Медина Мирай

Река моих сожалений

Роман

«Если вы не будете ходить на похороны других людей, они не придут на ваши».

Кларенс Дэй

* * *

© Медина Мирай, текст, 2019

© Дарья Орешина, иллюстрация на обложке, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

– Ганн, неужели ты вытащил меня из дома в эту дыру только для того, чтобы показать выступление какого-то гребаного хиппи?

– Во-первых, не вытащил, а культурно привел в лучший клуб Лос-Анджелеса. А во-вторых, этот парень – не какой-то гребаный хиппи, а восходящая звезда. Правда, пока только в узких кругах.

23 августа 1994 года, 23:01. Богемное общество Лос-Анджелеса начало охоту за удовольствиями в самых экзотичных клубах с плохой, по мнению обычных работяг, репутацией. Одним из таких заведений был PRIVATE CLUB. Он чем-то напоминал синюю обувную коробку из-за крыши с завернутыми выпуклыми краями. Фасад небольшого одноэтажного заведения был облицован темным кирпичом, а металлический козырек с тонкими колоннами покрывало темное пластиковое стекло.

Если вы богаты и не прочь прожечь пару тысяч долларов за одну ночь, хотите побаловать себя первосортной выпивкой, случайными связями и выступлениями восходящих звезд, которых через год либо будет знать вся страна, либо найдут в собственной блевотине в каком-нибудь придорожном мотеле, то PRIVATE CLUB просто создан для вас.

Находясь в самом конце Лидстрип-стрит, он умудрялся каждую ночь набиваться посетителями до отказа. Цена на пропуск составляла около пятисот долларов. Эта пластиковая карточка – доказательство того, что ты готов отдать хозяину клуба как минимум столько же за одну ночь. И неважно, снимаешь ты кого-то, покупаешь коктейль либо наркотики или заказываешь выступление – стоили все эти удовольствия дорого.

Мы с Ганном приближались к клубу, неспешно прогуливаясь по освещенной Лидстрип-стрит. В глаза порой бил яркий свет фар несущихся навстречу машин, заполненных пьяными шумными детишками богатеев со своими живыми куклами.

Ганн рисковал свернуть себе шею, разглядывая проходящие мимо пьяные компании. Ему было тридцать шесть, но выглядел он на все сорок пять из-за вечно растрепанных золотистых волос до плеч, небритого лица и потускневшей из-за алкоголя и сигарет кожи. В последнее время цвет его лица приобрел грязно-зеленоватый оттенок. Если его умыть, побрить, хорошенько причесать, заставить месяц качаться, чтобы хотя бы убрать дряблость рук, выпятить вперед впалую грудь, выпрямить осанку и подобрать ему приличную одежду, выбросив старые растянутые рубашки с обесцветившимися штанами, то он стал бы похож на Тора из комиксов «Марвел».

Тор – мой любимый персонаж. А Ганн – мой настоящий отец. Из общего у них на данный момент только любовь к выпивке. Но Тор не конченый алкоголик.

– Поверь мне, Питер, – размахивая руками, Ганн чуть не задел влюбленную парочку. – Вы должны познакомиться. Он делает успехи в музыке, которой ты хочешь заняться, а ты делаешь успехи в кино, которым хочет заняться он.

– Мои попытки пробиться в большое кино уже можно называть успехами?

– Учитывая твой возраст и то, что тебе не пришлось ни с кем спать ради главной роли, – да.

Ганн иногда говорил с хрипотцой, но сейчас он не просто хрипел, а давился этим хрипом и был похож на бомжа. Не хватало только бутылки и пары синяков на лице. Вообще этот неаккуратный образ Ганна – его фишка как музыканта. Людей всегда привлекают те, кто отличается от других, будь то внешне или внутренне. Но своим образом Ганн доказывал, что внутри у него ничего, кроме органов, нет, а сделать привлекательную внешность – да пожалуйста!

– Ты знаешь, что я не люблю знакомиться. – Я ткнул его в грудь, пока он откашливался, и поправил свою челку, но задел круглые очки, и они чуть не упали на землю.

– Сними уже их, – сделал мне замечание Ганн, продолжая ход. – Сейчас ночь, в них ничего не видно. Собьешь кого-нибудь.

– И это мне говорит человек, который даже без очков и со стопроцентным зрением ничего не видит.

Ганн ухмыльнулся, сжимая меня за плечо. Он был выше меня сантиметров на десять и казался бы еще выше, если бы не горбатился.

– Думаешь, что в свои восемнадцать ты такой умный, всезнающий и всемогущий… Люди тянутся к тебе из-за привлекательной внешности и даже готовы за нее платить. Они хотят быть с тобой из-за твоей обертки, а не из-за того, что у тебя внутри, в твоей душе. А там одна лишь тьма.

– Душа, заполненная тьмой, лучше души пустой.

На этот раз я услышал смешок. Ганн заговорил размеренным голосом:

– Ты прав, но меня печалит твой образ жизни. В последнее время ты подсел на наркотики. И принимаешь их не каждый день, чтобы организм привыкал, а через два-три дня. Иногда даже с большим перерывом. Однажды твое тело этого не вынесет.

Я закатил глаза. Как же я устал от этих разговоров. Меня бесила чрезмерная забота Ганна. Да, я считал его своим настоящим отцом потому, что он научил меня жизни, сделав то, чего не смог сделать ни один из моих родных родителей, но все же…

– Это моя жизнь. Я делаю то, что хочу, – сказал я резче, чем хотел. А может, я так и хотел.

Я устал быть ребенком, ждать момента, когда на меня станут смотреть как на равного, выслушивать упреки от людей, которые ничем не лучше. Знаете, что Ганн обычно делал после подобных резких ответов? Убирал руку с моего плеча и продолжал идти рядом со мной, но уже молча. А знаете, что он в итоге сделал на этот раз? То же самое!

Но спустя ровно две минуты – я даже засек! – он сказал:

– Если будешь употреблять наркотики, бросаясь из крайности в крайность, не доживешь даже до премьеры «Дневника баскетболиста» в следующем году.

– Прекрасно! О большем я и не мечтаю. Ведь, уверен, после этой экранизации романа Кэролла Джима ты от меня не отстанешь. Ты заставлял меня перечитывать это художественное пособие для наркозависимых четыре раза!

– Неужели ты все разы послушно читал?

– Ну конечно же нет!

Он тяжело вздохнул.

– Жаль, что, когда мне было восемнадцать, не нашлось человека, который говорил бы мне то же, что говорю тебе я.

Я собирался сглотнуть, но от услышанного затаил дыхание всего на пару секунд. Ганн даже не заметил этого.

Забота моего настоящего отца – одно из лучших дел, что происходили в моей жизни. Чувствовать себя маленьким птенцом под теплым крылом родителя, укрывающего тебя от холодного дождя, – большая ценность. Но я был непослушным птенцом, которому так и хотелось выпрыгнуть из гнезда. Меня ловили, тщательнее укрывали, но я все выпрыгивал и выпрыгивал.

Каждый раз, делая это, я в голове прокручивал мысль: «Это неправильно. Это погубит меня. Есть люди, которым я дорог».

Похоже, не так уж сильна моя любовь к этим людям. А может, эта любовь – мой предел. Просто я не могу любить сильнее.

Любовь – временное явление. Ее срок годности истекает быстрее, чем у колы.

Мне никогда не нравилась Лидстрип-стрит по ночам: из-за PRIVATE CLUB она оживала и сияла сотнями красок. Соседние заведения врубали на всю мощь музыку 90-х, и даже восторженные крики проезжающих на дорогих тачках подростков не могли ее заглушить. В воздухе витала атмосфера веселья, смешанная со смрадом алкоголя.

Алкоголь и веселье для посетителей клубов – синонимы.

Впереди показался знакомый уголок. Люди толпились возле входа в клуб: одни смеялись, другие ругались с охранниками, убеждая, что забыли свой пропуск, а третьи молча стояли и наблюдали.

Я нащупал в кармане кожаной куртки свой пропуск, хотя охранники уже не раз пропускали меня и без него благодаря Ганну, частому гостю этого заведения и другу его хозяина. И все равно каждый раз я нервничал. Все боялся, что им что-то не понравится и меня опозорят громким отказом.

В тот момент, словно уловив мое сомнение, Ганн положил руку мне на плечо и сказал с доброй улыбкой:

– Ты выглядишь классно, как всегда.

Его взгляд плавно спустился на мою куртку. Именно Ганн подарил мне ее на восемнадцатилетие.

Мы подошли ко входу. Охранники, не потребовав пропуска, открыли путь в обитель любителей удовольствий.

Я готовился в очередной раз погрузиться в «богемную тьму».

2

У каждого присутствующего здесь своя история, и большую часть ее составляет трагедия. Это уже как закономерность: если кто-то несчастен в материальном плане, то он счастлив – в духовном. Или наоборот. Или несчастен во всех отношениях.

А есть такие люди, как я. Их здесь половина клуба. Бесцельно прожигающие свою жизнь существа, живущие от одной вечеринки до другой, качающие деньги друг у друга ради оплаты экзотического удовольствия, забытья и мнимой скоротечной свободы. Я не любил такие тусовки – это меня отличало от остальных, но рискнуть ради пары минут блаженства – думаю, оно того стоит, если твоя жизнь практически не имеет цены.

Кто-то восхваляет тебя, кто-то ненавидит. Все это должно наводить на мысли, что ты живешь, ты важен и заставляешь кого-то думать о себе. Но что делать, если тебе все равно? Если в свои восемнадцать ты не видишь ни одной причины жить дальше? Если ты четко знаешь, что это не имеет смысла, потому что однажды наступит конец, после которого ничего не останется?

ВСЕ БЕСПОЛЕЗНО.

В погоне за деньгами люди не замечают, как пролетает жизнь. Очень поздно они понимают, что с самого начала растрачивали себя неправильно.

Я не гнался за деньгами и все равно чувствовал, как быстротечна жизнь. Ее воды несли меня в туманные края, в которых я, как и все остальные, однажды исчезну и не смогу найти дорогу назад.

Мне стоило спросить себя, чего же я хочу, чтобы выпасть из реальности, и не только бессмысленно искать ответ на этот вопрос, но и забыть о том, кто я есть.

Я просто плыл в лодке, которой управлял кто угодно, но только не я, а ведь иногда так хотелось повернуть ее в другую сторону. Но тут же возникала мысль: «Зачем? Мне и так хорошо» – и я вновь садился на место, и аморальные самобичевания начинались заново.

Из размышлений меня вырвал Ганн, взяв за руку выше локтя.

– Почему ты такой хмурый? Улыбнись.

И я улыбнулся. Почти искренне. На этот раз моей лодкой руководил Ганн. Кто следующий на очереди?

Мы проталкивались через толпу.

Напротив входа в зал располагалась небольшая сцена. Никаких лишних декораций: только драпированная синей тканью стена, микрофон, барабанная установка на заднем плане и падающий точно на фигуру посередине сцены свет прожекторов с металлического каркаса. Сейчас на сцене отжигал парень с гитарой, что-то несвязно шепча в микрофон.

За что я ненавидел PRIVATE CLUB, так это за отсутствие свежего воздуха, толпу и вечную занятость столиков: за ними сидело около восьми человек вместо пяти положенных.

– О, Ганн! Как делишки? – спросил у него кто-то.

Я не стал обращать на очередного приставалу особого внимания, без интереса наблюдая за выступлением музыканта. Лишняя захламленность головы ненужными знакомствами мне ни к чему.

– Отлично! – ответил Ганн, сжимая мою руку сильнее, словно боялся, что люди нас разлучат. – Ты не видел Роллинса?

– Он шатается где-то здесь, от столика к столику. Смотрю, ты снова со своей подружкой. Признайся, она проститутка. Выглядит именно так.

Я обернулся. Вскинул брови, напряг лоб и сжал губы, разглядывая собеседника Ганна с головы до ног. Некогда украшавшая его жирное лицо улыбка медленно исчезла.

– П-питер Чекфил? Не узнал вас в очках. – Он виновато опустил взгляд. – Я смотрел ваш фильм «На двадцать шагов назад».

«И это, пожалуй, единственный нормальный фильм, в котором я снялся».

Я давно не обращал внимания на такие «восхищения». Особенно от людей, которые только что топили меня в грязи, а теперь старательно пытались восстановить мое ограниченное доверие.

Я демонстративно снял несчастные очки и повесил их на горловину футболки, свободной рукой убрал волосы со лба и развел руками, насколько это позволяли стоявшие рядом люди.

– А так я меньше похож на проститутку?

Ганн с нервным смешком попытался все перевести в шутку, словно не знал, что это бесполезно.

Я слишком вспыльчив и импульсивен. Разозлить меня – дело двух слов, оставить неприятное впечатление о себе в моей памяти минимум на пару лет – дело двух секунд.

Не то чтобы я считал проституцию чем-то неприемлемым. Я и сам не раз обращался к прекрасным обладательницам этого мастерства, но быть предполагаемой проституткой или проститутом – унижение, приравнивание к одному из нижайших слоев общества, к продающим себя за деньги. Это тоже работа, но работа скверная и никем не уважаемая. Даже самими проститутками.

Гитарист сыграл последний аккорд, и зал взорвался от восторженных криков и аплодисментов. Люди начали расходиться по углам и выходить на улицу. Место в радиусе трех метров от сцены мгновенно освободилось, но шума и гомона меньше не стало. Выступавший парень сошел со сцены и поспешил к своей компании, принимать поздравления за свою не самую лучшую игру на гитаре из тех, что я слышал, и уж тем более не самое лучшее пение, которое слышали стены этого клуба.

Ганн хлопнул меня по плечу – его манера обращать мое внимание на него – и направился к столику. Рядом с ним маячил уже знакомый мне Роллинс – хозяин PRIVATE CLUB. Я узнал его по длинным кудрявым каштановым волосам. В дурацких джинсах клеш, ботинках и красной курточке нараспашку, демонстрирующей его складчатый живот благодаря обтягивающей майке, он выглядел как… педик. То есть отвратительно, тошнотворно и смехотворно, а не в значении слова «гей». Нет, у этого мистера были и жена, и дочь, но бог его знает, чем и с кем он балуется в приватных комнатках клуба.

– Кого я вижу! – Он повернулся к нам и хлопнул в ладоши: – Да это же мои долгожданные гости! – он слащаво улыбнулся мне, и я почувствовал холодную дрожь по всему телу от одной лишь мысли о его тайных желаниях.

– Привет, Роллинс. – Ганн приобнял его и указал на меня: – Вы уже знакомы, да?

– Конечно! – Он сложил пальцы в замок. – Как же не знать Питера. Восходящая звезда кино. Может, пока не в таких широких кругах, как хотелось бы, но все впереди. Во всяком случае, моя дочь в тебя влюблена.

Я с усилием спрятал ухмылку.

Постоянное внимание девушек – это еще одна прелесть жизни мужчины. Ты никогда не будешь нуждаться в чьем-нибудь мягком, нежном теле, что согреет тебя этой ночью, но когда людей, готовых предоставить такую возможность, много, тебе невольно это надоедает и ночь наедине с собой представляется блаженнее ночи с какой-нибудь красоткой.

– Я польщен, – выдал я ядовито, но Роллинс проглотил это с удовольствием. Я чувствовал его повышенное внимание к себе, порожденное в слиянии самых грязных человеческих чувств: похоти и жадности.

По взгляду Ганна я понял, что ему не нравится мое поведение, но он собрал в себе последние капли трезвости, чтобы улыбнуться своему приятелю и напомнить ему:

– Он уже выступал?

– Нет, сейчас как раз должен. Парень что надо. Он сейчас собирается с силами. Пойду, потороплю его. – Он махнул нам и скрылся за дверью рядом со сценой.

Мы остались с Ганном вдвоем. Плюс еще более пятидесяти человек. Я был готов к упрекам и замечаниям, как всегда, но в этот раз Ганн промолчал. Он устал ругать меня, но все-таки не выдержал:

– Тебя не исправить.

– А есть что исправлять?

Мой характер портился с каждым годом, месяцем и неделей. Богемное общество отравляло его, окрашивая черными красками. Мне стоило бы отдалиться от него хотя бы на время, но эти краски обладали дивным вкусом, отказаться от которого я не мог. Оставалось ждать, когда в моем крохотном стаканчике жизни больше нечего будет отравлять.

– Ты говоришь так, словно сам чист как младенец, только появившийся на свет.

– Я не идеален, но ты… Ты ведешь себя не так. Неправильно. Ты слишком прямолинеен.

Я усмехнулся и встал перед ним, покачивая головой.

– Твоя фишка – ободранный вид, моя фишка – прямолинейность и паршивость. А знаешь, в чем состоит разница? Вид – это оболочка, а прямолинейность и паршивость – это то, что идет изнутри. Как ты и говорил, люди ведутся на мою внешность, но мне есть что им показать из своей души, если захочу. А что можешь показать ты? Доброта и забота давно не в моде. Это неинтересно.

Посетители подняли восхищенный гул, и нам с Ганном пришлось прервать игру в гляделки.

Роллинс провел нас к приватному столику в уголке. Оттуда хорошо можно было увидеть эту «восходящую звезду». Я искал его глазами, представляя высокого юношу с короткой стрижкой, татуировками и в модных шмотках. Но либо я слеп, либо искал не того, кого нужно.

Люди продолжали присвистывать и хлопать, смотря в уголок сцены, в ту часть помещения, обзор которой был нам с Ганном недоступен.

На сцену неспешно вышел парень с гитарой в руках. Он был высоким, но совсем не таким, каким я его представлял: вместо модной рокерской одежды – свободные джинсы, рубашка в клетку и тонкая куртка, вместо короткой стрижки – роскошные светло-русые волосы. Он пригладил к макушке выбившуюся на лоб прядь, улыбнулся малочисленной элитной публике. Его длинные пальцы обхватили микрофон, и по залу пронесся слегка грубоватый голос:

– Привет. Благодарю, что пришли сегодня. Меня зовут Колдер, и сейчас я исполню песню «Но мы можем стать частью этого мира».

Самое банальное и детское представление музыкантов, которое я слышал в этом клубе.

– Сколько ему лет? – спросил я у Ганна.

Официантка поставила нам по банановому коктейлю с душистой пенкой.

– Девятнадцать. – Ганн отпил своего напитка. – Сирота, начинавший свой творческий путь с покорения уличной аудитории.

– Отличная сказочка для привлечения внимания.

– Это тот случай, когда сказка полностью совпадает с действительностью.

– Я не верю, что можно прийти с улицы в шоу-бизнес так быстро и удачно. Либо он чей-то ухажер, либо за ним самим ухаживают.

Ганн тяжело вздохнул, собирая волосы в хвост.

– Все в твоем понимании извращено до предела. Ты ничему не веришь. И никому.

– Кроме тебя, мой настоящий отец, – последние слова я произнес с теплотой в сердце. Я улыбнулся Ганну, хотя он не увидел этого.

Порой мне хотелось показать ему свою любовь и признательность, но гордость не позволяла, напоминая, что проявление сердечных теплых чувств для такого морального урода, как я, – постыдный поступок.

Если человек способен любить и быть признательным хотя бы в глубине души, мысленно стыдясь этого, может ли он избавиться от поставленного собой же клейма?

Ганн не считает меня плохим, но я уже давно ходил по лезвию ножа его терпения. Одна капля крови – и все может рухнуть.

Я всегда любил испытывать судьбу. Все-таки я тот самый непослушный птенец, вечно пытающийся выбраться из гнезда, несмотря на то что еще не умею летать.

«А может, птенцы выпрыгивают из гнезд потому, что глупы?»

Все, что сейчас оставалось делать, – это пытаться насладиться игрой музыканта и певца в одном лице.

Я очень критичен и непоколебим. Так удиви же меня, «восходящая звезда» Колдер.

3

Зазвучали первые тихие аккорды. Я еще никогда не видел, чтобы в PRIVATE CLUB выступали с такой убогой гитарой. Зал стих, чтобы уловить мелодию.

Затем послышался голос. Нежный и светлый, он неспешным ручейком вливался в душу и журчал там, будоража и волнуя. Мне стало тепло. Сердце замедлило биение, даруя телу покой и вгоняя в сладкую дрему. Но мысленно я был взволнован этим – выступление Колдера вызывало у меня недоумение. Он сидел на невысоком стульчике, наклонившись вперед, с гитарой в руке и микрофоном возле губ, волосы спадали ему на лицо, его глаза были опущены, а губы даже во время пения умудрялись выражать добродушную улыбку.

Я упер руку в щеку и просидел в таком положении, наслаждаясь каждой ноткой легкого исполнения, до самого конца выступления, пока люди не начали хлопать и присвистывать. Лишь тогда во мне громким звоночком зазвенело чувство зависти к этому певцу. Обычная песня, дешевая гитара, элементарная игра, улыбка и заботливый взгляд. Все это по отдельности не имело большого значения, но вместе заставляло мое сердце тайно радоваться такому подарку судьбы, бальзаму для моей израненной души.

Я уже начинал завидовать этой «восходящей звезде», хотя лично ни разу не разговаривал с ним и не знал, каков он на самом деле там, за кулисами звездной жизни.

– Спасибо! – Он сошел со сцены. Возле двери в коридорчик с гримерками его ждал восхищенный Роллинс со своими рукопожатиями.

– Ну что, понравилось? – спрашивал меня Ганн с хитрой улыбкой. Кажется, он был доволен тем, что привел меня на выступление Колдера. – Ты не сводил глаз со сцены и не сказал ни одного колкого словечка. Впервые за все время.

Я молчал. Признавать свою неправоту касательно таланта Колдера брать людей за душу даже сложнее, чем извиняться. Для меня ход на попятную постыден даже перед настоящим отцом.

Мы заметили, как Роллинс призывно машет нам. Оставив на столике мелочь официантке, мы с Ганном направились к нему.

– Привет, – поздоровался со мной Колдер, протягивая руку. Во время пожатия он улыбнулся и удивленно сказал: – Такие холодные. Говорят, если у человека холодные руки, он очень добрый.

– Или он просто замерз и в его душе такой же холод.

Это было всего лишь еще одно новое бесполезное знакомство, которое в будущем никак не изменит мою жизнь.

Колдер ухмыльнулся. Ганн и Роллинс наблюдали за нами как заботливые мамочки, которые привели в детский сад своих малышей и пытались их познакомить.

– Питер у нас актер, но хотел бы заняться и музыкой, – Ганн изо всех сил старался подкинуть дровишек в огонь нашего разговора.

– А Колдер – музыкант и певец, но хотел бы попробовать себя и в актерском искусстве, – заметил Роллинс.

– Да, мне рассказывали, – сказал я равнодушно. – И я не особо хочу заниматься музыкой.

«И тем более не настолько отчаялся, чтобы брать уроки у сверстников».

Ситуация с нелепым знакомством казалась мне до смеха наивной и глупой. Развернуться бы и уйти прямо сейчас подальше от этого красавчика Колдера и его педиковатого наставника, но Ганн мне не простит демонстративного ухода. Это будет тот случай, когда я порежусь о лезвие ножа его терпения, а он в ответ зарежет меня. Быть может, даже по-настоящему, если напьется. Пьяный Ганн опасен и непредсказуем: либо он обнимет и начнет рассказывать, как сильно тебя любит, либо порвет на куски, вспомнив какую-нибудь мелочь.

– Пройдемте обратно к столику. – Роллинс указал на наше с Ганном недавнее пристанище. Коктейли и мелочь уже успели исчезнуть.

«Мамочки» пропустили нас вперед. В неловком молчании мы сели друг против друга и стали ждать своих наставников. Но они не спешили составить нам компанию.

Колдер сложил руки на столе и опустил взгляд. Лишь сейчас, находясь так близко к нему, я заметил, что он достаточно привлекателен: длинное лицо с острым подбородком, узкая челюсть, вздернутый аккуратный нос без горбинки, как после пластической операции, но я знал, что такая форма дана ему от природы, и уставшие глаза, пока неразличимого цвета.

Еще немного – и его светло-русые волосы будут ему до плеч. Длинная челка уже лезла в лицо, и он заправлял ее за ухо. По виду и не скажешь, что он самовлюблен или пессимистичен. Колдер относился к редкому в наши дни виду людей. Это чувствовалось в его мягких, неспешных движениях и во взгляде, в манере разговора и размеренном тоне голоса.

Иными словами, новая «восходящая звезда» – тихий, прилежный, красивый юноша-сирота, вылезший из ниоткуда на мою голову.

Разглядывая его, я понял, что так просто он не покинет мою жизнь. Его окутывала притягивающая аура. Меня тянуло к нему, поскольку не исключено, что Колдер – тот самый человек, который поможет мне разобраться со своей жизнью. А может, он тот, кто лишь больше ее запутает?

– Будешь курить? – спросил я его, вытаскивая сигареты из внутреннего кармана куртки.

– Не курю. – Колдер покачал головой.

– Тогда, может, выпьешь со мной?

– Не пью, – ответил он с тем же волнением.

Я с раздражением спрятал пачку сигарет обратно в карман.

– А что скажешь насчет парочки затяжек? – намекнул ему я, поднимая правую бровь.

Колдер ответил холоднее:

– Не принимаю.

От новой волны недовольства я вздрогнул и отвел взгляд.

«Сложно же нам тогда будет поладить».

– Так не бывает, – сказал я как можно мягче.

– Это убивает.

– Не поверишь, но мы медленно умираем каждый день. Быть может, эти удовольствия и приближают нас к смерти, но мы ведь все равно умрем.

Улыбка Колдера быстро появилась и так же быстро исчезла. Он поерзал на месте.

– Мне часто так говорят, но это неправильно.

– Еще один со своим «правильно – неправильно»!

Я демонстративно откинулся на спинку закругленного дивана, взмахнув руками. Колдер смотрел на меня почти испуганно. Мне это начинало нравиться.

Я любил быть выше своего собеседника. Только так чувствовал себя в своей тарелке. Колдер сам любезно уступил мне место лидера в разговоре.

– Проживешь меньше или больше – какая на фиг разница? – Я все-таки вытащил одну сигаретку и зажег ее от зажигалки. Не то чтобы мне хотелось курить прямо в этой провонявшей дымом и алкоголем скирде. Меня распирало другое желание.

Я придвинулся к столу, затянулся горьким дымом почти до еле сдерживаемого кашля и выдохнул все в Колдера с блаженным видом.

Сигаретный запах еще долго парил перед его лицом, и он отодвинулся от стола, чтобы не давиться этим резким ароматом.

– Теперь тебе осталось меньше жить, потому что ты вдохнул сигаретный дым и загрязнил свои легкие. Тебе не все равно?

Я заметил, что за нами наблюдают. Не только изумленные зрелищем Ганн и Роллинс, но и новые обожатели Колдера.

«Восходящая звезда» впервые за долгое время показал свое недовольство, но не произнес ни слова. Его взгляд похолодел, руки обхватили край стола, словно он готовился встать и уйти. Но люди все видели. И не исключено, что среди них притаился журналист, так и ждущий чего-нибудь эдакого, чтобы уже завтра выпустить об этом статью.

– Ты прав, – согласился со мной Колдер. – Я не стану с тобой спорить.

«И это все?» – хотелось мне спросить.

Я ждал напора и накала страстей, но получил лишь фальшивое согласие, означавшее конец так и не успевшего зародиться спора.

– Не любишь конфликтовать? – Я затянулся вновь, чувствуя на себе его напряженный взгляд. – Так ты далеко не уедешь. В шоу-бизнесе не любят слабых.

– По-твоему, употребление наркотиков, алкоголя и курение – это проявление силы?

А он мне начинал нравиться: в нем были искры злости – и я жаждал увидеть каждую. «Покажи мне свой настоящий характер, Колдер, пока я не записал тебя в список скучных врагов. Стань же интересным врагом».

Впрочем, Колдеру этот список светил с самого начала. С той самой секунды, когда Ганн решил мне рассказать о новом любимце общественности. И неважно, что по своим возможностям мы равны. Важно, что он в чем-то лучше.

Оскорбительно то, что меня заставляют учиться у него, словно он опытный сорокалетний музыкант со студией в Лос-Анджелесе и несколькими успешными творческими коллективами. А это всего лишь девятнадцатилетний оборванец с безупречной фишкой для привлечения внимания, идеальной внешностью и дивным голосом, коего мне не дал Бог.

И неужели после всего этого я должен открыться ему без тайного помысла унизить прилюдно? Неужели я должен упустить возможность доказать ему, что мне его помощь не нужна?

И его святость из-за отказа от опасных блаженств лишь подлила масла в огонь моего недоверия к нему. Раздражение и злость затуманивали мне глаза, но я держался, успокаивая себя мыслью: «Ты слишком идеален, но я это исправлю».

– Знаешь, – я придвинулся к нему и шепнул на ухо, – если ты не слабак, то придешь сегодня ночью, в два часа, ко мне домой и затянешься хотя бы разок.

Хотя бы разок… я помню свой первый «разок» в четырнадцать лет, но еще лучше запомнил слова, которые говорил себе: «Я только попробую. Один разок, и все».

Но после первой же пробы я захотел еще.

Сначала ты сам составляешь расписание употребления наркотиков, а потом уже они управляют тобой. Они кричат: «Сейчас! Прими нас прямо сейчас!» – и ты следуешь их приказам, становясь рабом секундного покоя, за которым идет горькое осознание очередной неисправимой ошибки.

Когда ты богат, тебе кажется, что, если достигнешь черты, легко сможешь вернуться назад. Это ошибочное утверждение затупляет твой мозг и стирает ограничения. Ты думаешь, что можешь не держать себя в рамках и забываться столько, сколько захочется. Главное – не переборщить с дозой.

Смертельная черта в порыве очередной теплой волны после затяжки кажется смехотворной и нереальной, выдуманным вредными людьми бессмысленным препятствием. И лишь увидев в газете новость о смерти знакомого от наркотиков, начинаешь понимать: ты смертен и твой организм не вечен.

Слава и известность не означают, что ты неуязвим и этот белый яд не унесет твою жизнь. Ты затягиваешься и думаешь: трагедия может произойти с кем угодно, но только не со мной. Ты осознаешь лживость этих мыслей, но откидываешь любые сомнения, предпочитая самодурство. Ты убеждаешь себя, что смерть никогда не придет за тобой.

В этом и состояла главная причина моей жизненной неопределенности. Это было доказательством моей слабости, и я ненавидел тех, кто мог, собрав волю в кулак, твердо себе сказать: «Я не стану принимать эту дрянь. Я сильнее этого». Сказать так, как мне ответил Колдер.

И я ненавидел его за это. И себя. За то, что не могу утянуть его в топь, в которой увяз сам. За то, что он был лучше меня во всем.

Я убеждал себя, что идеален и изменения в лучшую сторону мне ни к чему. Но зависть и ненависть к этому юноше говорили: «Я хочу стать другим, я устал плыть по течению в лодке, которой управляет кто угодно, но только не я».

4

– Как ты мог так унизить Колдера перед гостями клуба? – кричал Ганн, захлопывая дверь в квартиру.

Еще ни разу я не видел его таким злым в трезвом состоянии. Он топал ногами, горбатился сильнее обычного и размахивал руками, бубня себе что-то под нос.

Я плелся сзади, боясь попасть под горячую руку. Дерзость взрослым – приближение к чему-то возвышенному, переход на новый уровень любви и уважения к себе. Но есть моменты, когда дерзость излишня, а ее проявление – глупо. Достаточно было увидеть лицо Ганна, изуродованное гневом, покрытое старящими его морщинами и испариной, чтобы понять, что лучше молчать, слушать и ждать, когда вулкан завершит свое извержение и лава остынет.

Но для меня это слишком просто:

– Ганн, он бесит меня! Очередной ангелоподобный парень, который…

– В зале сидел журналист, и я не удивлюсь, если твое поведение в ярких красках будет описано в завтрашней статье на первой полосе! – Мужчина сбросил стопку старых газет на пол и ухватился за новенький комод, чтобы отдышаться.

Злоба с годами отнимает все больше сил и нервов, а вместе с ними – время для жизни. Время на этой земле.

Я был приверженцем утверждения, что не имеет значения, будет ли жизнь длинная или короткая. Я говорил об этом гордо, важно, словно сам прожил сто лет и знал все хитросплетения человеческого бытия, но не подозревал даже о сотой его части. Я убеждал себя в этой ужасающей, но имеющей смысл мысли, а думал: «Это касается всех, кроме Ганна». Потому что после Ганна хоть иди вслед за ним в поисках его душевных разговоров, хлопаний по плечу, ссор, замечаний, запаха алкоголя и сигарет.

– Ты опозорил меня перед всем клубом! – не мог угомониться Ганн. Он резко развернулся ко мне, пряди волос ударили ему по лицу и вновь легли на плечи и выпирающие ключицы. Он запустил дрожащую руку в волосы и сжал их так, что я на его месте испустил бы болезненный крик. Но мой настоящий отец промолчал.

– Я хотел не позорить тебя, а лишь проучить этого недомерка. Он слишком идеален.

Взгляд Ганна озарился и обратился ко мне:

– Ты завидуешь ему, так ведь? Поэтому решил унизить?

Громкую правду не заглушить ложью. Особенно когда ложь предстоит подать человеку, которого не обмануть. Настоящему отцу, который знает о тебе, казалось бы, лучше тебя самого.

И потому я промолчал. Солгу – накричит громко. Промолчу – накричит тише, а может, промолчит, замычит, представив, что думают о нем и его сынке Роллинс и весь клуб, а потом уйдет из квартиры, громко хлопнув дверью.

– Ты становишься неуправляемым, – произнес он горько. – Тебя ничто не волнует, кроме твоих желаний, ты не идешь навстречу людям. Однажды наступит день, когда от тебя отвернутся все.

– И даже ты? – И тут же я пожалел о вопросе: я боялся не новой волны злости, а ответа «да».

Кадык на горле Ганна взметнулся вверх и вновь спустился. Его взгляд дрожал, блуждая по комнате. Он подошел к моей кровати, заглянул под матрас и вытащил пакетики с белым ядом.

Мной овладело едва сдерживаемое бешенство. Рука метнулась вперед, чтобы остановить Ганна, но он уже спрятал пакетики во внутренний карман куртки и быстрым шагом направился к выходу.

– Эй! – крикнул я ему вслед. – Куда ты их понес?

– Верну, как только извинишься перед Колдером и он тебя простит. И даже не смей обращаться к Джону за новой дозой. Я позвоню ему, чтобы он ничего тебе не продал.

– Я заплачу ему двойную цену.

– Ну а я – тройную.

Он покинул квартиру, хлопнув дверью и сделав два оборота ключа в замке.

Я пнул кучу газет, с недовольным стоном рухнул на пол возле кровати и поднял край матраса: Ганн не оставил даже грамма. Я ударил по полу кулаком и запрокинул голову.

Ненавижу, когда роются в моих вещах или, что еще хуже, забирают их себе, ставя передо мной условия их возвращения, словно я маленький ребенок.

Это был не первый раз, когда Ганн забирал у меня наркотики. Обычно я всегда находил решение, но чем чаще он так поступал, тем меньше у меня оставалось связей, по которым можно было бы достать пакетик-другой. Ганн все перехватил, буквально став хозяином моей жизни.

Сейчас я вообще остался запертым в квартире. Эти три большие комнаты, ванная и небольшая кухня принадлежали Ганну. Когда я впервые здесь оказался, у меня возникло дежавю, словно я уже где-то видел этот минималистический черно-белый стиль. А, да, в маминых журналах о дизайне. До того как маму забрали в одно плохое и одновременно хорошее место, она работала дизайнером и была единственным кормильцем в семье. «Работа» отца заключалась в просматривании матчей по футболу и другим видам спорта. Он не любил, когда мама приносила что-то в дом, считая, что это удел мужчины. Тем не менее за четырнадцать лет нашей совместной жизни он купил мне столько вещей, что их можно сосчитать по пальцам одной руки.

Я встал с пола и осмотрел хаос, искусственно созданный Ганном, и я говорю не о тех вещах, которые он сбрасывал от злости. В поисках вдохновения творческие люди могут совершать самые безумные и удивительные поступки. Например, снять старую, затхлую квартирку на краю города, чтобы писать там песни, или сбежать с какого-нибудь важного мероприятия, потому что их посетила муза, и мчаться в какую-нибудь глушь, чтобы поймать ее за руку и выжать из нее по максимуму. Наверняка Ганн как раз уехал в эту самую квартиру. Подальше от меня – убийцы вдохновения, навстречу духовному заключению и самоистязанию. Только так и рождаются настоящие шедевры. Так становятся великими.

