собираетесь заплатить мне за причиненный ущерб?

Стражник сердито ответил:

– С дороги, старик! Уходим! В следующий лагерь!

Мы просидели в норе всю ночь, намного дольше, чем было нужно из соображений безопасности.

Когда мы, наконец, решились отодвинуть доску, от движения вывалилась стопка документов, зажатых между соседними: приглашения Теккери для прохода через стену, написанные рукой Ксана. Я собрала их все и положила в свою полупустую котомку, рядом с шелковым лоскутком. Однако краешком глаза я заметила, как что-то сверкнуло в том месте, где были спрятаны эти бумаги. Я просунула пальцы между досками и достала оттуда что-то невероятное: грифона из топаза, которого я отдала Теккери в ту первую ночь в Аклеве. Я зажала его в ладони, благодаря Теккери и Эмпирею за то, что они вернули его мне.

Дарвин стучал в дверь конюшни:

– Лучше бы тебе сейчас выйти, девочка. К тебе кое-кто пришел.

Я спрятала Конрада у себя за спиной и приготовила нож. Если я не смогу подойти к стоящему у входа в конюшню на достаточное для удара расстояние, то применю магию. Я вызволю нас отсюда, тем или иным способом. Я сожгу, ограблю и уничтожу все и всех, кто окажется на моем пути.

Я рывком отворила дверь. И, заикаясь, произнесла:

– Натаниэль?

– Эмили, это и правда ты! Я слышал, что стражники прочесывали лагерь… я подумал, что это можешь быть ты… и решил проверить…

Дарвин стоял, подняв руки. Натаниэль плотно обхватил рукой его шею, готовый в любой момент свернуть ее, если мужчине вздумается оказать сопротивление. Дарвин сердито проворчал:

– Конечно, вы знакомы. Кто бы сомневался.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, убирая нож. – Где Элла?

Натаниэль кивнул на лежащий поблизости сверток из одеял. Элла во все глаза смотрела вверх на виселицу, где призрак Гилроя, казалось, играл с ней в игру. Он выглядывал, шевелил пальцами, пока она не начинала гукать от удовольствия, после чего исчезал, а потом снова появлялся.

– Я был в другом лагере, пытался раздобыть для нас лошадей, когда они взяли Ксана. Стражники теперь всюду, они за всем следят, поэтому я не смог вернуться в город и найти его. А потом я услышал, как кто-то говорил о девушке, которая появилась из ниоткуда с внешней стороны стены после того, как ворота закрылись. Судя по описанию, это была ты, и я пошел по твоим следам… – Он помолчал. – Это принц Конрад? Эмили, ты что, похитила принца Конрада?

– Нет, разумеется, нет! Он мой…

– Я ее брат, – доложил Конрад, выглядывая из-за моей юбки.

Натаниэль ахнул.

– Слишком крепко, – сдавленным голосом напомнил о себе Дарвин. – Слишком крепко!

– О, – очнулся Натаниэль, с виноватым видом ослабив хватку и отпустив Дарвина. – Простите.

– Вы, банда проклятых звездами психов, – пробормотал Дарвин, потирая больное место на шее. – Все, все вы.

* * *

Несмотря на яростные возражения Дарвина, не желавшего никуда уезжать, Натаниэль занял для него место в одном из караванов беженцев, который как раз собирался выдвигаться в путь. Он упаковал в свой мешок столько бутылок спиртного, сколько мог унести, и гневно бурчал, негодуя по поводу того, что остальные бутылки придется оставить. За причиненные неудобства Натаниэль дал ему монету. Он был добрее, чем я была бы на его месте; Дарвин действительно нам помог, но только потому, что боялся за свои причиндалы. На мой взгляд, тот факт, что он не лишился ни одной из своих конечностей, уже являлся щедрой платой.

Натаниэль знал одно подходящее место для лагеря, в паре миль к югу от стены, возле реки Сентис. Теперь, когда дороги были перегружены путниками, у него осталось не так много вариантов. Он намеревался обойти большую часть медленных караванов, срезав путь через Черную Чащу, и снова выйти на дорогу в нескольких лигах от перекрестка, где расходились пути на Инграм, Кастиллион и Ачебе.

– Может быть, там, – сказал он, одной рукой управляя лошадью, а другой придерживая слинг с Эллой, – многие свернут в другую сторону и пойдут в Кастиллион и Ачебе, или дальше на запад в Айлвард, и дорога станет свободнее. – Он взглянул на Конрада, который сидел спереди в седле на лошади, предназначавшейся Ксану. Конрад дремал, прижавшись к моей груди. – Что ты собираешься делать?

– Я собираюсь доставить Конрада в безопасное место, после чего вернусь за Ксаном. – От звука его имени мой желудок болезненно скрутило. – Я его вытащу. И лишь сделав это, начну думать о чем-то другом.

Натаниэль изумленно взглянул на меня.

– Мне очень жаль, – сказал он. – До сих пор в голове не укладывается, что ты – принцесса Ренольта.

– Поверь, ты такой не один.

Натаниэль натянул поводья.

– Стоп! Ты это слышишь?

– Река? – спросила я, но он уже спешился и осторожно вел свою лошадь через подлесок.

– Конрад, проснись, – прошептала я, мягко вырывая брата из объятий сна.

Он протер глаза и стал озираться вокруг.

– Где мы?

– Не знаю, – сказала я. Идущий впереди нас Натаниэль приложил палец к губам. Шшшш. Я спешилась, но Конрада оставила в седле и подвела нашу чалую лошадь к гнедой кобыле Натаниэля.

Натаниэль указал куда-то вдаль.

– Смотри, вон там. В долине.

Первым, что я увидела, были синие флаги, украшенные силуэтом белой крылатой лошади: ренольтский стандарт. Под вымпелами стояла группа шатров и дюжина коней, и на всех были регалии ренольтской армии.

– Это друзья или враги? – спросил Натаниэль.

– В Ренольте этого никогда не знаешь наверняка, – сказала я и прищурилась, осматривая лагерь. Затем ахнула. – Там!

Под одним синим флагом развевался белый флаг поменьше, на котором виднелся круглый ветвистый боярышник, герб семьи Грейторн.

Я вскочила в седло позади Конрада и схватила поводья. Мое сердце билось в ритм топота копыт, когда мы неслись вниз по холму к лагерю. У меня не было плана отхода, не было стратегии побега, если эти солдаты пришли сюда по воле Ториса. Я не могла думать ни о чем, кроме белого флага и боярышника.

Солдаты нас увидели. К тому времени, когда мы достигли лагеря, мужчины в синих униформах выстроились в ряд защитным строем, с мечами наготове.

– Стоять! – крикнул один из них при нашем приближении. – Назовите свое имя и цель прибытия.

Высоко подняв голову, я ответила:

– Я – Аврелия, принцесса Ренольта. Со мной мой брат Конрад, верховный принц и будущий король Ренольта. – Натаниэль догнал нас. – А это Натаниэль Гарднер, наш добрый союзник и друг.

Мужчины стали перешептываться, внимательно разглядывая меня и Конрада. Мы были грязными и растрепанными, с мешками под глазами и соломой в одежде. Я не могла сердиться на них за то, что они испытывали сомнения.

– Может кто-нибудь подтвердить истинность ее слов? – спросил мужчина.

Внезапно из-за линии раздался голос:

– Она та, за кого себя выдает! Я могу это подтвердить. Я за нее ручаюсь, я буду ее защищать и сражусь с любым, кто встанет у меня на пути.

– Келлан? – спросила я, не решаясь вздохнуть.

Он протиснулся сквозь строй солдат.

– Я всегда так делал. И буду делать впредь.

* * *

В самом большом шатре установили временный стол из гладких плоских камней. Не все умещались в шатер, поэтому половина мужчин остались снаружи, на страже, а другая половина стояла внутри по периметру шатра.

Келлан торопливо все объяснил: после того, как он упал в реку, он почти ничего не помнил. Ему казалось, что его прибило к берегу, что кто-то его куда-то перенес и затем чьи-то заботливые руки залечили его раны. Он еще бился в лихорадке, когда брат, Фредрик, нашел его возле двери поместья Грейторнов, без какой-либо записки от благодетеля. Был только Келлан и, чуть поодаль, внимательная желтоглазая лисица.

Мудрый Фредрик не стал никому рассказывать о возвращении Келлана. Он сам выхаживал своего младшего брата, два дня не отходил от его постели, пока жар, наконец, не отступил. Придя в сознание, Келлан рассказал о том, что произошло с нами в лесах в руках Ториса. В ответ Фредрик поделился с ним новостями о королеве в столице, и эти новости оказались не менее поразительными. Казалось, что, несмотря на то что моя матушка считалась королевской особой в заложниках в Сирике, Трибунал не предпринял никаких действий для того, чтобы укрепить свою мощь. Но напряжение росло; все об этом знали. Единственным вопросом было: что их тормозило? Чего они ждали?

Я знала ответ. Трибунал ждал, когда Торис уничтожит аклевскую стену.

А то, что они планировали сделать после этого, – я надеялась, что нам никогда не придется этого узнать.

Теперь, внутри шатра, Фредрик Грейторн стоял позади Келлана, одетый в ливрею их семьи. Он был похож на Келлана буквально во всем, кроме волос: у Келлана на голове вились плотные, как штопор, кудри, а у Фредрика волосы были коротко подстрижены, и под ними проглядывала темная кожа. Однако, несмотря на ничтожную длину волос, на висках сверкала седина. Он был старше Келлана на пятнадцать лет, и, глядя на него, можно было с точностью сказать, как будет выглядеть Келлан через пятнадцать лет: красивый, с широким точеным подбородком и тонкими морщинками вокруг рта и глаз.

Это была идея Келлана – проникнуть в Сирик и спасти королеву, а план Фредрика помог воплотить этот замысел в жизнь.

– Моя матушка свободна? – спросила я, ликуя впервые за долгое время. Казалось, впервые за многие годы. – Где она? Как у вас это получилось?

Келлан медленно расхаживал взад-вперед. По его движениям было ясно, что он все еще страдает от последствий своих ранений.

– Дворец был полностью оцеплен. Трибунал удерживал полный контроль, и хотя они поддерживали королеву в добром здравии, Онэль была единственным человеком, которому Саймон разрешал входить и выходить из комнаты, чтобы приносить им еду и тому подобное.

– И клирики Трибунала ее отпустили?

– Она – безобидная пожилая женщина. Что она могла сделать?

Я кивнула.

– Значит, они все ее боялись.

– До ужаса.

Фредрик сказал:

– Сначала мы пошли к Онэль и при ее помощи передавали сообщения твоей матушке и Саймону, строили планы. Затем я тайком навестил своих старых товарищей в страже и нанял всех, кто еще хранил верность королеве. У нас было не так много людей, как хотелось бы, что делало штурм дворца невозможным. Поэтому нам пришлось действовать скрытно и использовать наше единственное преимущество: Саймона. Мы избавились от ночной стражи с помощью наркотиков и оттащили их в комнату, где Саймон создал иллюзию, чтобы они приняли облик королевы и самого Саймона.

– И это сработало?

Келлан подтвердил:

– Благодаря этому мы выбрались наружу. Даже думать не хочу о том, какое наказание получили те двое, когда остальные члены Трибунала осознали, что это не их настоящие заключенные. – Однако его широкая ухмылка противоречила его словам. – Без Саймона мы бы пропали. После того как мы вывели их из комнаты, он сделал себя и королеву невидимыми, пока мы не выбрались из города. Это было нереально, но мы справились.

– Представить себе не могу, – сухо сказала я.

Келлан замолчал, и Фредрик продолжил рассказ вместо него:

– То, что она пропала, Трибунал осознал лишь к середине следующего дня. К тому времени мы уже были на полпути в порт Галлет.

– Но Сирик все еще в руках Трибунала?

– Да. Мы доставили королеву в безопасное место. Она вместе с полком солдат во владении семьи Сильвис на полпути к фьорду. Мы хотели, чтобы она занялась подготовкой нашей следующей атаки с целью возвращения столицы, но все ее мысли заняты тобой и твоим братом.

– А что с Саймоном? – спросила я. – Он в порядке?