Три часа ночи. Меня начало клонить в сон. От огней ночного Лос-Анджелеса уже рябило в глазах, но я продолжал сидеть на подоконнике у закрытого окна и рисовать на стекле невидимые рисунки. Неосознанно у меня получилось сердце. Через секунду оно раскололось несколькими резкими движениями пальца.

Телевизор работал тихо, чтобы наполнить жизнью эту тихую обитель хотя бы так, через экран, не передающий всех красок и эмоций. Главное – чтобы кто-то говорил, неважно о чем. Так я чувствовал себя в безопасности и не вздрагивал от любого шороха в соседних комнатах. Это был самообман, но он действовал.

Следующим невидимым рисунком на окне стала гитара. Я понимал, что она получилась кривой, но в свете фоновых огней, под прозрачной ширмой моей фантазии она оживала и звучала в моей голове. Я нехотя вспомнил мелодию песни Колдера – мозг сам выдает ее первой. Быть может, потому, что она была последней из услышанных мной. А может, потому, что она мне понравилась. Теплая, нежно обволакивающая, замедляющая сердцебиение, растворяющая злость. Услышать бы ее еще разок.

– Да, ты прав. Я завидую ему, – признался я воображаемому Ганну. – Он лучше меня, а я не могу быть таким, как он. Я нашел себя. Быть может, мое естество и состоит из подлости, легко воспламеняющейся ненависти, зависти и прочих грехов, но я есть я. Это мои настоящие, неизменные, так горячо любимые и одновременно ненавистные составляющие, делающие меня мной и отличающие меня от других.

Но порой я задумывался, хочу ли всегда быть таким.

Стань я чуть лучше – не мучился бы с извинением, не унижал бы Колдера перед всем клубом, не укорял бы себя из-за невозможности быть как он, потому что ненавижу подражать, быть другим, быть как все. Даже если станет опасно и все будут спасаться, я останусь на месте в ожидании смерти из-за проклятого упрямства и детской капризности.

Лучше умереть, чем быть как все, – с таким утверждением я жил несколько лет, но в последний год стал в этом сомневаться. С недавних пор я вообще стал во многом сомневаться. Например, стоит ли извиняться перед тем, перед кем извиняться не хочется? И сразу другой вопрос: ради чего?

Для меня ответ был очевиден: ради наркотиков, белого яда, как я всегда его называл, напоминая себе, что он смертелен. Стоит хоть немного ошибиться в дозе – и ты уже на небесах.

И я принял решение извиниться перед Колдером. Ради наркотиков. И покоя Ганна. И во избежание грязных слухов.

5

Напророченная Ганном скандальная статья не вышла на следующее утро. Она вышла через сутки.

К девяти часам я выбрался из дома после очередной бессонной ночи, чтобы прогуляться по Лидстрип-стрит. Днем эта улица ничем не отличалась от большинства улиц города: пустые кафешки, закрытые клубы, книжные лавки, кишащие людьми, потрескавшийся асфальт, по которому проезжали дешевые машины, давно сошедшие с конвейера. Люди представляют себе жизнь в Лос-Анджелесе волшебной, богатой, дорогой и недоступной, но так только в центре города и в некоторых местах на окраине.

Поверьте, не все жители этого богемного города имеют пару десятков тысяч долларов на счете в банке. Некоторые едва сводят концы с концами, и днем нередко можно заметить в запыленных жарких уголках на той же Лидстрип-стрит парочку попрошаек. Хотя я знаю, что больше половины из них под колпаком и богаче обычных работяг, я не раз подкидывал им доллар-другой. Было ли это зарождением моего милосердия с состраданием или же искрой лицемерия и набиванием себе цены – сложно было сказать.

Но вот я вновь остановился у какого-то бедолаги лет сорока. Он опустил голову, сидя на своем низком деревянном стуле, и щелкал пальцами. Я вручил ему пару долларов, но он, как это обычно бывает, не потянулся за деньгами, даже не поднял на меня свои блеклые синие глаза и не разомкнул губ на морщинистом лице.

Я чувствовал на себе взгляды посторонних, было ощущение сродни тому, как если бы меня голого лапало с десяток грязных липких рук.

Тогда я положил деньги на землю и свернул за угол, чтобы спрятаться от любопытных глаз.

Порой щедрость людей вызывала у меня уважение, когда я видел, как они подают нуждающимся, но сам стеснялся этого, мысленно ставя себя выше других.

«Если бы не Ганн, я мог бы оказаться на их месте», – от этой мысли по телу пробежала волна дрожи.

Нет, я никогда не стану никого о чем-то просить. Это низко. Лучше найти способ решить проблему самому и не переживать из-за нависшего долга.

На скамейке возле книжного магазина я заметил двух особ лет тринадцати, зачитывающихся свежей газетой. Они противно улыбались, хихикали в кулаки и что-то шептали друг другу на ухо, пока взгляд одной из них не упал на меня.

– Это он! – шепнула она.

Сделав вид, что ничего не видел, я быстрым шагом направился к светофору, чтобы вернуться домой.

Но лучше бы я туда не возвращался.

Ганн встретил меня в коридоре. Сразу было видно, что он только из душа, и это не из-за влажного пара, исходившего из ванной.

На Ганне были черные брюки, белая рубашка с завернутыми рукавами, галстук и новенькие лакированные черные туфли. Обычно неопрятные распущенные волосы вымыты, расчесаны и собраны в низкий хвост, щетина коротко и аккуратно подстрижена, осанка выпрямлена. Любой другой решил бы, что он идеальный работник в какой-нибудь брокерской компании. Но я слишком хорошо знал этот образ. Я видел, как он создавался, и знал, когда Ганн его принимал.

На черном бархатном стуле рядом с зеркалом стоял бумажный розовый пакет размером с телевизор. Из него выглядывало бежевое пушистое ушко плюшевой игрушки. У девочки, которой Ганн собирался ее подарить, вся палата была завалена такими подарками, но он все дарил и дарил, покупал и покупал в надежде, что с этими игрушками она станет меньше бояться. Он верил, что чем больше игрушек, тем меньше страх его родной десятилетней дочери перед смертью.

– Ты уже читал ту статью? – спросил Ганн, не глядя на меня.

В те дни, когда ему предстояло навестить дочь, он терял связь с реальностью и хотя бы на несколько часов забывал о том, что он музыкант, кумир, наркоман, алкоголик и двинутая творческая личность. В такие моменты Ганн думал лишь о том, что он отец, семьянин без счастливой семьи, заботливый человек, любящий дарить своему ребенку подарки и видеть его улыбки.

– Нет, не читал, но видел, как ее читают другие, – ответил я уже из кухни, где достал из холодильника коробку яблочного сока и налил в стакан до краев.

Ганн ухмыльнулся.

– А я прочитал.

– И? – За один залп я осушил стакан и с громким стуком поставил его на стол.

– Ты должен это прочитать сам. Такого бреда о тебе я еще не видел.

В горле першило после сока, и я не склонен был портить себе настроение какой-то статьей из жалкой газетенки. Но вместе с тем меня распирал интерес узнать, какова на вкус очередная журналистская ложь и сможет ли она вызвать у меня удивление.

Я взял газету с тумбы в зале и расположился на диване.

Никаких фото – уже радует. Статья на одну четвертую страницы вместо ожидаемой целой страницы – отлично. Огромный шрифт заголовка первой же статьи – классика любой прессы. Но, прочитав заголовок, я едва сдержался, чтобы не скомкать газету. В иной раз название вызвало бы у меня смех, но только не в ситуации с Колдером.

«Начинающие звезды Голливуда: что связывает Питера и Колдера?»

Меня всегда поражала удивительная способность журналистов раздувать из одного крохотного происшествия в одно предложение целую эпопею с накалом страстей похлеще, чем в «Санта-Барбаре».

«У Питера Чекфила неплохая репутация в Голливуде. Восходящая звезда зарекомендовала себя как талантливого актера после получения главной роли в фильме „На двадцать шагов назад“, где он сыграл сироту, выброшенного в трущобы Лос-Анджелеса – „аллею шприцев“. Иронично, но именно там и рос актер, поэтому ему не составило труда быть выбранным из более чем трехсот конкурентов и вжиться в роль. До этого Чекфил участвовал лишь во второсортных сериалах, закрытых уже через десять серий из-за низких рейтингов, и в различных рекламных роликах по ТВ.

Долгое время фанаты думали, что их с Ганном – музыкантом – связывают романтические отношения, но с появлением Колдера – пока начинающего музыканта и певца, а в будущем, возможно, и актера – старые слухи померкли на фоне новых.

Посетители PRIVATE CLUB стали свидетелями странной сцены, которая позволила прийти к выводу, что между Колдером и Питером существует романтическая связь. Пара сидела за отдельным столиком и мило ворковала, пока Питер, страстный любитель сигарет, с томным, влюбленным взглядом не дыхнул в Колдера. Музыкант не изменился в лице и даже не отклонился при всем негативном отношении к вредным привычкам. Очевидно, между парой подобное происходило не впервые и, разумеется, данное действие имеет романтическую подоплеку.

Знаменитости обычно держатся подальше от камер, и быть свидетелем этой любовной сцены – огромное везение».

После прочтения статьи меня разрывали на части противоречивые эмоции. Посмеяться бы и забыть об этой ереси, но возмущение переполнило хрупкий стакан моего терпения, и я, скомкав газету, кинул ее в стену.

– Нравится? – спросил меня Ганн, с улыбкой выглядывая из-за угла.

– Заткнись.

– Хорошо, что все ограничилось лишь этим, – Ганн рассчитывал меня успокоить, но я лишь сильнее завелся. Стакан моего терпения разлетелся на осколки, выплеснув наружу кипяток: я вскочил с дивана, чувствуя, как сердце наливается свинцом от стыда и злости, ноги тяжелеют, а в горле застревает колючий ком.

– А разве это не худшее, что могло произойти?!

– Тише, тише. – Ганн поправил свой галстук. – Они могли написать, что вы враги.

– Так не лучше ли быть врагами, если это действительно так, чем «тайными любовниками»?

– Найди в этом и положительные стороны. Например, теперь вы станете популярнее.

– Я не хочу выходить на улицу по ночам в страхе не вернуться домой из-за какой-нибудь компании гомофобов или, что еще хуже, таких же педиковатых мужчин, как Роллинс.

На лице Ганна застыло удивление.

– Если бы ты не стоял рядом, он бы начал меня лапать при всем клубе. Только представь: твоего сына лапает твой друг. Конечно, я быстро отбил бы ему то, что нужно, но…

– Мой сын умер четыре года назад.

Это напоминание стало тревожным звонком, предупреждением и советом заткнуть рот и принять самую лживую статью в своей жизни. Правдой в ней было лишь то, что я действительно курил и жил когда-то на «аллее шприцев».

Взгляд скользнул на запястье левой руки. REAL SON – эта надпись украшала мою руку вот уже год. На запястье правой руки Ганна была похожая надпись: REAL FATHER. Эти памятные, скрепляющие нас слова мы решили набить вместе, осознав, что нас объединяют такие же чувства, как между сыном и отцом.

А слово REAL должно было развеять сомнения и укрепить наше убеждение в этом.

Убеждение? А может, мы сами пытались убедить в этом друг друга? Быть может, если бы это шло от души, от сердца, если бы стало неотъемлемой частью наших жизней, мы бы не считали это убеждением? Размышления об этом придавали кисло-горький привкус нашим отношениям. Казалось, что они на грани.

Когда мы встретились с Ганном впервые на кастинге моего первого рекламного ролика, он сказал мне: «Если бы мой сын был жив, он бы походил на тебя».

«А если бы я не был на него похож, ты бы прошел мимо?» – хотелось мне спрашивать его каждый раз, когда мы ссорились. Но это разрушило бы наше доверие друг к другу навсегда, и я бы уже никогда не был для него настоящим сыном, а он для меня – настоящим отцом.

Со временем я стал замечать, с какой болью Ганн смотрит на эту памятную татуировку.

«Кого я обманываю?» – спрашивало его выражение лица.

Я не знал, жалел ли он о том, что решился на это, хотел ли стереть наше совместное «клеймо», не пытался ли убедить себя в том, что я – это его умерший сын.

И вот прямо сейчас, в центральной больнице Лос-Анджелеса, медленно умирала его дочь, все из-за того же диагноза: рак. Говорят, что лекарство от него нашли, но утаивают от обычных людей. Все дело в деньгах: не лучше ли выкачивать зелень из «живых трупов», нежели за гораздо меньшую сумму дать им ключ к жизни?

– Ты идешь со мной? – прервал мои размышления Ганн.

Он не выглядел злым, в его голосе не слышалось грубости, но достаточно было взглянуть в его серые тяжелые глаза, чтобы понять: мы думали об одном и том же.

Не дожидаясь моего ответа, Ганн развернулся и вышел в коридор. Он знал, что я захочу пойти с ним. И совершенно неважно, куда именно. Я давно стал его «хвостом», тылом, подушкой безопасности от скверных мыслей, заполнителем душевной пустоты. Кто-то затапливает ее напитками, наркотиками, случайными связями и вечеринками, а кто-то, как Ганн, просто разговаривает со мной и улыбается. Даже наши ссоры и споры из-за моего поведения, кажется, ему нравились, потому что это увлекало его, пробуждало в нем желание посвятить себя чему-то, давало новые цели для того, чтобы жить. Не только ради минутных удовольствий, песен и концертов, но и ради восемнадцатилетнего паренька, строящего из себя бывалого взрослого.

Я верил, что он любит меня как сына, а не вместо сына. Но порой эта уверенность пошатывалась, и мне становилось холодно и больно. Но я всегда молчал.

6

Погода была настолько же изменчива, насколько настроение Ганна: сейчас он с тобой шутит, одаривает благодарным взглядом, диктует светлое будущее, словно судьба стоит рядом с карандашом и все усердно записывает; а вот он хмурится, кусает сухие губы, горбатится и прячет глаза, как разоблаченный на первом же деле убийца.

Погода была столь же изменчива, сколь наши отношения с ним: дружеское рукопожатие, хлопанье по спине, сигаретный запах, которым пропахла наша одежда, неловкие, постыдные истории, льющиеся свободно, без стеснения; а после – колкие слова, унижение, выискивание слабостей, жалобы на недостатки, жизненная необходимость развернуться, демонстративно хлопнуть дверью и уйти, послав в известное, родное Роллинсу место.

Погода была так же изменчива, как и мой взгляд на хрупкую, едва тлеющую жизнь маленькой Селены в руках смерти. Предвестница конца, невольная проводница в иной мир подбрасывала жизнь девочки как игрушку, мячик, яблочко – эдакую вещицу, развеивающую ее скуку.

Но с недавних пор я стал задумываться: а может, Смерти не нравится ее предназначение. Может, потому она и дала моей бабушке перед уходом в мир иной поговорить с сестрой. Потому держится в стороне от нас. Ведь если бы Смерть была жестока, то она бы вилась вокруг в ожидании рокового касания.

Тучи сгущались, воздух тяжелел. Холодок проскальзывал по моему телу волна за волной даже под теплой курткой Ганна. Я знал, что будет дождь, я хотел его; я сидел, тарабаня пальцами по запотевшему стеклу в томительном ожидании, когда машины и здания скроются под серой, казалось бы, безграничной пеленой.

Мы неспешно плыли в машине по мертвой из-за пробки дороге. Вот она – жизнь. Стоячая и сонная. Я смотрел в окно и видел разные лица: счастливые и недовольные, изумленные и хмурые. Живые. Все они – живые, их взгляды – трепещущие. И пусть я не был готов даровать свою заплесневелую любовь каждому, вытащив ее из укромного сырого уголочка своей души, оторвав по крохотному кусочку, чтобы вложить в сердце каждого, но я любил думать о людях, любил искать в их движениях, робких взглядах, в их больших и маленьких глазах, в их вздохах и мимике какой-то личный смысл, «свою» цель в жизни. Думать об этом так интересно и трагично.

Наконец мы увидели уже знакомый силуэт больницы. Пять бесцветных этажей, скучных и неприглядных, невысокий каменный забор, который так и напрашивался на украшение колючей проволокой, как если бы за забором находилась психушка. Но это была всего лишь детская больница. Только цветы, высокие деревья, разноцветные скамейки и беседки оживляли это унылое место, пронизанное влажным запахом печали, криками его маленьких обитателей и их драгоценными слезинками, собрав которые можно было получить крохотное озеро.

Я уже не раз бывал в этом месте, но буду ли еще – не знаю. Каждый раз, выходя из палаты Селены, я думал, вернусь ли к ней снова, увижу ли вновь на лице десятилетнего дитя блеклую улыбку ее бледных губ – точно две полоски, проведенные серым фломастером. Больничная одежда сглаживала каждый острый уголок ее тела, каждую косточку шарнирных колен, изящных ключиц и локтей.

У Селены не было волос, но оттого она не стала уродливее. Черты ее белого лица мгновенно ожили, когда с головы на плечи упали последние волосинки. Ее голубые глаза заливались слезами, пока ее лишали детской гордости, единственной, как она считала, красоты.

– Волосы, мои чудесные волосы, – повторяла она сквозь всхлипы.

Ганн тогда держал ее за руку и повторял, что так она станет еще прекраснее, что теперь она не будет похожа на всех, а быть не как все – это хорошо, это сделает ее особенной. Но Селена не верила ни единому слову, стыдливо закрывая глаза и продолжая плакать.

Сейчас она стала увереннее в себе. Она провела тыльной стороной ладони под вздернутым носиком, захлопала короткими ресницами и вскинула русые брови. Она лежала на своей постели, на мягком белом «троне», как успокаивал ее Ганн. «Ты принцесса. Ты единственная здесь, у кого „королевство“ завалено игрушками, а „трон“ – всегда чист и приятен».

«О Ганн, неужели ты не понимаешь, что твоя дочь повзрослела раньше здоровых детей и оставила воображение за дверью больницы?» Как я хотел ткнуть его лицом в правду, как разрывало меня это желание торжества истины. Но Ганн и сам знал, что все его слова – минутное успокоительное, обезболивающая таблетка. И чем больше он повторял, приукрашал и заменял эти слова, лелея их фальшивый смысл, тем меньший, подобно любому обезболивающему препарату, они давали эффект.

Сегодня я остался за дверью. Лишь заглянул в палату, поздоровался, слабо улыбнувшись, услышал угасающий голос Селены и вышел, оставив дочь и отца наедине. Кто знает, быть может, они виделись в последний раз.

Мы с Ганном были рады, что не знаем, когда точно придет смерть девочки и придет ли она вообще тогда, когда нам ее пророчили врачи. И мы были счастливы от своего неведения. Но встречи текли одна за другой, лимит отрадных визитов исчерпывался, и каждый из нас понимал, что однажды наступит тот момент. Секунда, после которой станет ясно, что, сколько бы Ганн ни покупал игрушек, куда бы их ни относил, нежные руки дочери уже никогда их не возьмут.

Врачи успокаивали, что болезнь может отступить, и мы питали надежду. Нет, не так: Ганн питал надежду, он жил ею каждый час, а может, даже каждую минуту своей жизни.

Но мне, признаться, порой хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Я устал натягивать струну своего невольного ожидания смерти Селены, я изрезался этой струной до крови, до мяса, до костей и дальше натягивать эту струну не мог, ибо она уже обвила мою душу, выдавив из нее жалость и сострадание к этому маленькому обреченному существу. Я больше не мог сглатывать, вздрагивая от боли в горле, прятать свой тревожный взгляд и пытаться натянуть на лицо улыбку. Селена была тем человеком, которого я не мог ни в чем убедить своим актерским мастерством. Ее палата была местом, отнимающим вдохновение и порыв хотя бы притвориться, что все хорошо.

– Папа, я пойду к брату?

Услышав этот вопрос за дверью, я отошел подальше, чтобы не слышать ответа. Тихий голос, наивные слова, рожденные невинным детским разумом, неосознанная этим стеклянным существом трагедия, нависшая над ним. Все это будоражило каждую клетку моего тела, добиралась до бездонных, заброшенных котловин моей горести.

Селена все понимала там, глубоко в душе, настолько глубоко, что словами и действиями не могла этого передать. Лишь на секунду она неосознанно выдавала свое понимание происходящего, когда голубой цвет ее глаз искрился в преддверии таинственного взрыва.

– Сегодня в полночь Колдер выступит в PRIVATE CLUB. Это твой шанс перед ним извиниться, – это было первое, что сказал Ганн, выйдя из больницы.

На его глазах все еще поблескивали слезы. Так было каждый раз после встречи с Селеной. Была бы воля Ганна, он просидел бы с ней целую вечность или столько, сколько смогла бы скрашивать его дни дочь. Но скрашивала ли она их? Нет, она их отравляла, умерщвляла, не окрашивая ни в какой иной цвет, кроме как черный и серый. Ганн не смог бы быть с ней даже месяц. Его сердце не справилось бы со страхом проснуться однажды в палате, держа в руке холодную ладонь своей дочери, как это произошло с его сыном.

Я не мог видеть печаль в глазах настоящего отца, и потому хотя бы ради отвлечения его внимания мне пришлось ответить:

– Хорошо. Сегодня пойдем в клуб, и я извинюсь перед этой «восходящей звездой».

Ганн завел машину, но не спешил выезжать с заполненной стоянки. Он молча держал руль, вглядываясь в бесцветную стену, служившую фоном для его размышлений.

– Я очень хочу, чтобы вы с ним подружились.

– Почему это? – спросил я с опаской.

– Кто у тебя есть кроме меня?

– Хочешь, чтобы я использовал его для временного заполнения своей пустоты, пока ты будешь от меня отдыхать?

Машина на секунду тронулась с места, но тут же остановилась. Ганн повернулся ко мне и произнес:

– Я хочу, чтобы он заполнил эту пустоту не временно. Ты этого пока не замечаешь, но я прожил дольше и вижу нить, связывающую вас. Представь, что меня не станет уже завтра, скажем, из-за передозировки или алкогольного отравления. Что ты станешь делать?

– А что ты будешь делать, если завтра не станет меня по тем же причинам? – спросил я с вызовом.

Мне не нравился этот разговор, он хоронил этот день под грудой других, о которых хотелось бы забыть, чтобы не будить в себе позывы к самоумерщвлению.

Ганн так и не ответил на мой вопрос. Всю дорогу до дома мы молчали.

7

– Начинаем с минуты на минуту! – скомандовал Роллинс. Сегодняшней ночью он нарядился в светлые джинсы клеш, майку и белую кожаную куртку с воротником, подобным «воротнику» бешеной ящерицы.

Я только что сделал затяжку и сидел за столиком, приходя в себя. Мой настоящий отец смотрел на меня с осуждением и толикой сожаления. О, какая дикая смесь! Любой на моем месте почувствовал бы себя виноватым, но адреналин все еще горел адским пламенем в моей крови, и свет этого пламени был столь ярким и сильным, что он ослепил чувство вины, породив равнодушие.

Вечная темнота, лишь изредка рассеивающаяся из-за блуждающего света прожекторов, придавала Ганну мрачный и пугающий вид. Он напрягал пальцы костлявых рук, точно собирался дать мне в челюсть.

– Хватит употреблять эту мерзость, – сказал он устало.

– Ты и сам не прочь ее принять.

«Я больше не могу смотреть на то, как ты отравляешь свою жизнь. Ты еще так молод» – я знал, что Ганн хотел сказать мне это, как в прошлый и позапрошлый раз, и заученные слова уже застряли на его языке за плотно сомкнутыми зубами, но рваться наружу не спешили, потому что он знал мой ответ: «Так не смотри».

Я окинул взглядом охотников за удовольствиями. Клубный отдых был таков, что после него требовался еще один отдых, но уже дома, в тишине и одиночестве.

Колдера нигде не было, только Роллинс, болтающий у сцены со следующими исполнителями. Порой я задумывался, что творилось в развращенных мальчиками мозгах этого барыги, и каждый раз словно лез в черную зловонную тину, под которой угасали лучики света Роллинса, погибала его верность жене и детям. А может, он признался им в своей сущности? Может, он, как любимый мной покойный Фредди Меркьюри, любит жену платонически, а мальчиков и мужчин – физически?

Но стоило задуматься об этом, как я снова почувствовал, словно погружаюсь в пучину несмываемой грязи.

Жизнь так черна, что найти в ней что-то белое сродни самоубийству, ибо, гуляя в потемках, задумываясь о немыслимом, пытаясь отыскать свет там, где его осталось лишь на один достойный поступок, можно затеряться в собственных грехах лишь сильнее. Там, в дебрях непризнанных согрешений, живет дьявол. Там живет самообман.

Я знал об этом, ибо стал почетным жителем этой черноты давно, еще в четырнадцать, когда, вместо того чтобы спросить маму, почему она принимает наркотики, вытаскивал их у нее из сумки, искал в шкафу с ее нижним бельем, рыскал под подушками и матрасом, под которым однажды обнаружил мокрый длинный резиновый пакетик. Я был так одержим поиском измельченного дурмана, что не придал этой вещице особого значения. А то был использованный презерватив. Лишь сейчас я понял это. Как мерзко! А ведь я тогда даже не помыл руки.

Мне стоило сейчас думать не о семени родителей на своих руках, а об извинении, равном унижению. Как сложно быть искренним с тем, кого ненавидишь, и актерский талант тебе здесь не друг, а подлый враг, предавший в последнюю минуту.

Колдер должен был выступать после гитариста, но вместо него на сцену вышла девушка-хиппи, а после нее – ободранный неформал с гитарой покруче, чем у Колдера.

Дело пахло дурно, и чем больше я вдыхал его ртом, тем больше чувствовал горький вкус обмана. А украшало его таинственное молчание Ганна.

Я закрыл глаза лишь на секунду, чтобы скрыться от клубной суеты и скучного номера. Исполнитель играл куда хуже Колдера: жестко, ломко, без душевного тепла, без смысла, улыбок и любящего взгляда, окидывающего публику.

Ни один из выступавших не был таким, как Колдер. Он был лучше. Потому я возненавидел его еще сильнее.

Я мечтал оказаться с ним в темном, укромном местечке, вдали от чужих глаз, где свершится суд по делу юноши, обвиняемого в том, что он во всем лучше меня.

О да, я все это видел так: пустой переулок на краю города, шелест перешептывающихся деревьев, лишенных кроны и веток, пустая парковка, железные скамейки с отколупанной краской, зловоние старых мусорных баков, один из которых с почтением примет в себя безжизненное тело, и тьма, накрывшая окна каждой квартиры.

Я привезу Колдера с холщовым мешком на голове и завязанными руками в это забытое Богом, но обожаемое дьяволом место. Я вытащу его из машины, брошу на холодную после дождя землю. Его мольбы об освобождении будут меня смешить. Ему будет страшно до слез, бегущих по его горячим щекам. Недостаточно будет казнить его одним ножом, потому я возьму молоток. Один удар, минус злость и плюс облегчение – а все вместе, вопреки законам математики, сольется в единый большой плюс, чуть повернутый идеальный крест.

Я буду убивать его медленно, и никто ему не поможет. Я останусь безнаказанным и удовлетворенным, как сытый хищник после долгожданной кровавой трапезы.

О сладкие мечты, осуществить которые я буду не в силах, ибо тогда они прекратят быть мечтами, навсегда потеряв свою ценность, перевоплотившись в сухие цели.

«Ну и где же Колдер?» – мое терпение подошло к концу. Даже фантазии о его смерти, что казались мне теперь дикими, были не в силах более развеивать мою скуку.

И тут надо мной нависла тень, скрывшая меня от безжалостного, поднадоевшего синего света прожектора. Я лениво поднял взгляд, ожидая увидеть извращугу Роллинса с его «воротником» бешеной ящерицы. Но это был Колдер.

8

– Привет. – Он не улыбался, а я не произнес ни слова.

Сердце сжалось до размера горошины – это страх вместе с недоумением сдавили его в своих тисках. Виной тому – моя неподготовленность к неожиданному появлению нежеланного гостя.

Из меня рвался мат, адресованный Ганну, но он… тихо смывался, уступая теплое, насиженное его подлым задом местечко Колдеру. Тот с опаской принял безмолвное предложение.

Зоркий взгляд Роллинса блуждал по нашим с «восходящей звездой» фигурам уже не в одиночку, ибо к ним присоединились и осуждающие глаза Ганна. Я почти был уверен в том, что Роллинсу неважен исход нашего разговора. Его неповоротливое тело вертелось на месте, руки спрятались в карманах джинсов. Даже на расстоянии я видел, как его проворные пальцы, едва касаясь, пытаются играться с напряженной плотью в его паху. Я перевел взгляд, стараясь стереть эту гадкую картинку из памяти.

Неужели Ганн не видит этого? Или он уже давно заметил это? А может, Колдер и Роллинс… Почему нет? Может, прямо сейчас, почти незаметно онанируя перед всем клубом, он смотрит не на меня, а на Колдера. Или, что вдвойне отвратительнее, на нас обоих, рисуя в своем воспаленном воображении наши оголенные тела, прижатые друг к другу. О, какой ужас!

Я хотел поделиться своими догадками с Ганном, догадками, которые с каждой новой встречей крепчали, перерастая в факты, как если бы наивный ребенок постепенно становился подростком-извращенцем. Но это признание лишило бы меня хрупкой возможности считать себя самостоятельным человеком, состоявшейся личностью. Это сделало бы меня в глазах Ганна лишь большим ребенком. И потому я буду терпеть, и если однажды почувствую тяжелую руку на своих ягодицах, то Роллинс уедет к своей семье с выбитыми зубами, до самого утра обливаясь кровью из сломанного посиневшего носа.

Колдер сложил свои изящные пальцы в замок и упер локти в стол. Он был в той же одежде, что и при первой встрече, даже укладка его восхитительно шелковистых волос осталась прежней. Единственное, что изменилось в нем, – это поведение. Я не услышал ноток добродушия в его кратком приветствии, не видел былой заинтересованности, и даже движения его рук стали резче. Может, в его дивных глазах и жили остатки огонька радушия ко мне, но они были скрыты под полуопущенными веками. Все это выводило меня из хрупкого равновесия, поднимало новую волну сокрушающей, но тихой ядовитой злости, которую я должен был проглотить и сделать вид, что готов к примирению. Проще съесть красный перец и притвориться, будто только что отведал нежнейшего клубничного заварного крема.

Молчание Колдера начинало угнетать, взгляд Ганна уже прожег насквозь, а внимание похотливого Роллинса держало в нескончаемом напряжении и жаре, словно меня заперли в сауне. О, как же они все мне надоели! И каждый надоел по-своему.

– Слушай, – начал я свою краткую лживую исповедь, – я не хотел катить на тебя бочку тогда. Я был не в настроении, а ты оказался поблизости. В общем… прости меня.

Да, все-таки проще съесть красный перец, чем извиняться перед Колдером.

Он медленно поднял взгляд, и я разглядел в нем тот самый, скрытый секундами ранее, огонек радушия. Тогда же моя проржавевшая память неожиданно запечатлела дивный миг, подобно камере допотопного фотоаппарата, поймавшей один из красивейших снимков в своей жизни: на застывшее в изумлении лицо Колдера лег бирюзовый свет прожектора, чьи края мягкой каймой выделили его вздернутый нос; уголки его небольшого рта предвещали легкую добродушную улыбку; губы, точно карандашами нарисованные и искусно заштрихованные умелой рукой художника, были слегка открыты; а глаза… они были живее всех глаз, что я видел в своей жизни, – бурлящие таинственной энергией, жаждущие познания, открытые для всего мира, отражающие искренние помыслы их хозяина, влюбленные в жизнь… Бирюзовый и черный. Любовное неосознанное слияние этих насыщенных красок с чертами лица Колдера порождало нечто прекрасное и девственное, достойное вечной жизни на полотнах великих художников. Потому что сам Колдер был, черт возьми, прекрасен. Я был переполнен злобой, но нашел в себе силы для признания этого факта, оспорить который мог разве что безумец еще эгоистичнее меня.

И в тот самый миг все мои отравляющие чувства растворились, оставив после себя целебный нектар – ту сладкую отраду вкупе с восхищением, насладиться которыми я смог лишь на секунды.

– Я не зол на тебя, – ответил он. – Я сам вспылил. Прости меня тоже.

Не означало ли это, что теперь нашей недолгой вражде пришел конец? Не изменит ли его увековеченный в моем сознании дивный образ отношения к нему?

Я не любил меняться. По крайней мере, не так быстро и резко. Это унижало меня перед самим собой – нечто из худшего, что может произойти. Если ты жалок в собственных глазах, не жди от себя поступков, способных удовлетворить твой покой.

В ответ я дважды медленно кивнул. После недолгой паузы Колдер сказал:

– Я не против… то есть я хотел бы научить тебя… петь, играть на гитаре. Чего бы ты хотел?

Легкая усмешка, больше схожая с моей редкой добродушной улыбкой, вырвалась на волю. Не успел я пожалеть об этом, как Колдер встал из-за стола, наклонился ко мне и похлопал по плечу. О, как же это по-ганнски. Так по-ганнски, что я невольно взглянул на своего настоящего отца и заметил на его лице одобрение.

Интересно, сидел ли в это время в клубе какой-нибудь таблоидный писака, который, быть может, прямо тогда строчил в своем блокноте новую сенсацию? Но ни на следующее утро, ни даже через три дня никаких высосанных из пальца статеек не вышло. Все по-прежнему считали нас с Колдером либо врагами, либо страстными любовниками, скрывающими свою тягу друг к другу под личиной ненависти. Как же плохо меня знают люди!

Обычно мнение об актере, как и о его характере, складывается из совокупности его ролей, тех эмоций, что удалось ему передать своей игрой, и характера его персонажа. Но так происходит только в глазах чужих людей. Лишь Ганн знал, какой я настоящий, лишь я знал, каков настоящий Ганн. Но Колдер был «прозрачным» человеком, и то, что видел я, видели и другие. Думая об этом, я ощущал, как во мне борются два несовместимых, вечно враждующих чувства: злость и зависть против восхищения и… привязанности, что оплела нас с этим парнем невидимой, тонкой, но прочной как сталь нитью. Кажется, что без противостояния этих чувств моя жизнь лишится того, что так долго и незаметно искала, – ощущения самой жизни, бурления крови в жилах, вечных размышлений не только о временных удовольствиях, но и о людях, трудностях, о том, что нужно двигаться дальше, стать лучше, стать лучше Колдера.

На четвертый день после нашего с ним примирения мне позвонили, ближе к ночи. После разговора я окончательно убедился в том, что Колдер появился в моей жизни не просто так и роль учителя музыки и примера для подражания – далеко не последняя.

Мне предложили главную роль в новом фильме Кристиана Кавилла – одного из лучших режиссеров тех лет. В 1992-м вышла его знаменитая «Ода тщеславию». И теперь он собирался повторить свой успех, заполнив кассу предстоящего фильма до отказа. Но был один момент, заставивший меня молчать долгих пять секунд, прежде чем ответить: «Хорошо, встретимся завтра и все обсудим». Кристиан предложил одну из важнейших ролей и Колдеру, и тот согласился, не поинтересовавшись подробностями. Единственное, что он услышал от режиссера, – это то, что я могу сыграть главную роль вместе с ним.

9

Жаркое утро, бьющие через раскрытые окна палящие лучи невыносимого солнца, сухость в горле как после двух дней без воды и потная одежда, прилипшая к телу. Я стер пот со лба, вытер запотевшую ладонь о штанину и взглянул на настенные часы. Восемь утра. Ровно через час встреча с Кристианом Кавиллом и… Колдером. Чувствую, это будут самые напряженные переговоры в моей жизни, и улыбочки «восходящей звезды», его смешки и милое личико лишь усугубят их.

Неужели он согласился лишь потому, что думал, будто я тоже буду участвовать в съемках? Что ж, он, оказывается, несносный, дружелюбный прилипала, который, сдается мне, даже не думает о том, что я все еще не испытываю к нему нежных чувств.