– Можешь сама у него спросить, – ответил Келлан. – В данный момент он вместе с Онэль в двух палатках отсюда. Как и Конрад и твой друг с младенцем.

Я помчалась в указанном им направлении и, найдя нужную палатку, отогнула полог и увидела Конрада, сидящего на табурете с мученическим выражением лица. Онэль стояла у него за спиной и расчесывала колтуны в его кудрявых волосах. Не поднимая взгляд, она сердито пробурчала, обращаясь ко мне:

– Только взгляни на этот ужас. Ты что, даже умыть его не могла, прежде чем представить перед целым войском солдат? Однажды он станет во главе всего, Аврелия. Ему никогда не добиться их уважения, если он будет выглядеть так, будто целый день провел в мусорной куче.

Я обняла ее тощие плечи, и она похлопала меня по спине в редком проявлении нежности, после чего сказала:

– Надеюсь, моя одежда не пропитается твоей вонью, юная леди. Не хотелось бы источать аромат выгребной ямы.

– Как моя матушка? – спросила я, отстраняясь от нее.

– Хорошо. – Я обернулась на другой голос, который раздался в противоположном углу шатра. Саймон сидел, прислонившись спиной к временному столу, рядом с Натаниэлем. Он укачивал спящую Эллу и улыбался, но вид у него был изможденный и бледный, как будто за те несколько недель, что я его не видела, он постарел на много лет. – Владения моей семьи не такие уж большие, зато они надежно охраняются. До нашего возвращения ей ничего не угрожает. А пока она передает вам, что очень вас любит.

– Что с тобой случилось? – потрясенно спросила я.

– Аврелия! – рассердилась Онэль. – Где твои манеры?

– Ежедневное кровопускание не проходит бесследно, – сказал он, и я кивнула. В Ренольте мне так не терпелось овладеть магией крови, что меня мало волновала сопровождающая ее боль и слабость, духовная и физическая. Теперь я понимала все гораздо лучше: чем сильнее магия, тем больших жертв она требует.

Саймон осторожно передал Эллу обратно Натаниэлю.

– Так хорошо, что вмешались лорд и лейтенант Грейторн. Я не знаю, надолго ли меня бы хватило. А Трибунал – они были как волки у ворот фермы, облизывались и поджидали случая ворваться внутрь.

– Ты до сих пор еще окончательно не выкарабкался, – сказала Онэль, снова занявшись волосами Конрада. – Вот для чего я отправилась в этот поход: чтобы убедиться, что он не погибнет по пути сюда. – Она искоса взглянула на него. – Хотя он чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы беспрекословно принимал мои зелья, а не капризничал, как глупый ребенок.

Держись, сказала я Саймону одними губами. Зелья Онэл славились своей эффективностью и отвратительным вкусом.

– Я рада, что вы здесь, – сказала я. – Мне так много всего нужно вам рассказать, и у меня так мало времени! – Я оглянулась и посмотрела на Келлана, который спокойно ждал меня возле двери. – Мне понадобится любая помощь, какую вы только можете предоставить!

* * *

В отдельной палатке Онэль снабдила меня тазом с холодной водой и приказом отскрести всю грязь («Три, пока не протрешь до костей, если это единственный способ избавить тебя от вони»), а затем оставила меня одну, забрав с собой мои лохмотья.

Я обливала себя водой и натирала мылом, стуча зубами от холода и противясь соблазну поскорее с этим покончить. Я говорила себе, что это никуда не годится, если я спасу Ксана, воняя при этом так, будто только что выбралась из болота.

– Если ты сожжешь мое платье, – сказала я Онэль, когда она вернулась через несколько минут, – мне будет нечего надеть.

– Чепуха, – отмахнулась она, гордо размахивая целой униформой, собранной из тряпья, позаимствованного у женщин стражи. Бриджи сели на меня отлично, зато тунику я смогла надеть только с помощью Онэль. Подняв ее над моей головой, она принялась разглядывать все синяки и шрамы, которые я накопила за последние недели. Вздохнув, она произнесла:

– Если бы твоя матушка узнала, через что тебе пришлось пройти, ее сердце раскололось бы надвое.

Я хотела сказать, что я в порядке, что я прошла через это, оставшись целой и невредимой, но не могла. Во мне произошли огромные, необратимые изменения.

Онэль помогла мне надеть плащ и расправила его на плечах, протянула мне видавшее виды ручное зеркальце, и я держала его перед собой, пока она расчесывала и заплетала мои волосы.

Я не помнила, когда в последний раз смотрелась в зеркало. Мне хотелось думать, что после всего пережитого я взгляну на свое отражение и увижу в нем новую силу, или какую-то особенную красоту, проявившуюся благодаря невзгодам, но я выглядела точно так же, как всегда. Пепельно-светлые волосы, бледные щеки, глаза как серебряные блюдца – слишком большие, слишком странные на этом лице.

– Онэль, – задумчиво сказала я, пока она перебирала мои волосы своими длинными и проворными коричневыми пальцами. – Дочь Натаниэля… Элла… ты ее уже осмотрела?

– Осмотрела. Совершенно здоровое дитя. Разве что немного маловато.

– Она родилась немного раньше срока, такая крошечная и хрупкая. Но у нее такие красивые карие глаза.

– Как мило, – безразлично заметила Онэль.

Я продолжала:

– После того как Элла родилась, и мама, и младенец были очень слабы, и женщина, принимавшая роды, дала мне зелье из лепестка кровоцвета.

Руки Онэль замерли. Теперь она слушала очень внимательно.

– Но Кейт, моя подруга, отказалась принимать его и настояла на том, чтобы я все без остатка отдала младенцу. Я исполнила ее желание. – Я почувствовала комок в горле. – Элла побывала на самом пороге смерти и вернулась сюда, Онэль. Но после этого ее глаза приобрели другой оттенок, серебристый. То есть стали такими, как сейчас. – Не поднимая глаз, я спросила: – Какого цвета были мои глаза до того, как ты дала мне кровоцвет?

Последовала долгая пауза.

– Не знаю, – спокойно ответила Онэль. – Ты ни разу не открывала их до тех пор, пока не получила кровоцвет.

33

– Король и королева несколько лет пытались зачать ребенка, и когда им это удалось, они возликовали. Но – как в те времена предписывала традиция – они решили не делиться своей радостью с народом до тех пор, пока ребенок не родится. Были готовы все распоряжения. Если бы родился мальчик, то праздник в честь его рождения затянулся бы на несколько недель и охватил всю страну. Если бы родилась девочка, то ее бы похитили ночью и отдали в какую-нибудь далекую семью, и королевство никогда не узнало бы о ее существовании. Они были готовы к любому исходу.

Онэль вздохнула и села рядом со мной.

– Ребенок родился, такой спокойный и тихий. Они были готовы отправить ее в другую семью – уверенные, что она проживет наполненную и счастливую жизнь. Но они не рассчитывали, что придется проститься с ней навсегда. Такой печали я не видела никогда, ни до, ни после. И я отправилась в свою комнату. В тайне от всех я хранила три лепестка кровоцвета, они пролежали у меня на тот момент почти тридцать пять лет. Я знала, что один лепесток тратить бесполезно, что пред лицом смерти они не помогут… но если бы ты видела их лица… – Она встряхнула головой. – Я взяла малышку на руки, раздвинула ее крошечные посиневшие губки и прижала лепесток к ее языку… и она открыла глаза. Ты открыла глаза. И они были такими же, как сейчас. С тех пор мать и отца от тебя было не оторвать. То, что ты чудом осталась жива, они расценивали как знак: ты предназначена для великих целей. Они обратились к королю и королеве Аклевы, и те отправили нам посредника, Саймона. Все стали готовиться к твоей свадьбе, хотя тебе было всего несколько недель от роду. Но то, что произошло с тобой, добавило мне уверенности. Я потратила другой лепесток на твоего отца, после пожара… Но, как ты знаешь, он не помог.

– Тогда почему он помог мне?

– Не знаю. Ты всегда обладала целительным прикосновением, не говоря уже о том, как быстро восстанавливается твой организм. Мне всегда хотелось узнать, являются ли эти аномалии твоими особенностями, или же это побочные эффекты от лепестка кровоцвета, который попал в твой организм прежде, чем ты успела сделать первый вдох.

– Почему за все это время мне никто ничего не рассказал? Я всю жизнь думала…

– Мы рассказали тебе то, что, по нашему мнению, тебе следовало знать. Не смотри на меня так. И не горбись – будешь похожа на картошку. А теперь послушай меня, Аврелия. Все твои невзгоды сделали тебя такой, чтобы ты смогла все это пережить. Будь благодарна за то, что ты достаточно сильна.

– А я достаточно сильна?

– Ну, ты же все еще жива. Так что на данный момент можно сказать, что да.

* * *

Уже снова стемнело, когда я вышла из шатра в ренольтской униформе. Все стражники собрались на траве. Они ждали моего выступления.

Я встала во главе этого собрания, а Келлан занял место у меня за спиной, как делал это всегда. Я бросила на него мимолетный взгляд, все еще не в силах поверить в то, что он жив. Что он здесь. Перехватив мой взгляд, он едва заметно кивнул, подбадривая меня.

Я не знала, как правильно произносить такие речи, но все равно начала:

– Мужчины и женщины стражи. От лица своего брата и от своего лица я благодарю вас за то, что вы храните верность нашей матушке, королеве Женевьеве, и нашей монархии.

Разглядев в толпе несколько лиц, знакомых мне из прошлого, я почувствовала резкую боль: в этой группе было полно солдат, которые игнорировали меня или шептались у меня за спиной. Одного или двух из них я видела на казнях; они скандировали и кричали. Но я не могла критиковать их за предрассудки, с которыми и сама когда-то к себе относилась. Прошлое не имело значения; теперь они стояли здесь, у границы Аклевы, готовые ринуться в бой. За мою матушку, но также и за меня.

Я прокашлялась.

– На протяжении многих веков мы считали Аклев своим врагом. Сотни и тысячи ренольтских жизней были потеряны, когда мы безуспешно пытались проникнуть сквозь аклевскую стену, и все по приказу одного человека – основателя Трибунала, Каэля. Бессмысленные, ненужные смерти, – сказала я, – в результате действий одного-единственного человека, охваченного жаждой мести. Того же самого человека, который на протяжении пятисот лет держал ренольтцев в смирении и страхе. В смирении перед его законами; в страхе друг перед другом. – Я вспомнила, как Ксан сказал, что самая большая угроза, которой когда-либо подвергался этот город, таилась внутри, а не снаружи. – Но истина в следующем: Аклев – не наш враг. И никогда им не был. Нашим настоящим тираном является – и всегда был – человек, которого мы зовем Основателем… его учение, его Трибунал, а теперь и его самопровозглашенный преемник – Торис де Лена.

С каждой минутой мой голос набирал силу:

– Даже сейчас Торис вынашивает планы, которые позволят ему разрушить суверенитет двух наций и подчинить их полному контролю Трибунала. Всего за несколько недель он умудрился потеснить нашу королеву, похитить нашего будущего короля и приступить к целой череде разрушительных действий в Аклеве, самым главным из которых стало цареубийство: король Донал умер от руки Ториса.

Я услышала, как несколько человек ахнули. Я продолжила:

– Но смерть Донала, каким бы трагическим событием она ни была, не означает для Ториса конец игры. Скорее это был очередной важный шаг на пути к более крупной цели. Торис пытается уничтожить аклевскую стену. А когда она падет, линии силы, с помощью которых Аклев ее возвел, лей-линии, вернутся к своему прежнему расположению, оставив после себя пять веков сдерживаемого бедствия. – Я вздернула подбородок. – Уже сейчас можно заметить признаки приближающейся опасности: вода плохая, растения погибли, земля сотрясается, а Торис лишил жителей города возможности бежать. Если мы не вмешаемся, стене даже не придется падать: жители за ней и без того погибнут от голода.