Но стоило задуматься над этим, как в мыслях всплыла картина минувшего вечера, и мой сонный мозг, подобно проектору, отобразил ее так, что она теперь была у меня перед глазами. Колдер, тьма, бирюзовый свет прожектора – причудливое, волшебное смешение трех прекрасных вещей, что привлекали мой взор. Все теми же потными руками я закрыл не менее потное, покрытое испариной лицо, словно старался стереть эту замечательную картину, но как можно избавиться от того, что высечено в памяти и залито мерцающими в ночи красками?

Колдер – прелестный парень, слишком идеальный, чтобы поверить в это, но в нем должны таиться слабости, недостатки, бреши и щели, сквозь которые разит зловоние темной жизни. Осталось лишь их найти.

– Здравствуй, Питер. Выглядишь потрясно, – льстил мне Кристиан уже на входе в свой кабинет, чем-то напоминавший мне номер японского отеля: такой же крохотный и ничем не примечательный, серый и почти безжизненный. Лишь поздравительные и похвальные грамоты, фотографии со знаменитыми актерами в золотистых рамочках и дорогая кожаная мебель не позволяли этому месту опуститься в моих глазах, а Кристиану – разочаровать меня, показав себя не только гениальным режиссером, но и безвкусным человеком.

– Здравствуйте, мистер Кавилл.

Все те же проклятые горячие лучи солнца падали точно на его массивный стол и пачки скрепленных бумаг – сценарии самопровозглашенных сценаристов. В Лос-Анджелесе у каждого второго пылился на старой полке или был заточен в душном шкафчике стола недописанный, отвергнутый или отличный сценарий, в коем никто не увидел потенциала. У каждого второго – но только не у нас с Ганном. Он был страстным любителем музыки, но не почитателем кино. В последнее время его сердце пронзали песни группы The Cranberries, сравнительно недавно прославившейся благодаря своей песне «Zombie» – крику души, призыву к власти прекратить обрывать жизни невинных ради своих политических целей:

In your head,

In your head,

Zombie, zombie, zombie, ei, ei.

What’s in your head?

In your head

Zombie, zombie, zombie, ei, ei, ei, oh.

Ганн, бедный мой настоящий отец, трепещущий из-за своего настоящего сына. Дважды случайная жертва негодующего Бога, чей тяжелый взгляд оставил на его жизни несмываемый отпечаток. Он часто говорил о «Zombie» и его смысле, возмущался, почему люди поют эту песню с улыбками, и не мог дождаться релиза альбома No Need to Argue. Он намеревался перепеть эту песню под собственную музыку, но все не мог начать. Забывал? Едва ли. Не хотел. Он был уверен, что есть способ спасти дочь, но правительство не желает им делиться, и эта песня, быть может, напоминала ему о ненависти к политике, жестоким правителям наших жизней, которые прямо сейчас, пока вы это читаете, отдают новые приказы для наступления на мирных людей. Но зачем же он порождал в себе эту ненависть? Моральный мазохизм, беспрерывное, окрыляющее, на секунды освобождающее, опьяняющее и добровольное саморазрушение. Разве не этим я занимаюсь каждый день, но иначе?

Кристиан не спешил садиться. Размеренными шагами он кружил вокруг диванчика, на котором я решил отдохнуть и перевести дух после пешей прогулки по раскаленным улицам Лос-Анджелеса. Мой будущий режиссер, если на то будет моя воля после переговоров, был едва ли не выше Ганна. Они ровесники – им обоим по тридцать шесть, но мистер Кавилл выглядел моложе своих лет. Если бы не темная коротко стриженная бородка, я не дал бы ему больше двадцати пяти. В отличие от моего настоящего отца, он не имел выступающего горба, страсти к старым рубашкам и разодранным широким джинсам. Кристиан носил черный костюм и белую рубашку с переливающимся в свете солнца фиолетовым галстуком. Вьющиеся черные волосы касались широких плеч, большой, но прямой нос придавал его лицу серьезность, маленькие, почти азиатского разреза глаза смотрели вниз и таили в себе нетерпение.

Очевидно, Кавилл не собирался говорить со мной без него. Он не предложил мне чашечки кофе с утра или охлаждающего напитка, как это делают обычно приветливые и настроенные на долгое сотрудничество режиссеры. Он не спросил меня, как мои дела, как жизнь. Ничего человеческого, личного или приятного. Лишь сухое пожатие на входе и беглый взгляд его черных глаз, разглядеть в которых что-либо было невозможно.

В Голливуде ходили слухи о его неординарном методе работы, странном подборе актеров и спонтанном принятии решений. Я точно знал, что от этого кинотворца стоит ждать сюрпризов.

Его молчание тревожило мой пошатнувшийся со времен его звонка покой, но вместе с тем будило интерес. Во мне зародилось странное, щекочущее предчувствие, как если бы я съел вкуснейший торт, а затем узнал, что он был отравлен; как если бы я был маленькой, юркой, казалось бы, хитрой мышью, решившей отведать ароматного сыра, но в итоге попавшей из-за него в мышеловку.

Наконец в дверь постучался Колдер.

– Здравствуйте! Извините, я опоздал.

– Надо же, как ты проницателен, – съязвил я, не оборачиваясь.

Повисла недолгая тишина, прерванная натянутым смешком Кристиана и его приглашением Колдеру сесть рядышком со мной.

Я пожалел, что все это время не репетировал свое поведение рядом с ним, не готовился к его появлению, а размышлял о пустых вещах. Камнем, и не одним, свалился этот парень на мое хрупкое умиротворение. С немалыми усилиями я сдержался, чтобы сохранить невозмутимый вид и не повернуться, тем самым показав тайному врагу и по совместительству примеру для подражания беспокойство из-за его прихода.

Он сел рядом, на секунду появившись передо мной в полный рост. Я поймал себя на диком желании смотреть лишь на стопку сценариев, чудесную настольную лампу, стул или часы, висевшие прямо над рабочим местом Кристиана, к которому он и направился, важно уселся в кожаное кресло, вздохнул и сложил пальцы в замок.

Мне было интересно разглядеть Колдера, ибо за ту секунду, что он стоял передо мной в полный рост, мои глаза увидели недостаточно. Это был лишь интерес… нет, кого я пытался обмануть? То были еще одно желание, куда сильнее предыдущего, жажда, граничившая с необходимостью. Я позволил себе бросить на Колдера еще один взгляд, но сделал только хуже: теперь от моего слабого равнодушия не осталось и следа.

Я видел этого парня лишь дважды, и обе наши встречи произошли в темном клубе. Но сейчас был день, самое его жаркое начало, и весь кабинет Кристиана был залит радостным светом, окрашивающим в теплые краски все, кроме одежды Колдера: черные брюки, черную рубашку с раскрытым воротом и закатанные до локтей рукава. Выражение его лица выражало решительность. Это были его первые неожиданные переговоры. Он не выглядел тем миленьким пареньком из клуба, готовым принять мои оскорбления с улыбкой на лице. Встреть я его сначала здесь, в моей голове не зародилось бы ни одной скверной мыслишки, скрывающейся в тени благоразумия.

Сейчас я видел и его едва заметные скулы, и русые волосы почти до плеч, зачесанные назад так, что ни одна волосинка не смела осквернить его прилежный вид. Он закинул ногу на ногу и сложил покрытые венами руки на коленях. Он не предпринял ни одной попытки для того, чтобы взглянуть на меня.

– Наконец-то мы можем начать. – О Кристиан, как я тебе благодарен за то, что ты начал разговор и отчасти избавил меня от беспокоящих размышлений. Но почему же мне от этого не легче? – Два года назад вышла моя «Ода тщеславию». Вы должны были слышать об этом фильме.

– Вы бы хотели повторить успех? – спросил Колдер. Он выглядел таким ответственным, словно его брали в брокерскую контору. Так и хотелось похлопать его по плечу и сказать: «Расслабься, парень, это кино. Здесь нужно быть чуть проще, тем более что тебя персонально пригласили сниматься в кино знаменитого режиссера». Но я продолжил сидеть и упиваться чрезмерной серьезностью своего знакомого. Это даже забавляло.

– Нет, что вы, я хотел бы его раздавить новым успехом, более сокрушающим, нежели тот. Я бы хотел дать вам сразу сценарии, но в него сейчас вносятся последние правки.

«Ничего, Джонни Деппу дали роль в „Что гложет Гилберта Гейпа?“ еще до того, как сели за сценарий. Правда, мне до него еще далеко, а Колдеру – как до центральной планеты в соседней вселенной».

– Вы так уверены в том, что мы согласимся? Мне бы увидеть сценарий.

Я заметил на себе удивленный взгляд Колдера. «Что ты такое несешь? Как в таком предложении можно сомневаться?» – так и спрашивал он у меня мысленно, и я чуть не ответил ему вслух: «Это ты готов сняться в чем угодно, даже в порнофильме, потому что для тебя это шанс осуществить свою долбаную мечту».

Были времена, когда я так отчаялся, что сам думал сняться в эротических и более откровенных картинах, только бы получить деньги и выбраться из трущоб Лос-Анджелеса, где из-за пары долларов рисковал остаться инвалидом, не дойти целым до дома из школы, находившейся через дорогу, и стать свидетелем продажи подростками заполненных шприцев.

Один за другим кастинги даже в самую глупую, дешевую рекламу проваливались, и о мире хотя бы скромного кино я мог лишь мечтать или видеть его лишь во снах. Нередко долгожданные пробы начинались и тут же заканчивались выстраиванием нас, начинающих актеров, в строй. Особа, отвечавшая за кастинги, перебирала нас, как одежду на вешалках. «Нет, нет, да, нет, нет, нет, да, нет, нет, да. Остальные свободны», – говорила она без вступлений и уходила, тут же забывая лица отвергнутых. И я почти всегда входил в эту безликую группу.

Кристиан вздернул брови, хитро ухмыляясь. Я уже видел этот взгляд и знал, что сейчас на уме у режиссера денежный вопрос. Он демонстративно облизнул кончик указательного пальца, стянул с крохотной стопки два листа бумаги, секунды две побегал по ним своим томным взглядом и вручил по одному из них нам с Колдером. Я не спешил смотреть на свою бумагу, ибо знал, что там привлекательные цифры. Вместо этого я наблюдал за Колдером: бедняга, он выпучил глаза от увиденного, наверняка пытаясь понять, не показалось ли ему.

– Надеюсь, такой гонорар вас удовлетворит. – Я бы воспринял слова Кристиана как вопрос, если бы не довольство собой, слышимое по характерным ноткам его голоса.

«300 000 долларов».

Это должно было меня обрадовать, если бы не одно но:

– И все-таки мне бы хотелось взглянуть на сценарий. Такие деньги редко платят даже за главные роли.

– Да, это действительно очень много. – Колдер тряс головой, не сводя взгляда с договора. – Это моя первая роль. Не уверен, что…

– Не такая уж это и большая сумма на самом деле, – признался Кристиан. – Расценки на игру покойного Ривера Феникса, так, к слову, порой доходили до миллиона долларов… Эх, такая трагедия. Джонни пришлось несладко после его кончины, а бедный ДиКаприо, считавший Ривера своим кумиром, так и не успел с ним поболтать, увидев его лишь за день до смерти. Пусть покоится с миром. Говорят, он был борцом против издевательств над животными, вырубки лесов и вообще просто замечательным человеком, коих сейчас осталось немного. Порой смерть забирает у нас лучших, чтобы напомнить о себе другим.

«И его, кстати, убили наркотики», – с горькой иронией напомнил я себе.

Я хорошо помнил первый день после его ночной кончины. Все газеты кишели огромными заголовками, кричавшими о том, что одного из самых перспективных молодых актеров мирового уровня не стало из-за передозировки. Это был не просто тревожный звоночек для всех наркоманов, а грохочущий звон десятка колоколов. Это была драгоценная жертва, принесенная жизнью смерти, для того чтобы напомнить всем сомневающимся и лишенным страха: «Наркотики – это не кайф и даже не сломанная жизнь. Это ее полное отсутствие, без возможности возврата».

По иронии судьбы Ривер мечтал сыграть подростка-наркомана Джима Кэрролла в экранизации его же романа «Дневник баскетболиста». Но сыграет эту тяжелую роль его поклонник Леонардо ДиКаприо. По той же иронии судьбы за несколько дней до смерти Ривера утвердили на роль Артюра Рембо в «Полном затмении», и после его внезапной кончины гениального поэта должен сыграть тоже ДиКаприо. Страшно представить, сколько ему будут напоминать о тени Ривера Феникса над ним.

– И все же, – начал Колдер, – я никогда никого не играл. Да, упоминал, что хотел бы этому научиться, но… Здесь такие цифры… Очевидно, ваши ожидания в отношении меня высоки. Но я вряд ли смогу их оправдать. Мне нужно начать с чего-то простого.

– Прорекламируй какой-нибудь возбудитель, – вставил я. – С твоей-то мордашкой не только девушки, но и все парни будут сгребать их с полок магазинов.

Колдер уставился на меня с заметным оскорблением, и я чуть не засмеялся.

– Я читал статьи о вас, – признался Кристиан уже без улыбок. – Чего только вам не приписывали. Я уже не помню, в какой газете, но вы читали статью, в которой даже писали о вашей внешней совместимости?

– Нет, – честно сказал я.

– Да, – Колдер мялся: статьи, вероятно, смущали его.

– «Совместимость сто процентов» произвела на меня впечатление. Что ж, здесь даже думать долго не пришлось. – Он откатился ближе к окну, не сводя с нас оценивающего взгляда.

– К чему вы клоните? – мне не нравился душок этого разговора.

– Мой новый фильм будет называться «Песнь сожалению». Это история о двух тайно влюбленных друг в друга юношах. Драма, атмосфера арт-хауса и любовь, любовь, любовь…

– Нет, – мой ответ был очевиден. В порыве злости я забыл, с кем разговариваю, вскочил с уютного дивана и сжал драгоценный договор. – Я не буду играть любовь с парнем даже за эти деньги. Тем более любовь с Колдером. У того же Феникса были проблемы после «Моего личного штата Айдахо», где он на пару с Киану Ривзом сыграл гомосексуального проститута. И вы должны были слышать, что после этой роли ему приписали гомосексуальность и даже роман с Ривзом, который был просто его лучшим другом. Но да, фильм отгремел и что-то получил. Вы просто решили сделать на нас… на мне… неважно. Вы хотите срубить денег на этом скандале, но спешу вас огорчить: я не собираюсь в нем участвовать.

Некоторое время мы молчали. Как краска, распространяющаяся по чистой материи, в моей голове расползались осознание чрезмерной болтливости и эмоциональная несдержанность. Но отрицать свою правоту я не собирался.

– Знаете, в чем заключается отличие фильма от того, что вы тут же себе представили? – спросил Кристиан нас обоих, но смотрел он на меня. – В нем нет ни постельных сцен, ни поцелуев. В чем же тогда суть? В их отсутствии. Только подумайте: зрители будут ждать поцелуя героев, а его так и не будет. Какое разочарование! – Он всплеснул руками и встал с кресла, его искусной смене гримас и артистичной эмоциональности позавидовал даже я. Вернее, снова я. О, какое разрушающее и заразное чувство! – Для зрителя это будет стресс. Он завалит создателей фильма письмами с вопросами, просьбами отснять хотя бы кусочек со страстным соитием героев, а внимание зрителя приведет лишь к большему вниманию в прессе, ведь, подумайте только, практически все режиссеры делают то, что хотят зрители, снимая то, что те любят, а значит, ожидают увидеть. А это будет неожиданный поворот, взлом системы. В конце концов, те же знаменитые песни потому и знамениты, что несут в себе тайный посыл, и чаще всего это – боль. Боль управляет миром и чувствами людей, она – наш жестокий король и покровитель, и, хотя мы отстраняемся от нее, каждый из нас в душе в определенные моменты дает слабину и причиняет себе боль неприятными воспоминаниями и мыслями. Этим самым моментом станет «Песнь сожалению», который будет сниматься в Айдахо.

Проникновение и распознание желаний людей – это то, чем должен обладать любой трудящийся во благо народа. Особенно если дело касается его развлечений, незаметного побега от реальности. Кристиан знал свое дело, и сквозь тернии моей неприязни пробивался росточек уважения к нему за это качество. Уважения и зависти.

Он поправил свой пиджак и сел на место, не дожидаясь нашего ответа.

– Вы хотите снять что-то вроде «Моего личного штата Айдахо»? – спросил Колдер, тем самым совершив ошибку: неужели ему было не понятно после всего услышанного, что мистер Кавилл не из тех, кто допускает сравнение себя с другими?

Лишь сейчас я заметил, что мы с ним похожи, и я, быть может, в будущем стану именно таким безумцем. Если доживу, разумеется.

– Я сниму лучше, – уверенно ответил Кристиан. – Как вам предложение?

Я расправил скомканный договор.

– Мне нужно подумать над этим.

10

Деньги на банковском счету таяли буквально на глазах. Предпоследний гонорар был пущен на ночные развлечения. Я даже не успел моргнуть, когда полез в карман, а вытянул из него не деньги, а подкладку.

Последнему же гонорару, выстраданному в омерзительно ванильной короткометражке, вот-вот придет конец.

Ганн всегда с ухмылкой наблюдал за тем, как я ищу по всему дому заначки, но нахожу лишь пустые, выгребенные собственными руками места. А идти в банк я не любил, как и выходить на люди в дневное время. Ночью ты можешь скрыться под ее таинственным покровом, проскользнуть в толпе и затеряться, но днем кажется, что все взгляды мира прикованы к тебе, тебя анализируют, а ты не можешь сделать ни единого движения, не подумав о последствиях и мнении чужаков.

Деньги кончались, но я не спешил хвататься за первую же предложенную моим агентом роль. Во мне сгорала страсть к актерскому искусству, испепелялась малейшая тяга примерять на себя шаблонные маски, умирало желание продолжать свое нелегкое дело – желание, некогда сравнимое с глотком свежего воздуха, со свободой после гнилой, но прочной клетки. С жизнью оно было сравнимо. Но теперь оно умирает. Клубы, наркотики, выпивка, гулянки в неизвестных компаниях и случайные подружки его убивали. Сначала ослепили, отупили и вот теперь убивали, и мои жалкие попытки вдохнуть в него жизнь оканчивались мыслью: «А может, то было временное увлечение?»

– Если не можешь продолжить дело, из-за которого раньше сердце наполнялось теплом, то вспомни, почему так происходило, – говорил мне Ганн. Он пусть и был тогда дико пьян, но как никогда прав.

Так почему же мое сердце наполнялось теплом, когда я думал об актерском мастерстве? Почему я стремился к этому? Что же я нашел в нем? И как мне вернуть страсть к актерству?

Я занялся этим делом не только из-за интереса. Оно у меня получалось, а люди были готовы платить сумасшедшие для «Аллеи шприцев» деньги, которые могли помочь мне завершить полосу неудач. Меня привлекали легкость обогащения, удовольствие от процесса зарабатывания денег, но очень скоро я ощутил, насколько это тяжело.

Истинный ответ, казалось, был у меня перед глазами. Незамысловатый будущий фильм Кристиана Кавилла с героем, коего мне никогда не приходилось играть. Часто бывает так, что чем проще описание фильма, тем тяжелее, глубже и сложнее он. И тем больший и глубокий отпечаток оставит эта лента не только на зрителях, но и на самих создателях. Надо же, я еще даже не согласился на предложение сняться в нем, а он уже оставил свой отпечаток у меня в душе. Так, может, роль парня, влюбленного в другого парня, – тот редкий глоток свежего воздуха и полет в неизвестную реальность – и есть спаситель моей тяги к актерскому искусству? Но будь то настоящей тягой, стал бы я так терзаться и искать шанс на спасение?

– Колдер сегодня придет, – напоминал мне Ганн. Он стоял в дверях коридора и поправлял галстук. Мне стоило увидеть подарочную коробку на кресле, чтобы даже спросонья понять, что он собирается к дочери.

– Почему ты не сказал мне, что уходишь? – Я зевнул, взъерошивая волосы.

Я был еще сонным, но слишком обидчивым и критичным, чтобы принять молчание Ганна за отстраненность или усталость от моей компании. Последние три-четыре дня после переговоров с Кристианом мы провели вместе, практически не выходя из провонявшей чипсами, алкоголем и сигаретами квартиры.

На эти дни я превратился в настоящую свинью. Спал и ел там, где только желала моя одурманенная алкоголем голова, разбрасывал грязную одежду, белье, упаковки от неаккуратно сожранной еды, остатки и крошки которой ютились на полу, совокупляясь с пылью там, где только позволяла моя лень.

Ганн в своем чистом костюмчике на фоне этого хаоса одиноких душ выглядел как интеллигент, ошибшийся квартирой, хотя он и сам был частичным создателем этого беспорядка. Однако, в отличие от меня, он искал в этом выгоду – ту обстановку, в которой мысль сама бежит к нему на бумагу, а он сам – так, лишь ее проводник, невольный трансфер, который в случае отсутствия этих мыслей задохнется, ибо эти мысли – его личные глотки свежего воздуха.

– Я не сказал тебе потому, что ты не смог бы пойти со мной, – Ганн открыл дверь. – Вы договорились с Колдером встретиться сегодня у нас. Забыл?

Нет, не забыл, но после четырех дней оторванности от реальности его приход превратился в мираж, окутанный серой дымкой, и я уже не надеялся, что он не только превратится в четкую картинку, но и воплотится в реальности.

– Я ведь упоминал, что не особо-то и хочу учиться музыке. А после встречи с Колдером мне вообще расхотелось чему-либо учиться.

– Прошу, не перебивай его, когда он будет рассказывать тебе о музыке, – наставлял меня Ганн, и я с усилием сдержался, чтобы не припечатать руку ко лбу и не закатить глаза. – Нам повезло, что он согласился помогать тебе, но и ты помоги ему. Нельзя оставаться в долгу. – Он уже собирался выходить, но вдруг, что-то вспомнив, закрыл дверь и спросил: – Кстати, ты принял предложение Кавилла?

– Ты о роли гея? Нет, не принял и не приму, – мой ответ прозвучал уверенно, но я знал, что еще не раз рассмотрю предложение, даже если придется кричать всему миру о своем отказе. В этом и заключалась фишка: пока все думают одно, ты занимаешься совершенно другим.

– Какой же ты упрямец. – Ганн покачал головой. – Ладно, пойду, пока костюм не провонял этим смрадом. А ты… – Он оценивающе оглядел меня и сжал губы. Я был лишь в трусах и запачканной чем-то кофте, что была больше на три размера. – А ты оденься в нормальную одежду и приберись. Не опозорься перед Колдером.

Каждый раз, когда Ганн давал мне задания, я чувствовал себя малышом. «Веди себя хорошо, пока меня не будет, и никому не открывай дверь, даже если будут требовать» – Ганну оставалось сказать лишь это, чтобы окончательно превратить меня в ребенка, которому еще взрослеть и взрослеть.

В просторном зале не было ни единого чистого квадратного метра: бутылки, пакеты, упаковки от чипсов, сами чипсы, жалобно хрустевшие под моими босыми ногами, грязная одежда, засыпанная крошками и залитая колой, скомканные листы бумаги и покоящиеся на полу книги, собранные в кривые стопки. Я распахнул окно, чтобы впустить холодный остужающий ветерок. Тело мгновенно покрылось мурашками, но я не спешил поднимать с пола джинсы и одеваться. Холод помог окончательно проснуться, чтобы встретить новый день с его серым настроением в десятом часу утра.

Колдер должен был прийти ближе к одиннадцати, и за несчастный час невозможно убраться во всех комнатах. На одну лишь кухню ушло бы не меньше полутора часов. А впрочем, кто сказал, что я буду предпринимать попытки прибраться? Колдер не так дорог моему сердцу, чтобы бояться встречать его в такой грязи, а потому я просто включил телевизор и приготовил себе крепкий кофе.

Не успел я сделать глоток горячего напитка, как по всем комнатам разлетелся звонок из коридора. Я не имел привычки смотреть в глазок перед тем, как открыть дверь. Причина заключалась в моем равнодушии. Увижу я там грабителей, убийц или соседей – разницы нет. Задумавшись над этим, я с сокрушающим сожалением, наводящим на жалость к самому себе, понял, как сильно запутался в своих суждениях и желаниях. Но, казалось, чем дальше я брожу в поисках себя и скрываюсь в недолгих блаженствах, тем больше теряюсь уже не в желаниях, а во тьме, возникшей после исчезновения этих самых желаний.

Я больше ничего не хотел от жизни. Мне всего восемнадцать, а я уже так устал, что, если бы на пороге моего дома сейчас стоял убийца со смотрящим на мой лоб дулом пистолета в руке, я бы не испытал ничего, кроме, быть может, облегчения. Но никто не смотрел на мой лоб, никто не держал оружия и даже не было никакого убийцы. На меня смотрел один лишь Колдер.

– Привет. – Его взгляд мигом пробежался по мне с головы до ног и сменился с приветливого на озадаченный: да, на мне все еще не было штанов и я все еще выглядел как обдолбанный пьянчуга.

– Ты сегодня рано. – Я не спешил впускать его в дом. – Не вижу гитары у тебя за спиной.

– Я не посчитал нужным приносить ее сегодня. Есть другие вопросы, которые нам следовало бы решить.

– Например?

Колдер намекающе бросил взгляд в коридор, напрашиваясь на приглашение войти. И он получил его в виде моего молчаливого ухода в гостиную. Осторожно оглядываясь, как если бы он очутился в непроходимом лесу, гость вошел в дом, стянул с себя куртку и повесил ее на вешалку в шкаф с залапанным стеклом.

– Проходи. – Я сделал глоток кофе и уменьшил громкость телевизора. – Чувствуй себя… как дома.

До ощущения «как дома» Колдеру, судя по его озадаченному виду, было как до луны. Он наступил на пустую упаковку от чипсов и чуть не подпрыгнул от испуга. Я все-таки надел штаны, расчистил диван от крошек и расселся на нем, как бы приглашая гостя составить мне компанию.

– Что здесь произошло? – спросил он.

– Мы… отдыхали.

– Очевидно, вам было очень весело.

– Ты даже не представляешь как. Так, что я ничего толком не могу вспомнить.

– Надеюсь, ты не забыл о предложении Кавилла.

– Разве об этом забудешь? Словно мне каждый день предлагают сыграть гея.

Я не анализировал мысли, прежде чем дать добро на их превращение в слова. Мой приглушенный безразличный голос перетекал в едва слышимый шепот, но я был не в силах повысить его хоть на один тон – лень прилагать к этому усилия. Я облокотился о подлокотник дивана и уперся щекой в ладонь, закрыв глаза.

Признаться, я сейчас с удовольствием обнял бы свою пропитанную утренним холодом подушку и укутался бы в тяжелые мягкие одеяла, чем сидеть на неудобном диване с неожиданно пришедшим Колдером.

Успешные люди говорят, что лучше прийти на час раньше, чем опоздать даже на минуту. Это был тот случай, когда лучше бы Колдер опоздал на тот самый час. А лучше – на два. Ладно, чего уж там, лучше бы он вообще не приходил и не сиял в этой вонючей дыре своим идеальным лицом и шелковистыми волосами.

Я согласился на его еженедельную компанию лишь ради Ганна. Вернее, ради тихих вечеров с ним без доводящих до тошноты разговоров. Еще пара таких моральных зачитываний по памяти – а мне иногда думалось, что он все усердно читает с листка, ибо некоторые его предложения повторялись слово в слово, – и мои глаза закатятся вовнутрь.

– Так что ты об этом думаешь? – спрашивал меня Колдер.

Я оторвался от своей потной ладони, поднял на него сонный взгляд слипающихся глаз и взъерошил волосы, убирая их со лба и приговаривая:

– Думаю, что это бред. Я не хочу в этом участвовать. Я все сказал тогда или ты меня не слушал?

– Как можно было тебя не слушать? – Он улыбнулся. На секунду его глаза сузились с характерной хитринкой и наигранностью. – Ты говорил достаточно… жестко. И громко. И, как я понял… – он перевел взгляд на пол, – в наших взаимоотношениях все еще имеются бреши.

– Ты даже не представляешь какие.

Я не знал, чего стоило ждать от него после этих слов, после этого безобидного признания, выпущенного с такой легкостью. А Колдер не показал эмоций. Он лишь склонился над коленями, уперев локти в них, и сплел пальцы в замке.

– А что думаешь об этом ты? – Меня действительно это интересовало.

– Думаю, что соглашусь, потому что, возможно, другого такого предложения у меня не будет. Хотя роль гея меня пугает. Она способна поставить на мне клеймо. Сейчас не лучшее время для таких фильмов…

– Как раз наоборот. В последнее время режиссеры обратили свои взоры на табуированные темы, которые для ночного Лос-Анджелеса уже обыденность. В Содоме и Гоморре смущенно краснеют.

Колдер усмехнулся.

– Согласись на это хотя бы ради денег, – предложил я.

– Почему же ты сам ради этого не согласишься?

– Если я даю советы, это еще не значит, что сам бы им последовал.

– Дело вовсе не в деньгах, а в… удовольствии, которое я могу получить от этого. В самом процессе заключается суть: в блаженстве и свободе с легкостью, которую я могу ощутить благодаря этой роли, стать на секунды другим, забыв о себе настоящем.

– Смотри не потеряйся в этой роли.

Колдер умел толкать красивые речи, и при всей моей всеобъемлющей душевной гнили до сердца смогла добраться чистейшая игла восхищения и пронзить его насквозь.

– Почему ты не хочешь играть? – спросил меня Колдер.

– Почему? Потому что… меня не привлекает эта роль. Даже за деньги.

О, если бы это была единственная причина! Эта роль была не столько непривлекательная, сколько пугающая и непривычная мне, а сыграть ее на пару с Колдером – некогда раздражающим незнакомцем, который за время нашего общения не смог стать менее раздражающим, – для меня невыносимо и тяжело почти физически. Но это были лишь два ножа, запущенных в мою крохотную уверенность в принятии этого вызова самому себе. Третьим был этот парень, точнее, не он лично – это был таинственный симбиоз ненависти и зависти к нему, смешанных до состояния однородной массы, с восхищением и симпатией.

– Ты даже не читал сценария, – напомнил мне Колдер с улыбкой.

– Вот именно. Ты, может, и готов сыграть что угодно и с кем угодно, лишь бы закрепиться, но я пас. В последнее время, признаться честно, меня вообще не тянет ни к музыке, ни к актерской игре.

Я не собирался признаваться в последнем, но горькое осознание смерти моей любви к кино было столь терпким и невыносимым, что оно само незаметно, не спрашивая одобрения, дало себе волю и стало частью воспоминаний ненужного человека.

Но действительно ли ненужного?

Колдер выпрямился, и я заметил в его широко раскрытых глазах испуг.

– Почему ты больше не хочешь играть?

– Пропала страсть, ослепленная разгорающейся любовью к музыке, которая тут же померкла от осознания неспособности заниматься этим. И вот я ни с чем.

«Сказать по правде, я был почти уверен, что, если начну делать успехи в музыке уже сейчас, поставив свой хрупкий, тихий голосок на сносный уровень, через пару лет перенесу еще одну смерть – смерть страсти к музыке. И тогда останусь я один, и дело вовсе не в деньгах, а в любимом занятии, ведь это занятие – мой плот, мое укрытие, мой канат, по которому я медленно ползу вверх в надежде найти там себя и стать счастливым. Один канат был на грани разрыва, и я готовился схватиться за соседний. А если однажды все канаты закончатся? Они, и лишь они, не давали мне свалиться в пропасть отчаяния. Ганн протягивал мне руку, но я отказывался принимать ее, ибо был не готов цепляться за жизнь другого человека, делая его ее смыслом. Люди более хрупкие, чем цели и мечты, и связывать свою жизнь с ними равносильно самоубийству и добровольному соглашению на вечные страхи и мысли: „А если он умрет, что же буду делать я?“»

Так Ганн связал себя со своей дочерью, и взгляните, что с ним стало! Не проходит и пяти минут, чтобы он не задумался, какой жизнь будет без его девочки. Он рисовал картины ее смерти каждый день, пытаясь подготовиться к принятию каждой, но мы оба знали, что, когда придет время, все полотна смоются его горькими слезами.

– У меня тоже такое бывает, – ответил Колдер тише, но в его глазах ни на секунду не угасала надежда, которую он, казалось, хотел передать мне. О милый парень, какое бесполезное занятие! – Но это проходит. Я думаю, ты просто не нашел роль, которую хотел бы сыграть. Роль, которая смогла бы вернуть тебе интерес, – он усмехнулся собственной мысли. – Думаю, что тебе стоит принять предложение Кавилла. Мне самому страшно, но сейчас у меня период поисков себя и тех, с кем мне было бы хорошо. Я видел фильмы с твоим участием. Большинство ролей и правда скучные. Понимаю, что для Голливуда клишированные герои – беспроигрышный вариант, но так ведь будет не всегда. Однажды люди начнут искать что-то новое, почувствовав, что им недостаточно того, что уже видели. И они обязательно найдут фильм Кавилла и скажут: «Вау, это было круто. Это я запомню надолго».

Интересно, слышал ли Колдер свои слова или он, как и я, говорил не думая? Потому что его речь была верна.

– Стоит ли жертвовать ради будущего, которое ты, возможно, никогда не увидишь? – спросил я.

– Жертвовать?

– Создавать нечто новое, раскрывать пугающее на первый взгляд, отвратительное для большинства – это жертва, огромный риск. У тебя могут появиться недоброжелатели, на тебя могут наброситься прямо на улице и избить, и о чем же ты будешь думать под градом сыплющихся ударов: «Зато в будущем люди будут мной восхищаться, и я изменю многих в лучшую сторону»?

Я видел, как уверенность в глазах Колдера срывается вниз, как с обрыва, но она тут же, словно найдя точку опоры, вновь взлетела вверх:

– Во время войны солдаты не думают о том, что они делают сейчас. Они думают лишь о том, что ждет их и весь мир впереди. Думай они в первую очередь о себе, ни за что не пошли бы на войну, где вероятность умереть под шквалом огня в десятки раз больше, чем выжить.

– Получается, мы тоже солдаты? И мы, стало быть, тоже на войне? – Я окончательно вовлекся в наш спор. Колдер заметил мой интерес, повернулся ко мне, закинул руку на спинку дивана и, жестикулируя, ответил со страстным порывом:

– Наша война несколько другая. Мы боремся не за сохранение жизней людей, а за их внимание, за изменение их в лучшую сторону. Мы боремся за свободу мысли, выступаем за духовное обогащение и создаем то, что способно изменить людей, оставить теплое или, наоборот, болезненно теплое воспоминание о наших трудах.

– Получается, мы – манипуляторы?

– Мы – творцы и открыватели. Мы создаем и направляем, а не манипулируем.

– Поразительно, – признался я без задней мысли, – ты и секунды никого не играл, а уже мыслишь как искусствовед с десятилетним стажем.

Колдер улыбнулся, опустив смущенный, благодарный взгляд.

– Разве так думают не все?

– Все думают о деньгах и славе.

– Меня не так учили.

– Меня – тоже, но я сам к этому пришел, и ты, уверен, однажды тоже придешь, когда хотя бы раз, найдя ключ от нужной двери, откроешь ее и обнаружишь за ней стену.

– Я не стану с тобой спорить, потому что только одному Богу известно, что будет.

– О, и как я сразу не догадался, что ты религиозный человек, – я усмехнулся.

– А ты? – спросил меня Колдер с опаской.

– Верю, потому что… боль и отчаяние не могли возникнуть сами.

– Их создают люди. Второе является следствием первого. Они почти неразлучны.

– Их могло и не существовать. Но почему-то их создали.

– Бог может помогать руками людей. Но не все это замечают или попросту не хотят замечать, – Колдер говорил с заминками и смущением. – Он не может прийти к тебе на помощь в черном костюмчике, лакированных ботинках и галстуке, но может помочь тебе через кого-то.

Во мне росло раздражение.

– Почему же никто не пришел к моему другу и не отдернул его от дороги, когда он выбежал на нее, и его сбила машина? Не сказать, что он был мне настоящим другом. Так, скорее для проведения досуга, но в момент его смерти я испытал чувства несправедливости и страха, что вот так просто может оборваться любая жизнь. Всего за час до трагедии он отпросился у матери погулять, а та отпустила, не допуская мысли, что видит его в последний раз. И такие неожиданные несчастья происходят каждый день, час, каждую минуту, даже пока мы тут с тобой болтаем.

Лицо Колдера вытянулось: то ли от удивления, то ли от испуга или от всего вместе. Недолго помолчав, он громко сглотнул и приглушенно, почти шепотом произнес, виновато опустив глаза:

– Мне очень жаль, но… Именно осознание того, что все может закончиться в любой момент, и придает жизни жестокий, но смысл.

Обсуждение религии и Бога с людьми, кои твоих взглядов не разделяют, – это как хождение по канату, который раскачивает тот, кто с тобой не согласен.

– Завтра Кристиан будет ждать ответа, – напомнил мне Колдер, вставая с дивана. – И еще, – он достал из кармана джинсов синюю тонкую картонку, походившую на билет, – если захочешь, то я буду рад видеть тебя завтра на благотворительном концерте музыкантов и певцов. Я тоже буду выступать, пятым по счету.

– Благотворительный? – Я принял билет, продолжая сидеть на насиженном месте.

– Деньги, заработанные от продажи билетов, пойдут в фонд лечения наркозависимых.

– Сомневаюсь, что мне достанется хотя бы цент.

Колдер пожал плечами, поставил руки на пояс и оперся на левую ногу. Какая дивная картина! Если ему суждено стать не очень хорошим актером и однажды быть отвергнутым миром музыки, он вполне сможет работать моделью.

– Так ты придешь?

– Я подумаю.

Разумеется, мой ответ был «да», но пусть он немного потомится в догадках.

11

Я ни разу не бывал на благотворительных концертах, и мои туманные представления о них рассеивались проблесками ослепительного света: зал с дорогими прожекторами, микрофонами, тяжелыми шелковистыми кулисами и очаровательной ведущей в облегающем, усыпанном блестками платье, с белоснежной улыбкой и зализанными, задеревенелыми от лака волосами, собранными в высокий пучок с каймой из недорогих драгоценных камней.

Но на Стардаун-стрит, пронизавшей весь Лос-Анджелес, прямо как сегодняшний ночной холод – мое не покрытое теплой одеждой тело, не было ни одного концертного зала или приличной сцены. Лишь ближе к центру города расцветала и в зиму погибала коротко стриженная поляна, за последние два года принявшая столько звездных гостей, временных дешевых деревянных сцен и дорогих металлических подиумов, сколько не было у меня любовниц.

О нет, не подумайте, что я бабник. Я не клеюсь к каждой встречной скромной милашке, развратной красотке или вызывающей особе. Мне просто плевать, да так, что ни с одной из них у меня не было плотских отношений больше одного раза. Я и лиц их не помню, не говоря уже об именах. Запомнилась только Анжела. И то лишь потому, что была единственной афроамериканкой во всем моем послужном списке безликих «побед», как выразился бы настоящий бабник со стажем и охотник за соблазном.

Но я таковым не был. Я просто существовал. Не знаю, как называют мне подобных. Прожигатели жизни? Растлители окрыляющих пустых надежд? Бедные богачи?

На залитом искусственным светом поле соорудили небольшую добротную сцену: металлический каркас, новенькие ступеньки, отполированная до блеска сцена и еще около десятка прожекторов, смотрящих на триста заполняющихся мест для гостей. Площадка огораживалась невысоким складывающимся забором и охранялась полицейскими.

22:58. Я искал свое место в последних рядах, но милая девушка, отвечающая за рассадку зрителей, любезно направила меня к центру первого ряда, находящегося так близко к сцене, что я без проблем смогу увидеть Колдера во всей его красе.

Всего лишь триста мест. И сколько же надеялся собрать фонд?

Но, приглядевшись к прибывающим, я с удивлением узнал многих из них. Как оказалось, зрители – это не обычные работяги, а знаменитости, решившие потешить себя в столь поздний час выступлениями дешевых музыкантов. Дешевых – ибо двое из них выглянули из-за кулис за минуту до начала, и они выглядели скромнее Колдера. Я был уверен, что среди пришедших притаилась парочка продюсеров в поисках новых имен и звезд.

К слову, Колдер был независим от них, и потому именитые люди с трудом верили в его успех, приписывая ему тайные романы. Я и сам этим грешил, но после недавнего разговора понял, что ошибался. Не мог этот двинутый на философии, Боге, добре и творчестве человек спать с кем попало. Даже ради денег и славы.

«Если Колдеру вдруг предложат петь под надежным крылом и с достойным гонораром, оставит ли он затею сниматься в фильме Кавилла?»

Жизнь – штука забавная, ироничная и злая. Как бы усмехнувшись моим мыслям, она послала мне Кристиана, который сел рядом.

«О нет, это не жизнь такая. Это Колдер хитрый и предусмотрительный: подсунул мне место рядом с этим сумасшедше-гениальным режиссером».

– Какая встреча, – поздоровался он со мной.

– И какая неожиданная, – ответил я сдавленно, крутясь на месте.

«Ну почему мне сразу не пришло в голову, что Колдер решит организовать нам встречу? Он же сам упомянул, что сегодня – последний срок».

Поправив свой дорогой серый пиджак, Кристиан со сдержанной улыбкой рассматривал мое лицо, словно видел меня впервые, и мысленно рисовал в своей голове немыслимые, извращенные картины.

– Это Колдер решил так устроить нам встречу? – не выдержал я.

«Сначала Ганн, затем Роллинс, а теперь Колдер! На чей крючок я попадусь в следующий раз?»

– Нет, это чистой воды совпадение.

– Совпадение далеко не чистой воды, полагаю.

Взгляд Кавилла смягчился. Он разомкнул губы, чтобы дать мне томный ответ, но свет переметнулся на сцену, из-за кулис вышел улыбчивый, начисто выбритый мужчина в черном костюме, и зрители взорвались аплодисментами. Мой нежеланный собеседник пару раз как бы снисходительно похлопал ведущему.

– Добрый вечер, дорогие друзья! С вами я, Ричард Уинстон, ваш сегодняшний ведущий и директор благотворительного фонда Naked Soul. – Он от восторга сжал свои руки. – Рад, безумно рад видеть всех вас на благотворительном концерте в помощь наркозависимым. Напоминаю, что все средства, потраченные на билеты, прямиком отправятся в наш фонд. Если же вы хотите поддержать наркозависимых дополнительно, то можете перечислить средства на счет, указанный на задней стороне билета.

Я машинально осмотрел свой билет и лишь сейчас заметил на нем ряд цифр. Моему примеру последовали и остальные, включая Кавилла.

– Поверьте, дорогие друзья, все средства будут переданы в руки нуждающихся. Сегодня для вас выступят двадцать участников. Группы и независимые исполнители…

– Пришел помочь таким, как ты? – зловеще прошептал Кристиан под самым ухом.

– С чего вы решили, что я такой, как те, кому они хотят помочь? – Я старался оставаться беспристрастным и лишь раз бросил взгляд на режиссера.

– Судя по твоему виду, – я различил печаль в его голосе, – тебе нужно остановиться. Ты выглядишь нездорово.

Я не заметил, как руки сжали подлокотники. Забота Кавилла дурно пахла.

– Знаете, лучше вернемся к вашему вопросу, – я заставил себя улыбнуться. – Нет, меня пригласил сюда Колдер.

– Оу, вы уже так близки. – На лице Кристиана заиграла улыбка, и взгляд его серых глаз озарился так, словно он услышал, увидел или познал что-то долгожданное.

Лучше бы я продолжил разговор о моем нездоровом виде и образе жизни…

– Вы ошибаетесь, – процедил я сквозь зубы. – Кому не захотелось бы сходить на концерт бесплатно?

– Ты не так мелочен и жаден, Питер.

– Откуда вы знаете, какой я?

– Я вижу это, мой мальчик.

Мое сердце сковало от страха и омерзения. Я почувствовал необходимость уйти на задние ряды или уйти вовсе, но зрители одарили первого исполнителями своими скромными овациями, и мне пришлось сдержаться, пытаясь пробудить в себе интерес к новой музыке.

«Мой мальчик».

Даже Ганн не называл меня так. А то, с какой фальшью произнесли губы Кристиана эти давно забытые мной слова, то, с каким спокойствием и превосходством он всматривался в меня, наводило на мысль, что он не оставит меня в покое. Он ищет пути подхода ко мне и с легкостью их находит, но тут же оставляет черные следы и сеет лишь неприязнь. И в то же время… все это в нелепой и жесткой совокупности рождает интригу, замешательство, раздумья. Оно расшевеливает меня, даруя забытые, запыленные чувства, приводя в движение мой окаменелый интерес. И делает он это не хуже Колдера. Но тот парень не оставлял черных следов в моем сердце. Я сам их создавал. Единственное, что нес мне Колдер, – это потерянный мной свет. Как же больно это признавать.

Я не особо слушал выступающих. Сложно пытаться полюбить творения тех, кто тебя не интересует. Колдер выступал пятым, и я сидел, отсчитывая одного участника за другим, в неловком молчании и, казалось, вечном ожидании выхода моего «дорогого друга».

Наконец отпел четвертый. Сольная жалобная песня под гитару. И снова мимо великолепной игры Колдера. Даже рядом не пролетела.

– Кто тебе понравился из выступивших? – спросил меня Кавилл, указывая на сцену.

– Никто.

– Я думаю иначе. – Он улыбнулся. – Из выступивших, возможно, никто и не смог тебя привлечь. Но ведь впереди тот, чья игра трогает твое сердце.

«Да что он себе позволяет?»

– Послушайте… – начал я с небывалым раздражением.

– А сейчас на сцену выйдет «восходящая звезда» Колдер, как его уже успели окрестить.

И снова мои руки сжимали подлокотники. Секундные ожидания его выступления были мучительнее двадцати минут прослушивания неинтересных людей. Но Колдер был мне, черт возьми, интересен. Впервые за долгое время, впервые после Ганна я размышлял о ком-то так много. В том числе и о том, есть ли у прекрасной звезды прекрасная звездочка.

Выхода следующего участника ждали дольше обычного. От незнания происходящего ведущий нервно улыбался, явно теряя контроль над ситуацией.

– Прошу секунду, дамы и господа, Колдер вот-вот выйдет на сцену и подарит вам незабываемый номер, – с этими словами он выскочил за кулисы.

Зрители неодобрительно перешептывались.

– Не нравится мне это, – неожиданно холодно произнес Кавилл. – Этот парень обычно очень организованный.

«Да откуда же вы обо всем этом знаете?»

Его всезнайство начинало бесить, но я сдерживался, чтобы не заткнуть ему рот забытой в кармане кожаной куртки салфеткой.

– Извините, по некоторым причинам номер Колдера откладывается. Встречайте шестого участника – Нельсона Уилсона! – объявил ведущий из-за кулис.

Зрители неуверенно поприветствовали его тихими аплодисментами. Их взгляды переполнялись недоумением первые десять секунд, но, когда на сцену вышел следующий участник, они словно забыли о необъяснимой смене в плане концерта.

– Наверное, он опаздывает, – предположил я вслух, ожидая комментариев приставучего режиссера. Но их не последовало. Я бросил взгляд на Кавилла, но вместо него увидел лишь пустующее место.

В ту секунду что-то холодное и сильное сжало мое сердце. Хватка была настолько невыносимой, что не позволила мне больше ни секунды клещами выдирать из себя увлеченность происходящим на сцене. Я покинул насиженное, теплое место и двинулся к задней части сцены, где находились крохотные, небольшие и просторные автомобильные гримерки. Обошел все, пока не нашел серый фургончик с прибитой к двери табличкой «Колдер». Я не стал стучать, а просто открыл дверь.

12

Колдер, бледный и обессиленный, лежал на дешевом диванчике в окружении двух совершенно равнодушных молодых врачей и взволнованного ведущего.

Я невольно задумался о его тайной болезни: мертвый взгляд, испарина на лбу, пропитывавшая белоснежную салфетку через каждые пять секунд, дрожащие руки и нездоровый цвет кожи.

Вместе со мной в фургончике появились не только вопросы, немедленно требующие ответа, но и ночной крепчающий холод. Он проникал под одежду каждого из присутствующих, выгоняя наружу ценное тепло, пока я пытался осознать происходящее. Одному из врачей надоело мое оцепенение и, вероятно, глупое выражение лица, и он злобно велел:

– Закройте дверь.

Увидев меня в дверях, Колдер поспешно выпрямился и постарался сделать вид, словно с ним все хорошо.

– Вам нельзя делать резких движений, – заметил ведущий. – Иначе снова будете выворачиваться наизнанку.

– Что происходит? – спросил я.

Колдер виновато прикусил губу и отвернулся, делая глубокие вдохи.

– Все хорошо, – хриплые слова с трудом слетели с его бледных припухших губ.

– Ты выглядишь ужасно. – О, как я наблюдателен!

– Он снова переборщил с успокоительными таблетками. – Один из врачей, все это время стоявший в стороне, вручил Колдеру стакан воды и крохотную пилюлю.

– Я все равно буду выступать. – Наверное, до моего прихода он произнес эту фразу утвердительным тоном не раз, и не раз врачи обреченно вздыхали и повторяли своему упертому пациенту:

– Вы сошли с ума. В таком состоянии вам даже вставать нежелательно. Мы едва вас откачали. Лежите и отдыхайте, пока не станет легче. И идите домой.

– Боюсь, он не придет в себя даже через час, – вставил Ричард. – Извините. Вынужден вас покинуть. Время для нового участника…

– Я пойду! – Пошатываясь, Колдер встал на обе ноги, но схватился за живот и плюхнулся обратно. Измученное лицо так и кричало о его нестерпимом желании выпустить из себя весь яд.

– До завтрашнего обеда ни крошки в рот, – сказали ему врачи напоследок, – только воду.

С их уходом возникла гнетущая тишина. Если Колдер и хотел что-то сказать, то слова застряли на языке, ибо их хозяин не находил в себе сил дать им крохотную жизнь. Он медленно разлегся на кожаном, отвратительно неудобном диванчике и закрыл глаза. Из его груди вырвался осторожный глубокий вздох, и возникшие от боли на его все еще прелестном лице морщинки разгладились от накатившего облегчения.

Я нашел себе временное пристанище в уголке фургончика, на новеньком, обтянутом кожей пуфике.

– Ну и зачем ты сожрал столько успокоительного? – спросил я с нежелательным упреком. – Хотел с жизнью покончить?

Колдер громко сглотнул, покачал головой и распахнул свои тусклые глаза.

– Такое бывает. Моменты сильного невроза. Я не контролирую себя.

– Из-за чего? – спросил я осторожно.

Но «больной» не предпринял ни одной попытки, чтобы объясниться, не вздрогнул – лишь его грудь поднималась, когда он жадно делал глотки свежего воздуха.

– Рад, что ты пришел, – прошептал он неожиданно. – Прости, что не выступил. Если хочешь, потом… спою тебе.

– Эксклюзив? – Я усмехнулся его наивному предложению. – Мы с тобой не так хорошо знакомы, чтобы ты пел мне любовные баллады.

– Песня, которую я хотел спеть сегодня, вовсе не о любви, – он повернул голову ко мне. – Это песня о мире и войне на примере маленькой трагедии.

– Получается, эта песня о боли, – заключил я. – Хорошо, как-нибудь споешь. Быть может, я даже заплачý тебе. Поешь ты точно лучше тех бродяг на сцене.

– Скольких ты слышал?

– Четверых.

– Всего лишь?

«Какая разница? Вряд ли кто-то поет и играет на гитаре лучше тебя», – я не осмелился признаться ему в своем тайном мнении. Я скрыл его в тумане равнодушия, как и скрыл в чем-то, что названия не имело, внезапное желание услышать других. Я не стал докапываться до сути собственных заключений, ибо боялся ненароком столкнуться с истинной причиной. Но она сама предстала передо мной, прозвучала в моих ушах, как если бы эти слова мне шептала искусная любовница: «Ты боишься найти тех, кто лучше Колдера, потому и убеждаешь себя в том, что он лучший».

Я боялся разочарования в собственном утверждении, сторонился любой мысли о существовании тех, кто превосходит его в своем мастерстве. Нет, их не существует. Колдер – единственный в своем роде. Ненавистный, не чувствующий моей жгучей зависти, но прекрасный и… одним словом, уникальный.

Он один такой. Точка.

– Возвращайся в зал. Здесь тебе нечего ловить.

– Кстати, об этом. Я видел Кавилла. Не ты ли решил нас столкнуть?

– Кавилл? – он поднял на меня вопросительный взгляд. – Я не звал его. У меня был всего один билет, и я отдал его тебе.

«Один билет, и тот принадлежал мне».

Насколько же Колдер, этот привлекательный парень, магнит для женской части всей планеты, был одинок, что отдал свой единственный, драгоценный билет грубияну, с которым познакомился буквально на днях? Какие мысли обо мне он должен был допускать, чтобы сделать это?

– Получается, он пришел сам? – спросил я.

– Получается, что так. Похоже, это знак, что тебе стоит согласиться на его предложение.

– А похоже, он просто узнал о моем приходе и решил составить мне компанию.

– О твоем приходе знали лишь мы с тобой.

– Тогда он, увидев меня, любезно обменялся с моим соседом местами.

– Это возможно, – признался Колдер неохотно, хотя идея со знаком явно нравилась ему больше.

– Почему ты так хочешь, чтобы именно я стал твоим партнером по съемкам?

Я знал, что Колдер будет тянуть с ответом. Длинные вздернутые ресницы его хрупких век изредка вздрагивали. Он облизнул сухие губы и приглушенно произнес:

– Тебя я хоть немного знаю, – я уловил искры надежды в его слабом голосе. – Плюс ко всему, раз ты начал сомневаться, стоит ли продолжать свое дело, проще принять решение, сыграв того, кого не играл никогда.

– Гея? – Я усмехнулся в надежде, что Колдер подарит мне хотя бы ухмылку, но он прикрыл глаза и положил руку на лоб. Его пальцы касались век так, словно он старался спрятаться от меня.

– Возможно, – бросил он.

Я с упоением продолжил серию провокационных вопросов:

– А с чего ты решил, что я буду его играть?

После недолгого молчания Колдер холодно ответил:

– Наверное, потому что это высокооплачиваемая роль…

– Нет. – Я сел рядом. Едва почувствовав мое близкое присутствие, он с измученным стоном сквозь сомкнутые губы уперся локтями в диван и попытался присесть. Но я перехватил его руку и поймал напуганный взгляд, с улыбкой шепча: – Ты ведь понял, о чем я, верно?

– Я не понимаю, о чем ты… – он неуверенно тряс головой.

– Ты врешь.

– Я не…

– С чего ты взял, что я буду играть гея? Может, я буду играть самого себя.

Это маленькое представление разволновало меня не на шутку. Я уже не знал, шучу ли, издеваюсь или говорю правду. Будь это шалостью и желанием помучить Колдера, билось бы сердце так неустанно и быстро? Отбивало бы оно такты с таким рвением, словно готовясь к неизбежной смерти?

Исчезла моя улыбка, и выражение лица не выдавало ничего, кроме задумчивости и необъяснимой печали. Я встал и оглядел Колдера с головы до ног. Свободные джинсы и черная футболка с принтом I say cry, I say lie, недоуменный взгляд, скрывающийся за прядями его волос, и слегка приоткрытые губы, через которые из его часто поднимающейся груди вырывались обрывки дыхания.

– А ты думаешь, что я?.. – Он не успел произнести свой вопрос, будучи прерванным на полуслове моим позорным побегом.

Так я видел себя: убегающим от настигшего горя под неистовым дождем, в полном одиночестве, под усыпанной звездами тенью мертвого дня. Но выглядело это иначе: я лишь пересекал поле резкими, твердыми шагами и чем дальше отдалялся от фургончика Колдера, тем сильнее ощущал, что оставляю свой маленький позор там же, в серой автомобильной гримерке, в памяти «восходящей звезды».

– Где же Колдер? – На пути к рядам в тени сцены меня поймал Ричард.

– Там, отдыхает.

– Я думал, вы его проводите до дома. Вы же довольно… близки? – Ведущий вопросительно поднял бровь.

Его слова вывели меня из себя окончательно:

– Вы это в журналах вычитали, да?

– Да… нет… то есть я хотел сказать…

Я не стал его дослушивать, чтобы разъяренный бес не вселился в меня и щека Уинстона не взорвалась от моего меткого удара.

Уже у дверей нашей с Ганном квартиры слышались отрывки его скромной репетиции новой песни. Я открыл дверь и швырнул заляпанную грязью обувь в угол с такой силой, что кусочки земли отлетели к стене и шкафу. Я напялил на себя кеды, пока Ганн продолжал игру, дымя на всю гостиную и игнорируя мое присутствие. Но когда я встал перед ним, вырвал сигарету из его губ и демонстративно растоптал ее, он посмотрел-таки на меня.

– У тебя снова плохое настроение? – Он отложил гитару, наверняка полагая, что следующей жертвой станет именно она. – Что ж, давай поговорим…

– Ударь меня, избей до смерти, если я соглашусь на предложение Кавилла.

– Что? – Ганн искренне улыбнулся, но мое досадное молчание и сжатые в кулаки пальцы заставили его встать и стереть улыбку с лица. – Что случилось?

– Просто пообещай… Нет, поклянись, что сделаешь это, если я не сдержу слова.

Ганн провел ладонью по лицу и отвернулся к окну, к ночному небу, словно ждал от него совета.

– Я не могу сделать этого, ты же знаешь. Ни один синяк на твоем теле не появится от моей руки. Может, в угаре я и могу замахнуться, но до конца дело не доведу.

– А что же ты можешь сделать мне плохого? – Меня начинало трясти. Ноги словно стали стеклянными, неспособными выдержать бурю в моей душе.

Как обычная шутка, крохотная издевка могла превратиться в это? То, что в мгновение вернулось смертоносным бумерангом, отсекшим мой бесценный покой.

– Я не могу сделать тебе ничего плохого, – повторил Ганн.

– Нет, можешь. Ты можешь отучить меня от наркотиков… и отправишь меня на лечение, если соглашусь.

Для меня это было худшим сценарием. Не проще ли сразу умереть? Я не ценил ни одного мгновения, не стремился к счастливой, спокойной жизни. Зачем, если можно в блаженстве прожить короткие молодые дни, месяцы и годы, не познав ни боли разочарований, ни ужасов семейной жизни, ни упреков общества из-за настоящей сущности. И я давно смирился с этим. Я принял это, не приложив ни единого усилия, чтобы убедиться в обратном. В том, что смерть – это не то, к чему стоит стремиться. Она сродни жизни: как прекрасна, так и уродлива.

Но у жизни есть то, чего нет у смерти, – это близкие. Все люди рождаются одни, умирают одни, но живут вместе. Не в этом ли маленький смысл жизни – жить друг ради друга? Но какой в этом толк после смерти?

– Что ж, – произнес Ганн с тяжелым вздохом, – в таком случае я искренне надеюсь, что ты не сдержишь своего слова.

13

– Прошу, побудь со мной еще немного, – молил я каждый раз, когда наручные часы оповещали о конце нашей короткой встречи и мама собиралась уходить в сопровождении врача.

Я осторожно обнимал ее хрупкое маленькое тело в страхе сломать ее кости. Еще пару мгновений, пару жадных глотков ее материнского аромата, пару взъерошиваний моих волос ее костлявыми длинными пальцами.

Резкий больничный запах от ее белоснежного халата горько напоминал мне о том, что она вот-вот уйдет, но смешанный с этим кислым смрадом нежный аромат ее тела возвращал меня в забытые времена, поднимая со дна потерянных воспоминаний самые отрадные моменты нашей жизни и заставляя мое сердце трепетать. Оно разрывалось и распадалось каждый раз, когда мы были вместе: она сидела на скамейке, поглаживая мои волосы, а я лежал, обнимая ее, вдыхая, прижимая голову к ее коленям.

– Мне пора, иначе они начнут ругаться, – ответила она хриплым голосом.

Мама положила руку мне на плечо, но я не реагировал. Сжала сильнее, и я сам стиснул ее в крепких объятьях.

– Питер, она скоро придет.

Я не слушал ее. Я скучал по ней. Я изнывал от желания видеть ее. Неужели полчаса в неделю могут утолить мою жажду?

Рядом с ней я чувствовал себя беспомощным мальчиком в рубашке с короткими рукавами, в шортах выше колен, с лямками, в серых запыленных гольфах и коричневых туфлях. Я уже и не вспомню, куда она их дела, когда я вырос, изменился и потерял свой детский голосок, приобретя ломкий, слегка скрипучий, с нежными женскими нотками голос. У Колдера он был иным: теплым и шелковистым, мягким и плавным, как песок, ускользающий сквозь пальцы. Не было в нем ни противной скрипучести, ни девчачьих ноток, ни отголосков детского, мертвого, жалобного голоска. Они проскользнули при нашей первой встрече, но тогда он, вероятно, просто не прокашлялся.

На секунду, на одну постыдную секунду я из любопытства представил его блаженный вздох во время любовного соития, спутанные русые волосы, поблескивающие при слабом свете настольной лампы и лежащие на его горящем от наслаждения лице. Но ту, с кем он мог быть, я представить не мог. Вместо нее возникла темная непрозрачная дымка, которая лишь изредка обнажала неясные образы, не вмещающиеся в объектив моих фантазий, ибо весь он был заполнен Колдером.

По всему телу теплой волной пронеслась дрожь, и пальцы впились в нежную мамину кожу через грубый халат.

Боже, зачем я это представил?

Но кто знает, чем занимается «восходящая звезда» прямо сейчас, пока я наслаждаюсь покоем на коленях матери и думаю о нем.

Я понял, что секунда моих больных фантазий растянулась уже на десять, на двадцать…

– Что случилось? – спросила мама.

Я почувствовал необходимость посмотреть ей в лицо. На ее бледное, маленькое, натянутое на череп лицо с глубокими морщинами, густыми бровями, очерченными тенью скулами, дрожащими сухими тонкими губами, сливающимися с кожей из-за бледноты. Ее ломкие каштановые волосы волнами вились над ее грудью и торчащими лопатками. Некогда белая оболочка ее больших дрожащих карих глаз покрылась кровяной сетью, точно крохотными сплетенными молниями.

Мама была похожа на изуродованную куклу вуду из старческой человеческой кожи.

Вот он, живой пример предпоследней точки моего короткого пути. Я тоже стану однажды таким. Но меня это не пугало. Все кричали мне «Остановись!», но я всегда отворачивался от желавших мне добра людей. Отворачивался от мамы.

– Как твоя карьера? – спросила она.

– Хорошо. Я сейчас сделал небольшой перерыв, чтобы разобраться в себе.

– Мир шоу-бизнеса полон соблазнов, – напоминала она скрипучим голосом. – Надеюсь, ты никогда не ступишь на тот же путь, что и я. Не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу.

О, знала бы она, что я давно ступил на тропу этого сладкого смертельного греха! Знала бы она, что я на краю ее конца!

– Конечно. Я знаю, что это может привести к смерти.

– Но понимаешь ли?

Не смотря ей в глаза, в ее большие, потухшие, но не менее проницательные глаза, я кивнул.

– А что же отец? – Она притихла на пару секунд и продолжила: – Не объявлялся?

– Нет, но даже если он объявится, меня, вероятно, посадят за его убийство. Лучше скажи мне: тебе лучше?

– Да, а что?

– Ты выглядишь все хуже. Похожа на…

– Труп? – Она улыбнулась. – А как ты думал, на что похожи все наркоманы, дошедшие до ручки?

– Но я лечу тебя уже давно, а тебе не становится лучше.

Я платил за лечение немало денег, но с каждой встречей мама все больше чахла. Я подумал: а не достает ли она тайно дозу-другую через продажного врача или соседа по комнате?

Уловив смятение и недоверие в моем взгляде, она с опущенными глазами восхитилась:

– Ты так вырос, сынок. – Ее теплые пальцы легли на мою раскрытую ладонь. – Мне жаль, что я пропустила лучшие годы твоей жизни и пропускаю их до сих пор.

«То были мои худшие годы», – хотел я ей ответить, но не решился. Мама едва ли знала обо мне хоть что-то важное, и едва ли я знал что-то важное о ней – об этой новой, другой маме.

Я думал… нет, был уверен: наркотики не покидали ее болезненную жизнь. Они продолжали жить в ней, отнимая каждую секунду, которую она могла бы провести со мной и там, за стенами наркологического центра, откуда не было возврата, пока ты полностью не очистишься или не убедишь всех в своей чистоте.

Я знал, что мама мне врет, пытаясь убедить в своем выздоровлении, но нечто мощное, как каменная стена, вросшая в твердую землю, не давало мне разоблачить ее. Это нечто не позволяло даже попытаться. Я спрашивал себя о причине этого преступления, маленького законного преступления по отношению к матери, греха, иначе называемого равнодушием, и находил ответ: маму не изменить. Она сама выбрала такую жизнь и выбирает ее по сей день. Смерть – ее верная подлая подружка, как и моя и еще миллионов других наркоманов.

Но почему мы не останавливаемся, даже когда нам протягивают руку помощи? Почему отгоняем от себя любые мысли о лечении? Потому что тогда нам придется вернуться в реальность, лишенную тех соблазнов и легкости, которые нам дарует белый яд. Но это временная легкость. Даже те, кто никогда не сидел на игле, не вдыхал белый порошок, не жрал дрожащими руками таблетки и разноцветные капсулы, знали, как много боли доставляет слово «нет», сказанное собственным желаниям. И это болезненное, адское «нет» может стоить нам жизни.

«Нет» наркотикам – «да» долгой, мучительной жизни в лечениях с клеймом бывшего наркомана и укрепившимся мнением, что бывших наркоманов не бывает.

«Нет» лечению – «да» не менее мучительной, но короткой, наполненной иллюзией жизни, где минута без облегчения – вечность в аду.

А что выберешь ты на моем месте? На нашем месте – месте миллионов людей, сотни тысяч которых ежегодно покидают этот свет, отправляясь в иной.

– Сынок, – своим хриплым голоском мама заставила меня поднять голову и взглянуть в ее слезящиеся глаза, – я не хочу, чтобы ты стал таким, как я.

Она словно знала мой маленький секрет, словно чувствовала, что я догадался о ее собственном, но не решалась признаться. Наркотики отняли у нее все, кроме материнского чутья. Я не сопротивлялся, не отрицал. Я устал врать ей, как и она устала врать мне.

Придвинувшись ко мне чуть ближе, она обняла меня, всхлипывая в плечо, и я раскрыл свои карты, обняв ее и дав безмолвный ответ: «Я знаю».

– Ты создан для большего, чем умереть несчастным, в одиночестве.

– Все люди умирают одинокими, – шептал я ей в ухо. – Даже если я буду умирать сам и возьму за руку умирающего, мы не покинем наши тела вместе, не ляжем вместе в могилу, не вознесемся вместе к небесам и не будем вместе отвечать за свои ошибки. Смерть нам не позволит. Каждый будет сам за себя.

– Смерть? – спросила мама невинно, словно слышала о ней впервые. – Она жестока.

– А что, если она сама невинна? И ее заставляют делать то, чего она не хочет, совсем как люди?

– Но смерть, ангелы, демоны и Бог непохожи на людей. Люди другие. Они жалкие, беспомощные, трусливые и уязвимые, как мы с тобой сейчас. – И эти слова были синонимами «мы с тобой несчастные наркоманы, желающие и не желающие жить одновременно». – Люди меньше пылинки в этой огромной вселенной, но порой их грехи, как наши с тобой, больше их самих в миллионы раз.

– А как же животные, насекомые, бактерии и прочие невидимые глазу?

– Они не способны на грехи.

Никогда прежде я не любил разговоры о вере, Вселенной, значимости людей в глазах Бога, но в объятьях мамы мне казалось, что кто-то безболезненно открыл дверь в мою душу и позволил всем гниющим в ней демонам превратиться в светлых ангелов и освободиться. Но как только мама отпрянула от меня, дверь с диким скрипом стала закрываться, а когда я вышел за ворота наркологического центра, дверь захлопнулась, и ангелы вновь превратились в демонов. Но не все. Свет оставшихся продолжал освещать густую тьму, и пока еще он мерцал во мне, пока не угас – неважно, когда это произойдет и произойдет ли вообще, – я сделал то, чего поклялся не делать:

– Алло, Кристиан?.. Я передумал. Я… буду сниматься в твоем фильме.

«И Ганн приведет в исполнение наказание, которое я сам же себе и придумал».

14

– Знаешь, как называется моя новая песня? – спросил меня Ганн.

– Прости, пока не научился читать мысли.

Ганн с усмешкой отложил гитару. Он был умыт, в свежей одежде, с проступающими морщинками у горящих теплым огнем глаз. Золотистые волосы он собрал в низкий хвост, как делал всегда, когда играл на гитаре дома, но на сцене он их распускал. Перед зрителями его привычная для меня оболочка превращалась в пыль и развеивалась на ветру его будущего успеха. Он удобней пристраивал гитару, взмахивал тяжелой рукой, здороваясь с публикой, и та всегда отвечала ему восторженными криками.

После возвращения от мамы я еще не говорил с Ганном, боясь, не будет ли это проявлением моей слабости и инфантилизма, отражающихся в принятии поспешных решений, которые тут же самим и отменяются?

Кристиан удивительно быстро завершил наш дневной разговор, очевидно, боясь, что я передумаю. Даже он воспринимал меня как ребенка… Ребенка, которому предстояли съемки во «взрослом» фильме.

– Так знаешь? – не мог угомониться Ганн, хлопая по коленям и горбатясь.

Я сидел на диване, закусывая чипсами свои мрачные размышления, Ганн же предпочел дивану пол.

– Нет, сказал же. – Я отвернулся от него.

Улыбки моего настоящего отца грели душу и заставляли улыбаться в ответ, но мой скверный характер не позволял принять ни тепло, ни улыбку. Он оставлял меня в созданной собственными руками клетке сомнений и страхов, разбиваемых в мгновения. И прямо сейчас Ганн предпринимал слабые попытки вытащить меня из этой клетки. С горящими от радости глазами он объявил:

– Моя новая песня называется «Судьбу придумали мы сами».

– Почему ты так считаешь? – Я отложил чипсы и выпрямился.

– Существуй судьба на самом деле, жизнь потеряла бы и интерес, и смысл. К чему вести игру, если знаешь все ходы и финал? Мне кажется, Бог дает нам право решать все самим. Иначе зачем все это? Мы сами создаем нашу жизнь.

«Судьбы нет, но есть мы, наши желания, возможности и стечения обстоятельств, созданные другими людьми», – сделал я вывод.

– Жаль, что ее нет. – И мне действительно было жаль. Кого же мне теперь винить в своих неудачах? Неужели снова самого себя?

– Да, я, к сожалению, лишь недавно понял это. – Ганн с тихим стоном измученного старостью деда встал с пола. – Быть может, тогда я был бы ответственнее, заранее не планируя все сваливать на судьбу.

Он сел рядом, схватил чипсы и высыпал себе в рот остатки.

– Сейчас бы колы, но она, черт возьми, закончилась, – нудил он, смахивая крошки с лица.

Его внезапное молчание навело меня на мысль, что прямо сейчас его задумчивый и непонимающий взгляд обращен ко мне. Я даже мог себе представить это и был готов поставить сто баксов на то, что он так и смотрел на меня. Я не решался завести разговор, и Ганн, как я и ожидал, сделал это за меня:

– Хочешь что-то сказать? – Он придвинулся ближе, закинув руку за спинку дивана. Это напомнило мне Колдера, наш откровенный разговор с ним, мои странные, смешанные чувства к нему, его взгляды, дыхание, голос, слова, мои прикосновения к нему, когда он был болен. Это напомнило мне все до мельчайших деталей, словно я был в смертельной опасности или при смерти, и оставались секунды, чтобы вспомнить тысячи важнейших событий в жизни.

– Да, хочу, – я согнул ноги в коленях и уперся в них подбородком.

– Принял предложение Кавилла? – В голосе Ганна, как я и ожидал, не слышалось довольства собой из-за оправданных ожиданий. Он ведь знал, что я нарушу свое слово. Поэтому и согласился на эту проклятую сделку.

Я кивнул, совсем как подросток, застенчивый, влюбленный, или даже как провинившийся первоклассник.

– И ты хочешь, чтобы я привел в исполнение свое наказание? – спросил Ганн чуть ли не у самого уха.

– Да. – Я решительно повернулся к нему и сказал это в глаза: – Я отказываюсь от наркотиков.

– Вот так легко? Почему?

– Слишком много вопросов.

– Да брось, всего два.

– Но лучше бы я ответил на двадцать полегче.