Я сделала глубокий вдох:

– Защитная магия стены поддерживается тремя воротами. Для того, чтобы разорвать три печати каждых ворот, требуется три жертвоприношения. Высшие Врата и Лесные Врата уже пали. Остались лишь Королевские Врата, и смерть короля Донала уже разрушила первую печать. Чтобы завершить дело, нужно принести в жертву еще двоих представителей королевской семьи. Ксан – я имею в виду, принц Валентин – единственный оставшийся в живых наследник. Сейчас он – единственное препятствие между Торисом и его тоталитарными целями.

Фредрик взял слово:

– Но если нужно разрушить три печати представителями аклевской знати, а остался лишь один потомок, разве может стена пасть?

– Брак, – подсказал Саймон. – Аклевский брачный ритуал – церемония, основанная на кровной связи. В результате этой церемонии ее участники становятся как бы одной крови. Единственная возможность для принца гарантировать то, что стена будет стоять вечно, – не жениться и не оставлять после себя наследников.

Меня накрыла волна холодного страха. О, звезды на небесах, пощадите. Лизетта была все еще в городе. Лизетта, которую Торис с самого начала выбрал в невесты Ксану.

– У нас тройная миссия, – собрав волю в кулак, твердо сказала я. – Эвакуировать невинных жителей Аклева, освободить принца Валентина и обеспечить его безопасность, арестовать Ториса де Лена и вернуть его в Ренольт, чтобы там он предстал пред судом. – Мой голос задрожал. – Если мы не справимся, в результате погибнет множество невинных аклевцев. И это не все. Представьте себе будущее, в котором Трибунал владычествует и правит, безнаказанно пользуясь безграничной властью. – Раздался встревоженный шепот. Это была мрачная перспектива, даже для тех, кто прежде никогда не сталкивался с Трибуналом. – Нам нельзя проигрывать.

Саймон поднялся на ноги, по-прежнему бледный и уставший:

– Я благодарю тебя, принцесса, за то, что ты стараешься нам помочь, но факт остается фактом. Люди, в жилах которых течет ренольтская кровь, не могут войти в город без приглашения, а для такого приглашения требуется кровь прямого потомка Аклева, данная по доброй воле. Моя сестра была королевой, но я не имею кровных связей с троном, поэтому сделать это не смогу. Как ты спасешь город, если ни один из нас не сможет пройти через стену?

Я кивнула Онэль, которая ждала в стороне, сжимая в руках кипу бумаг.

– У меня есть вот это, – сказала я. – Приглашения, написанные принцем Валентином и запечатанные его кровью, данной по доброй воле. Приглашений всего девять. Значит, нас войдет десять человек. Это немного, но должно хватить.

Онэль медленно прошлась перед собравшимися, чтобы они увидели, о чем я говорила.

– Этих девятерых я проведу в город, а остальные разделятся на две группы. Одна остановится у Высших Врат, ее будет возглавлять Фредрик, а другая возле Лесных Врат, ее будет возглавлять Натаниэль. Фредрик и его люди устроят диверсию, чтобы стража покинула свой пост, позволив мне и моим девятерым спутникам пройти незамеченными.

– Какую диверсию? – спросил Фредрик.

– По счастливой случайности мне известно, где ты можешь найти внушительный запас спиртного в бутылках с внешней стороны стены возле Высших Врат. А немного огня…

Фредрик кивнул:

– Мы сможем немного пошуметь.

– Старайтесь целиться своими огненными бомбами в стену, не перекидывайте их через нее. Не хочу, чтобы Аклев сгорел прежде, чем мы его спасем. Моя группа будет работать изнутри: мы откроем ворота и пойдем за Торисом и принцем. Как только решетки на воротах поднимутся, солдаты у Лесных и Высших врат помогут вывести жителей. И как только эвакуация будет завершена, я хочу, чтобы вы и все спасенные жители города немедленно отошли от города как можно дальше. А затем вернулись во владение Сильвис на встречу с королевой. Это ясно? А теперь, – сказала я, распрямляя плечи, – пришло время выбирать: кто из вас достаточно смел, чтобы пройти со мной через стену? За Ренольт, за Аклев и за бесчисленное количество тех, кого больше нет?

И я с величайшим изумлением и благодарностью увидела, как они все, один за другим, поднялись на ноги.

* * *

Все было организовано очень быстро: Келлан и восемь его лучших товарищей пройдут со мной в город, а Онэль и Саймон возьмут Эллу и немедленно отправятся в путь во владение Сильвис, чтобы присоединиться к заждавшейся их королеве. Остальные солдаты были поровну поделены между Высшими Вратами и Лесными. Королевские Врата располагались на воде, поэтому план был таков: после освобождения Ксана и Лизетты и ареста Ториса мы сядем на корабль у пристани и уйдем по воде, захватив с собой всех беженцев, какие попадутся нам на пути.

– Мне бы очень хотелось пойти с тобой, – сказал Саймон, когда мы занимались последними приготовлениями.

– Тебе нездоровится, – с сочувствием произнесла я. – А я теперь уже отлично знакома с расположением города. Мы справимся и без тебя, а я смогу спокойно заниматься делом, зная, что ты присматриваешь за Конрадом.

Он пожал мне руку и внимательно осмотрел шрамы, гораздо более многочисленные, чем прежде.

– Мне стыдно узнать, что во многом из этого виноват Дедрик Корвалис.

– Как ты можешь этого стыдиться? – потрясенно спросила я. – Это не твоя вина.

– Я некоторое время его обучал, когда он был мальчишкой, но уже тогда заметил, как неприятно находиться рядом с ним. Я чувствовал себя не в своей тарелке и прекратил занятия. Может быть, если бы я дал ему образование, в котором он нуждался, я бы сделал из него человека. И ничего этого не случилось бы… – Саймон замолчал и покачал головой, а его ладонь потянулась к цепочке на его шее. Это была привычка – разве он не проделывал то же самое в Ренольте? Но на этот раз я заметила, что именно он стремился сжать в ладони.

Флакон с кровью.

– Саймон, – сказала я. – Что это?

– Такова традиция в старом Указе Магии Крови. Когда маг крови переходит из новичка в мастера, он сохраняет небольшое количество своей крови вот в таком флаконе, чтобы даже после его смерти немного его сущности – его магии – сохранилось. Этот флакон сделан из луноцитового стекла. – Он достал цепочку из-под своей рубахи, чтобы я могла лучше разглядеть. – Это как оставить свое последнее заклинание.

Мои мысли завертелись, как шестеренки в часах.

– А луноцит… он сохраняет кровь?

– О, да. Луноцит – это дар Эмпиреи. А Эмпирея – творец и хранительница жизни. Эта кровь принадлежит брату Донала, Виктору Аклевскому, одаренному магу крови и лучшему человеку из всех, кого мне доводилось встречать. Моему партнеру. Он умер в Ассамблее со многими из наших друзей и коллег, – с мягкой грустью сказал Саймон, – но отдал флакон мне, чтобы я носил его еще долго после его смерти и чтобы частичка его всегда была со мной.

– Саймон, – тревожно сказала я. – Думаю, я должна попросить тебя об огромном, огромном одолжении.

34

Мы ждали на опушке, в сотне футов от раскинувшихся вдоль стен лагерей. Они почти опустели. Все, в ком было хоть немного здравого смысла, ушли.

Для Фредрика и его людей я нарисовала карту, ведущую к забитому алкоголем тайнику Дарвина. Укрывшись под деревьями, мы наблюдали за стражниками, патрулировавшими стену, и ждали сигнала Фредрика, который бы подтвердил, что он с успехом применил залежи Дарвина.

Келлан опустился на одно колено и смотрел в подзорную трубу.

– Пока никаких сигналов.

Я ходила взад-вперед вдоль рядов солдат.

– Успокойся, – шепотом сказал Келлан. – Они смотрят на тебя и берут пример. Если ты будешь держаться уверенно, они тоже почувствуют уверенность.

– Я беспокоюсь, – сказала я. – Все слишком затянулось. Кто знает, что может случиться с…

– Ксаном? – договорил за меня Келлан.

Я взглянула на свои ладони.

– Да, Келлан. Послушай. У меня до сих пор не было возможности поблагодарить тебя за то, что ты ко мне вернулся. И сказать тебе, что мне безумно жаль, что Фалада погибла. Она служила мне верой и правдой до самого конца.

– Значит, она сделала то, чего я не смог.

– Келлан, не…

Он отпустил подзорную трубу.

– Передо мной стояла лишь одна задача: обеспечить твою безопасность. И при первом же испытании я тебя подвел. Я больше не заслуживаю быть твоим защитником.

Я внимательно посмотрела в его лицо. Оно было по-прежнему красивым, несмотря на несколько новых шрамов и глубокие тени под глазами.

– Мне не нужен защитник, Келлан. Я могу о себе позаботиться, – сказала я и тут же поняла, что это было одновременно и правдой, и фактом, с которым Келлану будет трудно смириться. – Мне нужен союзник и друг. В ответ я могу предложить бесконечные проблемы и хлопоты. Если тебе это интересно, – я иронично пожала плечами, – это отличная возможность, правда. Соглашайся.

Он улыбнулся, едва заметно.

– Мне придется смириться с тем, что меня будут постоянно колоть ножом?

– Не могу обещать, что не будут, – призналась я. – Надеюсь, это не помешает тебе принять верное решение. Вот, – сказала я, вложив в его ладонь маленький предмет. – Хочу, чтобы это было у тебя.

Он озадаченно посмотрел на вещицу.

– Амулет с твоего браслета?

– Грифон благороден и верен, – заметила я. – Я потеряла его на некоторое время. Но затем, каким-то чудом, он ко мне вернулся. – Я прокашлялась. – Кажется, тебе этот амулет очень подходит.

Он сжал грифона в ладони, но прежде чем успел ответить, вдалеке возле стены послышался шум – крики и грохот. Келлан поднял подзорную трубу и стал снова внимательно всматриваться в стену.

– Вот он. Наш сигнал.

Все стражники Ториса, расставленные по стене, ринулись к Высшим Вратам.

– Идем, – сказал Келлан.

Мы вдесятером помчались по открытому пространству и остановились у основания стены, чтобы закрепить на крюках веревки.

– Все приглашения у вас с собой? – спросила я. – Достаньте их. Поскольку вы не можете одновременно карабкаться на стену и держать приглашения, рекомендую вам положить их в какое-нибудь надежное место, и так, чтобы они касались вашей кожи.

Переходя от солдата к солдату, я продолжала:

– Даже несмотря на то, что стена ослабела, преодолеть ее будет непросто. И задача эта не из приятных. Вам не понравится, когда магия охватит вас, пока вы висите на веревке. Я пойду первой, чтобы закрепить Келлана сверху. Потом мы с ним закрепим двух человек из вас, и так далее, пока все не пересечем границу.

– Ты готова? – спросил Келлан. Я решительно стиснула зубы и кивнула. Он и его товарищи несколько раз синхронно замахнулись своими веревками с крюками, те долетели до вершины и зацепились. Келлан дернул за веревку, чтобы убедиться в том, что она держится прочно, и один ее конец обвязал вокруг меня, а другой вокруг себя. Он страховал меня снизу, и я без труда взобралась наверх. Затем я подала Келлану сигнал: пришло время подниматься и ему.

Он преодолел две трети пути к вершине стены, когда линии на кровавой печати приглашения стали расходиться по его шее как лучи света. Он вскрикнул, и я взревела:

– Не отпускай! Ты должен сюда взобраться. Продолжай! Вперед!

Каким-то образом он смог преодолеть оставшееся расстояние, хотя жгучие нити магии блуждали под его кожей и проникали в кровь. Я подтянула его наверх и держала, пока он корчился от боли. Когда это кончилось, он остался лежать в изнеможении на стене, тяжело дыша. – Я думал, что когда тебя ранят ножом и ты летишь с обрыва, это неприятно. Я ошибался.

– Мы должны помочь остальным, – сказала я.

Двое других кадетов пережили то же, что и Келлан, но третий начал биться в конвульсиях, даже не добравшись до середины пути.

– Держись, Уоррен! – крикнул Келлан. – Поднимайся дальше!

Кадет с трудом преодолел еще пятнадцать футов, после чего боль стала невыносимой, и он с криком выпустил из рук веревку и упал на землю с громким хлюпающим ударом.