– И все-таки постарайся ответить. Не мне, а себе.

– Постараюсь.

Дышать стало легче, когда Ганн отошел. Он распустил хвостик и распушил волосы, напоследок почесав затылок. Даже не верилось, каким разносторонним был этот человек. Сейчас он ведет себя так свободно, легко. А завтра пойдет к своей дочери, и снова боль в глазах, осознание неизбежности смерти, проклятия жизни и себя, ведь с судьбы сняты все обвинения. Она могла бы стать свободной и чистой, если бы только существовала.

– И что же дальше? – спросил он.

– Завтра иду получать сценарий и узнавать подробности, но сегодня ближе к полуночи мне нужно сходить в одно место.

– И куда же?

– Некоторые подробности моей личной жизни тебе лучше не знать.

15

Лишь раз в жизни я спал с африканкой. Она была стройной, с широкими бедрами и бархатной кожей, натянутой на суставы ее шарнирных колен и острых локтей. Впалый живот, плоская грудь, большие, словно каменные, ключицы, маленькая голова, широкая челюсть и узкий лоб. Ее красота была экзотичной, тело продавалось по особой цене, а характер не позволял принимать каждого клиента. Но меня она одобрила, не проронив ни слова. В ту волнительную секунду, когда временные дружки шептали на ухо: «Твой первый раз с черной», я впервые с тех пор, как познал женское тело, испытал стыд. Каждая клетка запылала жаром, разум кричал, предупреждая о непредвиденном и напоминая о стереотипах в отношении африканцев: «Они могут быть заразными. Они не такие, как мы. К ним нужен особый подход. Кто знает, что у них на уме?»

– Ну же, чернышка, решайся! – подгоняли ее.

Ночные клубы – это не те места, в которых к тебе будут относиться с уважением, даже если ты угостишь всех дорогими напитками и вручишь по сто баксов, а когда ты продаешь свое тело, каждый может называть тебя так, как хочет, и делать с тобой все что хочет.

– Хватит, – сказал я, не оборачиваясь.

– Что я такого сказал?

– Тоже мне борец за толерантность.

Я не слышал их слов. Мой взгляд украдкой скользил по длинной шее африканской девушки, ее золотой толстой цепочке и широкому вырезу, переметнулся на короткое платье, покрытое блестками, облюбовал каждый завиток ее коротких кудрявых волос и наконец добрался до темно-карих глаз, настолько бездонных, что даже блики тонули в них. Ее взгляд был полон задумчивого смятения, но, приняв решение, она молча взяла меня за руку и увела куда-то вглубь узкого коридора, залитого алым светом. Я разглядывал ее длинные пальцы, длинные узкие ногти, кои увидишь лишь у одной белой из тысячи, чувствовал тепло ее светлой ладони и поймал себя на мысли: «Совсем как с другими девушками. С другими людьми».

Политика толерантности действовала, но не на всех, и эти непробиваемые распускали грязные слухи, сплетни и небылицы о черных, которые, как бы в шутку говорили, однажды захватят мир.

Почему-то мне кажется, что мир не станет прекрасным ни через пять, ни через десять лет. Ни через двадцать. Мир может стать прекраснее и лучше, но прекрасным и лучшим – никогда.

После той ночи одиноким утром, едва разлепив глаза, я решил, что должен узнать ее имя. Я не собирался связывать нас узами любви, но должен был узнать, как зовут девушку, оставившую в моей памяти глубокий след.

Она не нашлась ни следующей ночью, ни через неделю, ни через месяц. Поговаривали, что она каждую ночь меняла имена и найти ее даже по другим клубам было практически невозможно. «Одноночка. Во всем», – шутили ее подружки-проститутки.

Сегодня же, после разговора с Ганном, я вновь пришел в PRIVATE CLUB за отвлечением от реальности путем соединения с женским телом. Пару раз мне предлагали сделать это с мужским, но… я боялся. Честно признаюсь в этом. После «Моего личного штата Айдахо» я пересмотрел свое отношение к сношениям в корне и твердо решил, что никогда не пересплю с проститутом. Я даже не знал, в какой позиции мне быть, как прочувствовать тело партнера и насладиться им. Лишь привлекательность души могла бы подтолкнуть меня к этому, но, увы, к счастью или к сожалению, ничья душа меня не привлекала – ни женщин, ни мужчин, – а к первым я просто привык.

– Привет, дорогой! – приветствовал меня Роллинс на входе.

– Привет.

– Сегодня один?

– Как видишь. – Я развел руками и хлопнул себя по бокам. – Смотрю, люди только ползут в твой клуб.

Роллинс хохотнул. Сегодня его полное тело украшали красная латексная куртка, распахнутая до низа живота длинная рубашка, свободные джинсы и красные туфли с заостренными носами.

– Кстати, милый, – его голос резко потух, – твоя неуловимая была сегодня ночью.

Я старался не показать своей заинтересованности. Достаточно, что я показал ее после той сокровенной ночи.

– И?

– Знаешь, почему клуб пуст? – спросил он, разглядывая зал.

Я выглянул из-за его спины и лишь сейчас заметил, что гости – не кто иные, как полицейские.

«Вот почему недалеко была припаркована полицейская машина».

От закравшегося предположения сердце громко застучало.

– Так что происходит? – спросил я в нетерпении.

– Мой друг, твоя ласточка оторвала себе крылья.

Я повернул голову в сторону, собираясь сглотнуть, но не смог. Я чувствовал, словно, будучи необъятным миром, полным важных и вжившихся в меня душ, теряю одну из них. Она покидает меня, улетает, исчезает у меня на глазах, а я не тяну руки, не кричу, не зову обратно, потому что знаю: она не вернется, даже если захочет.

– Как? – спросил я с тяжелым вздохом.

– Отведала «белого сахара», – он приблизился ко мне и шепнул: – Смесь кокаина и героина. Превысила в три раза смертельную дозу. Она не могла ошибиться. Специально пошла на это.

Не был ли это знак свыше, что о наркотиках пора забыть и лечиться, не столько из-за проигранного пари, сколько ради собственной жизни. Я не мог представить себя после тридцати и с трудом представлял пятью годами раньше, но отчетливо видел, как колю себя одним шприцем за другим, вбираю белоснежный порошок через нос и рот, кладу на язык таблетки. И так до двадцати пяти. С натяжкой добавил год.

Я сказал себе, что начну лечиться, принял вызов, зная, что путь будет нелегок. Но потом вновь задумался, стоит ли тратить несколько лет жизни на мучения, когда могу провести их в блаженстве от одной дозы до другой и за жалкие остатки существования ощутить приторный вкус независимого от желания других своеволия. Я и сейчас так жил, но мама, Ганн, а теперь и Колдер не давали мне покоя.

Фантазии о «белой» жизни прервались просьбой полицейских покинуть клуб из-за оцепления территории. Рядом со входом стояли недовольные, готовые переступить через смерть «ласточки» ради своих удовольствий.

Это был момент, когда я мог узнать ее имя, увидеть тело еще раз и попрощаться с опустевшей оболочкой, но решил: пока не знаю ее имени, пока не видел холодный труп, она будет жить и все так же волновать меня своей загадочностью. Самообман, но так все же лучше. Я не хотел безвозвратно закрывать страничку ее жизни. Оставлю в ней закладку и пойду дальше по своему пути.

Я встретил свою старую компанию, с которой как минимум раз в месяц ходил отдыхать в разные клубы. Сегодня они пришли в PRIVATE CLUB. Узнав о смерти «ласточки», один из них то ли со злорадной усмешкой, то ли с нервным смешком сказал:

– А ведь ты с ней спал.

– Спасибо, что напомнил.

Спустя напряженную минуту я услышал:

– Давайте сходим ко мне домой. Будет классно. У меня полно выпивки. Но это при условии, что в следующий раз вы все меня угостите.

– Годится! – отвечали ему.

И вот уже слышались радостные возгласы на фоне моей неизвестной печали, покинутого посетителями клуба, огней полицейских машин и шепчущихся редких деревьев.

«Почему она оторвала себе крылья?» – вопрос, зажигавший меня как спичку.

Ответ на него пояснял причину, почему я не решался безвозвратно переворачивать ее страницу: она придавала моей жизни маленький смысл, расшевеливала меня, отвлекала от дурных мыслей.

Даже эта временная компания – это крохотный смысл. Я видел, как они живут, их лица, улыбки, слышал смех. Я видел… жизнь. Гнилую, маленькую, пустую, но жизнь. Она протекала у меня перед глазами.

– Кстати, у нас сегодня новенький, – сказал кто-то: то ли Чарльз, то ли Гарри. – Блин, где он?.. А, вот же! Эй! Иди сюда.

Кстати, «Эй» – это иногда и мое имя тоже.

Я поднял равнодушный взгляд. Почти в центр нашего недружного кружка вышел высокий парень. Приглядевшись и узнав в нем своего знакомого, я едва не произнес его имя вслух. Заметив на моем лице удивление, он прикусил губу и посмотрел в сторону.

– Знакомься, Питер, это Колдер. Хотя о чем я? Если верить газетам, вы уже хорошо знакомы.

16

Очередная пустая бутылка отправилась на пол. Внезапный мужской смех заставил вздрогнуть. Испачканные жирными отпечатками некогда белые стены и тусклый свет подозрительно покачивающейся сломанной люстры создавали тоскливую атмосферу. Из-за небрежно разбросанных вещей, раздавленных упаковок чипсов и залитой алкоголем пиццы возникало тошнотворное чувство, что я попал на дешевую вечеринку.

Склонившись и держась за живот, кто-то бросился в ванную, и отвратительный смех дружков бедолаги смешался с не менее отвратительным звуком блевания.

Колдер опустил взгляд и сжал губы. За час нахождения в душной квартире с кучкой недоносков он, очевидно, понял, что лишний. Я же понял, что такие тусовки больше меня не забавляют, не увлекают, не помогают скрываться от реальной жизни с ее бесконечными проблемами и переживаниями. Они лишь освещают их ярким светом, от которого мне не скрыться.

Неужели было время, когда посиделки с пьяными подростками, обсуждения их порочной жизни, перебирание их грязного белья, порой в прямом смысле этих слов, и блевотина увлекали меня?

Но все это померкло на фоне сдержанного Колдера. Единственное, что вызывало во мне интерес в ту ночь, – это его реакции на происходящее: наблюдение, молчание, мимика и взгляд, бегающий от одной безликой фигуры к другой.

Что этот ангел забыл здесь? Иначе его не назовешь. Если бы с нами был художник, рисующий ауры людей, он сотворил бы свой новый шедевр за две секунды: достаточно выплеснуть на полотно черную краску, а где-то справа, подле окна аккуратным движением нанести белый силуэт – Колдера.

Обдолбанные, пьяные, веселые, наши «дружки» ни разу за последние десять минут не взглянули на нас. Я не испытывал желания выпить, а Колдер – дольше здесь находиться.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил его я.

Поглядывая на «друзей», он распахнул окно, облокотился о подоконник и сделал пару жадных глотков свежего воздуха, чтобы освободить свои бедные легкие от поглощенной вони сигарет, алкоголя и пота.

– Не знаю, – только и ответил он.

– Хотел приспособиться к нашему обществу?

Я знал, что не остановлюсь на одном вопросе. Стоило ли раскрываться перед ним после того маленького – отныне он казался мне таким – позора? Но происходящее было куда волнительнее, и мой прекрасный товарищ, казалось, разволновался больше меня, когда мы встретились на улице.

Однажды мы вернемся к этому неловкому разговору. Хотелось бы его оттягивать еще денек-другой, но кто знает, свела ли нас судьба сегодня намеренно, чтобы мы смогли объясниться.

Постойте, совсем забыл, что судьбы не существует! Может, она и есть, спит непробудным сном, но стоит ей спросонья раскрыть глаза, как чувства и мысли тянущихся друг к другу людей совпадают, действия встают на одну орбиту и несутся навстречу друг другу, нужные слова текут долгим потоком, а их итог – правильный финал, собирающий рассыпанные пазлы в единое целое.

– Пойдем отсюда. – Я хлопнул Колдера по плечу.

– Но…

– Никто и не заметит нашего ухода, поверь.

Выйти из душной квартирки на улицу с ее ночным холодком, мерцающими огнями, будоражащим ароматом и безликими, таинственными тенями прохожих равносильно выходу из годового заточения в закрытой темнице. Ты отдаляешься от нее и понимаешь, что никогда не вернешься назад, и ни одно блаженство мира не заставит тебя передумать, потому что отныне оно неспособно заполнить пустоту в твоей душе. Оно осталось в прошлом, и есть иные пути, способные изменить тебя, позволить почувствовать вкус к жизни, а не лишать его тебя.

– Ты ни разу не принял при мне наркотики, в отличие от твоих друзей, – заметил Колдер, шагая рядом со мной.

– Они мне вовсе не друзья. – Я фыркнул, ежась от крепчавшего холода. – Они – способ проведения досуга. Как и я для них, впрочем.

– А есть ли у тебя друзья?

– Нет. Есть мой настоящий отец.

– Настоящий? – Колдер остановился.

Погода его не волновала: теплая кофта и длинная куртка с джинсами защищали его от неминуемой для меня вероятности заболеть. А впрочем, не все ли равно, слягу уже завтра с температурой или продолжу свое существование в поисках искорок и дровишек для подкидывания в угасающий костер жизни?

– Да. – Мне пришлось остановиться тоже. – Есть еще родной, но он не настоящий, а самый что ни на есть поддельный. Просто донор спермы.

Последние слова вызвали у Колдера сдержанную улыбку, но первые придали ей горький привкус.

– А мать?

– Застряла в наркологическом центре. – Я прикусил губу, прежде чем признался не столько Колдеру, сколько самому себе: – Кажется, она оттуда не выйдет.

Я не смотрел на своего «друга», но чувствовал, как он пристально и тепло смотрел на меня, на мои опущенные, вздрагивающие веки, словно пытался вытянуть из меня ответный контакт. Но я боялся. Физическое вмешательство проклятого холода заставило меня ослабить защиту и развязать не только язык, но и мысли:

«Если я взгляну на него, если позволю себе ответный контакт, не почувствую ли то, чего чувствовать не хочу? То, что заставит меня трястись уже не от холода. Трепет, вызываемый симпатией, которую я так стараюсь топить в болоте ошибочного мнения, специально порожденного для этого. Не хочу смотреть ему в глаза. Не хочу привязывать свою жизнь к нему, к этому разговору, к этому постыдному раскрытию. Хочу снова стать тварью».

Но я знал, что, пока стою на улице, продрогший, задумчивый, безмолвный, потерянный и в душе смертельно одинокий, я не могу стать собой. Тем собой, которого сам же создал.

– Зайдем в кафе? – Взгляд Колдера пробежался по моему дрожащему телу.

Я пожал плечами, молча принимая его предложение.

17

Стоя у кассы небольшого скромного заведения, я заметил, что Колдер значительно выше меня. Приблизительно на десять сантиметров. Думаю, все дело в его длинных ногах, ведь телосложение у нас было почти одинаковым.

Глупо было, возможно, заходить в кафе вдвоем, зная, какие мерзкие слухи ползут по улицам Лос-Анджелеса, забираясь на стены и вгрызаясь в скудные умы. Но этой ночью то ли работники были равнодушны к нам, то ли я был равнодушен к их мнению, ибо не замечал ничего, кроме маячащего передо мной Колдера. В этом таятся странная философия и ценность жизни: в крупных городах никому до тебя нет дела. Все равнодушны и слишком серы и умны, чтобы подпускать к себе других, но в то же время они слишком глупы. Две стороны одной медали.

– Что будешь? – вопрос Колдера ввел меня в ступор. Желудок, признаться, не требовал еды, но…

– Не откажусь от горячего какао.

– Два какао, – тут же сделал заказ мой «друг», положил на кассу пару купюр и, не дожидаясь ни расчета, ни сдачи, отошел в сторону, оставляя кассирше право самой распоряжаться оставшимися деньгами.

Мы выбрали столик у окна в самом углу. Мне захотелось расположиться на закинутом подушками и пледом подоконнике, но Колдер сел на стул, и мне пришлось сесть напротив.

В немом ожидании мы делали вид, что заняты: мой «друг» рассматривал прохожих, я же изучал меню, мысленно моля официантку поскорее принести какао. Молитвы были услышаны, и через минуту на нашем дешевом столике, украшенном лишь стеклянной бутылкой с кофейными зернами, стояли две кружки горячего напитка.

– Ты все-таки принял предложение Кристиана, – неожиданно начал Колдер.

«Боже, не мог ли ты сказать мне об этом до того, как я сделал глоток?»

Скрывая волнение, я на секунду улыбнулся ему и с хитринкой в голосе ответил:

– Да. Такие деньги на дороге не валяются, как говорится.

– Только ли в деньгах дело?

– В чем же еще?

– Может, в твоих скрытых мотивах? – его заигрывающий взгляд навел меня на мысль о том, что Колдер назло мне копировал мои повадки. Даже тон, которым он произнес эти слова, напоминал мне мой: такой натянутый, но легкий, интригующий, но в то же время словно безразличный.

Зачем он это делал?

– Нет, дело в деньгах. – Я отодвинул кружку и положил руки на стол. – Ты же не думаешь, что я согласился ради тебя?

– С чего бы мне так думать? Есть повод?

Решив загнать крольчонка в капкан, я сам в него попал. От неловкой паузы меня спас шумный пьяный посетитель, потребовавший счет.

– Все дело в Ганне. – Нелегко расставаться с правдой, когда сам не успел ее принять. Будь передо мной Кристиан, Роллинс или даже сам Ганн, я предпочел бы прикусить себе язык, чем признаться: – Мне кажется… иногда я думаю… что нужно остановиться. Что жизнь все же стоит того, чтобы ее прожить. Но, возможно, меня останавливает страх стать таким, какими становятся наркоманы к концу жизни. Я задумываюсь: неужели сам превращусь в ходячий изуродованный труп и так бесславно закончу свое существование? Но в то же время… запутался, – я усмехнулся своей глупости, своим сумасбродным, смешавшимся мыслям и желаниям.

Инстинкт выживания подсказывал вернуться к нормальной жизни и уберечь себя от беды, но эта нормальная жизнь… какая она?

Боже, какой же сложный выбор ты заставляешь меня делать.

– Надеюсь, ты не свернешь с пути. – Взгляд Колдера потеплел, но пальцы нервно сжимали горячую кружку. – Не хотел бы я в один день узнать, что тебя не стало.

– Брось. – Я махнул на него, откидываясь назад. – Не так уж хорошо мы с тобой знакомы, чтобы волноваться из-за моей жизни. Твоя, к примеру, ни капли меня не интересует.

На секунду на забавном лице Колдера промелькнула тень оскорбления, смешанная с обидой, но он тут же решил воспринять мои слова как шутку, с горечью во взгляде осознавая, что за ней прячется правда.

– Ты очень откровенный. Не боишься озвучивать свои мысли, – восхитился он.

– Я не задумываюсь о чувствах других. Дело в этом.

– Как ты научился быть таким открытым? Понимаешь, любой другой на моем месте счел бы твое поведение неуважением или позерством, но…

– Я такой, какой есть. – Мой напряженный взгляд заставил Колдера встрепенуться. – Я хоть и актер, но вне сцены всеми силами стараюсь быть собой, и если мои действия, поведение и образ жизни создают тебе неудобства, мы можем прекратить наше бессмысленное общение.

Я думал об этом, произносил это собственными губами, но, когда подпустил к себе ближе мимолетную мысль об уходе Колдера, задался вопросом: а что же будет со мной дальше?

Ни одно слово, даже если бы мы с ним произносили лишь звуки, нельзя было бы посчитать бессмысленным. Каждая совместная секунда, вдох, взаимный взгляд имели свою ценность, в десятки раз превосходившую ценность часового разговора с кем бы то ни было.

Я любил язвить и дерзить, испытывая терпение окружающих, а знание предела резиновой выдержки Колдера избаловало мое самолюбие. Он терпел, принимал, но все это не вечно. Что, если однажды он покинет меня, потеряв ко мне интерес? Я снова вернусь к бессмысленной жизни? О да, я брошу любые попытки свернуть на чистый путь, не усыпанный «белым сахаром», ибо желание разорвать карту этого пути обратится в прах из-за жара воспламенившегося самообладания.

Ради чего я хочу бросить наркотики? Ради Ганна? Себя? Мамы? Нет, вот же незаметный, притаившийся за неправильными вариантами ответ на этот вопрос. Он и не подозревает, насколько важен, да и я сам не понимал этого, не замечал и не принимал. Мне интересно жить дальше, пока ему интересно быть со мной. Из-за скуки, пустого времяпровождения или скрытых мотивов – неважно. Этот парень и был тем недостающим кусочком пазла. Я нашел его под грудой ненастоящих деталей и с облегчением поставил на место.

И тут же задумался: а ведь правда, Колдер, почему ты преследуешь меня?

– Слушай, – я не дал ему обдумать мои грубые слова, – почему ты стал общаться со мной?

Колдер не ожидал открытого удара, привыкнув к моим скрытым и подлым атакам. Я решил еще пару минут побыть с ним честным. Он убрал волосы со лба и пожал плечами, искренне улыбаясь. Его глаза, смеющиеся не из-за темных мыслей, а из-за самых что ни на есть светлых, пригвоздили меня к стулу, заставив выкинуть из головы и остывающий какао, и мысли о наркотиках.

– Не знаю. Разве так не бывает?

– С кем?

– С… друзьями? Допустим, человек встретил другого человека…

Я наслаждался его дивным голосом, блуждая взглядом по его лицу, а сам задумался, выудив из его ответа скрытый, нелепый, но почти возможный настоящий ответ в виде вопроса: не могли ли Колдера притягивать ко мне иные чувства? Те же, что и меня тянули к нему? Я был заинтересован его личностью, внутренним миром, но чем лучше его познавал, тем больше замечал, как мысли сами начинают исследовать другие части интереса. И чем больше я узнавал о Колдере, наблюдал за ним и даже любовался им, тем меньше собранное воедино впечатление напоминало дружбу. О нет, вывод о дружбе был лишь курам на смех!

Я не мог пока найти название своим чувствам, но рядом с ним я ощутил себя живым. Неужели он и сам испытывает то же, но не отвергает и не отталкивает, как делаю это я, а выжидает?

– Прости, я тебя не слушал. – Мне пришлось прервать его болтовню. – Задумался о своем.

– Тогда я задам вопрос: почему ты общаешься со мной?

– Мне просто скучно. – Отчасти это было правдой, но лишь отчасти. – Как видишь, я не так общителен. У меня есть лишь мой настоящий отец, мама и… ты, получается. – Последние слова прозвучали почти как любовное признание, но я произнес их сдержанным тоном, создавая видимость обыденности сказанного.

Колдер допил свое какао, с громким стуком поставил чашку на стол и сгорбился, чем-то походя на мексиканского амиго, путешествующего в поисках приключений, но смертельно уставшего и решившего зайти в первый попавшийся бар.

Я понял, что не стоит ждать от него ответа. Подозрительное молчание Колдера и поблекший интерес в его сонных глазах пробудили во мне беспокойство: не переборщил ли я с демонстрацией своего паршивого характера?

– Расскажи теперь ты мне о себе, – попросил я его с показным оптимизмом. – Как так произошло, что тебя занесло в этот тернистый зловонный шоу-бизнес?

«Что такой ангел, как ты, забыл в этих американских Содоме и Гоморре? Господь, да в Содоме и Гоморре прячут глаза, скрывая смущение от голливудской жизни».

– Не лучшее место ты выбрал для вопроса, – мрачно ответил Колдер, поглядывая в окно.

– Твоя жизнь настолько секретна?

– Моя жизнь… – он принялся медленно вертеть кружку в руках, наблюдая за движением осадка, – не так интересна, как может показаться. Она шаблонна…

– Только если мы говорим о сюжете фильма.

– Именно. – Он указал на меня пальцем. – Она напоминает сюжет киноленты, и многие воспринимают мои рассказы как выдумку, сказку.

– Я и сам ее такой воспринял поначалу, но потом… – Не стоило мне это говорить. Пора было запереть на все замки настоящие мысли и чувства.

Почему же я так боялся раскрыть их? Ни неизбежное чувство стыда, ни поглощающий страх не сравнятся с чувством пустоты, возникающим после моих откровений. Одно, другое, следом третье, и вот уже в моей душе дыра. И залатает ее теперь лишь время.

Но Колдер неосознанно, одним своим взглядом мог позволить мне открыться без сожалений:

– …но потом я стал узнавать тебя лучше. Порой ты вызываешь во мне зависть, порой – восхищение. Ты не умеешь лгать. Это действие словно не предусмотрено в тебе, иначе ты сломался бы. – От неловкости я сжал плечи.

Колдер слушал меня с едва приоткрытым ртом, будто готовился прервать меня в любой момент, пока его изучающий, но нежный взгляд проходился по мне, анализируя каждое движение.

Он был умнее, чем казался, внимательнее, смышленее, хитрее, но любое проявление этих качеств им не вызывало во мне раздражения, как это обычно происходило с другими.

– Я и правда не умею лгать, но это не значит, что я никогда этого не делал. – Его слова могли прозвучать резко, но выражение лица сохраняло подлинное спокойствие. На миг мне показалось, что это было отражение тепла его души.

От мыслей, выводов и рассуждений я начинал задыхаться. Еще пять минут в компании Колдера – и мой мозг будет неспособен вместить ни единой строчки из сценария. А выучить его я собирался со всей ответственностью и тщательностью. Этот фильм был не просто способом заработать больше денег, набить себе цену и стать известнее. Это была возможность дать себе шанс на новую жизнь, и кто знает, насколько сильно этот проект сможет изменить меня… нас с Колдером.

18

Заключая с Ганном пари, я не учел одной крохотной детали: если проиграю, мне придется сниматься в кино и лечиться одновременно. С расписанием съемок это было невозможно, а сдерживаться без врачей, как мне говорили, сложно. Ты можешь держать себя в узде неделю, две, три, но, если наркотики уже стали неотъемлемой частью твоей крови, твое тело будет требовать их и разрываться на части, рано или поздно. Лишь сила воли, которой хватило бы на десять, а то и двадцать человек, тебя спасет.

А где мне ее взять?

Поверхностно изучив сценарий Кристиана, я убедился в том, что в нем действительно нет ни постельных, ни романтических сцен. Лишь длинные монологи, долгие прогулки наедине под облачным небом Айдахо и случайные прикосновения. Атмосфера арт-хауса пробивалась между строк, и представление будущей картины вырисовывалось серыми, грязно-голубыми, песочными и черными красками.

Вот главная дорога, проходящая через весь штат, старенькое семейное ранчо, доставшееся главному герою от покойных родителей и свихнувшейся перед смертью бабушки, что похоронены тут же; лишь несчастный отец пожелал превратиться после смерти в прах, чтобы развеяться по ветру Айдахо и блуждать по миру. Вот иссохшая трава, которую не способен спасти ни один дождь. Она почти мертва, не чувствует ни грязных ботинок прохожих, ни легкого песчаного ветерка, но не готова покидать этот свет. А вот две одинокие фигуры, блуждающие по пустой дороге. Ни со стороны гор, ни со стороны бескрайних просторов не видно ни одной машины. Кажется, мир забыл об этом месте, предоставив ему право самому распоряжаться своей жизнью, без вмешательства извне.

Разрушающееся ранчо и бесконечная асфальтированная дорога – вот то единственное, что оставило здесь человечество в память о себе.

Первого октября мы вылетаем в Айдахо, но прежде должны отснять пару дублей в студии. Режиссер-постановщик дрожит над изготовлением каждой декорации и крохотной детали, без которой нужная атмосфера развалится быстрее карточного домика.

Когда я зашел на площадку снова, то заметил, что небольшую серую комнатку отныне украшает не менее серая картина; стол завален записями, старинными подсвечниками с подтекшим воском, перьями, испачканными в туши; пол покрыт все теми же бумагами, занавески продырявлены, словно кто-то тушил о них окурки, фальшивое окно открыто, а за ним, за крохотной площадкой, включен мощный вентилятор, чей искусственный ветер создавал атмосферу одиночества.

– Какое смертельное уныние, – громко вырвалось у меня, и даже режиссер-постановщик согласился со мной. Нет, он был рад этому: ему удалось попасть в точку.

На площадку вышел Кристиан. Он осмотрел фронт проделанной его командой работы и остановился возле кресла в углу, рядом с местом, где должна была бы располагаться входная дверь, но вместо нее на меня оттуда будут смотреть операторы через толстые линзы камер.

– Все начинается с кресла, – Кавилл подошел к реквизиту и поправил изношенный шерстяной плед. – По сценарию в нем любила сидеть покойная бабушка Зака, – так звали моего героя, – но это кресло даже с пледом не навевает мне «старческую атмосферу».

– Боже правый, Крис, ты же собираешься снимать лицо Колдера крупным планом, а не бабушкино кресло. – Замечание, очевидно, задело чувства режиссера-постановщика.

– Сделай так, чтобы это было похоже на кресло бабушки. Чтобы при первом взгляде можно было понять, что она отошла в мир иной. Поменьше деталей и больше минимализма. Без явных глупых «бабушкиных» штучек. Ты знаешь, о чем я.

– Знаю об этом уж получше тебя.

Тут я понял, что в школьных уроках литературы с ее дотошными вопросами в духе «О чем думал автор, когда полторы страницы описывал дерево, стоящее на другом конце улицы?» есть смысл. Во всяком случае, для режиссера-постановщика. Языком вещей, деталей, ракурса и эстетики он должен передать настроение истории. Не каждый это заметит, не каждый оценит, ведь все будут смотреть на актеров, но, согласитесь, даже великолепно играющие мастера на фоне голых стен и немых предметов не смогут спасти и самый гениальный фильм.

– Где же твой любимый? – спросил Кристиан, разводя руками. – Спрашиваю тебя как персонажа. Он говорил, что придет посмотреть.

– Откуда мне знать? – Я сел на стул и глубоко вздохнул. Каждая свободная секунда даже в перерывах между разговорами тратилась на повторение сценария. – Вы здесь режиссер. Вам и положено знать, где ваш актерский состав.

О подходе Кристиана к созданию фильмов ходили разные слухи. Поговаривали, однажды он забыл имена исполнителей главных ролей и собственную копию сценария дома, что заставило его изменить сюжет. «Если я не могу вспомнить собственный сценарий и каждое действие героя, значит, это плохой сценарий, который мой мозг решил не запоминать». Умная мысль, имеющая свою ценность и содержащая ответы на многие сложные вопросы. Хотите снять свой фильм, написать сценарий или книгу? Если вы нуждаетесь в запоминании идеи, то она, скорее всего, плоха. Настолько, что ваш мозг, опережая события и оберегая вас от провала, выталкивает ее из вашей головы. Простая истина.

– Простите, я опоздал! – Колдер дополз-таки до студии.

С раскрытым ртом и искренним детским интересом, смешанным с такой же радостью, он разглядывал «волшебную крохотную страну», в которой оказался. Я помню, как первый раз пришел на съемки. Похоже, у меня был такой же глупый вид, но мне тогда было четырнадцать, а Колдеру, если мне не изменяет память, девятнадцать. К концу съемок, уверен, интерес к закулисью фильмов иссякнет и он будет работать ради актерского удовольствия. Если его, конечно, не убьют немыслимые требования Кристиана.

– Где ты был? – спросил я, ожидая вопросов от режиссера, но тот мгновенно увлекся нашим с Колдером коротким диалогом, наверняка оценивая нас со стороны.

Кристиан не устраивал ни кастинга, ни проб, и если о моей игре он имел представление, зная, на что я способен, то его копилочка под названием «навыки Колдера» пустовала. Одному Богу было ведомо, что задумал этот черт. Не удивлюсь, если после первого же дубля он заставит свою команду перетащить несчастное, доведенное до ума бабушкино кресло в центр псевдокомнаты.

– Простите, я слегка заблудился.

– Если тридцать минут – это немного, то могу только представить, на сколько ты еще способен опоздать.

– Брось, Питер, – наконец вступил в разговор Кристиан. – Мы сами не были до конца готовы, так что, считай, никто не опоздал. Если ты сам готов, можем начать.

«Если я сам готов?» – он намеренно вставил в свой вопрос провокационное «сам».

В ответ я вышел на съемочную площадку и занял свое место.

– Камера… мотор… – услышал я со стороны.

Вот-вот начнется первый дубль моего очередного фильма. Еще один проект, еще одна работа, еще один гонорар. Все как обычно, простая актерская рутина, в которой ты проживаешь чужие жизни, постепенно забывая о своей. Со временем я разучился обращать внимание на окружающих во время съемок, отдаваясь сущности своих персонажей и вживаясь в их реальность. Но на этот раз что-то было не так. Здесь присутствовал человек, чье пристальное внимание волновало.

Сейчас наступит тишина, и Колдер будет смотреть на меня не как коллега по съемкам или работник, получающий за свой труд оплату. Он будет смотреть на меня со всем интересом. Я знал это, я был убежден в этом, потому что и сам, когда наступит момент, буду наблюдать за ним, и он, готов поклясться, будет испытывать то же, что и я, но в разы сильнее из-за внимания еще десятка человек.

– Сцена один, дубль один, – послышался щелчок захлопывающейся хлопушки.

Я погружаюсь в другой мир, надеваю новую маску и начинаю мыслить иначе. Мне все так же восемнадцать, но в моей жизни нет ни наркотиков, ни матери, обитающей в наркологическом центре, ни настоящего отца. В моей новой жизни нет ничего, кроме письма в руках. От первых же строк мои глаза начинают слезиться, но я продолжаю читать, пока мысль вдруг неожиданно не ускользает, и вместо прощального письма «матери» я представляю прощальное письмо, написанное детской рукой. За секунды в голове родились сотни слов, каждое сочетание которых причиняло мне боль, не столько из-за их трагичности, сколько из-за представления того, как Ганн читает их.

«Прости, папа, я не хотела умирать. А ты, наверное, не хотел этого больше всех. Так получилось у меня, и так, наверное, получится еще не у одной сотни тысяч детей. Но почему, скажи мне, папа? Ответь, когда меня не станет».

Слеза скатилась по моей щеке, и я закрыл лицо рукой, откладывая письмо на сиденье кресла. Обычный ребенок никогда не написал бы такое, но ребенок, доведенный до отчаяния, дитя, уставшее бояться и уже смирившееся со своей участью, написало бы это на одном духу, но не все чувства и мысли в силу возраста удалось бы ему превратить в слова на бумаге. Большинству из них суждено остаться в его мертвой маленькой голове.

Я вспоминаю сценарий. Мои спонтанные эмоции совпадают с теми, что желал увидеть Кристиан, а значит, все хорошо.

Я подхожу к комоду, зажигаю свечу и наблюдаю, как пламя пожирает письмо. В затуманенной выдуманным горем голове больше нет вымышленной матери, и даже имя моего героя вспоминается с трудом. Я вижу лишь пламя и письмо. Смерть, разъедающую последние следы крохотной жизни. Все это лишь в моей голове, но реальнее той реальности, в которую я вернулся уже после догорания бумаги, услышав неожиданное «Снято!».

19

Утром 20 сентября я вдруг вспомнил о своем отце. Не каждую неделю мысли о нем посещали мою голову. Достаточно и пары раз в месяц.

Где он сейчас? Умер? Жив и успешен? Спился и лежит где-то в углу квартиры с наполовину опустошенной бутылкой в одной руке, второй пролистывая журнал с моим крохотным интервью? Знает ли о том, кто я сейчас, как живу и где меня можно найти? Знает ли, что я наркоман?

Порой я скучал по нему. Мое детство нарисовано не только красками темных тонов. Есть и светлые мазки, приглядевшись к которым можно увидеть мой шестой день рождения, когда в качестве подарка отец отвел меня в парк аттракционов, в пиццерию, где я наелся до отвала, и в кино. Это был мой первый осознанный поход в кинотеатр. Мне казалось, что в фильмах актеры действительно умирают, поэтому подбирают нескольких похожих друг на друга людей, чтобы в случае плохого дубля со смертью можно было переснять сцену. Каким же было мое разочарование, когда оказалось, что все это – лишь постановка и герои умирают понарошку. Но именно в тот день появилась на свет моя мечта стать актером.

Мать не желала воспринимать ее всерьез, отец лишь смеялся над ней. Жизнь актеров, музыкантов, певцов и художников всегда вызывает у непосвященных людей либо смех, либо отвращение. Первые годы после рождения моей мечты я поддавался мнению родителей, но страсть к оплачиваемой игре закипала с каждым днем, и я, не выдержав, стащил из кошелька матери деньги и прогулял школу ради фильма. Каким же сладким было предвкушение от показа и каким же горьким оно становилось, когда фильм завершался.

Собственные родители не верили в меня, а незнакомый неухоженный бородатый мужчина, только что перенесший смерть сына, увидев меня в коридоре после очередного отказа на пробах, случайно заглянул в мои блестящие желанием и разочарованием глаза, вмиг все понял и сказал:

– Отказали? Наверняка в очередной раз, да? Ничего, это нормально. Однажды ты сможешь. Еще не раз ударишь в грязь лицом, перенесешь не одну сотню отказов, но для такого парня всегда найдется хорошая роль с достойным гонораром.

Он оглянулся и спросил:

– Ты здесь один? Где твои родители?

Я лишь пожал плечами. В коридоре сидело еще около тридцати подростков, но он подошел лишь ко мне, этот странный, пахнущий спиртом мужчина с хриплым голосом и уставшими порозовевшими глазами.

– Тебя пустили без родителей?

Я снова пожал плечами, всем видом стараясь дать понять, что его компания мне нежеланна. Но вдохновляющие слова, произнесенные его красными обветренными губами, были теми, которые я всю жизнь хотел услышать. Не «Это гиблое дело, не смеши меня!», а «Однажды ты сможешь!».

И я решил ответить в качестве благодарности:

– В том-то и дело, что чаще всего меня не пускают из-за того, что рядом нет родителей. Но они у меня есть.

– Значит, им актерское занятие не по душе. – Он сел рядом. – И их можно понять. Актерская жизнь довольно сложная, не каждый сможет ее вынести. Но не поддерживают они тебя не поэтому, скорее всего, они боятся и не хотят дать тебе шанс попробовать.

Я кивнул, не глядя ему в лицо.

– А почему тебе отказали сейчас?

– Как раз по этой причине. – Я встал, чтобы уйти.

– Погоди, погоди. – Он схватил меня своей потной рукой и протянул визитку. – Возьми мой номер. Как разберешься в себе, позвони, поговорим.

Я сразу не догадался прочитать визитку. Слишком был занят своим эгоизмом и мыслями о том, как несправедлив ко мне мир. Но сквозь тернии этих мыслей пробралась одна, заставившая меня сглотнуть и прибавить шаг: «Почему он заинтересовался мной? Может, он – растлитель малолетних?»

Тогда я заглянул в визитку:

Ганн. Музыкант, певец. Номер телефона, данные для связи с агентом.

«Это не снимает с него подозрений в том, что он педофил».

Но новости следующего дня пошатнули мою уверенность в этом. Моя духовно опустошенная сигаретами и модными программами тетушка пролистывала свежую газету, когда я, случайно взглянув на нее, заметил на первой полосе лицо Ганна. На фотографии он выглядел на десять лет моложе. Крупно было написано название главной статьи: «БОЛЬШЕ НЕЧЕГО СКРЫВАТЬ: ГАНН *** ПОХОРОНИЛ СВОЕГО СЫНА». Только что втянутый мной в рот сок так и остался непроглоченным.

Из статьи я узнал, что около недели назад отец-одиночка Ганн похоронил сына, умершего от рака, и лишь вчера сообщил о своем горе миру.

«Он хотел в будущем стать актером. Я не был готов принять его мечту, не хотел, чтобы он столкнулся с теми сложностями, с которыми столкнулся я.

Я считал это худшим сценарием его жизни, но Бог показал мне, что есть сценарии куда хуже тех, где сын теряется в спутанном богемном клубке».

Со слезами на глазах я отложил газету в сторону.

«Я вел себя с ним как последнее дерьмо».

Прошло четыре года, а мое поведение почти не изменилось. Я все тот же, только чуть умнее. Все такой же капризный, непокорный, своевольный, эгоистичный и прямолинейный. Но черта с два я добился бы чего-то в жизни, не будь со мной моего настоящего отца.

И сегодня, когда он в очередной раз собрался сходить к дочери с новой игрушкой, я сказал ему:

– Я пойду с тобой, только загляну в детский магазин.

Глупо пытаться скрыть отцовское горе игрушками, но он не видел иного выхода. И я не видел. Милые мордашки, огромные блестящие глазки и розовый мягкий мех были лучше искаженных болью лиц, окружающих умирающего ребенка.

Магазин игрушек находился недалеко, и я решил добраться туда пешком. Я вышел из квартиры, спустился по ступенькам, открыл железную дверь, и от увиденного сделал шаг назад. Кажется, Колдер тоже был не готов встретиться со мной так неожиданно.

– Привет, – нерешительно поприветствовал он меня.

– Вот это встреча, – пробубнил я. – Что ты здесь делаешь?

– Решил заглянуть и поговорить.

– Прости, но ты не вовремя. – Я подошел к нему вплотную. – Мы с Ганном уедем через час. А сейчас я должен сходить в магазин игрушек.

На лице Колдера заиграла легкая улыбка, и он пожал плечами, спрашивая:

– Зачем?

– Хочу купить игрушки, или из названия магазина это непонятно? – Я вскинул бровь. – О чем ты хотел поговорить? Если ты не против, можем пройтись и поговорить об этом по дороге.

Господи, где мои мозги, когда они так нужны? Компания Колдера – не то, что мне было нужно в тот момент. Обдумывание подарка, мысли о детях и несправедливости к ним – вот то, чему я собирался посвятить следующие пятнадцать минут. Я не сомневался, что Колдер примет мое предложение, но он неожиданно ответил:

– Не хочу тебя отвлекать. Тогда в следующий раз.

– Ты меня и не будешь отвлекать.

Господи, я все еще жду свои мозги!

Колдер расцвел:

– Точно?

– Да, идем. У меня мало времени.

Думать одно, размышлять одновременно о другом, а творить совсем иное… Моя жизнь делилась на эти три абсолютно несовместимые, противоречащие друг другу части. Каждая из них делала, что ей только вздумается, и пусть пока я сомневался в своем решении, но чувствовал и понимал, что оно верное. Компания Колдера сейчас для меня то, что на самом деле необходимо. Он услышит мои предположения, прокомментирует, поддержит. Он развеет мою неуверенность, посоветует, поймет, прежде чем я что-то скажу. Быть может, мы поспорим пару раз, но будем чувствовать, что все хорошо. Это уже в порядке вещей. Это наша обыденность. Наша реальность. Наша особая связь.

– Так о чем ты хотел поговорить, из-за чего пересек полгорода? – поинтересовался я у него, прежде чем рассказывать что-то самому. Небольшой знак уважения, означавший, что для меня Колдер вышел из категории знакомых пустышек, которые можно было загрузить своими проблемами и забыть, и попал в новую, пока мне самому неизвестную категорию людей.

– Скажи мне, Питер, – услышав, как он произносит мое имя, я вздрогнул, – ты… такой же, как и я?

20

– Такой же, как и ты?

Порой Колдер удивлял меня… Порой? Кого я обманываю? Колдер – ходячий сюрприз, заставляющий меня каждый раз испытывать либо новые, либо давно забытые чувства, собственными руками захороненные под выжженной землей равнодушия.

Его слова смущали, забавляли, напрягали, злили. Словом, не столько пробуждали во мне интерес к этому светлому существу, сколько привязывали меня к нему. Еще эмоций, еще раздумий, еще откровенных разговоров. Еще! Мне всего было мало, и даже сейчас, уже догадываясь, что хочет донести до меня мой недодруг и недовраг, я испытывал удовольствие и трепет. Я чувствовал жизнь, был вовлечен в нее с головы до ног, каждой клеточкой своего тела, не имея права уйти в себя даже на секунду.

Жизнь всегда была для меня слишком сложной, очень запутанной, совершенно непостижимой. От нее попахивало тленом. Я все задавался вопросом, что в ней забыл, зачем появился на свет, если не могу с ней справиться. Я искал правильную кнопку «выхода» из загадочной игры под названием «жизнь», а находил лишь ту, на которую отважится нажать лишь самый отчаянный. Но тогда игру не пройти снова.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я у Колдера.

Он спрятал руки в карманы куртки. Его таинственно-светлый, но пугающе-опасливый взгляд перебегал от меня к случайным прохожим и обратно.

– Что ты такой же помешанный на творчестве человек.

Я облегченно выдохнул, но телу и разуму не сразу удалось отойти от напряжения, появившегося от предполагаемых, но не произнесенных слов Колдера. Держу пари, он слукавил, пошел на попятную, посчитав истину глупой и рискованной для ее свободы.

«Ты тоже предпочитаешь парней?»

Он вспомнил, что меня интересуют лишь девушки? Он понял, что витавшим в воздухе вопросом быстро выдаст себя? Он действительно хотел спросить о творчестве?

Но я очень ждал этих смелых слов. Я мог представить, как Колдер говорит мне их, но… почему именно они лезли мне в голову? Почему мои предположения не были проще? Потому что подсознательно я понимал одну важную вещь, факт, который должен был изменить мое отношение к этому парню.

– Ты что-то недоговариваешь. – Я не смог сделать вид, словно ни о чем не догадываюсь. – Неужели ты проехал полгорода только ради этого?

– Ты ожидал чего-то другого? – В его глазах мелькнула хитринка.

Секунду назад он был в неловком положении, но всего один крохотный вопрос поменял нас местами.

– Что ты хотел услышать?

Два крохотных вопроса.

Каждый наш разговор, каждое произнесенное слово можно было бы сравнить с работой сапера, который медленными движениями, просчитывая каждый шаг и дважды обдумывая каждую мысль, подбирает правильный набор действий и воплощает их, осознавая, что они могут быть неверными, что они могут стать последними мгновениями его жизни. Но свернуть назад он уже не может, потому что тогда конец неизбежен.

– Что значит «хотел услышать»? – вспомнив о своих артистических способностях, я нахмурился и сделал кислое лицо, стараясь как можно искреннее показать свое недоумение. – Просто странно проделывать такой путь из-за чепухи.

Я не мог больше стоять на месте под непрерывным гнетом взглядов Колдера и направился в сторону магазина игрушек.

Наши различия заключались и в том, что я чаще прятал глаза, отворачивался, смотрел по сторонам, вниз, в сторону, вверх – куда угодно, но только не на собеседника. Говорил я правду или ложь, приятное или омерзительное – неважно. Колдер же всегда смотрел в глаза. По крайней мере мне он практически всегда смотрел в глаза. Как с остальными – я особо не обращал внимания.

– Разве это чепуха? – он не отставал.

– Не хочу тебя расстраивать, но единственное, что удерживает меня в творчестве, – это деньги. Много денег. Может, ты и готов петь за гроши, но я не ценю свой труд так низко.

– Вспоминая твою игру в первый день съемок… – Колдер хотел заглянуть мне в глаза, но я не давал ему это сделать, прибавляя шаг. – Я уверен, тогда ты не думал о деньгах. Проявление твоих эмоций… рвало мне душу. Они были искренними. По правде говоря, мне стало больно, когда я увидел, как ты плачешь…

– Хватит об этом. Все это ерунда, – я не нашел что еще сказать.

Одни только воспоминания о первом дне съемок вгоняли меня в глубокие печальные раздумья. Но я загорелся интересом узнать, одного ли Колдера впечатлили мои эмоции, один ли он заметил, что в моей игре не было игры как таковой. Одному ли ему было больно видеть, как я по-настоящему плачу?

– Почему тебе было больно? – Интерес распирал меня все больше.

Мы переходили дорогу, когда Колдер ответил:

– Думаю, любому стало бы больно от твоей искренности.

– Неправда. Большинству людей плевать на меня. Восемьдесят процентов фанатов даже не придут на творческие вечера, если я решу устроить таковые, потому что они любят моих персонажей, а не меня самого. Их не интересуют моя жизнь, мои переживания, мои чувства. Кто-то мечтает быть со мной, но на деле они влюблены лишь в образ. Если я наберу вес или сменю прическу, изуродую лицо или стану инвалидом, все проявят жалость или разочарование и забудут о своих любовных переживаниях, вычеркнув меня из жизни. К тому же у меня не те характер и внутренний мир, в которые можно влюбиться. Так оно и есть, и к чему мне это отрицать? Это факт.

Колдер ответил мне не сразу. Ему потребовалось время, чтобы осмыслить услышанное, и он стал оглядываться по сторонам.

– Твой внутренний мир необычен. Я бы даже сказал, что он прекрасен. По-своему прекрасен. И я бы не отвернулся от тебя, что бы из перечисленного с тобой ни произошло.

Я почувствовал дикую потребность взглянуть на него в тот момент, чтобы узнать, как он смотрел на меня в те секунды. Но его взгляд был прикован к земле.

В груди расцвело очередное приятное чувство. Сердце сжалось от благодарности и внезапно нахлынувшего тепла. Необъяснимая, едва сдерживаемая дрожь предпринимала яростные попытки обуять все мое тело, но я лишь незаметно передернулся.

Ганн наверняка тоже так думал, но его намерения и мысли имели иное происхождение, иную почву, из которой они проросли.

Глупый, глупый Колдер! Зачем ты мне это сказал? На секунды я забыл, куда шел, – так влияют на меня твои слова, и скрыть свои эмоции, написанные на моем лице, я был не в силах. Актерское мастерство меня не спасло.

– Я не такой, как ты, – вырвалось у меня шепотом.

– О чем ты? – Дыхание Колдера замедлилось.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Теперь уверенность в не сказанных им словах окрепла так, что ни одно отрицание не убедило бы меня в обратном.

– Я не понимаю, – и нервная невинная улыбка в ответ, – о чем ты гово…

– Я не могу назвать себя правильным, потому что чувствую, что со мной что-то не так, но и тебя назвать неправильным язык не поворачивается. Я не очень приветствую эту тему, потому что… ненавижу ярлыки. Все должно происходить так, как чувствуется, без названий и распределений на категории.

– В этом ты прав, – только и сказал Колдер, словно не услышав моих предыдущих слов, будто не понимая, к чему я клоню.

Он оглядывался, мял внутреннюю подкладку карманов куртки, вздыхал, не желая выдавать свои истинные чувства: смущение, страх, растерянность. И пусть я знал, что он намеренно скрывал от меня свою истинную сущность, я чувствовал себя оскорбленным, будто моя речь прошла сквозь него и ни одно словечко не зацепилось за струну его нервов, издав одинокую тревожную мелодию.

– Мне нужно идти, – вырвалось у него.

Казалось, он сдерживал в себе эти несчастные три слова изо всех сил и, выговорив их, с часто бьющимся сердцем, со страхом, скользящим в глазах, с тяжелым дыханием, ставшим реже из-за разрывающего изнутри трепета, с нетерпением ждал моего одобрения и… долгожданного расставания, чтобы уйти и, возможно, больше не вернуться.

– Хорошо. – Я не стал его долго мучить, кажется, впервые желая облегчить его ношу, на время снять с него позорное ярмо.

Я обнажил его душу, вытянул из сердца все, что только можно вытянуть, сказав ему правду в лицо. Правду, которую, очевидно, никто ему никогда не говорил.

Он не был похож на тех, кто не спеша переползает из одного клуба в другой в поисках партнера-одноночки. Он был из тех, кто искал родственную душу, не думая о том, о чем обычно люди думают при первом же знакомстве.

Но мы не родственные души, Колдер. Пойми это по моему взгляду, ибо я не хочу говорить тебе это в лицо. Не хочу тебя огорчать, чтобы не чувствовать себя виновником твоих разочарований. Я не хочу видеть твою печаль.

21

– Что мне делать, мама?

Они говорили, что она идет на поправку. Божились, что болезнь выпустила ее из своих смертельных объятий.

Пора ликовать, думали мы с Ганном, благодарить Бога за его милость, сходить в церковь и пожертвовать нуждающимся. Мы так и сделали. Обманутые призрачным счастьем, мы радовались избавлению от страха за жизнь невинного ребенка.

Ганн давал дочери сотни невозможных обещаний, а я, смотря на своего настоящего отца, просто радовался, что вижу на его лице искреннюю улыбку.

Но, боже, в чем провинился перед тобой этот любящий отец?

Все дело в наркотиках?

В алкоголе?

В случайных связях?

Не вовремя же ты вспомнил, что пора ему платить по счетам. И не тот вид оплаты ты выбрал.

Боже…

В тот день у Ганна намечалось выступление, я занял место, чтобы на следующие два часа окунуться в музыку. Я готовился на сто двадцать минут отвлечься от мыслей о наркотиках. В последние дни желание забытья пожирало каждую клеточку моего тела, обжигало, терзало, и я подолгу мог лежать в углу, завывая от боли.

Я хотел сдержать свое слово. Хотел быть верным себе, ибо знал: если сорвусь сейчас, то уже никогда не поверю самому себе и, давая очередное азартное обещание, буду позорно и угнетающе вкушать эту ложь, чувствуя ее горький вкус.

Без встреч с Колдером сдерживаться стало тяжело. Казалось, лишь он все это время держал цепь, другим концом прикованную к моему ошейнику. Услышав мои тонкие намеки, он решил покинуть меня, причислив к списку просто знакомых и партнеров по съемкам. А ведь нам еще играть романтические сцены…

Кристиан отснял все дубли со мной в студии и с нетерпением ждал 1 октября, когда мы отправимся в Айдахо и придет очередь Колдера показать себя.

Айдахо. Как я ждал момента, когда окажусь там, без единой возможности достать хотя бы грамм белого яда! Только белые таблетки, подавляющие желание.

Когда подошла очередь Ганна, он не вышел на сцену. Опытный ведущий, не раз красовавшийся своей откормленной ряхой в музыкальных шоу, все тянул время, засыпая зал нелепыми шутками и передавая слово важным гостям. Но его отвлекающие маневры затянулись, и мое сердце стало на доли секунды замирать от подступающего к нему страха.

Что-то подсказывало мне, что дело не в очередном запое Ганна…

Покинув свое место, я подбежал к закулисью и спросил у организатора о случившемся.

– Он исчез. Оставил гитару и с выпученными глазами выбежал из гримерки.

Я пришел лишь к одному выводу. Одному пугающему итогу, о невозможности которого всеми силами весь следующий час в пути умолял Бога. Но либо он не услышал моих мысленных криков о помощи, либо уже давно, еще до рождения маленькой Селены, предопределил конец болезненного существования маленького ангела.

Небесами нам было уготовано принять ее ложную поправку, ликовать, узнать об ошибке, каждому простоять час в пробке и наконец прийти к той, которой неделю назад была обещана жизнь.

И снова ложь. Очередное пустое обещание.

Врачебная ошибка, точнее, путаница с анализами… Как просто это звучит, но к каким последствиям приводит, ведь хуже смерти человека для его близких ничего нет. Они верят и ждут жизнь, но приходит смерть.

22

– Мама, что мне делать? – спрашивал я ее в который раз, но в ответ слышал лишь тяжелое дыхание.

После «врачебной ошибки» я потерял веру в справедливость. Я и раньше не очень-то верил в нее, насмешливо ухмыляясь, когда о ней говорили знакомые. Но где-то глубоко внутри, в утробе надежды, она жила и медленно развивалась. А рядом умирали дети, позади вымирали города, а впереди пировали наглые убийцы, меняя маски – одна другой приветливее. И что с того, что после смерти они поплатятся за свои грехи? Что с того, что каждому из них воздастся? Их жертвам не станет легче. Они не увидят страданий своих мучителей, а если бы и увидели, это никак не повлияло бы на их «жизнь» на том свете, потому что такова их карма. Кто-то рождается инвалидом, кто-то – бедняком, кто-то – в стране, погрязшей в войне. Это их карма. Не за что-то они с первых дней жизни это получили. Просто так должно быть. Так предначертано небесами.

Значит, маленькой Селене было дано умереть с не исполнившимся желанием увидеть отца? А отцу дано было не успеть из-за проклятой дорожной пробки? Какая ирония! Само по себе так совпасть не могло.

Сегодня 28 сентября. Два дня назад прошли скромные похороны Селены. Ганн хотел кремировать тело дочери, но в последний момент передумал. Вспомнил, наверное, о похороненном сыне, рядом с которым теперь покоилась его сестра, прожившая всего на несколько лет дольше.

Я не был на похоронах. Я топил свою непонятную печаль в нашей с Ганном квартире, пока он, стоя под холодным солнцем, опускал гроб с телом ребенка в землю.

Я не тосковал по Селене, не жалел о ее смерти, не скорбел по ней. Я думал лишь о несправедливости и чувствах Ганна.

В первый день я боялся смотреть ему в лицо. Вздрагивал, слыша его голос: хриплый, жалостливый, отчаянный, порой свирепый, но в основном безжизненный. Недолгим молчанием после вскрытия и констатирования смерти он всем дал понять, что ждал такого конца. Быть может, услышав от врачей благие вести о выздоровлении, заподозрил грядущую беду и потому тогда, сидя со мной в коридоре больницы, не проронил ни звука. Он словно безмолвно говорил мне, глядя в пол:

– Я знал, что так и будет.

Он не спешил пить – чего я опасался – и о белом яде забыл на время похорон. Но, вернувшись, дал выход своим эмоциям. По гостиной в разные стороны летали книги, радио, одежда. С диким криком Ганн схватил телевизор и тут же обратил его в груду металлолома. Когда ломал свою гитару о дверной косяк, лишь чудом не задел меня.

Я выскочил в коридор, чтобы наблюдать за происходящим оттуда: разъяренный мужчина, то плачущий, то гневно кричащий, покачиваясь и горбатясь, метался от одной стены к другой, ощупывал, бил кулаками, сметал то, что попадало под руки, падал на колени, завывал, вставал и вновь как по кругу совершал свой обряд скорби.

Его невероятное горе сдавило мне сердце, заставив несколько слезинок выкатиться из глаз. Я вжался в дверь, не смея шагнуть вперед, вздохнуть полной грудью, пошевелиться: его то тлеющий, то вспыхивающий с новой силой гнев вкупе с болью души не позволяли мне это сделать. Они ясно давали понять, что мне не стать льдом, способным их погасить. Они приказали мне ждать, когда их пламя угаснет само. Они позволили мне зажмуриться, чувствуя горячие слезы на щеках, и упасть на пол, чтобы там дрожать, давясь слезами, пряча их от самого себя, и ждать, ждать, ждать: час, полчаса, минуту – неважно. Ждать и разделять горе настоящего отца – все, что я мог сделать для него.

Станет ли он теперь меня ненавидеть? Проклянет ли тот день, когда решил стать мне отцом? Или, наоборот, станет мне ближе? От воображения грядущего сердце вырывалось из груди.

Когда буря закончилась, наступила ночь. Терзания выпили из меня все соки, и я, посапывая и покачиваясь, сидел на полу перед раскрытой дверью разгромленной гостиной, в центре которой, собирая крохотные щепки сломанной гитары, спиной ко мне сидел безутешный отец.

– Ганн, – впервые за долгое время я обратился к нему.

Я поднялся с пола и прижался к двери.

Он не оборачивался, продолжая сгребать щепки в кучу.

– Ганн. – По моей щеке скатилась горькая слеза.

Что, если я больше никогда не увижу своего прежнего настоящего отца?

Он сгорбился, тихо дыша, но продолжал собирать кусочки гитары.

– Отец! – вырвалось у меня приглушенно из-за подступившего кома к горлу.

Что, если он больше никогда не ответит мне?

Тогда он медленно, подергиваясь, обернулся. Его покрасневшие глаза тонули в безжизненном тумане, сквозь который я не мог разглядеть ни жизнь, ни попытки ее возврата. Его блеклые глаза словно стали зеркалами разорванного в клочья сердца и остатков выжженной смертью дочери души.

Он встал, едва не упав на колени и не впившись ладонями в щепки. Делая крохотные шаги, словно хромал на обе ноги, он подошел ко мне и тяжело вздохнул. Тень нерожденной, насмешливой улыбки все еще не сходила с его лица. Но кому он хотел улыбнуться? Кого видел перед собой, смотря мне под ноги?

Я всегда знал, что его горе неизбежно. После каждой встречи с его дочерью готовился к этому дню, но никогда не мог подумать, что буду так уверен: Ганн уже никогда не станет прежним. Другого, родного, любимого настоящего отца я больше никогда не увижу. Я отчаянно не хотел в это верить, но знал, что так и будет. Откуда-то знал. Словно кто-то прошептал мне это на ухо.

Ганн поднял на меня тяжелый, саркастический взгляд. Разомкнув губы, он неподвижно стоял около секунды, пока не произнес:

– Отец? Ты мне не сын, чтобы называть меня отцом. Я освобождаю тебя от этого бремени.

В ту же секунду его лицо расплылось перед моими глазами от нахлынувших слез. Каждый представляет конец своей жизни по-своему. Мой конец был таким. Самым настоящим, бесповоротным, неизменным.

Его слова пригвоздили меня к месту, лишив желаний и надежд, оставив лишь болезненные чувства, заставившие дрожать.

Он закрыл передо мной дверь на замок и сказал:

– Уходи.

О Ганн, если бы я только мог сделать это! Если бы только нашел в себе силы хотя бы сдвинуться с места, если бы нашел в себе волю оставить тебя за спиной, если бы задушил в себе любовь к тебе, настоящему отцу, меня уже не было бы у закрытой тобой двери. Но я не мог. Тело, душа, жизнь – все это словно мне не принадлежало. Я превратился в живую куклу, неспособную управлять собой. Меня били, ломали, терзали, таскали, поджигали, рвали, но я, чувствуя нестерпимую боль, не мог даже пошевелиться, чтобы предпринять жалкую попытку бежать.

– Алло, – услышал я за дверью. – Приезжай. Забери Питера. Дверь открыта.

Я вышел из оцепенения:

– Кому ты звонил?

Ответом стал металлический лязг. По голове как молотком ударило распознание этого звука – лязга ружья.

– Ганн, – позвал я осторожно, чувствуя: может случиться нечто роковое, что остановить не смогу.

Я попытался открыть дверь, но она была заперта. Следом на дверь обрушились удары, и послышались мои жалобные слова:

– Ганн, что ты делаешь? Ганн!

Из меня вырывалось «отец», но я боялся, что это слово пробудит в нем злость. Я не видел ни его лица, ни даже затылка, не слышал его голоса, лишь приближающиеся шаги. Тогда я с облегчением предположил: пуля из ружья будет адресована мне. Боже, как я этого хотел! Все лучше, чем простреленная голова Ганна.

Но шаги остановились у двери, и по глухому, продолжительному, снижающемуся шороху одежды я понял, что Ганн сел на пол.

– Открой мне! – Я заколотил в дверь так, что едва слышал собственные слова. – Что ты задумал?! Открой!

– Помолчи, Пит, – измученно произнес «отец» из-за двери. – Помолчи. Давай с тобой просто помолчим.

– Что ты несешь?! Открывай!

– Хоть раз в жизни, непослушный мальчишка, сделай то, что я прошу! – грозно скомандовал он.

Я постарался сделать так, как он просил: прекратил стучать в дверь, звать, выровнял дыхание. Но успокаиваться даже не думал. Я догадывался, чего хотел Ганн, и не собирался позволять ему осуществить задуманное. Но я, увы, чувствовал, знал и видел, что беспомощен.

– Ганн, – начал я тихо, – не надо. Пожалуйста, не надо. – По щеке скатилась очередная слеза, и я всхлипнул, прижимаясь к двери. – Может, я и не твой ребенок. Может, я обычный парень с улицы, которого ты подобрал, но для меня ты был и будешь настоящим отцом, даже если больше никогда не будешь считать меня настоящим сыном.

Мое учащенное дыхание было громче произнесенных слов. Отчаянный крик, мольба остановиться вырывались наружу. Из последних сил, зажимая рот рукой, я сдерживался, отсчитывая секунды, понимая, что каждая может стать для Ганна последней. А значит, и для меня.

– Почему ты никогда не говорил мне таких теплых слов? – спросил он. – Ты стыдился их?

– Ганн, умоляю…

– Но боль уже порождена. Неважно кем. Каждый сам решает, как с ней справляться.

– Прошу, не надо! – Я опять ударил по двери. Паника сорвала меня с цепи.

– И это мой способ…

– Прекрати это, чертов ублюдок! – Я начал колотить в дверь ногой, затем еще и еще. – Как ты можешь так говорить, когда у тебя есть я?! Как ты можешь решать сделать это передо мной?! Как ты можешь, сволочь?!

– Разве для тебя это имеет значение? Твои взгляды на жизнь, – он ухмыльнулся, – всегда были такими своеобразными, так почему ты сейчас так реагируешь?

– Заткнись и открой мне дверь! – Я опустился на колени спиной к двери. – Как же ты, старый ублюдок, не понимаешь, что дорог мне?! Ты – мой отец. Самый настоящий! Ты… ты… единственный, кто у меня есть. Поэтому умоляю… Не оставляй меня! Не оставляй…

Я выложил все карты на стол, сделал предпоследний шаг. Последний был за ним:

– Я не единственный.

В ту же секунду раздался выстрел.

23

Бывают упущенные, безвозвратные моменты жизни, которые, как нам кажется, мы могли изменить. Мы вертимся в кровати в три часа ночи, сидим за остывшей чашкой кофе, проезжаем свою станцию в метро, потому что запутались в собственных фантазиях о несбыточных мечтах. Вспоминаем детали, о которых никогда не задумывались, ищем новые варианты прохождения закрытого, потерянного пути, словно он вновь перед нами. Пытаемся пройти эту проклятую «игру» заново, но не можем. Именно этим я и занимался весь вечер и часть ночи.

В душе стало так пусто, что потребуются годы, чтобы заполнить ее заново. Комната Колдера перед глазами – телевизор, картина, книжный шкаф, ваза с цветами, закрытые шторы – давно превратилась в единое серое полотно, на котором я вырисовывал каждое мгновение минувшего дня.

Если бы я вошел в комнату…

Если бы, даже оказавшись снаружи, выломал дверь, а не бессмысленно плакал и раскрывал душу, которая, как оказалось, была не нужна Ганну…

Я был не нужен ему. Моя жизнь, мое жалкое существование, мое горе не смогли его остановить. Его собственные чувства и цели оказались важнее меня.

Но я его не винил. Я не имел на это права.

Ганн, надеюсь, на том свете тебе будет лучше. Там нет болезней, нет обмана, нет смерти, нет возможности совершить грех. На том свете нет того, к чему ты стремился, с чем боролся, чего боялся.

Надеюсь, тебя нет сейчас рядом со мной и ты не видишь моих слез. Надеюсь, ты не жалеешь о том, что сделал с собой. Ведь именно моя хрупкая вера в твое твердое решение сделать это держала меня там, откуда ты так бесстрашно сбежал.

Ганн, если все же ты здесь и можешь прочесть мои мысли, то знай: я не злюсь на тебя. Я – эгоист – пытался удержать тебя в этой жизни, чтобы не остаться одному. Все потому, что сам был слишком труслив, чтобы уйти. Я боялся боли. Боялся, что, увидев ангелов смерти, пожалею о совершенном.

Но скажи мне, Ганн: разве ты действительно разлюбил меня как сына? Разве, говоря мне уйти, действительно хотел, чтобы я ушел? И стань я тебе безразличен, позвонил бы ты Колдеру?

Я не знаю, что стало бы со мной, не окажись того рядом. Услышав мои крики еще за дверью, он влетел в квартиру, понимая, что случилась беда, а увидев меня на полу, обессиленного от горя, бессмысленно бьющего в дверь в жалких попытках открыть ее, упал рядом со мной на колени и прижал мою голову к своей груди. Ослепленный самой болезненной потерей в жизни, я не сразу понял, кто сжимал меня в объятьях, но, увидев расплывающимся от слез взглядом Колдера, не думая ни секунды, обнял его в ответ, почти душил, разделяя с ним свои чувства. Но его робкие поглаживания по моей голове и мягкие объятья дали мне понять: ему было достаточно услышать меня, чтобы испугаться и растеряться.

Он не спешил звонить в скорую и вызывать полицию. Казалось, в те отчаянные моменты его главной задачей было успокоить меня. Он чувствовал ответственность, посмертно возложенную на него Ганном, принял робкое, но эгоистичное, эмоциональное и порой бесчувственное прижавшееся к нему наследие. Он понял: что бы я ни говорил, как бы ни отрицал – он один есть у меня здесь и сейчас. Единственный, кто смог прийти на помощь.

Колдер вызвал всех, кого нужно, и вывел меня на улицу.

Здесь была другая жизнь – без трагедий и неожиданных потерь. Здесь люди болеют и выздоравливают. Здесь люди умирают потому, что пришло их время. И никто, ни одна душа, проходя мимо, не знала, почему я, бледный, заплаканный парень, сижу на скамейке и смотрю сквозь них, словно они – лишь серая дымка на фоне моих представлений об этом опустевшем мире.

Что толку в мире с его миллиардами человек, если самого важного и близкого сердцу в нем больше нет? Что толку думать о страданиях других людей, когда не можешь справиться с собственными? Что толку думать о несправедливости, словно только что узнал о ее существовании?

Важно было лишь то, что я имел здесь и сейчас. То, что, как я думал, и должен был иметь. То, что, как я думал, естественно, и потому не придавал ему значения, витая в непроглядных облаках и не думая взглянуть с обманчивых небес на праведную землю. На то, что могло исчезнуть в любой миг.

Теперь я знал, что чувствовал Ганн, теряя детей. «Я должен был быть с ними дольше» – вот мысль, съевшая его, не оставив и следа.

Скажи мне, настоящий отец, еще одну вещь: не будь в моей жизни Колдера, ушел бы ты от меня?

«Я не единственный», – сказал ты мне перед смертью, а перед этим позвонил ему.

Ты никогда не признался бы мне: ты знал, что мне будет больно без тебя, и, осознавая это, позвал того единственного человека, который смог бы понять мои чувства после твоего ухода. Ты не хотел, чтобы я плакал в одиночестве. Ты не хотел оставлять меня одного.

24

– Привет, Питер. Мне стало известно о случившемся… Это большая потеря. Не могу представить, что ты сейчас испытываешь… Наверное, нам придется перенести съемки, чтобы дать тебе отдохнуть. Знаешь, думаю, тебе стоит уехать из города, слетать в Айдахо. У меня там есть небольшое ранчо, там никто не живет, но заброшенным я его не назвал бы. По правде сказать, там и должны были бы пройти следующие съемки, но… Отдохни и, как будешь готов, набери меня. Пока.

Не знаю, когда Кристиан записал свое сообщение на автоответчик. Я и не думал, что он может позвонить и выразить соболезнования. С утра я услышал не одно утешительное слово, но все были как под копирку – одинаково поспешными и бесчувственными. Сообщение прислал даже Роллинс. Его искренне печальный тон будто раскрыл его другую личность. Сколько знал этого извращугу, ни разу не видел его без улыбки, игривого взгляда и легендарных вызывающих «гейских» образов.

Оказалось, и Кристиан не всегда был изворотливым пройдохой. Но, возможно, именно это качество заставило его совесть пробудиться и окатить своим негромким звоном все сознание. О чем бы он ни думал, давая мне отсрочку от съемок, я был ему благодарен.

Я слышал за дверью нескончаемые шаги и разговоры. До меня донеслось слово «похороны», и я почувствовал необходимость наконец выйти из мира страданий, чтобы вернуться в реальность и разобраться с последствиями ухода Ганна. Но я не мог заставить себя встать с постели. Пропитанные теплом одеяла окружили все тело и дарили приятные ощущения, которых я так жаждал: спокойствия, которого смог достичь лишь ближе к утру после бессонной ночи и мысленных разговоров с Ганном, просьб простить меня за каждое обидное слово и каждый недобрый взгляд. Вернусь обратно в реальность – и придется увидеть его тело, говорить о нем, объяснять, искать нужные слова и наконец признать его смерть как факт, посмотрев на нее сквозь призму мимолетной обыденности. Принять это как горестное событие, о котором однажды все забудут. Но для меня это было гораздо больше, чем просто факт. Это была жизнь в ее неоспоримом виде. Она не подлежала обсуждению. О ней не должен был знать никто. Только я. Все наши тайны и чувства умрут вместе со мной, и даже если придется сказать пару слов перед публикой, я честно признаюсь: «Мне больно о нем говорить». И заплачу. Мне не придется себя заставлять.