Я хотела отвести взгляд, но заставила себя стать свидетельницей его смерти – он был одним из моих солдат, пришедших сюда по моей просьбе. Я была обязана оказать ему уважение. Его дух материализовался возле его тела и взглянул наверх, на меня. – Спасибо вам за вашу службу, лейтенант Уоррен, – прошептала я. – Вашу жертву я не забуду.

Его призрак отдал мне честь и исчез.

Оставшиеся шестеро солдат мрачно смотрели на тело своего друга.

– Должен же быть какой-то способ, – сказала я. – Должен существовать способ облегчить эту боль.

Когда я достала нож, Келлан спросил:

– Что ты делаешь?

– Все, что в моих силах, – ответила я и быстро прочертила линию на обеих ладонях. Я почувствовала, как во мне взволновалась магия. – Скажи им, чтобы поднимались. Все до единого. Я не знаю, как долго смогу это делать.

– Делать что? – спросил он, но я уже опустилась на колени и прижала ладони к каменной стене.

Магический поток, бурлящий бесконечной петлей внутри стены, завихрился от моего прикосновения и загудел, как будто узнал меня. Я позволила магии пройти через себя и стала распространять свое воздействие до того места, где поднимались мои солдаты. Затем я оттянула часть потока, чтобы магия разделилась и закружилась вокруг них, словно между камнями в речном потоке. Стена напряглась под моими ладонями, и от усилий я стала задыхаться и потеть.

– Скорее! – крикнула я, когда покалывающее онемение распространилось от кончиков пальцев в руки. – Я больше не могу.

Тут Келлан сказал:

– Они здесь. Они все здесь, наверху! – И я отпустила стену. Магия, которой я придала новый вектор, вернулась на свое место, и все шестеро солдат рухнули на колени, корчась от боли, когда магия в отместку скрутила их внутренности.

– Простите меня, – сказала я, когда они постепенно пришли в себя. – Я знаю, что это ужасно. Но вы, по крайней мере, добрались до вершины. Вы хотя бы не сорвались.

– Уоррен был храбрым человеком и хорошим лейтенантом, – сказал Келлан остальным. – Он погиб, неся службу принцессе, а это значит, что он погиб, служа королеве. Да хранит его Эмпирея.

– Да хранит его Эмпирея, – повторили солдаты.

Когда мы спустились со стены в город, в нем царила жуткая тишина.

– А где все? – спросил один из солдат.

– На площади перед дворцом публичное собрание, – сказала я. – Скорее всего, они все там.

Мы шли зигзагами по пустынным улицам, слушая, как жужжание толпы превратилось в гул, а затем в вой. Мы подошли к площади с востока, стараясь не попадаться страже на глаза. С мечами наготове, они стояли плотным строем с каждой стороны площади, удерживая народ в ее пределах как скот.

Келлан указал на лестницу на задней стене одного из зданий. Мы поднялись по ней и принялись смотреть с крыши на происходящее на площади, спрятавшись за ее пиком.

Поначалу я никак не могла понять, что там творится. Ксан и Лизетта смотрели друг на друга, соединив свои кровоточащие ладони. За ними стоял Торис со своей любимой Книгой Заповедей. В этот момент я все поняла.

Это была свадьба, и взглянуть на нее пригласили весь город.

Торис говорил громко, и его голос был слышен на всей площади.

– Властью, дарованной мне как магистрату Великого Трибунала…

– Я не стану этого делать, – заявил Ксан.

– …я соединяю этого мужчину и эту женщину, чтобы они слились в единое имя, кровь, плоть и цели. Берешь ли ты, Лизетта де Лена, этого мужчину, Валентина Александра, в мужья, добровольно, теперь и во веки веков?

– Подожди… – едва не крикнула я, но Келлан зажал мне ладонью рот.

– Не говори. – Ксан покачал головой. – Не произноси этого.

Дрожащим голосом она ответила:

– Да.

Торис повернулся к Ксану.

– А ты, Валентин Александр, берешь ли ты в жены эту женщину, Лизетту де Лена, добровольно, теперь и во веки веков?

– Нет, – громко произнес он.

– Скажи «да», мальчик, – приказал Торис. – Скажи «да» сейчас же, а не то пожалеешь.

Я боролась с ладонью Келлана. Он приложил палец к губам и указал на аклевских стражников на земле. К своему ужасу я увидела, что каждый из них крепко держит одного жителя города, приготовив меч.

– Нет, – объявил Ксан еще более решительно.

Торис повернулся к толпе.

– Как вы думаете, сколько человек пришли сюда сегодня? На мой взгляд, несколько тысяч. – Он кивнул стражникам, выстроившимся в ряд на лестнице. Каждый из них ступил в толпу и выхватил из нее случайного человека, оторвав от семьи и затащив вверх по лестнице. Пожилая женщина, отец семейства средних лет, юнец с первым пушком на подбородке… Стражники вернулись на свои места и встали по стойке смирно, держа мечи строго перпендикулярно к каждой шее. Рука Ториса зависла в тяжелом от напряжения воздухе на несколько секунд, как будто он был дирижером оркестра, слегка затянувшим с последней нотой. А потом он резко уронил руку вниз. Поразительно синхронно стражники пронзили мечами шеи жертв с отрепетированной элегантностью музыкантов в смертельной симфонии.

Порядок во всем.

Исход сразу дюжины душ ударил меня как волна. По вибрации своих костей я чувствовала, как они переходят из материального мира в мир призраков. Перед глазами все поплыло, в ушах зазвенело, туманные очертания выстроились на периферии моего зрения, а многоголосый шепот кружил надо мной как стервятник. Выпусти меня. Выпусти меня. Выпусти меня. Я прижала ладони к ушам. Уйдите. Оставьте меня в покое.

Келлан встряхнул меня.

– Аврелия, выходи из своего видения! Посмотри на меня. Мы должны что-то сделать!

Я как в тумане увидела, что Торис в очередной раз спокойно спросил Ксана:

– Валентин Александр, берешь ли ты эту женщину, Лизетту де Лена, в жены, добровольно, теперь и во веки веков?

– Да простят меня звезды, – срывающимся голосом произнес он, когда Торис поднял руку, готовый дать отмашку на следующий этап резни. – Да.

– Остановитесь! – пыталась выкрикнуть я, но мой голос был лишь хриплым шепотом.

– С великой Эмпиреей в качестве свидетельницы свыше, две ваших жизни отныне сплетены в одну. Теперь обменяйтесь кольцами, как король и королева.

Это был первый образ последнего видения Арен: обмен кольцами. Поборов потерю самообладания, вызванную кровопролитием, я неуверенно взобралась на самый верх крыши.

– Остановитесь! – снова крикнула я, на этот раз громче. Я должна была пустить себе кровь, позволить магии унести мой голос. Я принялась шарить в слоях своей униформы в поисках ножа.

– Дело сделано, – торжествующе произнес Торис и громко захлопнул книгу. – Столько лет, столько приготовлений, и вот – дело сделано!

– Никакая власть не стоит того, чтобы убить собственное дитя, – сказал Ксан. – Это будет мучить вас всю оставшуюся жизнь.

Вот он. Моя ладонь обхватила рукоятку ножа.

Лизетта плакала.

– Не надо, отец. Пожалуйста, не причиняй мне вреда. Ты получил то, чего хотел. Теперь Аклев подчиняется тебе…

Торис посмотрел на нее остекленевшим взглядом.

– Я не твой отец, – заявил он.

И с бесстрастностью хищника вонзил нож ей в сердце.

Я вскрикнула, но мой крик заглушили исполненные ужаса вопли толпы. Лизетта.

Ксан подхватил ее и скрыл в своих объятиях, но сделать уже ничего не мог. Кровь расползлась по корсету ее платья. Он опустил Лизетту на землю, и ее волосы разметались по каменным ступеням. Она протянула к нему руку, хотя кровь уже булькала в ее горле и сочилась из уголков губ.

– Мне так жаль, – сказала она, давясь кровью и пытаясь окровавленными руками вернуть Ксану свадебное кольцо. – Я никогда не хотела причинить тебе боль. Я лю… – она подавилась кровью… – я люблю…

– Все в порядке, – заверил ее Ксан. – Успокойся, успокойся. Мне тоже очень жаль. Мне очень жаль.

– Nihil nunc salvet te, – сказал Торис.

Ксан нежно поцеловал лоб Лизетты.

– Иди с миром, – сказал он. – Да хранит тебя Эмпирея.

Она закрыла глаза.

Ветер завыл, и пульсация света вырвалась из ее тела и прокатилась взрывной волной по воздуху, пока не врезалась в цилиндрический щит стены и не расползлась вдоль нее как будто ядовитыми отростками.

Дух Лизетты стоял рядом с ее телом и с печалью смотрел на него сверху вниз. Не задерживайся здесь, подумала я. Обрети покой в руках Эмпиреи, друг мой. Она тихонько кивнула, как будто услышала мои слова, и медленно и изящно стала подниматься по ступеням к замку, с каждым шагом становясь все прозрачнее. Она исчезла из вида, не дойдя до вершины.

– Королева Аклевы мертва! – улыбаясь, объявил Торис. – Да здравствует королева!

35

– Торис! – мой голос прорезал площадь ударом серпа. Я выудила каплю крови и направила разрастающуюся магию волнами – не жаром огня, а звуком. Я забралась на самый высокий выступ крыши и стояла как столп на ветру, когда облака почернели и стали вращаться по кругу, а в их злобных глубинах засверкали молнии.

Торис резко поднял голову и посмотрел на меня. Он направлялся к Ксану, а его нож все еще был в пятнах крови Лизетты. Стражники Ториса начали движение в нашу сторону, и тут я с вызывающим видом подняла в воздух пузырек с кровью.

– Ты ищешь это? – крикнула я. Я вытащила пробку из пузырька с кровью Виктора Аклевского. – Кровь Основателя. Последние остатки сущности Каэля. Его магии. Если стражники подойдут еще хоть на шаг, я вылью все до последней капли.

Торис замер на месте. Стража продолжила движение, и я уронила одну каплю на землю.

– Стоять! – взвизгнул он.

Я заговорила громче.

– У меня есть то, чего ты хочешь. У тебя есть то, чего хочу я. Предлагаю сделку.

У стоявшего на коленях Ксана по лицу пробежали все эмоции: надежда, страх и ярость боролись с такой неприкрытой страстью, что я едва не сломалась. Торис дернул его и поставил на ноги.

– Я предлагаю начать переговоры внутри. Не пройдешь ли ты со мной в Главный Зал, принцесса?

Я не ответила. Вместо этого я перевернула флакон с кровью во второй раз.

– Хорошо, – раздраженно сказал он. – Переговорим здесь.

– Если хочешь, чтобы эта кровь вернулась к тебе, вначале открой ворота, – сказала я. – Позволь этим людям эвакуировать жителей. И ты, и я знаем, что ты держал их взаперти только для того, чтобы заставить принца Валентина жениться на Лизетте. Они уже послужили для этой цели. Отпусти их.

Торис махнул стражникам, и те отступили в сторону, пропуская людей, но никто не шелохнулся. Затем он склонил голову вправо, предчувствуя мой приказ освободить Ксана. Он знал, что я об этом попрошу; я знала, что он откажется. Если что и можно было сказать о Торисе и обо мне, так это то, что мы друг друга понимали.

– Когда город опустеет, я обменяю кровь Основателя на принца Валентина. Если хотя бы одному жителю не позволят свободно покинуть город, я вылью ее всю. Если кто-то из твоих людей будет досаждать моим людям, я вылью ее всю. А если Валентин погибнет прежде, чем я совершу обмен, и стена падет, я умру, выливая ее. Я ясно выражаюсь?

– У тебя так много требований, дорогая принцесса. Справедливости ради в ответ позволь мне предъявить свои требования. – Его голос утратил свои веселые переливы. – Мы встретимся на вершине башни в сумерках. Приходи одна. Приходи одна, и я приму твои условия.

Настоящая кровь Основателя была по-прежнему спрятана на вершине башни. Если я хочу обменять ее на жизнь Ксана, мне потребуется подлинный пузырек.

– Договорились.