Эгоистично я решил, что Колдер поможет мне с похоронами. Вернее, сам все сделает. Я нагло собирался воспользоваться его добротой, открытостью и… чувствами ко мне, чтобы снять с себя хотя бы одно тяжелое бремя. Но ему, кажется, это было в удовольствие.

Ганн, мог ли ты предвидеть свой уход и намеренно познакомить меня с Колдером, чтобы потом не оставить меня одного?

Какой же ты, оказывается, хитрец…

25

Я проснулся серым днем, когда голоса и шаги за дверью стихли, а на прикроватной тумбочке ждал теплый, но запоздалый завтрак: чай, тосты с вишневым сиропом и украшенный маринованной вишенкой большой кусок чизкейка. Завтрак сладкоежки-перфекциониста, а сахар, помноженный на красивую подачу, как известно, повышает настроение. Даже еду Колдер подобрал специальную, рассчитывая хоть на секунду порадовать меня. А может, дело в его воспитании? Или вся еда на его кухне – это чизкейки с тостами, пирожными и тортами? Не удивлюсь, если так. А холодильник, наверное, – рай вегетарианца или человека, помешанного на здоровом питании. Я загорелся идеей проверить свои забавные гипотезы.

Забавные… Еще утром я стирал слезы со щек, чувствуя незаполняемую пустоту, а теперь шучу о кухне Колдера… Ганн бы не удивился. Он бы усмехнулся и похлопал меня по плечу, подгоняя отведать завтрак. Я так и сделал. Сладкий вкус лакомств ненадолго, буквально на какие-то мгновения, избавил меня от печали.

Я вышел из комнаты, как ребенок, волоча за собой одеяло. Увидев спящего на кухонном столе Колдера, я ощутил укол вины: он был, по сути, Ганну никем, но взял на себя ответственность, возложенную на меня. Всю ночь и часть утра он разговаривал с теми, с кем я должен был разговаривать, решал проблемы, которые я должен был решать. У него могли быть иные планы на эту ночь и предстоящий день: выспаться и отрепетировать будущее выступление, записать песню или сочинить текст для новой. Но вместо этого он посвятил свое время мне.

Стыд стал очередным дротиком, брошенным в меня судьбой. Я должен отблагодарить его, восполнить свой долг хоть немного. Но сделать это не ради снятия очередного камня с души, а для Колдера, чтобы тот знал: Питер – не всегда бездушная тварь, не способная понять его чувства, смотрящая на всех с высоты своего немноголетнего жизненного опыта и часто ошибочных утверждений, он может быть настоящим, обойтись без притворства.

Тогда я задумался: не потому ли Колдер так быстро разобрался со всем, что касалось смерти Ганна, что был не новичком в этом непростом деле?.. Но откуда мне знать настоящую историю его жизни, спрятанную под искусными лишними мазками?

И вот другой вопрос: как мне ему отплатить? Как заставить в эти нелегкие времена улыбнуться?

Передо мной холодильник, набитый уже забытой мной здоровой едой. А еще есть я – парень, не способный правильно приготовить жалкий тост. Но проснувшийся Колдер избавил меня от метаний, сонно выглянув из-за рук. От его неожиданного пробуждения я сделал шаг назад. Кажется, он хотел мне улыбнуться, но, вспомнив о моей утрате, надел маску холодной скорби и спросил:

– Ты поел?

– Да… спасибо, – не сразу вспомнил я о благодарности.

– Ты… – начал Колдер. Он не знал, как отныне разговаривать со мной. Тот откровенный, но мучительный разговор, и вот теперь – уход Ганна.

Кем я отныне должен считать Колдера? Знакомым? Другом? Приятелем? Партнером?

– Я со всем разобрался, – он виновато поджал губы, осознав, что слово «разобрался» могло меня ранить. Но это было не так. Я знал, что ему было тяжело говорить. Не легче, чем мне. – Единственное, ты бы хотел, чтобы его… или?..

– Похоронили, – твердо ответил я, словно давно так решил, хотя сам за все время ни разу не подумал об этом. – Его дети похоронены, и я думаю, он хотел бы, чтобы и его предали земле.

– Хорошо. – Колдер устало вздохнул и встал со стула. – Тогда я сейчас позвоню и…

– Нет. – Я перехватил его руку. – Я сам. Я должен… сам.

Сердце колотилось в груди, совсем как накануне смерти Ганна. Я словно вновь был в том коридоре, прижимался к двери, за которой еще теплилась ускользающая жизнь, и стучался в двери, стучался что есть сил, крича и моля. Я делал это потому, что боялся остаться один. Я не думал о жизни самого Ганна. Его утрата заставила меня выучить этот урок, и сейчас я хотел взять на себе похоронные тяготы, чтобы дать Колдеру отдохнуть.

Я выучил и другой урок: не скрывай своих чувств. Особенно от тех, кто стал важной частью твоей жизни. Иначе может наступить момент, когда ты соберешься показать их, а будет уже поздно.

– Спасибо. – Я смягчил хватку, смотря ему в глаза. Как же это было тяжело: обнажать настоящего себя, демонстрировать свою искренность, а теперь еще показывать слезы – слезы благодарности. Боже, я стал слишком ранимым. – Спасибо, что пришел и помог. Если бы не ты… не знаю, что со мной стало бы.

Колдер был напуган. Из-за моих слез, благодарности, слов – я не знал, но ощутил нестерпимое желание, сравнимое с отчаянием, повторить наше объятье.

Робко, опустив взгляд, я подошел к нему ближе, прижался лбом к его плечу, медленно положил руки на его спину и сомкнул их в слабом замке, слегка, почти отстраненно прижимаясь, а сам дико желая большего.

И Колдер либо почувствовал мою нерешительность, либо сам хотел того же, но он оказался смелее и заключил меня в крепкие объятья.

Неведомая радость, граничащая с невыносимым счастьем, накрыла меня с головой, до головокружения и слез. Каждой клеточкой тела я ощутил, что наша «особая связь» стала еще крепче, незаметно объединившись с чем-то другим – приятным и необъятным. Я ощутил, что живу. Действительно живу. Не только боль, как оказалось, способна давать это ощущение.

26

Тело Ганна отныне было заточено в гробу и скрыто от людских глаз двухметровым слоем почвы. Как жутко и нестерпимо грубо это звучит даже в мыслях, но иначе я смог принять это, лишь когда все начали расходиться и я выглянул за кирпичный забор кладбища, чтобы убедиться, что никого не осталось. Никого. Только Колдер.

Боль утраты не сходила с его застывшего лица с самого утра. Он был молчалив и не проявлял эмоций. Лишь на выходе из его квартиры – в свою теперь вернусь не скоро – я почувствовал легкое прикосновение его ладони к своему поникшему плечу. Он заглянул мне в глаза, казалось, мысленно выуживая из меня что-то им горячо желанное и важное для него. Но я был душевно слаб, чтобы обдумать его потаенное желание, и он, поняв это, мягко хлопнул меня по плечу, как бы говоря: «Держись, я с тобой».

Иначе и не могло быть. Ни моя фантазия, ни мой острый ум, ни моя привычка планировать все наперед не помогли мне нарисовать жизнь без него. Отныне и навсегда. Словно кто-то нарисовал его легко узнаваемую, плавную, живую фигуру несмываемыми красками, и он яркой звездой осветил изувеченный, сырой, заплесневелый и забытый черный холст. Мой холст.

Но сколько же продлится наше «отныне и навсегда»?

И вот теперь он остался у ворот кладбища, чтобы дать мне попрощаться с Ганном. Не знаю, видит ли тот меня, слышит ли, может ли прочитать мысли, но все же, стоя перед свежей землей, под которой был мой настоящий отец, и стыдливо поглядывая на соседнюю могильную плиту, я прошептал:

– Прости меня, что не смог удержать тебя. Прости, что не стал для тебя настолько важным, чтобы убедить жить дальше. Прости… за каждое острое слово… за каждое непослушание… за каждый побег от тебя… за каждое… отстранение в моменты, когда ты хотел обнять меня. Я многое отдал бы, чтобы еще хоть раз… еще один гребаный раз…

Я разразился рыданиями. Казалось, каждая клеточка моего тела плачет и трясется, скорбит и изнывает по тем дням, когда все было хорошо. Когда в нашей проклятой квартире жил покой: пьяный, но веселый Ганн; недовольный и мрачный, но в душе вечно благодарный я. А вокруг – пустые коробки из-под пиццы и опустошенные бутылки, окурки сигарет и прожженные ими глянцевые журналы. Таковой была наша нормальность. Наше счастье. Когда ничего не нужно и не к чему стремиться, потому что все есть.

И вот теперь ничего нет. Все исчезло. Легкий судьбоносный ветерок развеял все.

Все, кроме…

Я посмотрел в сторону входа на кладбище. Колдер не сводил с меня глаз, преданно ожидая, когда я закончу прощание и догоню его. Но я боялся сделать даже шаг навстречу ему. Там, за кладбищенскими воротами, ждала, раскрыв свои объятья, пугающе и подозрительно улыбающаяся новая жизнь. Я не знал, готов ли к ней. Страшился даже задуматься, хочу ли идти туда. Там нет ни Ганна, ни мыслей о скорой смерти его дочери, ни ее многочисленных плюшевых игрушек. Там есть Колдер – человек, которого я меньше недели назад оставил в прошлом, но кто-то наверху, усмехнувшись, решил показать свое могущество и спутал мне все карты.

И я шагнул навстречу ему, с холодящим трепетом и бушующим страхом решив: нужно двигаться дальше. Прогибаясь, крича от досады, бесполезно ища кнопку выхода, но жить.

Я остановился перед Колдером и взглянул на тыльную сторону ладони.

REAL SON.

REAL FATHER.

Наши напоминания друг другу, неразрывные нити, которые, кажется, лишь пламя ада способно разорвать, но пока они крепки и тянутся до самых небес, невидимо и неустанно, куда бы я ни пошел.

Вторая рука была еще чиста. Я знал, что собирался набить на ней, решив для начала сделать небольшой эскиз.

Я спросил у Колдера, подходя к нему:

– У тебя есть ручка?

27

– Ручка? – Он удивился моему вопросу, но опустил руку в верхний карман пиджака. – Да, сейчас.

Черная, шариковая. Я пристроился у стены, сев на негустую траву.

– Зачем она тебе? – почти с детским любопытством спросил Колдер. Еще пару секунд назад он не позволил бы себе ни облегченного тона, ни горящего интересом взгляда. Очевидно, выражение моего лица изменилось после недолгих жизненных умозаключений, горького, почти физически болезненного принятия реальности.

Здесь только мы с тобой, мой милый Колдер. Мы и еще пара сотен мертвых душ, заточенных в своих гробах. Только мы под этим серым небом, на этом некогда пустом поле, за этим старым невысоким кирпичным забором с облезшей краской, обнажающей ржавую наготу кованых ворот, и даже эта обыденность, естественность современного мира несла в себе свою приторную на вкус и заплесневелую снаружи философию и смысл. Ничто, даже горести жизни, не может длиться вечно. Мир устроен не так, чтобы нас погубить, иначе не стал бы нас порождать. Он хочет сделать нас сильнее, подготовив к встречам с теми, кого он остановить уже не в силах.

Мы все виним демонов за то, что они калечат нам жизнь. Но что, если мы сами и есть демоны? Все чудовища когда-то были детьми…

За всю жизнь я никому не причинил вреда, кроме самого себя, но в сердце клокотало, облизываясь в нетерпеливом ожидании, дикое существо, так и норовившее выйти наружу, чтобы испустить обжигающий пар на других. Оно кричало: «Хватит саморазрушений! Зачем вредить себе, если можно навредить другим?!». Порой оно вырывалось на мимолетные мгновения, завладевая моими мыслями и щедро даруя удовлетворение от преступных помышлений. Взять даже мысли о жестокой смерти Колдера. Господи, как я мог допустить мысли об убийстве этого светлого существа, сидевшего сейчас рядом со мной, согревавшего сердце и постепенно латающего зияющую дыру в душе?

Я закончил свой корявый эскиз на тыльной стороне левой руки. Колдер покачал головой, прочитав надпись:

REAL DEVIL.

Он хотел заглянуть мне в глаза, но я был увлечен рассматриванием результата своего труда.

– Почему ты так считаешь?

– Зачитать список? – Я бы с удовольствием ему улыбнулся, но не смог. – Есть вещи во мне, которые я считаю отвратительными. Из них я состою, но порой дико ненавижу их. Получается, ненавижу себя… Тебе меня не понять. Ты слишком… идеален. В тебе нет той мерзкой грязи, которой кишит все мое существо.

Взгляд Колдера помрачнел. Он устроился удобнее и негромко ответил:

– Ты вовсе не демон, Питер.

– Тогда кто же я? Признаю, эгоистично какому-то человечку называть себя таковым, но… демонов, которые якобы подталкивают нас на неверный путь, не существует. Мы сами и есть демоны, законные хозяева своих душ, которые целиком и полностью осознанно распоряжаются своей жизнью, а демоны – всего лишь оправдание, мрачная сказка.

– В твоих словах есть доля истины. – Меня стал настораживать угрюмый вид Колдера. – Но многое зависит от взглядов окружающих тебя людей.

Я развел руками:

– Как видишь, здесь только ты. Ты да я. Свой взгляд я высказал.

Колдер повернулся ко мне вполоборота, упираясь правой рукой в землю. Я поставил перед ним очередную сложную задачу с итогом, вновь раскрывающим дверцы его сердца. Он неуверенно ответил:

– Питер, ты прекрасен. И не только внешне.

Я ждал долгих речей, споров, убеждений и отрицаний. Но два коротких предложения, не занявших и пяти секунд, развеяли мои непроглядно темные мысли о себе. Я взглянул на свой внутренний мир дивными глазами Колдера и задался вопросом: «Может, я не так плох? Ведь осознание – часть духовного исцеления. Может, я не могу разглядеть что-то, что видит Колдер? Может, его заключения основаны на чем-то… другом?»

Я хотел взглянуть на него лишь на мгновение, но его пристальный взор поглотил меня, не давая возможности спрятаться от него, от себя самого.

Посмотри же правде в глаза, Питер! Сколько еще ты будешь тянуть нити, что так крепко связали вас за руки?

В голову пришла очередная безумная идея. Я взял Колдера за руку и произнес:

– Закрой глаза.

Уголки его рта приподнялись в нерешительной улыбке, и он выполнил мою просьбу. Его лицо разгладилось, приобретая серьезный, но в то же время расслабленный вид, длинные темные ресницы дрожали, то ли от прохладного ветра, то ли от моего волнительного дыхания. Кажется, он чувствовал, что я смотрю на него, разглядываю, изучаю, пытаюсь найти что-то, чего никогда раньше в нем не замечал.

Колдер, ты почти завладел моей жизнью. Порой мне кажется, что ты знаешь меня лучше, чем знал Ганн. Достаточно пары твоих правдивых слов, чтобы заставить меня потерять контроль и хладнокровие. Мне сложно притворяться перед бескорыстным человеком. С такими трудностями мне еще ни разу не приходилось сталкиваться.

Я привык к тому, что все притворяются и лгут, неважно как: взглядами, словами, действиями. Жизнь многих людей – одна большая запутанная ложь. Они не помнят, какова их истинная сущность. И я не помню. Но сейчас, смущаясь, слегка дрожа, я вырисовывал на тыльной стороне правой ладони Колдера два слова и, мысленно произнося их, ощущал, как схожу с ума. Один винтик за другим, колесико за колесиком – что-то громоздкое и неприятное разваливалось в моем сердце. Что-то приевшееся, казалось бы, неразрушимое. Что-то, на чем основывалась вся моя витиеватая жизнь. Оно погибало. Зная, что его погибель наступит, как только Колдер увидит свою руку, я поторопил события и произнес:

– Открой глаза.

Настал момент, когда моя жизнь разделилась на «до» и «после». И уверенность в новых ощущениях окрепла, когда Колдер, приятно удивленный, почти пораженный и слегка напуганный, спросил, что это значит. И я ответил:

– REAL ANGEL и REAL DEVIL. Чем тебе не идеальные параллели?

– Я не об этом. Вернее, не совсем об этом.

Он хотел, чтобы я признался в своих тайных помыслах. Он не желал больше искать отгадки к каждому моему загадочному слову или действию. И, даже обо всем догадываясь и наверняка зная ответ на собственный непроизнесенный вопрос, он хотел услышать его из моих уст, чтобы наконец-то раскрыть все двери моего внутреннего мира. Ведь свои для меня он раскрыл давно, оставив запертой лишь дверцу в прошлое.

– У нас с Ганном были памятные татуировки, которые нас…

«Связывали».

– …и я подумал, что нам тоже стоит сделать такие. Мне кажется, они полностью описывают нас.

«Я не знаю, что сказать», – говорило выражение лица Колдера.

Его растерянный, но нежный взгляд блуждал по земле, словно на ней были рассыпаны подсказки к дальнейшим действиям. Не найдя их там, он обеспокоенно, с волнующим трепетом взглянул на меня, в то время как его правая рука с REAL ANGEL легла на мою левую с REAL DEVIL.

Я замер, словно был прикован к одному месту. Не до конца осознавая происходящее, не желая принимать его, я был беспомощен перед собственными чувствами. Они вышли из-под контроля. Они уже мне не принадлежали. Они принадлежали уже не мне…

– Знаешь, Питер, – когда я услышал свое имя из его уст, мое сердце забилось чаще, – встретив тебя впервые, я подумал: это будет очередное знакомство, влекущее за собой околопартнерские отношения. Никаких углублений в наши внутренние миры, никаких разговоров о философии жизни. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я понимал, что все не просто так. – Он убрал руку и выпрямился, задрав голову к серому небу. – Но мы с тобой непохожи. Ты знаешь, о чем я говорю. Я не хочу тебя портить. Может, я и верующий, может, не совершал ничего плохого по отношению к другим людям, но сама моя сущность – величайший несмываемый грех, с которым я не могу бороться и который не искупить.

Я подозревал истинную сущность Колдера. В нем было нечто, чего не было ни в одном из гетеросексуальных парней и мужчин, которых я встречал. Из-за этой омерзительной для общества оборотной стороны его медали я и решил прервать наши отношения. Я испугался их. Они расцветали и увядали одновременно, истончая сладкий, но вместе с тем ядовитый аромат.

Последние дни самобичевания не только раскрыли мне глаза, но и распахнули мою душу.

Даже тот факт, что мы одного пола, не мог встать на пути моих постыдных чувств. Этой придуманной людьми непреодолимой преграды словно не существовало между нами.

Но с каких пор я стал таким изнеженным? Под какими обломками фальши спряталась моя самоуверенность, моя наглость?

Это ты, Ганн, во всем виноват. Ты не мог изменить меня при жизни, но изменил после смерти, не сказав ни слова, не дав мудрых наставлений. В последние секунды жизни ты лишь дал понять, что Колдер – тот самый человек, таких, как он, я не найду, даже обойдя весь земной шар. В мире гораздо больше добрых людей, чем мы думаем, но своих, если удача улыбнется, найдешь лишь парочку. И одного я уже потерял.

А Колдер по-прежнему был рядом. Здесь, прямо сейчас. Задумчивый и опечаленный горьким осознанием своего чудовищно отвратительного, но неизменного нутра. Он стыдился его, презирал, задаваясь вопросом, как такое могло произойти, в какой невозвратный момент он свернул не на тот путь и как ему все исправить.

Быть может, он пытался встречаться с девушками. Быть может, он был с одной из них, а затем утром, глядя на обнаженное женское тело, чувствовал себя несчастным, загнанным в угол, лишенным выбора. И вместо ожидаемого «выздоровления» лишь сильнее «заболевал», пряча «мерзостные» желания за улыбками и добротой. Он превращал скверну в нечто полезное и традиционное, точно так, как люди создают из мусора со зловонных свалок привлекательные предметы, за которые потом сражаются на аукционах богачи с набитыми до отказа карманами.

Но, милый Колдер, я не видел в тебе ни скверны, ни мусора. Сейчас я видел лишь уставшего человека, который больше не мог убегать от самого себя. В моменты, когда твое лицо сияло улыбкой от моего очередного промаха, я видел человека настолько яркого, что, казалось, этот теплый свет лился из самой души, падая на мою, но не теряясь во тьме.

Ты долго сдерживал себя, Колдер, быть может, даже встал на «правильный» путь. Но встреча со мной погубила твои старания, как погубила и мое отталкивающее нутро.

Так сорвем же наши маски. Больше они нам не понадобятся.

С этим головокружительным предложением я слился с ним в поцелуе, настолько робком и легком, что за последнюю секунду здравомыслия не смог вспомнить ни одного человека, с кем позволил себе такую нежность. Даже с моей ночной ласточкой, чьи упоительное обаяние и непорочная притягательность меркли на фоне милого недоумения Колдера.

Стыдливый страх затуманивал наши мысли, и все наше естество переключилось лишь на эмоции, от переизбытка которых я физически слабел, ощущая, словно внутри что-то внезапно взрывается ослепительными огнями и пылает. Я никогда не испытывал подобного прежде. Я знал, что поцелуй – особая связь между влюбленными, но, видя, как большинство людей променивают ее на мимолетную страсть, позабыл об истинном предназначении поцелуев или даже не догадывался, насколько значимыми и говорящими они могут быть. Я и забыл, что они могут быть идеальной заменой таких непроизносимых и незнакомых мне слов, как «я тебя люблю». И тогда с Колдером я ощутил их истинную цену, что делало меня счастливым, будто я нашел бесценный клад, который обеспечит мне покой на всю оставшуюся жизнь.

Но была ли это любовь?

Я не знал ответа, но стоило мне прерваться, как Колдер, придя в себя и не желая окончания нашей непрочной связи, укрепил ее, заключив меня в чувственные объятья и прошептав:

– Давай поедем в Айдахо вдвоем?

28

Звезды разной величины любили побаловать себя уютным ранчо в благоприятном штате, но я и подумать не мог, что Кристиана Кавилла из тысячи городов в десятках штатов привлечет именно северо-западный лесной городок Куския, что находился у самой кромки реки Клируотер.

Нам с Колдером понадобилось сделать несколько пересадок, прежде чем добраться до этой тихой обители, где не было ни верениц машин, ни шума, ни бесконечных разговоров, ни загрязненного парами и человеческим негативом воздуха, ни богатства, граничащего с бедностью. Лишь усыпанные тысячами деревьев холмы, молодые олени, что носились по их желтым верхушкам, около сотни маленьких разноцветных домиков у реки, чаще всего не огороженных даже деревянным забором до колен.

Здесь не было ни преступности, ни грязных клубов, ни наркотиков. Крохотный рай, в котором с непривычки теряешься и не понимаешь, чем же себя развлечь. Обыденные здесь вещи, поведение и взгляды для меня, избалованного извращенным обществом обеспеченной темной стороны Лос-Анджелеса, были неприемлемы и дики, и я отчетливо понял, что не смогу подружиться с местными жителями.

Впрочем, мне это было и не нужно. Я не собирался задерживаться здесь, и дело было не только в тающем банковском счете.

Жизнь в Кускии должна была стать лечением от депрессии, но, зайдя в светлый, полностью отделанный деревом дом Кристиана, я понял, что лечение все это время было рядом. Вот оно, заходит вслед за мной и с восхищенной улыбкой оглядывает коридор, ставит чемоданы и, совсем позабыв о смене обуви, заходит в гостиную в пыльных и нашпигованных травой кедах. Затем, опомнившись, он возвращается и переобувается, а я все это время стою на месте, тихо наблюдаю, чувствуя, как сердце, болезненно покалывая, теплеет, а значит, лечится, будто кто-то, взяв его в одну теплую руку, второй зашивает проколотую смертью Ганна дыру.

И дивные, непривычные виды города и того, что находилось за его пределами, постепенно меняли взгляд на высокие многоэтажные жилые дома, офисы, бутики, улицы. И чистейший воздух, от которого я поначалу задыхался, оказывал влияние на скорое лечение.

Но разве было бы оно столь скорым, будь я в этом просторном доме без Колдера? Разве казалась бы природа этих мест мне такой же чарующей? Нет, увидев ее, я поразился бы ее чистоте и красоте лишь на секунды, но уже следующие запечатленные снимки в голове отправились бы в папку «просмотрено», и больше я к ним не возвращался бы.

А разве был бы мне приятен этот светлый дом с его оригинальными картинами и шкафами, доверху набитыми книгами разных времен; каменными люстрами и стилизованными под старинные пластиковыми балками; просторными комнатами без лишней мебели; кухней, выходящей на веранду с видом на реку? Нет, я сказал бы себе: «Уже видел».

Но когда Колдер зашел сюда, дом превратился в самый красивый и дорогой из всех, в которых я бывал. И ценный не по своей стоимости, а по значимости и близости сердцу.

Я тонул в блаженстве от предвкушения наших тихих совместных вечеров на веранде. Шерстяной плед, пар горячего какао, обожженные кружкой пальцы, теплый свет уличного фонаря, охватывающего лишь наши фигуры да колыхающуюся траву возле ступенек. И больше ничего, словно мира вокруг не существует, хотя уже завтра, с первыми лучами солнца, домики Кускии скинут с себя ночной покров, сменив его на дневной. И мы снова будем чувствовать себя лишь одними из миллиардов.

Жаль, что это были всего лишь фантазии. Пока я занимался размышлениями, Колдер успел переодеться в футболку и свободные джинсы. Он был подозрительно молчалив, изредка ахая и охая при виде интересных штук вроде странной деревянной вывески над плитой с выжженным фигурным текстом Potato room, на которую он пялился.

– Тебе здесь нравится? – Я снял кожаную бежевую куртку и повесил ее на спинку стула.

– Еще бы, – ответил он тихо и выглянул на веранду. Все точно как в моих фантазиях: вид на реку и столб, который вечером озарит наш домик. О Кристиан, знаю, что он твой, но, пока мы с Колдером здесь, я с неохотой думаю об этом доме как о чужом. Я пробыл на этом ранчо не больше двадцати минут, но уже ощущал, словно прожил здесь всю жизнь. Вместе с Колдером.

– Чур, комната с видом на лес моя. – Я схватил куртку и бросился на второй этаж.

– Тогда комната с видом на реку будет моей.

Стоило мне зайти в комнату, выглянуть в окно, окинуть лес восхищенным взглядом и глубоко вдохнуть природный воздух, как радостные и будоражащие воображение впечатления растворились в горьком ожидании дневной рутины. Меня уже звали вещи в чемодане.

Что-то на кухне внизу загрохотало. Судя по металлическому лязгу, это была кастрюля. Я непроизвольно улыбнулся неуклюжести Колдера, уронившего посуду.

Блуждающий взгляд по ничем не примечательной комнате скользнул к белоснежной постели, которую ночью я буду делить с холодной пустотой.

И снова грохот на кухне. Боже, Колдер никогда не брал в руки посуду? Он же вроде умеет готовить. Не удивлюсь, если это такая же тайна, как и его прошлое.

Я подпустил его к себе ближе, чем он подпустил меня к себе. Он даже не принял мой робкий поцелуй, не преследовавший ни привычную похоть, ни страсть. Я не мог себе ответить, почему сделал это, почему вдруг совершил то, чего всегда боялся. Вот так легко, лишь слегка наклонившись.

Но этот поцелуй, казалось, и не сблизил нас, и не оттолкнул друг от друга. Он лишь потуже связал нити на наших запястьях, давая понять, что, если настанет время расставания, так просто мы друг от друга не отвяжемся.

Невидимое расстояние, что было между нами, съедало остатки крохотной надежды сблизиться с ним. Боже, и когда же она зародилась?

Я не знал, о чем думал Колдер, чего добивался и какие выводы сделал после нашего, столь много значимого для меня контакта. Его беспечное выражение лица вызывало у меня и детскую радость, и досаду.

– Питер, иди сюда! – позвал он так, словно в доме был кто-то еще.

Я переоделся в футболку, толстовку с джинсами и спустился к нему. Он увлеченно читал старую кулинарную книгу, посуда на любой вкус смотрела на него с кухонного стола, а языки пламени включенной плиты едва не облизывали бумажное полотенце.

– Собрался готовить?

– Да, – он вручил мне книгу, – но для начала схожу в магазин.

На обложке сборника рецептов красовались тарелка с картошкой фри и название в ретростиле: «50 блюд из картошки».

– Ты серьезно? – Я открыл содержание книги и зачитал: – Картофельный салат «Ранчо», картофель фри, картофель хэш-браун с яичницей и овощной сальсой, картофельное пюре, пот-пай с картошкой и мясом, картофель под пикантным соусом… – Я поднял взгляд на Колдера. – Все это звучит аппетитно, но… это ведь все из картошки.

– Ты ее не любишь? – удивился Колдер. – Айдахо – американская родина картофеля. Он достояние штата.

– Но это не значит, что мы должны питаться только картошкой. Давай приготовим пиццу…

– С картошкой.

– Пирог?

– С картошкой.

– Салат?

– С картошкой.

Колдер испытывал мое терпение. С каждой раздражающей репликой улыбка на его лице становилась все шире, и я был так рад ее видеть, что мог бы продолжать глупый диалог, пока все не закончилось бы мороженым с картошкой.

– Делай что хочешь. – Я всплеснул руками, и кулинарная книга шлепнулась на пол.

Во мне вновь просыпался себялюбивый король, смотрящий сквозь толстую призму эгоизма на все происходящее как на акт оскорбления. Он не понял шутки, не увидел драгоценного шанса стать ближе друг к другу и приказал мне развернуться и уйти, а сам ликовал от высвобождения накопившегося негатива таким скверным способом. И пусть этот эпизод был мимолетным, мне стало страшно. Даже из-за мелочи я обижался и ничего, словно не управлял собственным телом и чувствами, не мог поделать. Даже попытаться.

Для окончательных изменений во мне нужно время. Гораздо больше времени.

– Да ладно тебе! – Колдер либо не увидел моей наглости, либо разглядел в ней наигранность и скрытое озорство. И когда он взял меня за руку и положил свою голову мне на плечо, эгоистичный король – не успел он даже вскрикнуть – испарился, оставив вместо себя смущенного принца.

Зачем он это делал? Зачем решил поехать в Айдахо со мной? Зачем сейчас держал меня за руку, прижимаясь к моей спине? Зачем, Колдер?

Я боялся обернуться и не смел выдернуть руку: мне казалось, что больше не будет возможности ее коснуться. Я не мог разобраться в собственных запутавшихся мыслях и растерялся, решившись уловить ход его мыслей.

Смешная штука получалась: сначала он пытался разгадать каждое мое действие, не вызывая эмоционального взрыва, а теперь этим занимался я.

– Хорошо, давай приготовим что-то не картофельное, – он отпустил мою руку и отошел на шаг: – я просто подумал, что тебе захочется лучше прочувствовать этот штат.

– Если бы я хотел, то прочел бы путеводители и буклеты, – и снова дерзкий тон. Я возненавидел себя за это и в секунду внутреннего раскаяния решил признаться: – Прости, я не хотел говорить таким тоном. Оно… само так происходит.

Я словно снял с себя толстую одежду, мешавшую вздохнуть полной грудью.

Задумчивый, но нежный взгляд Колдера посветлел от очередной искренней улыбки, но улыбался ли он моей короткой исповеди или собственным мыслям, я не знал. Когда же он свел брови словно от жалости, я перестал строить догадки.

– Ничего, я рад, что ты сказал мне об этом. Теперь, когда будешь грубить, я буду знать, что ты не хотел. – Он прошел в коридор и накинул на себя куртку. – Я в город. Скоро буду. Тебе что-нибудь купить?

Я не успел поразмыслить над его словами и, не задумываясь, ответил:

– Лучше бы ты никуда не уходил и остался со мной.

Спустя долю секунды, еще до того, как Колдер сделал удивленное лицо, я понял, как сильно опозорился. Но ответ поразил меня больше собственной глупости и внезапной открытости:

– Тогда я куплю все необходимое сейчас, чтобы потом не тратить время на походы в город, а провести его с тобой.

И после этих слов, с грохотом закрывающейся двери, мне пришлось опереться о стол, чтобы не упасть от внезапного осознания: я влюбился. Окончательно.

29

Я и не знал, что быть влюбленным настолько тяжело. Тяжелее лишь осознавать невозможность взаимности твоей любви.

Быть может, чувства Колдера и принадлежали мне, но его разум был сильнее и научился их заглушать. У меня все оказалось наоборот. Впервые в жизни чувства побороли здравомыслие. Чего стоят последние необдуманные поступки? Думал ли я в те моменты? Едва ли!

Даже сейчас, наблюдая за готовящим кофе Колдером, я хотел сказать ему: «Мне так нравится, как на твоем лице лежит тень. Она подчеркивает твою красоту. Кажется, я снова хочу тебя поцеловать».

Господи, какая глупость! Но в моей одурманенной любовью голове это звучало прекраснее длинной романтической баллады.

Я вскрыл упаковку с шоколадным печеньем и высыпал его на тарелку, но половина лакомств оказалась на полу.

– Ничего, я подниму. – Колдер мгновенно бросился вниз, хотя секунду назад занимался варкой натурального кофе, словно не видя и не замечая ничего, что происходило вокруг.

Близился наш долгожданный вечер. Первый совместный вечер вдалеке от развратного, скверного, грязного мира. Там, где нас не достал бы никто. Там, где были лишь мы. Я все еще не верил, что это происходило наяву.

Уже была укрыта уличная скамья, очищена от редких листьев веранда, приготовлен стол для еды и на кресло-качалку положена стопка шерстяных и хлопковых пледов. Колдер разлил кофе в две большие кружки, а я вынес шоколадное печенье и разрезанный как пицца панкейк.

Я дико желал скорейшего ухода дня и прихода ночи. Мимолетного мгновения, когда эти два состояния мира столкнутся, чтобы мы с Колдером смогли встретить наш первый закат, вместе понаблюдать за рождением звезд и помолчать, «слушая» мысли друг друга.

Я ждал его, заняв место на скамье, укрывшись колючим пледом, теряясь в догадках, где же он сядет и почему так долго не приходит.

Наконец сзади послышались приближающиеся шаги. Колдер не спешил составлять мне компанию. По медленным тяжелым шагам ощущалось, что он чем-то обременен. В испуге обернувшись, я увидел в его руках то, из-за чего мой нарастающий страх перед печальными вестями растаял столь же мгновенно, сколь и появился. Колдер действительно был обременен, но не дурным настроением, а гитарой. Этот вечер обещал быть лучше, не вдаваясь в неосуществимые мечты. Я молился о том, чтобы он подарил нам еще не один приятный сюрприз.

– Какие посиделки без гитары? – спросил Колдер еще из кухни и вышел на веранду. – Как же красиво. Хотелось бы мне жить здесь всегда. Купить дом, завести собаку…

– У тебя уже есть я.

Мой ответ поразил его жестокостью к самому себе.

– Твоя скачущая самооценка не перестает меня удивлять. – Он прислонил гитару к стене и сел рядом со мной. Отключись тогда мое здравомыслие, и я бы придвинулся к нему.

– Тогда ты мог бы завести семью, – я постарался скрыть горесть в своем голосе.

Закат больше не казался особенным, как минутой ранее. Обычный заход солнца, какой был миллионы раз и будет еще не одно тысячелетие, если только человечество не уничтожит все живое быстрее. Тогда встречать и провожать солнце будет некому.

– У тебя могли бы появиться красивая жена и чудесные дети. Ты уж точно не выглядишь как человек, видящий в них обузу, идущую в комплекте с духовно бедной человеческой жизнью.

Зачем я это говорил? Зачем давал подсказки для сценария его жизни, придумывая ту, чье место так жаждал занять сам?

И волнующие романтические представления об этом вечере раскололись от удара угнетающих слов, вырывавшихся из потаенных гнилых местечек моего естества. Самое главное: я не знал, как заставить себя заткнуться.

– Ты прав, я очень хотел бы детей в будущем, но этот мир не позволит мне их воспитывать, если только не заставит покрыться общепринятой оболочкой. – Колдер взял со стола печенье, но, прежде чем откусить, тихо признался: – Думаю, я буду отцом-одиночкой. Усыновлю кого-нибудь или удочерю. А так буду один.