– Нет, Аврелия! Выбирайся отсюда! Уходи! – крикнул Ксан, когда Торис связал его руки за спиной и грубо поднял на ноги. Затем, удерживая свой луноцитовый нож у его шеи, Торис повел его в замок.

– На башне! – сказал Торис, прежде чем исчезнуть вместе с Ксаном за большими дверями. – До наступления ночи.

Я повернулась и приказала:

– Открыть ворота! – Стоило мне это произнести, как удар молнии попал в высокое окно со шпилем меньше чем в квартале за моей спиной. Через секунду старая древесина вспыхнула как факел.

Затем молния ударила снова, и в толпе началась паника. Крики страха и отчаяния заглушались громкими раскатами грома. Некоторые беспощадные стражники Ториса пытались направить толпу к воротам, и их быстро затоптали ногами.

– Нам нужно туда, вниз! – сказал Келлан, когда мимо наших лиц пролетели искры и приземлились у ног. Мы с солдатами перебрались через край крыши, доползли до лестницы и спустились вниз как раз в тот момент, когда кровельная солома начала тлеть. Проход был узким, зато там находилось небольшое окно, выходящее на поросшие лесом горы восточной части Аклева. Горы сверкали от жара. Огонь продвигался по ним тонким крученым узором, как золотисто-красный блеск по краям черного кружева. Я удивлялась тому, как стремительно бушевал пожар.

– Прикрой лицо! – скомандовал Келлан. – Не дыши дымом!

Мы прочесывали улицы в поисках отставших. Тех, кто не мог добраться до Высших или Лесных Врат, мы забирали с собой, продолжая двигаться к пристани, даже когда огромные дуги молнии начали ударять с более короткими интервалами. Я поймала себя на том, что считаю секунды, зная, что мои шансы спасти Ксана и промежутки между ударами сокращались одинаково стремительно.

Мы находились в сотне футов от пирса, когда молния ударила в мачту пришвартованного военного корабля, подпалив черный порох его пушек, и весь корабль превратился в огромный огненный шар, осыпавший нас дождем из пепла и пыли. Мы быстро преодолели оставшееся расстояние и увидели, что пирс исчез, а бурлящая вода засыпана обломками: разбитыми досками с обрывками тканей и кусками рваной одежды. Последний крупный фрагмент корпуса судна догорал на поверхности, отбрасывая на красную воду оранжевые блики. В воде виднелись тела. Это были люди, собравшиеся на пирсе, чтобы сесть на корабль и уплыть в безопасное место. Это им так и не удалось.

Я схватила Келлана за рукав. Он пробормотал:

– Все оставшиеся лодки сильно повреждены. Они потонут, не дойдя до ворот.

– Неподалеку отсюда есть частная пристань, – сказала я. – Пирс Корвалиса. Там всегда было много лодок.

– Некоторые еще живы! – крикнул один из моих солдат. – Смотрите!

Келлан был отличным пловцом. Он и несколько его товарищей прыгнули в воду и вытащили пострадавших на берег, а я и другие беженцы перегнулись через край и стали подтягивать тех, кто мог держаться на воде самостоятельно. Мы тащили и тащили промокших до нитки людей, скользили на мокрых бревнах, напрягаясь из последних сил. Некоторым из них мы помочь уже не могли. Набережная была заполнена мрачными духами, которые с изумлением смотрели, как тела, еще недавно принадлежавшие им, опускаются на дно.

– Нужно уходить, – сказал Келлан, затащил на берег последнего выжившего и вылез сам. – Шторм усиливается. Если мы задержимся здесь еще, то уже не выберемся.

– Судна, о которых я говорила, вон там, – я указала рукой. – Собери здесь всех как можно скорее.

– Ты останешься? – спросил он. – Ты все равно собираешься подняться на башню?

– Я иду за Ксаном, – ответила я. Я бы ни за что не покинула город без него в очередной раз.

Я ожидала, что Келлан станет возражать и умолять меня прислушаться к голосу разума и подумать о своей безопасности. Он этого не сделал. Вместо этого он развернулся и принялся выкрикивать приказы:

– Вперед! Мы выдвигаемся на запад, к кораблям на пристани Корвалиса! – Он встал во главе группы, кивнул мне на прощанье через плечо, и вскоре все они скрылись из вида.

Я побежала по набережной к замку. Возвышавшийся над крышами домов дворец Корвалиса нагнулся под давлением ветра, а громадные, вычурные окна покрылись паутинками трещин. То, как щелкало и хлопало стекло, я слышала даже сквозь завывание бури. У Келлана не было никаких шансов усадить всех этих людей на корабль и покинуть порт до прихода шторма.

Я повернула влево и достала нож. Приходилось переступать через обломки камней и кирпичей, которые падали с рушившихся зданий. Стоя на развалинах святилища, я неловко сделала надрез в тот миг, когда с усадьбы Корвалиса посыпались первые осколки стекла.

– Sile! – крикнула я, с молниями высвобождая магию, когда стекла стали взрываться. – Замри.

Тысячи острых, как лезвия, осколков застыли на месте, сверкая в воздухе и отражая вспышки молнии и огня.

Я чувствовала, как каждый из этих осколков рвется ко мне, а я сдерживаю их натиск, ревя от напряжения.

Пожалуйста, молча взмолилась я. Поторопись.

И тогда я увидела ее: мачту шхуны, отчаливающей от пристани.

Стекла дрожали в воздухе, тысячи и тысячи сверкающих осколков колебались, подвешенные в пространстве. Я удерживала их из последних сил. В ушах звенело, руки дрожали, но я дотерпела до того момента, когда корабль отошел от берега и был на полпути к Королевским Вратам.

Я смотрела ему вслед. Слезы щипали глаза.

– Да хранит вас Эмпирея, – прошептала я.

И отпустила магию.

36

В центре всего этого стояла башня.

Чтобы подобраться к ней, я преодолевала безжалостный ветер, колебания земли и высокие волны. Меня поливал дождь, перемешанный с осколками стекла, и царапали падающие с террас камни. Шипы растений, ставших вдруг буйными и ненасытными, изорвали в лохмотья мою одежду. Вспышки молнии и огонь разрушили крышу замка, и пепел поднялся в черное небо, как будто загорелись сами звезды. Оказавшись на кромке поля из кровоцвета, я разглядела несколько мест, где листья примяли чьи-то шаги, хотя большую часть солоноватой крови уже смыл дождь, и красные волны бились о камни.

Однако внутри башни царила нездешняя тишина.

Шаг, другой. Вверх, вверх, мимо картин на стене, портретов, рассказывающих трагическую историю обреченных братьев и сестры, которые все это затеяли. Аклев. Арен. Каэль. Я на мгновение задержалась перед последними картинами, глядя на их загадочные лица. Затем собралась с духом, намереваясь положить конец циклу, который они запустили много лет назад.

Время пришло, подумала я, сжимая в одной руке луноцитовый нож, а в другой пузырек с кровью Виктора Аклевского. Затем я толкнула дверь и вышла на открытую вершину башни.

Снаружи свирепствовало пламя, закрученное ветром в огненный цилиндр. Город внизу был весь охвачен огнем, и черные выжженные улицы выделялись на его фоне клеймом в виде трилистника. Однако над моей головой распростерлось чистое звездное небо, глаз бури. В самом его центре зияла тусклая пустота: черная луна.

– Я так рад, что вы пришли, принцесса.

Торис силой поставил Ксана на колени. Ксан был по-прежнему связан, с кляпом во рту. Их окружали плети кровоцвета, которые разрослись и, подобно хищнику, захватили каждую щель в строительном растворе, каждую вмятину в камне. Я сделала шаг им навстречу, затем другой. Ксан следил за моим приближением тяжелым, лихорадочным взглядом и качал головой, будто говоря: Тебе не следовало сюда приходить.

Торис постучал ножом по плечу Ксана.

– Думаю, этот принц предпочел бы, чтобы вы отказались от нашей сделки. – Он рассмеялся. – Должно быть, он вас совсем не знает.

– У нас была договоренность. Я пришла, чтобы исполнить свою часть обещания.

– Удивитесь ли вы, узнав, что я и не собирался исполнять свою?

– Нисколько.

– Я не могу завершить свою миссию, пока не падут последние ворота, а для того, чтобы это произошло, нужно, чтобы принц погиб. Другого способа не существует.

– А какой же цели служит в вашей схеме это? – Я подняла флакон и вынула пробку. – Зачем вам нужна эта кровь? – Я слегка ее взболтала. – Кровь нашего почитаемого Основателя. Предполагалось, что это просто символ, однако… – Я опрокинула флакон, и капля кровь упала на камни башни. – Вы относитесь к ней так, будто она чрезвычайно важна.

Глаза Ториса были прикованы к флакону.

– Сделаете так еще раз – и я его убью.

– Вы только что сказали мне, что убьете его в любом случае. – Я опрокинула флакон и снова вылила кровь, на этот раз более щедро, тонкой, как нить, струей. – Я хочу сделать вам больно, Торис, за то, что вы сделали. Со мной, с моей страной, с каждым, кого я люблю. – Мой взгляд метнулся к Ксану, который с трудом дышал с кляпом во рту. – Если для этого потребуется такой шаг, я его совершу.

– Стой! – вскричал Торис, вытаращив глаза. – Ты не ведаешь, что творишь!

– Скажите мне, – продолжила я. – Скажите, почему эта кровь для вас так важна. – Я снова перевернула флакон, и кровь ударилась о камни. Я вылила уже треть пузырька. Половину. Две трети.

– Она моя! – рявкнул Торис. И процедил сквозь зубы. – Так что помоги мне… если ты прольешь еще хоть каплю… – Лезвием ножа он приподнял подбородок Ксана, и на руки Ториса капнула кровь. Его нож был из луноцитового стекла, как и мой, что однажды принадлежал самому Аклеву.

Тогда я все поняла.

Лицо Ториса было лишь иллюзией, накладкой, вроде той, с помощью которой я превращала белую шерсть Фалады в черную. Простой фокус, который, раз увидев, человек уже распознавал всегда. Я в изумлении обошла вокруг него, осознавая произошедшее, правду, которая была одновременно и невероятной, и невыносимой, и необыкновенной, и непристойной.

– Я вижу вас, – прошептала я. – Теперь я знаю, кто вы. Кто вы на самом деле.

Его глаза были сейчас не карими, а синими, как васильки, и искрились злорадством. Под моим оценивающим взглядом к нему вернулось самообладание, он оправил одежду и достал из кармана белый платок, чтобы изящным движением вытереть с рук кровь Ксана.

Порядок во всем. Разве не такой был у него девиз?

Я бы рассмеялась, будь иначе.

Прошли столетия, а он по-прежнему выглядел как мужчина на портрете, висевшем в Королевском зале в Ренольте: волевой точеный подбородок, песочного цвета волосы, усмешка на тонких губах.

Сам Основатель. Каэль.

– Пятьсот лет миновало с тех пор, как вы стояли на этом месте, не так ли? – спросила я. – Стояли здесь с вашими братом и сестрой, готовясь совершить магический ритуал, чтобы запечатать разлом. Опасную брешь между материальным миром и миром призраков. Но затем, в самый разгар ритуала, вы подключили Арен. Вы убили свою сестру. Зачем?

– Я должен был забрать жизнь, вот я и забрал одну. Моя ошибка, – сказал он, – состояла в том, что я выбрал Арен. Она просто стояла ближе, вот и все. Ее было проще схватить. А нужно было выбрать Аклева. Всего… всего этого хаоса, – он с наглым отвращением посмотрел на павший город, на бушующий шторм – можно было избежать, если бы он тогда оказался ко мне ближе, а не она… – Он покачал головой. – Она безошибочно предсказывала смерти, но свою собственную предсказать не смогла.

– Вы были триумвиром. Главой вашего ордера. Вас направили для того, чтобы вы сделали что-то полезное. А вместо этого вы уничтожили все, что любили.

Он рассмеялся.

– Любовь – это слабость. Я ничего не потерял, потому что ничего не любил.

Мой взгляд скользнул в сторону Ксана, дыхание которого становилось все более частым и неровным. «Насколько бы все было проще, если бы я его не встретила? – подумала я. – Сколько бы я потеряла, если бы не знала его?»

– А что, – спросила я, – вы хотели получить?

– Вечность, – ответил он.

– Это то, чего вы хотели? Носить лицо другого мужчины? Жить жизнью другого человека? Вечно?

– Торис до самого конца был лишь инструментом. Не жалей его так сильно, принцесса. Когда он меня разбудил, он знал, кто я такой. К счастью, он прожил недолго и не успел об этом пожалеть.

– Ассамблея, – вспомнила я. – Лизетта сказала, что он изменился после того, как посетил Ассамблею. Он пошел на нее как историк. А вернулся как… вы. Вы заняли его место. Убив его.

– Я убил огромное количество людей, дорогая. Ториса, Лизетту. Твоего отца. Ее мать. Всех идиотов, которые пытались держать меня взаперти на Ассамблее. Скоро наступит и его черед. – Он подошел к Ксану. – А потом я займусь тобой.

Я взглянула на кровь Виктора Аклевского. Торис – Каэль – все еще не знал, что кровь не его.

– Пятьсот лет, – сказала я. – Пятьсот лет вам потребовалось для того, чтобы вернуться сюда и завершить дело, которое вы провалили. Потому что ваш брат увидел, что вы сделали с Арен, и попытался ее спасти. Он был полевым магом. Он работал с природой, а не с кровью. Поэтому он воспользовался вашей кровью, а вам оставил лишь это. – Я снова взмахнула пузырьком с кровью. – Как же вам не повезло.

– Аклев, – яростно выплюнул он, – потратил мою кровь на то, чтобы создать это чудовище. – Он указал на плети кровоцвета, разрушающие пол под его ногами. – А поскольку мне для магических ритуалов требуется кровь, как и тебе, а моя кровь была исключительно могущественной, то мне не обязательно было использовать свою кровь. Через Трибунал я быстро нашел великолепный альтернативный источник. – Он усмехнулся. – Разумеется, это было гораздо эффективнее, когда нашим основным способом казни ведьм являлась гильотина. Обезглавливание вышло из моды во время моего принудительного заточения в Ассамблее. Чтобы вернуться, мне пришлось много упражняться. Мне приходилось по несколько дней допрашивать людей, чтобы получить столько крови, сколько я получал с одного обезглавливания.

Я зажмурилась.

– Сколько же людей страдали и умерли ради вашего стремления отомстить магии…

– У меня нет никакого желания мстить магии – лишь тем, у кого ее больше, чем у меня. Аклев забрал мою магию, поэтому я попросту нашел способ возместить потерю. Трибунал был моей лучшей идеей. Моим величайшим наследием, – с гордостью сказал он.

– Его уничтожение станет моим величайшим наследием.

– Тебе не уйти с этой башни, девочка. Мне нужна твоя смерть, чтобы я, наконец, вскрыл разлом и выпустил свою госпожу. – Он склонил голову набок. – Слышишь шепот? Это она тебя зовет.

Приди ко мне. Найди меня. Освободи. Голос был успокаивающим, ласковым, певучим, требовательным… Выпусти меня. Я подняла голову и посмотрела на Каэля. Он прислушивался к ветру, на его губах играла улыбка, а бархатный шепот убаюкивал и подчинял себе…

– Все так слепо поклоняются Эмпирее, – сказал он, – и никогда не задумываются о других силах. Их ведь всегда три, ты знаешь. Одна управляет небом, другая землей… А третья сестра – ей не позволили править. Мертвые и проклятые и души слишком развращенные, чтобы давать им жизнь. Они зовут ее старухой, каргой, но они ошибаются. Они совершенна. Красива. Она – моя госпожа. Точнее, госпожа всех кровных магов. И в тот день она выбрала меня, чтобы я выполнял ее работу: забрал жизнь. Открыл портал. Выпустил ее на свободу.

Он говорил, а я подходила к нему все ближе.

– Ваша госпожа лишила вас возраста, сделала бессмертным как раз вовремя, чтобы Аклев забрал всю вашу кровь и остановил ваше жертвоприношение. Поэтому вы ее подвели, сбежали, а он воздвиг этот монумент и весь этот город и стену, чтобы на протяжении пяти столетий не позволять вам завершить сделку. – Я пожала плечами. – Как-то мне не верится, что она осталась довольна вашей работой.

Он опрокинул Ксана и бросился ко мне, но остановился как вкопанный, когда я занесла пузырек над обрывом.

– Назовите свою госпожу, – сказала я. – Назовите эту темную силу, которой вы продали свою душу.

– Malefica. – Он выплюнул это имя. Он был так близко, что я видела сетку красных сосудов на белках его глаз.

Я сказала:

– Желаю тебе обрести радость в этом союзе. – И выронила пузырек. Он со звоном упал, образовав вокруг себя лужицу крови, покатился и остановился у подножия статуи Арен.

Каэль издал звериный рев, прыгнул к флакону и начал соскребать вытекшую кровь, как будто стараясь собрать ее обратно в пузырек. Я пролетела мимо него и вцепилась в Ксана, который все еще лежал на боку. Пока я разрезала ножом его веревки, ветер из свиста превратился в крик, и башня стала раскачиваться, когда дюжина облаков-воро́нок катушкой спустились с небес на землю. Горячий воздух пропитался электричеством, земля издала глубокий, первобытный стон, и трое мраморных мужчин у Королевских Врат разлетелись на куски и рухнули в бушующие рубиновые воды фьорда.

Кажется, игра стоила свеч. Последние капли крови Виктора Аклевского сработали вместо крови Ксана и сгодились в качестве жертвоприношения. Королевские Врата пали, а это был последний якорь; его потеря ускорила окончательную гибель стены. Древние, несокрушимые камни аклевской стены стали дрожать и крошиться. Сине-белые полосы магии под нами пронизывали черное пространство, возвращаясь к своему первоначальному курсу, одна за другой. Я крепче схватила Ксана, когда они пронзили землю под нашими ногами пульсирующим клубком энергии и света.

– Я тебя нашла, – пробормотала я, уткнувшись в плечо Ксана. – Мы выберемся. Мы…

Но Ксан наваливался на меня. Когда я отняла ладони от его спины, они были красными от крови.

Я взревела.

Я ошиблась. Вовсе не кровь Виктора разрушила Королевские Врата, а кровь Ксана. Каэль нанес смертельный удар прежде, чем я вообще успела добраться до башни. Последнее предсказание Арен сбывалось у меня на глазах, и я ничего не могла с этим поделать.

– Нет, – взмолилась я, опуская его на ложе из кровоцвета и окровавленными пальцами вынимая из его рта кляп. – Нет. – Мой голос сломался. – Пожалуйста, Ксан, не уходи. – Я достала нож и приложила его к своей ладони. – Я все исправлю, – сказала я. – Как уже делала прежде. Я могу…

– Nihil nunc salvet te, – прохрипел Каэль за моей спиной.

Легкий синий свет вырвался из тела Ксана и спиралью поднялся в облака. Под ним скручивалась и тянулась плеть кровоцвета, подбираясь к капающей из него крови, в то время как материализовывалась его душа. Я подняла голову от поверженного тела Ксана как раз вовремя, чтобы увидеть, что его призрак сверкнул и потускнел, уносимый штормовым вихрем.

Я яростно всхлипнула, прижавшись лбом к его груди и скомкав в кулаках рубашку Ксана. Его рука безжизненно упала вдоль тела, и с похолодевших пальцев соскользнуло кольцо его матери. Я упала на ковер из кровоцвета, и в этот момент показались первые белые лепестки.

Кровь на снегу.

Я подняла кольцо, встала на ноги и надела его себе на палец, теперь исполненная спокойствия.

Каэль улыбался.

– Неплохой розыгрыш, – сказал он. – Использовать кровь другого. Но я предоставил тебе кровь получше, не так ли?

Последний король Аклевы пал, а с его смертью исчезла последняя печать, удерживавшая на месте магию стены, и плоскость заклинания разбилась на крошечные неровные фрагменты. Сверху на нас смотрела черная луна, портал в саму тьму.

Я повернулась к Каэлю, сжимая в руках нож.

Он склонил голову набок.

– Твое оружие против меня бессильно, девочка.

– Оно не для тебя, – сказала я.

Горе и ярость бурлили в моем теле, разъедая внутренности. Я обхватила пальцами стеклянное лезвие и быстро дернула нож. Затем упала на колени и прижала ладони к камням, скармливая энергию своей утраты башне и тому, что находилось ниже, – скрывающейся под ней силе, расширяя и взращивая ее, пока я стала не просто собой. Я стала башней. Я стала штормом. Магией. Кровоцветом.

Затем я кинулась на Каэля и стиснула свои окровавленные пальцы вокруг его шеи. От силы моего натиска он пошатнулся, поскользнувшись на крови Виктора Аклевского, и прислонился спиной к оплетенной кровоцветом стене. Мгновение он постоял в изумлении, затем закинул голову назад и расхохотался.

Когда первая плеть кровоцвета обернулась вокруг его горла, смех резко умолк.

– Ты не можешь причинить мне вреда, – сказал он, пока остальные плети опутывали его ноги и руки. – Я не могу умереть.

– Я не хочу, чтобы ты умирал, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты страдал.

Я сжала кулаки, и в ответ кровоцвет усилил хватку. От прожилок на листьях по его коже стали расходиться красные полосы, оставляя за собой черные следы, как духи аклевских ворот.

– Моя госпожа тебя уничтожит, – задыхаясь, сказал он. – Она злобная, безжалостная, она не прощает…

– Как и я, – сказала я, направив остатки своей магии в пленившие его плети.

Кровоцвет поглотил его, съел, стал им. Он сожрал его тело, по кусочку, по клеточке, пока от него не осталось ничего кроме груды почерневших листьев и шипов, которые рассыпались в пыль и улетели прочь, подхваченные ветром.

– Nihil nunc salvet te, – произнесла я и опустилась на колени.

37

Когда я собралась с силами, чтобы открыть глаза, вокруг все было белым-бело.

На меня смотрела Предвестница.

Я моргнула. Нет, не сама Предвестница. Этот образ не был ни плотью, ни кровью, ни призраком. Это была статуя Арен. Я отошла от нее и увидела его.

Распростертый на ковре из кровоцвета, лежал Ксан.

Кровь на снегу.

Но, конечно же, это был не снег, теперь я это понимала. Ксан неподвижно лежал на ложе из дрейфующих белых лепестков. Его глаза были закрыты, одна рука закинута за темноволосую голову.

Я разрыдалась, опустившись рядом с ним и попытавшись взять голову Ксана в руки, ненавидя его ледяную кожу и посиневшие губы.

Предсказание Арен сбылось. Ксан погиб. Теперь он мертвый, холодный, а я сижу в окружении лепестков кровоцвета, и использовать их уже слишком поздно.

Внезапно один лепесток отделился от остальных и опустился на губы Ксана – хрупкий, покрытый утренним инеем. Я посмотрела на него и подумала: разве прежде цветок кровоцвета не побеждал смерть? Разве я сама не побывала на той стороне и не вернулась обратно?

Я осторожно наклонилась к лицу Ксана и мягко вдохнула воздух в его разомкнутые губы, а с ним – лепесток кровоцвета, который тут же растворился и исчез.

Ничего не произошло.

Я поднялась на ноги и ударила кулаком по статуе Арен, испытывая ярость из-за ее безучастного, каменного лица. Я колотила ее, толкала и пихала, пока не разбила в кровь свои суставы.

– Как ты посмела? – орала я. – Как ты посмела показать мне его смерть и не подсказать, как эту смерть предотвратить? Для чего все это было, Арен? Для чего? Почему меня пощадили? Зачем ты сохранила мне жизнь и вела меня по ней? Только для того, чтобы привести к этому? – Я вытерла рукавом мокрые глаза и нос. – Верни его! – крикнула я, обращаясь к Арен. К ветру. К звездам. Я опустилась рядом с телом на колени и уткнулась головой в его грудь. – Пожалуйста, – взмолилась я. – Пожалуйста, верни его.

И тут я почувствовала этот аромат – аромат роз. Не душный, медный аромат кровоцвета, а аромат свежих роз в весенний день. Всюду вокруг меня разлился свет, я подняла голову и повернулась.

Там стояла она. Не измученный призрак, который я видела в последний раз, и не призрак с перерезанным горлом, преследовавший меня с самого детства. Арен выглядела так, как, должно быть, выглядела при жизни, – светящейся, очаровательной, с фиалковыми глазами и гладкими шелковистыми волосами цвета корицы. Она подошла, протянула ко мне руки и сжала мои ладони. Ее кожа была мягкой и безупречной. Ее прикосновение не было холодным.

Она закрыла глаза, и меня увлекло новое видение. Это была не смерть в будущем, а смерть из прошлого.

Она показала мне своих братьев. Красивых. Любящих. Показала, что уже ребенком ощущала в себе движение священной целительной силы и знала будущее, умела видеть и предотвращать смерть. Она показала мне, как под присмотром Эмпиреи росла в рядах своего ордена в Ассамблее, вышла замуж за короля Ренольта и родила сына, а затем услышала, как Эмпирея шепчет ей о другой священной тропе – о вратах между материальным миром и миром духов. Принудительное жертвоприношение так бы и оставило их открытыми, но если бы она добровольно рассталась с жизнью во время заклинания, то могла бы закрыть эту брешь навсегда.

Она погрузилась в заклинание, предварительно выпив яд, который должен был отнять у нее жизнь, и была довольна своим выбором, пока ее брат Каэль, соблазненный шепотом Ведьмы, не набросился на нее.

Она показала мне, как мрачный и задумчивый Аклев, не подозревая о намерениях Эмпиреи, не давал ей умереть. Она показала мне, как с помощью лезвия ее луноцитового ножа, оставшегося от провального ритуала, он поймал три капли ее крови и внедрил их в него, сохранив крошечную искру ее духа, пока сам безуспешно пытался спасти ее жизнь.

Я увидела, как он возвел башню и установил статую. Увидела, как вложил в ее мраморные руки луноцитовый кинжал. Видела, как он построил свою стену и какие огромные усилия приложил, чтобы наложить на нее заклинание и укрепить, вкладывая всего себя до последнего вдоха, с единственной целью – чтобы его брат, который теперь был так далеко, никогда не мог прийти сюда снова и завершить начатое им зло.

Арен, бестелесная Арен, видела, как ее семья страдает и мучается без нее. Видела, как они в ее честь отправились на войну. На протяжении столетий она ощущала каждую смерть, которую ее отравленная кровь прокачивала сквозь кровоцвет. Единственным утешением для нее служили несколько жизней, спасенных лепестками кровоцвета. И она была связана с каждой спасенной жизнью и с каждой судьбой, которая оборвалась.

Последней она показала мне крошечную новорожденную девочку, которой родители дали лепесток кровоцвета в надежде, что она выживет. Арен, глядя на то, как скорбят ее потомки, была тронута их любовью и горем, и это напомнило ей собственного сына, который вырос без нее. Маленькой девочке требовалась жизненная искра, и Арен отдала все, что у нее осталось. В то мгновение, когда я сделала свой первый вдох, три последние капли ее крови были безвозвратно потрачены. Она сделала заключительный шаг навстречу смерти и вытолкнула мою душу обратно в мир живых.

После этого между нами возникла неразрывная связь. Моя душа подпитывала ее и давала ей достаточно энергии, чтобы передавать мне ее видения. Когда я прогнала Арен на крыше, я разрушила наш союз, и она начала чахнуть, как остальные духи, оказавшиеся в ловушке на границе материального мира и мира призраков. Но впервые за пятьсот лет порталы между мирами вернулись в нормальное положение, освобожденные, наконец, от аклевской стены.

Она отпустила мои руки.

– Ты поняла? – спросила она мелодичным печальным голосом.

– Да, – вздохнула я.

И она исчезла.

У меня было все, что нужно. Три фрагмента чистого луноцита: нож Аклева, ставший моим, нож, который оставил Каэль, и тот, что я вытащила из ладоней статуи Арен, взобравшись на нее. Я разложила их по сторонам треугольника: нож Каэля рядом с черным пятном, оставшимся от его распавшегося тела, нож Арен у подножия ее статуи и нож Аклева рядом с лужицей крови Виктора Аклевского, вылитой из флакона. Затем я вытащила кирпич из-под ноги Арен и извлекла подлинный сосуд с кровью Основателя, который я туда спрятала.

– Кровь Виктора, – сказала я и нарисовала в пятнышке его крови трехконечный узел; цветки кровоцвета – крошечные копии символа – упали в него и растворились в нем. – Потомка Аклева.

Я перешла к следующему углу треугольника. Я опустошила сосуд с кровью Основателя над черным пятном на месте распавшегося тела. Затем тоже нарисовала в нем узел. – Кровь Каэля, – сказала я.

Наконец, я прижала свою окровавленную ладонь к ножу Арен и повторила весь процесс.

– Кровь Аврелии, потомка Арен.

Это была исходная точка слияния творения, роста и смерти. Давным-давно на этом месте Арен, Аклев и Каэль приступили к ритуалу, целью которого было закрыть брешь между мирами. Теперь, снова собрав в этом месте их кровь, я должна была окончательно положить конец их заклинанию.

Каэль хотел расширить брешь, Арен хотела ее закрыть, а Аклев пытался защитить ее, когда у Каэля и Арен ничего не получилось. Теперь от моего выбора зависело то, чей вариант, наконец, одержит победу, но их древние планы меня больше не интересовали. Это была моя жизнь, а мне в этом мире хотелось лишь одного.

Я осторожно перетащила тело Ксана в центр треугольника, опустилась на колени, расстегнула ему рубаху и прижала ладони к его коже. Затем закрыла глаза и попробовала представить себе разделявший нас барьер, завесу, стоявшую между моим духом и его, место, в котором почти пятьсот лет Арен жила в заточении, неспособная двинуться ни вперед, ни назад. Я представляла это себе как тонкую ткань, как марлю – хрупкую. Бестелесную. А за ней – иной мир.

Я увидела все. Узлы, связи, как крошечные, так и массивные. Расположение звезд, корней и ветвей деревьев, и лей-линии, и паучью сеть сосудов, переносящих кровь из сердца к голове, рукам и легким, и снова по кругу и обратно. Я увидела три угла аклевских ворот, и цветок кровоцвета с тремя лепестками, и три красных кружочка на шелковом лоскутке. А в центре всего этого были только Ксан и я.

Настало время произнести заклинание. Последнее заклинание.

Глубоко под землей я чувствовала пульсацию магии, которая билась, как сердце.

Я сосредоточилась на потоке крови в моих сосудах, пока мое сознание не расширилось и не охватило другие связи, спрятанные внутри них, – перекрестное течение жизненной энергии, жизненной силы, толкавшей кровь вниз по сосудам. Затем я позволила силе перетечь из моих ладоней в грудь Ксана, и эта сила начала циркулировать в нем. Я направила свою жизненную энергию в его тело, приведя застоявшуюся кровь в движение, заставляя его сердце качать и качать, приказав его легким расправляться и оседать, расправляться и оседать… но его тело никогда не справилось бы с этим в одиночку, если бы рана на спине не затянулась, поэтому я приняла его рану на себя. Его кожа затянулась в тот же момент, когда моя – разошлась.

Оставалось сделать лишь одно: вернуть его дух.

Найти смерть было нетрудно, разве я не жила постоянно одной ногой на том свете?

На той стороне было вовсе не так интересно, как я всегда себе представляла. Иной мир был таким же, как и мир живых, только увиденный сквозь стекло. Две стороны медали. Одновременно и одинаковые, и разные.

На стороне смерти было холодно. Не по-зимнему холодно, когда можно согреться, распалив огонь или спрятавшись под теплым пальто. Это было холодное место, в котором тепла попросту не существовало. Однако далеко мне ходить не пришлось: Ксан находился прямо передо мной и смотрел на меня так, будто я материализовалась из воздуха. Возможно, так оно и было.

– Ты, – удивился он.

Он выглядел таким живым, что я дернулась от боли.

– Нужно было тебе сказать, – запинаясь, произнесла я, – на стене той ночью. Я должна была сказать тебе, что ты – мой. Я должна была сказать тебе правду.

Он прикоснулся ладонью к моей щеке, и его большой палец задержался на моей нижней губе. Я не могла ощущать этого физически – здесь я вообще ничего не могла ощущать, – но от его прикосновения какие-то вспышки света и звуки в моей беспокойной душе пришли в движение.

– Тогда скажи мне сейчас. – Его голос звучал мягко. – Пока я не ушел. Кто я для тебя, Аврелия?

– Все, – ответила я.

Я собрала рваные нити своей души и плотно завязала их вокруг его души. Убедившись, что держу его крепко, я толкнула Ксана через границу и заняла его место по ту сторону. Моя смерть, как и смерть Арен много лет назад, ознаменует собой конец заклинания и затянет эту брешь навсегда. Я лишь успела заметить вспышку, когда граница запечаталась, а Ксан открыл глаза.

Арен отдала последнюю искру жизни, чтобы спасти мою; сейчас то же самое я сделала для Ксана, обменяв свою жизнь на его. Моя смерть, в этом месте и в этот день, завершит миссию Арен и будет держать Ведьму взаперти глубоко внизу. Это был мой выбор, и я принимала его спокойно.

– Аврелия?

Ошеломленная, я обернулась.

– Матушка? Что ты здесь…

– Смотрю на тебя, – радостно сказала она. Она стояла на неправильной стороне. На стороне смерти. – Ты такая красавица и такая сильная.

– Нет, матушка. Нет. Тебя здесь быть не должно.

– Конечно же, я должна быть здесь, – сказала она. – Ты забыла заклинание шелкового лоскутка? Три жизни связаны с одной. Ее спасут своей ценой.

– Этого не может быть, – лихорадочно затараторила я. – Я хотела принести в жертву свою жизнь. А не твою, матушка. Я хотела совсем не этого.

– Моя милая девочка, – сказала она. Она обняла меня и держала в своих объятиях, а я вспоминала все случаи, когда обижала ее, как наказывала, когда в моей жизни что-то шло не так, хотя все ее поступки были продиктованы одной целью – чтобы я жила. – Ты захотела спасти того, кого любишь, я понимаю. Так же, как и я. Как и я.

Она гладила меня по голове. Я прижалась к ней и заплакала от того, что больше никогда не уткнусь в ее волосы, пахнущие розмариновым мылом, а она никогда не отчитает меня за все глупые и безрассудные поступки, которые я совершила в Аклеве. От того, что она была здесь лишь по одной причине: я просто забыла, что если буду умирать я, кто-то другой умрет вместо меня.

– Матушка, – рыдала я. – Мне так жаль. Я люблю тебя.

Она улыбнулась, поглаживая ладонью мою щеку.

– Я знаю, любовь моя. Я всегда это знала. А теперь отправляйся и живи.

38

Язык пламени вынырнул из тумана и тишины. Я с любопытством смотрела, как он мерцал и рос, превращаясь в широкие расправленные крылья и длинные когти. Птица из золотистого огня. Она сияла оранжевым и красным, желтым и красным, оранжевым и красным.

Я моргнула и попыталась сосредоточиться на птице, которая плясала и крутилась перед моими глазами. Это был не настоящий феникс, нет. Он был маленьким и сделанным из золота и драгоценных камней и свисал с кожаного браслета. Браслета Ксана, на его запястье.

Ксан. Я попробовала сесть, но вскрикнула от боли. Мое тело хрустело, когда я двигалась, как будто я слишком долго пролежала под дождем и заржавела. А моя спина была липкой от крови. Моей крови, из раны, которую я забрала у Ксана.

– Аврелия? – прошептал он, запустив руки в мои волосы.

Я потянулась к нему, и он заключил меня в свои объятия и уткнулся лицом в мою шею, и веря, и не веря своим глазам. – Это нереально, – сказал он.

– Ты здесь, – сказала я. – У меня получилось.

Мое счастье оказалось недолгим. Я достала из кармана шелковый лоскуток и посмотрела на него, раскрыв на ветру. Первая капля крови – крови моей матушки – исчезла полностью, бесследно, как будто ее никогда и не существовало. Это не было ни сном, ни страшной галлюцинацией. Все было реальным, а значит…

– Матушка. Звезды милосердные, она умерла. Она умерла, Ксан. И это моя вина.

Он крепче прижал меня к себе и начал мягким голосом бормотать мне на ухо успокаивающие слова. Он понимал, каково это – потерять маму.

Два дня мы провели в башне Арен, пока вокруг кипел шторм, а под нами свирепствовал огонь. Мы снова и снова рассказывали друг другу истории из детства и крепко обнимались, чтобы успокоиться. Ксан постоянно беспокоился о том, что если он позволит мне закрыть глаза более чем на минуту, я их снова не открою.

– Я не уйду, – заверила его я. – Я отказываюсь уходить.

То, что я уже однажды умерла, стоило мне моей матушки. Я не могла подвергнуть Саймона или Келлана такой же участи. Вспоминая своих любимых, я удерживала смерть на расстоянии.

Шторм разразился посреди ночи, и мы проснулись и увидели паруса во фьорде внизу. На судне развевались два флага: один с вороном семьи Сильвис; другой – флаг королевский армии Ренольта.

Мы в последний раз спустились по ступеням башни, и я пробежалась пальцами по камням, на которых была написана история Арен. Прощай, сказала я, хотя и знала, что она меня не услышит: она передала груз своего призвания мне и теперь отдыхала в объятиях Эмпиреи.

Судно поджидало нас на безопасном расстоянии, подальше от обломков замка, раскинувшихся вдоль береговой линии. Мы вышли из башни и услышали радостные возгласы: несколько стражников перегнулись через борта судна, скинули нам веревочную лестницу, восторженно крича: – Они здесь! Они живы!

Келлан поприветствовал нас первым, протянул руку, чтобы помочь Ксану перелезть через борт, после чего они вдвоем подтянули меня.

– Почему ты здесь? – спросила я, после того как он закончил разглядывать нас – жалкое зрелище. – Это же так рискованно – приплыть сюда в такой шторм, не будучи уверенным в том, что мы живы!

Он слабо улыбнулся:

– Я все еще жив, – сказал он. – Этого доказательства было достаточно. Кроме того, у меня не было выбора. Приказ короля.

– Аврелия?

Я обернулась и увидела в проеме двери капитанской кабины маленький силуэт. На Конраде был новый парчовый костюм с вышитым на груди гербом нашей семьи. На цепочке вокруг шеи он носил перстень с печаткой нашей матушки: его пальцы были все еще слишком тонкими, чтобы носить его на руке. Рядом с кольцом висела крылатая лошадь из алмазов и опала.

Я старалась не разрыдаться, когда он зарылся в мои объятия. Теперь он был королем, и я не хотела расстраивать его своими слезами.

– Мама умерла, – тоненьким голоском произнес он.

– Знаю, – ответила я, с трудом проглатывая ком в горле, – и мне жаль. Мне очень жаль. Но взгляни на себя! Никогда еще я не видела короля благороднее тебя! Она бы так тобой гордилась! Я тобой горжусь.

Он сказал:

– Аврелия, я не уверен, что готов. Мне страшно.

– Не бойся. Торис погиб, и Трибунал без него падет. Ты станешь первым королем за последние пятьсот лет, который будет править без их влияния. Только представь, что ты сможешь сделать! Конечно, будет трудно, но у тебя есть я, и я тебе помогу. Матушка сказала мне, чтобы я тебя защищала, братишка, и я буду тебя защищать. И посмотри, – я указала на руины Аклева. – Я выжила там. Оказывается, убить меня не так-то просто.

Успокоившись, он кивнул и расправил свои королевские плечи, после чего побежал к стоявшему за штурвалом Келлану, чтобы приказать ему отвезти нас домой, хотя где находилось место под названием «дом», было до сих пор не совсем очевидно.

Я в последний раз посмотрела на Аклев. Здания обрушились, многие из них сгорели. Вода в заливе снова стала кристально голубой, ее уровень поднялся, и она затопила улицы. Целые кварталы исчезли навеки. А замок теперь представлял собой огромную выгоревшую оболочку. Аклевская стена и три башни ворот исчезли, как будто их никогда и не было.

И все же, даже разрушенный, город был красивым, грубым и изысканным, как один из набросков Ксана углем. Я глядела на него с восторгом и ужасом.

Ксан подошел, встал рядом со мной, и мы вместе смотрели, как горизонт растворился вдали.

– Катаклизм, – сказала я.

– Полное уничтожение, – ответил Ксан. – И все же мы справились. Все закончилось.

Я пыталась не думать о беспощадной настойчивости, с которой Ведьма шептала: Выпусти меня, выпусти меня. Ксан был прав, все закончилось. Настало время смотреть вперед, а не назад.

– Значит, я получу обещанное жалованье? – спросила я.

– Если ты по-прежнему хочешь, чтобы тебя нарисовали золотом, я тебя разочарую. Золото у меня кончилось.

– Насколько я помню, в награду я должна была открыть тебе такой секрет, чтобы ты в него поверил, что бы это ни было.

В его глазах сквозь туман сверкнули новые, золотистые искорки:

– Я тебя слушаю.

Я запустила ладони в его темные волосы, стараясь не обращать внимания на тянущую боль в спине, приподнялась на носочки и прошептала:

– По-моему, я тебя люблю.

Он улыбнулся мне улыбкой, которой я прежде никогда не видела: застенчивой и кривоватой, и достаточно широкой, чтобы от уголков его глаз разбежались морщинки. – Я-то думал, что ты откроешь мне секрет. А это я знаю уже целую вечность.

Я рассмеялась со слезами на глазах и поцеловала его со всей страстью, на какую была способна. Было больно – ой! Как же было больно. Но в то мгновение, зажатая между разрушенным городом и нашим неведомым будущим, я почувствовала, как моя кровь забурлила какой-то новой разновидностью магии.

– Как такое возможно? – пылко спросил Ксан, сплетая свои пальцы с моими. – Вот это?

– С помощью крови и жертвы, – сказала я. – И с помощью силы.

Благодарности

За шесть мучительных лет было создано пять совершенно разных версий этого романа. Я часто говорю в шутку, что, хотя «Кровоцвет» – это сказка, работа над ней таковой вовсе не была. И хотя этот путь был долгим и порой ухабистым, я безмерно благодарна людям, разглядевшим меня сквозь него. И первым в списке является мой невероятный агент, Пит Кнапп. Твоя страсть по отношению к этому роману и твоя вера в то, что я смогу его написать, привели к тому, что «Кровоцвет» теперь стоит на полках, а не пылится в чуланах. Я очень благодарна за живую обратную связь, благодаря которой я осмелилась в очередной раз нажать на кнопку «отправить». Я благодарна всей команде в Park Literary и таким звездам отдела международных прав, как Блэр Уилсон и Эбби Кунс. Эмили Свит, Андреа Май, Тереза Парк, Алекс Грин и Эмили Клагетт: спасибо вам также за помощь.

Также я бесконечно благодарна своему чудесному редактору, Кэт Ондер. Под ее чутким руководством «Кровоцвет» пересек финишную черту, встреченный звуками фанфар и разноцветным салютом. Вы помогли мне сделать так, чтобы «Кровоцвет» расцвел и стал книгой, которую я с гордостью выпускаю в большой мир. Спасибо всем из команды «HMH»: я так счастлива, что в итоге моя книга оказалась в ваших ловких руках.

Маме и папе: мне безгранично повезло, что у меня такие родители, как вы. Ваша поддержка и вдохновение (и терпимость, в моем детстве, к тому, что я каждую ночь зачитываюсь до рассвета) вылепили из меня человека, которым я сегодня являюсь. Я всегда буду радоваться тому, что вы вслух читали нам все эти научно-фантастические романы, хотя я, возможно, предпочла бы принцесс звездолетам (прости, пап!). Я другим не скажу, но знаю, что я – твоя самая любимая дочь.

Также я должна поблагодарить своих братьев и сестер: Кароланну за бесконечные телефонные разговоры, в которых мы обсуждали мою историю, и за то, что ты не рассмеялась, когда я сообщила, что главным божеством в моей книге будет летающая лошадь. Брэндон, спасибо тебе за то, что ты всегда вдохновлял меня мыслить более широко и более дерзко… и каждую сцену в книге описывать так, чтобы читатель ахнул. Карма, спасибо тебе за то, что ты терпеливо прочитывала каждую версию «Кровоцвета» (а их было ТАК МНОГО) и каждый раз приходила в восторг. Мелоди я благодарна за то, что она всегда была моей палочкой-выручалочкой в вопросах оформления и структуры и всегда умела добавить в мой плей-лист подходящую вдохновляющую песню. Стейси, Кэйти и Тиффани, спасибо вам за то, что были надежными и внимательными слушательницами и лучшими чирлидершами «Кровоцвета». Спасибо за все наши «подпольные» встречи на протяжении многих лет. Без них (и без вас) я бы никогда не зашла так далеко.

Стэн, Паула, Логан и Эми: не знаю, как это произошло, но я определенно выиграла в лотерею лучшую свекровь и шуринов. Наша удача тысячу раз зависела от вас, и вы выручали нас тысячью разных способов. Я безмерно горда, что могу называть вас своей семьей.

На протяжении многих лет мне очень везло: я попадала в классы к невероятным учителям, которые распознавали мою страсть в к сочинительству и всячески ее поддерживали. Миссис Кауфман, которая поставила мне 5+++ за историю о тонущей девочке, которую спас ее верный пес. Миссис Льюис, которая позволила классу разразиться аплодисментами, когда я получила пятерку за крупный государственный тест по писательскому мастерству. Миссис Ван Дайк, которая научила меня никогда не бросать ребенка. Мисс Уильямс, которая раздобыла для меня специальное разрешение, позволявшее мне писать романы в компьютерном классе каждый раз после того, как я оканчивала очередные креативные курсы писательского мастерства, которые предлагала моя школа, и все равно возвращалась в ее класс. Спасибо вам всем за ваш неутомимый труд. На меня он произвел неизгладимое впечатление.

Дополнительная благодарность Кирстин, которая произнесла правильные слова в нужный момент, чтобы направить меня на правильный путь. Моим первым читателям: Кенра, Камиль, Даниэль и Яна – спасибо вам за ваши идеи и полезные отклики. Создателям и поклонникам моего любимого шоу «12 обезьян»: спасибо, что служили источником положительной энергии и вдохновения и научили меня тому, что хороший конец – тот, который выберешь ты. Моим товарищам, авторам-дебютантам из Novel Nineteens: я благодарна вам за вашу дружбу и поддержку. Я очень горда быть членом столь выдающейся группы писателей. Спасибо Биллели за волшебство, позволившее сотворить такую красивую обложку. Лаура Себастиан, Ребекка Росс и Сара Холланд: наверное, я буду плакать каждый раз, перечитывая ваши добрые слова. Спасибо вам миллион раз.

И, наконец, я выражаю благодарность своей семье. Джеймисон: твой критический ум и энциклопедическая память напоминают мне о том, что нужно постоянно расти и мыслить глубже. Линкольн: твой безграничный энтузиазм и дьявольское очарование не дают мне расслабиться и делают меня открытой для любых новых приключений. Именно благодаря вам я знаю, что способна преодолеть мать ради своих детей (но я, конечно, предпочту не прыгать с башни, если это не будет НЕОБХОДИМО – просто так, на всякий случай скажу).

И моему лучшему другу, Китону: спасибо тебе за бесконечные остроты и каламбуры, за шутки и за то, что ты являешься доказательством того, что ранняя любовь может длиться. Спасибо, что смешил меня, приносил мне кофе и мотивировал писать даже тогда, когда становилось очень трудно и хотелось все бросить. Не знаю, где бы я была без тебя, но это точно было бы не так весело.

Я люблю вас всех. Еще раз большое спасибо за то, что пережили это приключение вместе со мной.

Примечания

1

Kestrel (англ.) – пустельга (Прим. пер.).

Content

Кристал Смит
Кровоцвет

Часть первая. Ренольт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая. Аклева

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть третья. Стена и башня

31

32

33

34

35

36

37

38

Благодарности

Примечания