Это был прямой ответ на все мои вопросы: он не собирался делать меня частью своей жизни. Но частью моей он уже стал, и отрывать его от себя, даже предпринимать секундную попытку равносильно отрыванию кожи живьем – невыносимо больно, но необходимо.

И вдруг мне тоже захотелось печенья. Сладкое притупило горькую боль от застрявшего в горле кома обиды, а отвлекающий вкус остановил слезы, готовившиеся выступить на глазах. Дождаться бы ночи, чтобы высвободить их.

– А что тебе мешает купить здесь домик? – Мой отвлеченный вопрос тоже был крохотной попыткой успокоиться.

– Если ты певец и музыкант, выступаешь в клубах и получаешь чуть больше других работяг, это еще не значит, что можешь позволить себе дом, когда захочешь.

– Очень знакомо. Я сам на мели. Поэтому думал хорошенько заработать на фильме о геях.

Как же я мог забыть об этом проекте?! Мне придется сыграть влюбленного в Колдера несчастного, одинокого паренька. Но не стоит притворяться. Достаточно быть собой.

– Точно, – сказал Колдер и взял гитару. – Думаю, нам будет тяжело играть.

– Почему ты так считаешь? – Было нетрудно догадаться, но я хотел услышать какой-нибудь глупый ответ, не связанный с нашими отношениями.

– Дело в нас. В нас обоих.

Я запутался окончательно. Его противоречивые мысли, действия, слова – все перемешалось. Я знал, насколько тяжело понять таких людей, потому что сам к ним относился, и больше не мог искать ответы, которые не найду, даже потратив остаток жизни.

– Колдер, давай поговорим начистоту. О нас. О том, что нас связывает. Но для начала скажи: зачем ты поехал со мной? – Я собирался задать лишь один вопрос, но чувства унесли меня далеко от реальности, еще дальше – от хладнокровия, и вот я уже словно видел и слышал себя со стороны, ощущал всю прелесть горькой досады и потерянности, когда уверенно идешь в сторону бездны, не зная, что тебя ждет. Моей бездной был Колдер. – Я не понимаю, что происходит. Все вроде хорошо, но я чувствую себя плохо, тошно, одиноко. Ты вроде рядом, вот. – Я взял его за руку по двум причинам: хотел придать словам убедительности, но больше всего – почувствовать тепло его руки, воспользовавшись моментом. – Но в то же время тебя словно нет. Я не знаю… что происходит, что будет потом, как мне жить дальше после Айдахо, как выйти на съемочную площадку, как сделать вид, что люблю тебя, когда уже… – Одинокая слеза скатилась по щеке.

Я не стал прятать печаль, боль, беспокойство. Я полностью раскрылся перед Колдером, ничего не утаив. Мне больше нечем его удивить, привлечь, удержать рядом. Он все еще оставался загадкой, миром, наполненным тайнами и приятными неожиданностями. Я же был опустошен. Сам себе вынес приговор и привел его в исполнение, как если бы раскаявшийся преступник лишил себя жизни до того, как это сделали бы другие.

Мы никогда не избавляемся от своей боли. Мы ее скрываем, но силы не вечны, и однажды, накопившись, она разрывает нас и вытряхивает все наши представления о жизни, ее смысле и цели, о мечте.

Я смотрел на Колдера заплаканными, стыдливыми глазами и не мог понять, что отражалось на его лице. Холодная задумчивость, слившаяся с жалостью и разочарованием, – так приблизительно можно было это описать.

Я открыл свои эмоции. Выложил все карты на стол. Выставил душу напоказ. А в ответ не получил ничего – ни слова, ни жеста. Я проиграл.

Кто же мог подумать, что все обернется именно так? Быть может, мои слова оказались глупыми и необдуманными, но это было единственное, что я мог сказать. Оставалось лишь сказать прямым текстом о своей любви, но зачем, если он сам все понял?

– Зачем ты рассказал мне об этом?

Его реакция была неясной, не оправдала даже мизерных ожиданий. Мои слезы, слова, переживания отправились в утиль, на невообразимо огромную свалку человеческой искренности, где гибнут самые светлые и горестные чувства, делающие нас людьми.

Что я должен был ответить?

Я, признаться, больше не мог сказать ни слова. Во мне не осталось ничего, и, даже призвав на помощь разум, я не нашелся что ответить, потому, волоча за собой плед, молча ушел на кухню и выглянул в коридор.

Не знаю как, но духовные чувства лишают нас и физических. Вроде две абсолютно разные составляющие – тело и душа, но жить друг без друга не могут. И если страдает одно, то страдает и другое.

Мне хотелось уйти подальше. Теперь и Куския обзавелась алым штампом «невыносимо жить».

На улице лучше не станет. Нигде больше лучше не станет. Я видел себя в бескрайнем темном мире, где у меня было все, но одновременно не было ничего.

Я не знал, как потратить свою жизнь или кому продать, а если у нее нет цены – кому отдать ее. Но если единственному человеку в мире она не нужна, кто возьмет ее даже за так, бесплатно?

Не знал я и того, где мое место в этой жизни. Что я должен сделать, чего добиться, как жить, чтобы это доставляло мне удовольствие и не причиняло боли? Я не смог ответить ни на один из этих вопросов.

Жизнь была для меня слишком сложной, чтобы ее прожить, и стала бессмысленной, как только я потерял тех, кому ее посвятил. Сделал то, чего зарекался не делать, – вложил смысл жизни в ненадежных людей. Завтра они бросят тебя, умрут и заберут твою душу и всю любовь, оставив тебя, пустого и одинокого, морально нищего и бездомного, на улице человеческой жестокости.

Но я должен был как-то жить дальше. Должен, потому что так делают другие. Потому что так заведено: больно, плохо, невыносимо, невозможно, но ты живи. У тебя нет выбора.

– Питер! – Колдер встал передо мной. – Куда ты ушел? Что с тобой происходит? Почему ты так странно себя ведешь?

– Замолчи, – прошептал я. Это было не проявлением грубости, а просьбой, от которой зависело в те секунды все: останусь ли стоять на месте с опустошенным взглядом и застывшими на глазах слезами или убегу на кухню вскрывать себе вены.

Колдер понял это и больше не произнес ни слова. Он лишь взял меня за руку, медленно и осторожно, словно собирался коснуться ядовитой змеи, и сплел наши пальцы в замке.

Я не верил этим действиям. Я не верил ему самому. Он делал это, чтобы успокоить меня, поскорее закончить проклятый, хотя некогда желанный вечер, уйти, оставив сумасшедшего наркомана, и продолжить свою непорочную жизнь.

Я качал головой, мысленно говоря ему: «Не верю».

Он положил голову мне на плечо.

– Ты мне очень дорог, и я бы сам хотел… но мне страшно… от всего этого. Это ненормально. Порочно. Не так, как у всех. Я боюсь, Питер.

Его слова ласкали слух, разжигали новые напрасные искорки надежды, которым суждено погибнуть сразу после рождения. Но я должен был ответить, попытаться перетянуть его на свою «грязную сторону», чтобы стать счастливее и разделить это счастье с Колдером. К чему правила, если они делают нас несчастными?

Боже, я просто хочу стать свободным, нужным и любимым!

– Разве у нас должно быть как у всех? – спросил я дрожащим голосом. – Разве тебе не плевать на других?

– Питер, ты не понимаешь. – Колдер посмотрел мне в лицо. – Дело не в обществе, а в… – он отвел взгляд. – Я сам устал. Дико устал. Находиться на расстоянии от тебя – для меня пытка, но быть рядом – еще хуже. Поэтому прошу: пойми меня. Не нужно…

Я больше не хотел слышать его болезненную истину. Мне было все равно, воздастся ли мне за эти желания: я был слишком поглощен ими. Они управляли мной, и я, не желая навредить Колдеру, вновь поцеловал его: требовательно, нестерпимо, почти насильно.

Почему ты не можешь быть собой? Почему не можешь просто быть таким, как я? Как мне избавить тебя от этой «святости» хотя бы на мгновение? Да кого я обманывал: мне мало дня, месяца, года, всей жизни.

Не хочу никуда возвращаться, нигде сниматься, ничем заниматься. Хочу просто быть с тобой. Здесь, на этом ранчо, в крохотном городке, по ночам единственными на всем свете и бесстрашными перед расплатой за нашу любовь.

Я знал, что поступаю неправильно. Если любишь – отпусти? Какой вздор! Может, я любил его не по-настоящему? Тогда что же стало бы со мной, будь эта любовь настоящей? Я бы, очевидно, умер от собственных эмоций.

Колдер оттолкнул меня и прокричал:

– Ты спятил!

– Ты только сейчас это заметил? – Я разразился безумным смехом сквозь слезы. – Я спятил, верно! Ты меня таким сделал! Почему ты не можешь принять себя? Почему не можешь отдаться своим чувствам?

– Потому что это неправильно! Так не должно быть.

– Но есть же! Что мне сделать, чтобы доказать тебе, что это нормально?

– Для начала самому в этом убедиться!

Я словно обезумел, и кто-то – а может, это был я – словно прошептал мне: «Тебе больше нечего терять. Представь свою жизнь после этого».

Но я не смог ее представить. Дальше сгущалась тьма.

Я бросился на кухню и схватил кухонный нож, который лежал так удобно, словно высшие силы благоволили мне, поощряя мое безумие.

– Что ты собираешься делать? – спросил Колдер испуганно. – Положи на место. Прошу, хватит.

Зачем я взял в руки нож? Чтобы убить себя? Порезаться? Или сделать все это по отношению к Колдеру? Нет, я скорее уйду на тот свет, нежели позволю себе причинить ему боль.

«Но разве не это я делаю прямо сейчас?»

– Я больше так не могу, – признался я. – Мне нужна помощь, и только ты мог бы мне помочь. Но я… не хочу тебя заставлять быть собой вопреки твоему желанию, но в то же время очень этого хочу. Я не могу получить то, чего сильно хочу. Это невыносимо! Это сумасшествие! – Я кричал сквозь слезы. – Лучше бы ты не приезжал сюда! Лучше бы мы никогда не встречались. Посмотри, что со мной стало! Я никогда не был таким! Никогда не испытывал такого и никогда никого не любил так, как тебя! Что мне сделать, чтобы мы оба были с тобой счастливы?

– Питер, пожалуйста, положи нож. – По горестному голосу Колдера я понял, что он едва сдерживается, чтобы самому не расплакаться. – Давай сделаем так: ты кладешь его и возвращаешься на веранду.

Не знаю причины, но почему-то я выполнил его просьбу. Свежий воздух медленно выталкивал из меня безумие, и, посмотрев на свою истерику новыми глазами, я понял, что недостоин его. Наговорил ему столько странных и диких слов, взялся за нож, не зная, что с ним делать, и после всего этого он оставался со мной.

Колдер вышел на веранду и сел рядом. Я хотел извиниться перед ним, прижаться к нему, расплакаться, помолчать и просидеть так весь вечер и всю ночь. Но он не дал мне сделать это, вновь, в своей привычной манере, положив голову мне на плечо и взяв за руку.

Он не произнес ни слова. Пять минут назад мы накричались так, что этого хватит нам на пару десятилетий. Все, чего хотелось сейчас: чувствовать друг друга вот так, через легкие прикосновения.

Ведь за эти действия, чувства, за искреннюю любовь нам не может воздаться? Скажи, Боже, разве все это не правильнее фальшивой любви ради сношения в «истинных связях»?

30

В тот дождливый день в Колдере что-то сломалось.

Тяжелые тучи заволокли все небо над Кускией. Глубокий зловещий цвет облаков говорил о нескором завершении дождя. Это радовало: нескончаемая дробь капель по крыше, прохладный влажный воздух, убаюкивающая серость, окутавшая все, что видно, и все, что скрыто за высокими желтыми холмами, легкий хлопковый плед и книга – мечта меланхоличного романтика. Я уже стал привыкать к этой сущности.

Колдер был немногословен, и потому каждое произнесенное им слово я, влюбленное создание, расценивал как долгожданное признание. Не стоило ожидать ни любви, ни смелых прикосновений, ни поцелуев – ничего, что подарило бы мне надежду на его смирение перед собственной сущностью.

Находиться рядом с ним было болезненно, но приятно, до отрадного покалывания в сердце и удовлетворенных улыбок. Он видел это, считывал мои эмоции как кричащий текст, призыв с огромного баннера, заметного с другого конца города.

Он возился в комнате, я сидел на веранде и чувствовал его внимание, словно между нами была телепатическая связь, и он периодически убеждался в том, что я все еще на веранде, укрытый, сникший, безмолвный и бессильный. Но море травы цвета хаки, шум наполнявшейся реки, дикий ритм дождя, создававший непреодолимую стену, сквозь которую не разглядеть другие холмы, а деревья виделись ровными темными штрихами, вырывали меня из дремы, не давая вновь впасть в раздумья о том миге, когда закончатся счастливые деньки и нам придется вернуться в скучный, плоский мир, внутри которого цветут серость и пыль, мечты превращаются в сказки, а жизнь – в один мимолетный этап на пути к смерти.

Но Куския внушала мне бесконечность этого этапа. Пусть он будет один, но здесь, с Колдером. Боже, сколько же раз я мысленно произносил его имя! И столько же раз хотел произнести вслух.

– Колдер…

Каждое произнесение его имени было громким признанием, будившим во мне головокружительные и безумные эмоции, от смешения которых мне хотелось смеяться.

Я сбросил с себя плед и встал у края веранды. Стоит сделать шаг вперед, и дождь укроет все тело, не оставив ни миллиметра сухого кусочка. Он смоет всю душевную грязь и накопившуюся скверну, растворит каждую мысль о саморазрушении.

С моего лица не сходила странная улыбка, происхождение которой я никак не мог определить. К чему искать смысл и объяснение каждого поступка, делая его в будущем предсказуемым, а себя самого – словно неживым?

Я не сразу понял, что стою под дождем. Не сразу почувствовал, как все тело дрожит, то ли от холода, то ли от неописуемых чувств. Перед глазами было непривычно темно, в душе – сумбурно, неразборчиво, но при этом пусто. Дышать – физически тяжело, кричать – легко.

Кричи же, Питер, кричи! Из-за Ганна, из-за Колдера, из-за прощания с невозмутимым и равнодушным тобой, ведь больше ты его не увидишь. Больше ты таким не будешь. Ты стал другим: открытым, считываемым, слабым, жалким. Кажется, что любое дуновение ветерка способно вогнать тебя в очередную депрессию.

– Что случилось? – мои крики привлекли Колдера.

Он ждал меня на веранде, я же стоял к нему спиной, боясь обернуться.

После первого незабываемого вечера на этом ранчо мы вели себя отстраненно, не смея произнести ни единого лишнего слова. Ведь кто знал, чем оно могло закончиться. Каждый помнил, что именно один из таких разговоров привел нас к ссоре, которую, кажется, слышала вся Куския. А с чего же он начинался? С его слов о гитаре!

– Питер, ты простудишься! Иди скорее в дом!

Шум дождя заглушал его слова. Вода, непрерывным потом стекавшая по моему лицу, застилала пеленой все вокруг. Глаза слипались, плечи опускались, ноги подкашивались. Хотелось лечь на землю и пролежать так до окончания дождя, прихода ночи, холодного рассвета и… осознания, что я заболел.

На самом деле душа ни к чему не лежала. Я не сдвинулся бы с места, даже если бы началась ядерная война и люди вокруг меня визжали от страха перед смертью. Настолько мне было все равно.

– Питер! – услышал я совсем рядом, буквально над ухом.

Колдер стоял передо мной, мокрый до нитки, дрожащий и сам на себя не похожий из-за печального выражения лица, слипшихся волос и футболки, обтягивающей его торс.

– Дурак, ты ведь тоже простудишься, – сказал я тихо.

Он не ответил и, схватив меня за руку, повел обратно в дом, как разъяренная мать – провинившегося сына.

– Если на душе плохо, ты мог бы все мне высказать. Зачем делать… это? – причитал Колдер, словно не знал причины моего поведения. Он взял первый попавшийся плед, накинул мне его на голову и мягко начал обтирать мои волосы, совсем как ребенку после купания. А сам продолжал стоять, дрожащий и мокрый.

Черт возьми, глупый Питер! Не это ли было безмолвным признанием? Не это ли было незаметным проявлением любви? Даже после всех совершенных мной безумств, обидных слов, громких заявлений и необдуманных поступков он все еще был рядом со мной.

Он не кинулся обратно в Лос-Анджелес, чтобы жить там спокойно, без всяких сумасшедших, а остался со мной. Он не бросил меня под дождем, а взял за руку и довел до веранды. Он не кинул в меня плед, чтобы я сам обтирался, а решил позаботиться обо мне. Сначала обо мне.

Так зачем мне слова, когда ты дал мне гораздо больше?

Я потянулся к стопке пледов и взял верхний, хлопковый и приятный на ощупь. Мне пришлось прижаться к нему, чтобы полностью обхватить его пледом, с головы до пят.

– Теперь ты похож на невесту, зато так теплее. – Я удивился своей внезапной тяге к глупым шуткам, но это нелепое сравнение вызвало у нас обоих беспечные, но болезненные улыбки.

Я свел брови, словно от жалости, борясь с диким желанием обнять его.

– Ты еще больше похож на невесту, – парировал Колдер с хитринкой в голосе. – На безумно красивую невесту.

– Красота должна быть внутри, а не снаружи. Вот черт, ты попал в обе мишени, в отличие от меня, – я хихикнул.

– Не попади ты в мишень с красотой внутри, я не стоял бы сейчас перед тобой.

– Думаю, не попади я в мишень с красотой снаружи, ты бы даже не взглянул на меня.

– Какая самонадеянность! – наигранно возмутился Колдер. – А впрочем, это правда. Говорю сейчас о твоей наружной красоте. Думаю, будь твоя мишень с красотой внутри как у всех, я бы действительно не взглянул на тебя.

Я был приятно смущен, но ответил:

– Ладно, к чему эти мишени и предположения. Все уже есть. Здесь и сейчас.

Колдер снял плед с моей головы и опустил на плечи. Его холодные пальцы касались моей шеи. Почему-то он не спешил их убирать. В его широко раскрытых голубых глазах разгорались искорки неизвестного мне желания, но знакомой боли. В тот миг, смотря прямо в эти глаза и видя его настоящие чувства, я задал вопрос, терзавший меня все последние дни и ночи, так легко и внезапно, что лишь спустя несколько секунд понял, о чем спросил:

– Ты любишь меня?

Оно само вырвалось. Оно само устало мучить меня. И Колдер сам дико, до выступивших на глазах слез устал держать это в себе. И, неотрывно смотря мне в глаза, он ответил:

– Да.

Я ждал следом возражений, обидных, приковывающих к месту и лишающих возможностей изменить ход событий. Но их не последовало. Это был конец, долгожданный финал отрицания и недопонимания.

Я на миг улыбнулся и тут же прижался к нему, чтобы он не видел, как мое лицо дрожит и его уродуют слезы.

– Ладно, пойдем в дом. – Его слова больше были похожи на просьбу, которую я тут же выполнил.

Что-то в нас обоих переменилось, и ни уходящие страхи, ни стыд, ни общепринятые законы больше не мешали нам увидеть чувства друг друга. И в тот же вечер мы стали ближе друг другу, так, как никогда прежде. Так, как отныне не позволили бы это никому другому. И при всем своем упрямстве, эгоизме и непробиваемости я чувствовал себя рядом с ним, в его объятьях беспомощным и доступным, но не в том извращенном смысле, в каком чаще употребляется это слово. Нет, оно стало отдаленным синонимом хрупкости и искренности.

Колдер не переставая просил сказать то же, чего я так сильно добивался от него. Просил невнятно, шепотом, едва ли не после каждого тяжелого вздоха. Неужели тебе, мой глупый Колдер, нужны какие-то слова, когда есть мое робкое молчание, томные уставшие взгляды и блуждающие прикосновения? Зачем тебе, мой глупый Колдер, слова, если все это не просто говорит – оно кричит о том, что ты так сильно хочешь услышать? Я хотел бы провести этот вечер, этот действительно долгожданный вечер без слов. Язык прикосновений и вздохов, язык шорохов и стонов – разве они не лучше? Но потом, когда в нашем крохотном созданном мире был слышен лишь нескончаемый шум дождя, я сделал свое признание.

В тот дождливый вечер в Колдере что-то сломалось. Это была его стена на пути ко мне.

31

Трижды после нашего принятия друг друга мы встречали и провожали день вместе, в теплой постели. На четвертый день счастья я обнаружил, что Колдера нет рядом. Мое сердце сжалось как в тисках.

Теплый завтрак из двух тостов и пудинга ждал меня на кухонном столе. Ранчо, казалось, было погружено в бесконечную серость и тьму. Ветер свистел на крыше и проникал через раскрытую дверь веранды. Я смотрел вдаль, на редкие дома Кускии, томившиеся под ненастными темными облаками, заедая тост и пытаясь понять, куда ушел Колдер. Он всегда предупреждал меня, когда собирался покинуть дом.

Стоило задаться вопросом о его нахождении, как из коридора послышался шум. Дверь закрылась с громким хлопком.

Я выбежал из кухни. Колдер разувался, рядом с ним стоял мокрый бумажный пакет, доверху набитый продуктами. Я прижался к дверному косяку с томным взглядом и насмешливой улыбкой. Меня забавлял его вид: ботинки с налипшими травинками, мокрые подвернутые джинсы, эта пухлая, толстящая куртка и возвышающаяся над ней голова Колдера со всклокоченными волосами, словно он бежал с другого берега, стараясь успеть до того, как погода соберется показать свою отталкивающую красоту.

– Бумажный пакет в такую погоду? – не удержался я. – Ты бы еще в руках все это понес, дурачок.

Не глядя на меня, Колдер ухмыльнулся и прошел мимо вместе с продуктами. Внезапно он обернулся, словно вспомнил о чем-то важном, и, наклонившись ко мне, робко поцеловал в щеку.

Увидь я подобную сцену со стороны, с обреченным стоном произнес бы: «Что за слащавость? Меня сейчас стошнит». Но когда сам стал невольным участником этой сцены, почувствовал, как жар ударяет в голову и невидимой волной любви смывает придуманные ограничения, все, что помешало бы мне насладиться, казалось бы, обыкновенным, но таким важным моментом.

– Как ты? – Колдер принялся разбирать покупки. Упаковка чипсов со вкусом сыра, кола, попкорн и прочие пищевые «отходы», завернутые в привлекательные хрустящие упаковки.

– Я думал, ты борец за правильное питание, – упрекнул его я.

– Я просто подключился к твоей мрачной логике «все мы однажды умрем».

Забавно, но с первых секунд влюбленности я прекратил думать о смерти. Я больше не желал ее, стер из памяти любые философские удручающие заключения о ней, как сжег и заметки о бессмысленности и бесценности жизни, где слово «бесценность» было емким синонимом фразы «ничего не стоит».

С ответной любовью Колдера жизнь мгновенно обрела смысл, заиграла красками, озарилась. Все это время она была словно заполненной тьмой комнаткой без дверей и с крохотным окном, чьи стекла почти не пропускали теплых лучей солнца. И даже если какие-то остатки света попадали в это гниющее помещение, они погибали, не касаясь пола, не достигая меня. А потом пришел Колдер. И комната залилась его ослепительным светом.

Если бы до встречи с ним мне дали белоснежный лист бумаги с крохотной точкой и попросили описать увиденное, единственное, на что я обратил бы внимание, – это точка. Я описал бы ее форму, цвет, озвучил бы сотню пришедших на ум ассоциаций и сделал бы около десятка угнетающих заключений. Я видел бы только эту несчастную точку, не замечая, что она – ничто в сравнении с белоснежной чистой бумагой, занимающей больше 99,9 процента всего пространства.

Сейчас мой ответ был бы иным.

И вдруг я кое-что понял:

– Знаешь, оказывается, жизнь состоит не только из черных и серых полос.

Колдер собирался насыпать чипсы в глубокую тарелку, но остановился и обернулся. Он вскинул брови и развел руками.

– И почему ты так считаешь? – спросил он так, словно и сам всегда разделял мои упаднические взгляды.

Не жизнь, а существование. Не белое, а черное. Не радость, а разочарование. И так все время. Мы жили в одном мире, но видели и чувствовали его по-разному.

За окном сверкнула молния, оглушительный раскат грома, казалось, расколол переполненные влагой небеса, и на землю хлынул дождь такой силы, что если он решит затянуться, то вода в реке выйдет из берегов.

Я подошел к Колдеру и отодвинул от него пустую тарелку. Моя близость испугала его, неотрывно смотревшего на меня сверху вниз, и заставила прижаться к столу.

– Мы привыкли списывать свои проблемы на кого угодно, но только не на себя. Мы видим себя не хозяевами жизни, а участниками ее трагичного театра, где нас за ниточки дергают внутренние демоны, что поселились в наших сердцах с первых секунд нашей жизни, томительно, скрипя зубами и ожидая долгожданного выхода. Но кто руководит ими? Бог? Судьба? Проклятое предопределение? А случайно не мы сами?

Из-за его томного взгляда я чуть не потерял нить рассуждения. Секунду спустя после завершения моей философской речи он смотрел на меня завороженно, будто все это время вообще не слушал. С приоткрытым ртом он неровно ловил воздух, уголки его рта вздрагивали в смущенной улыбке. Мы словно впервые стояли настолько близко друг к друг. Бывало и ближе, и эта нестерпимая близость прямо сейчас застилала ему глаза.

Я не верил, что все может быть так просто. Еще неделю назад он вбивал себе в голову Божьи слова и наказания за то, чего теперь мы не стыдились.

– Ты меня вообще слушал? – прервал я его любования.

– Прости. – Он отвернулся, поправляя длинную челку, что уже закрывала половину лица.

Я развернул его к себе и спрятал его выбившиеся волосы за ухо. Его пораженный взгляд наводил на меня тревогу, что предрекала нечто неизбежное и горькое. Но затем он взял мою руку и прижал к своей щеке, и мои мимолетные сомнения растворились в его теплых ласках, и я обмяк бы в его объятьях, если бы не жажда продолжения нашего разговора. Колдер, кажется, не хотел слов. Но он тихо сказал:

– Поразительно.

– Что поразительно?

– Ты. Твое мышление. Твои взгляды.

– Они абсолютно обычные. – Я был смущен и не мог принять похвалу.

– Знаешь, дело даже не в них самих. Еще сравнительно недавно ты говорил что-то вроде: «Мы лишь существуем, все тлен, боль. Мы рождаемся неизвестно ради чего, живем неизвестно ради чего и умираем неизвестно ради чего». – Он прижался ко мне, скрепив пальцы в замок у меня за спиной. – В одном я готов с тобой согласиться: счастье не может длиться вечно, как и не может вечно длиться боль. У нее есть конец, который не предоставляет возможности вернуться в начало.

Это были не слова сердечных переживаний, а их семена, отныне посеянные и в моем сердце тоже. Не это ли и означает разделять с кем-то не только любовь и радости, но и горе?

Я крепко обнял Колдера, будто кто-то собирался вырвать его из моих рук, но он отстранился и, качая головой, тихо произнес:

– Я смотрю на тебя, касаюсь тебя, прямо сейчас стою рядом с тобой, но чувствую, как ты исчезаешь. Я смотрю на тебя, а вижу песочные часы. Песчинки безостановочно стремятся вниз, на растущую горку. И вот однажды она прекратит расти, потому что какая-то часть этих часов опустеет. Их можно было бы перевернуть, но почему-то… по одной причине… не получится.

Семена тревоги, растущие в моем трепещущем сердце, превратились в колючие толстые плющи, сжавшие его так, что не вздохнуть. Густая тень опасности нависла над нами, растопырив вокруг нас пальцы и собираясь раздавить в своих костлявых кулаках. С холодной дрожью я подпустил к себе мысль о том, что нам не выбраться из этой ловушки.

– Скажи мне честно, Колдер… Ты все еще боишься быть со мной?

Он неуверенно кивнул, произнося с подступающими к глазам слезами:

– Я боюсь быть с тобой, но без тебя – еще больше.

Он тяжело вздохнул, переводя дух, и вновь отвернулся от меня, чтобы приготовить нездоровый завтрак.

Я чувствовал начало чего-то неизвестного, до дрожи пугающего. Словно непривычно мрачными заключениями Колдер запустил механизм, который уже не остановить. Я спрятался от этой мысли за другими, не менее тяжелыми, но, по крайней мере, не лишающими способности говорить.

– Знаешь, ты единственный человек, с которым мне действительно хорошо. Такое ощущение, что мне тебя и не хватало, – произнес я с хрипотцой, желая разбавить обстановку светлыми красками, но темных осталось слишком много, и я не смог добавить голосу нежности или уверенности.

– А как же мама? – мгновенно отреагировал Колдер.

– Мама… – Я сел за стол и ненадолго задумался. – Она есть в этом мире, но ее нет в моей жизни. Иногда я думаю, что она любит меня лишь тогда, когда я прихожу к ней, а все остальное время даже не вспоминает обо мне. – С печальной улыбкой я сделал последнее заключение, после которого и родители, и многие другие люди на фоне Колдера перестали существовать. – Впрочем, я ведь тоже так к ней отношусь.

Уверен, в иной ситуации я услышал бы в ответ что-то вроде: «Она же твоя мать. Ты должен ее ценить. Она тебя любит». Но Колдер лишь устало вздохнул. Он, как и я, больше не мог думать о вечной проблеме отцов и детей. Эта тема была непознаваема, равно как и пространство и время. Если и существуют идеальные отношения между детьми и их родителями, то они строятся на покорности или уважении.

– Моя мама… тоже была такой, – неуверенно произнес Колдер и на этом, очевидно, хотел закончить, но я в ту же секунду зацепился за одну из немногих ниточек, ведших в его прошлое, туда, где зародилось его светлое сердце:

– Какой?

Колдер сел напротив, с громким стуком поставив тарелку с чипсами.

– Наркоманкой.

Это слово мгновенно попало мне в душу. Одно слово, ставшее ключом от всех дверей вопросов, так интересовавших меня. Наркомания в твоей семье – значит ложиться спать, не зная, как начнется следующее утро; бояться за жизнь близкого человека, зная, что тебе его не остановить, ведь ты – всего лишь ребенок; испытывать и жалость, и злость, и разочарование в себе, своих родных и думать: «Почему именно моя семья?»

Наркомания – это значит «боль». Как физическая, так и моральная, и оба вида безжалостно и насильно перестраивают тебя – достаточно взглянуть на близких, страдающих тягой к белому яду.

Может, Колдер и не стал бы таким хорошим, не познай он, какой может быть жизнь. Но ведь моя история мало чем отличается. Почему же мы такие разные?

– Мне очень жаль… – только и произнес я, стыдясь и задаваясь вопросом: неужели это все, что я могу сказать?

Мне и правда нечего было ответить. Он знал, что я понимаю, каково это. Поэтому дальше мы сидели молча.

У меня рождались десятки вопросов, но на сегодня было достаточно. Несложно догадаться, что мать Колдера мертва, и, может, потому его семья и была бедна, что та тратила все и распродавала последние вещи, чтобы купить очередную дозу.

Я не собирался ни о чем спрашивать, но сказал:

– Теперь все по-другому. Теперь у тебя есть я и… ты есть у меня.

Но Колдера это утешило ненадолго:

– Поэтому, Пит, я так боюсь за тебя. Сейчас ты сдерживаешься, но давай, как только вернешься, отправишься на лечение в наркологический центр.

– Только после съемок. Мне очень нужны деньги. Последние я потратил на эту поездку.

– Хорошо. – Он не собирался расслабляться после одобрения, будто знал, что я могу не сдержать слова. – У меня тоже негусто с деньгами.

Внезапно в гостиной затрещал телефон.

– Не вставай, – остановил я Колдера и вышел из кухни.

Можно было догадаться, кто звонит узнать о наших делах в Кускии, и я без тени сомнения поднял трубку. Около пяти минут разговора с Кристианом заставили меня пожалеть об этом и вернуться с удручающими вестями, от которых на витражной картине нашей жизни и долгожданного воссоединения появилась опасная трещина.

32

– Звонил Кристиан, – начал я тяжелый разговор. Но не успел собраться с мыслями и продолжить, как Колдер перебил меня с беспечной улыбкой:

– Наверное, интересовался, когда же мы вернемся на работу, да?

Его искренний смешок лишь добавил горечи, сделав мою ношу правды еще невыносимее. Весь мой вид кричал о том, что я несу плохие вести, но мой милый, добродушный, слишком открытый и искренний Колдер этого не замечал. Он услышал в ответ тишину, и лишь она заставила его улыбку исчезнуть, а его самого спросить:

– Что-то серьезное?

– Возможно. – Я сел обратно за стол. – Все зависит от того, как мы с тобой к этому отнесемся…

Кристиану пришел приказ от студии. Они не хотят снимать фильм, в котором не будет того, что так любят зрители.

– Н-но п-погоди, – с выпученными глазами он отодвинулся от спинки стула, подавшись вперед. – Разве Кристиан не хотел специально снять фильм, в котором этого не будет? Никакой пошлости, никакой…

– Но Кристиан – не самый главный. Может, он и хороший режиссер, но все-таки зависим от денег и студии, и если главы говорят сделать что-то наперекор его желанию, то ему придется сделать это, чтобы не лишиться поддержки и финансирования.

«И на его месте я принял бы новые условия».

В глазах Колдера отражался даже больший испуг, чем я себе представлял. Он убрал волосы с лица, и из него вырвалось дыхание, больше похожее на нервный смешок.

– Они хотят раздуть из этого скандал. Разные шоу будут приглашать нас на свои программы, чтобы задать провокационные вопросы. Они просто хотят…

– Выставить нас как пару, – закончил я фразу.

– И сколько ни отрицай…

– Но ведь это правда, – перебил его я. – Мы с тобой… ведь…

Почему-то после новости Кристиана называть Колдера своей парой стало стыдно, будто со мной разговаривал не только режиссер, но и весь Лос-Анджелес. И теперь они следили за нами, готовясь осмеять.

Все это время мы словно находились под непробиваемым, скрывающим нас от порочного мира куполом, а Кристиан, проделав в нем дыру, запустил в наш мир то, от чего мы прятались: стереотипы, обязанности, маски.

Мы забыли об их существовании. Мы отказались бы их принять, но жизнь не так устроена. Нельзя вечно убегать и делать вид, что в мире только мы вдвоем – двое влюбленных, порой нуждающихся в благах общества – деньгах.

– Я не могу это сделать, – ответил Колдер хмуро, но испуганно. – Только представь шумиху, которую поднимет желтая пресса. Они вспомнят самые первые статьи о нас, высосанные из ничего. Что же тогда будет? – Он встал. Из-за переполнявших его эмоций ему не сиделось на месте.

– Понимаю, но если мы откажемся, то потеряем большие деньги.

Мне тяжело испытывать нужду в зеленых бумажках, но еще тяжелее – убеждать Колдера в своей правоте и видеть, как в его глазах погибает, растворяется, исчезает любовная дымка, что все это время затуманивала нам глаза, показывая лишь то, что мы хотели видеть.

Но что же было в действительности?

Парни. Два влюбленных сердца. Гей и наркоман, стыдящиеся своей сущности. А тем временем в стране неоправданных ожиданий кипела реальная жизнь, где слово «любовь» разъедают грязные и смехотворные нужды, без которых в обществе не выжить; где неумолкаемые голоса людей заглушают внутренний голос, и ты больше не можешь думать ни о чем, кроме отдыха в одиночестве, и даже человек, которого когда-то сильно любил, однажды становится обузой. Некуда бежать и больше негде прятаться. Ведь даже это ранчо нам не принадлежало.

– Я не готов раскрываться. Пойми, не могу. На то есть веская причина, – не унимался Колдер. – Это фильм, всего лишь выдумка, но для нас с тобой это будет равносильно признанию. И даже если общество когда-нибудь примет нас, я не могу. Мне просто… стыдно.

Я стыдился желания заработать денег, уговаривая Колдера сделать то, что могло его уничтожить. Он же стыдился нашей любви, но в первую очередь – себя.

И эти сомнения натолкнули меня на одну ужасающую мысль: «А может, мы не любим друг друга на самом деле?».

Есть ли вообще любовь?

И в качестве доказательства я с глубочайшим разочарованием в жизни вспомнил, какие цели преследуют люди, заключая браки: не быть одному, найти поддержку и стабильность, выполнить задачу, поставленную обществом, и больше не искать человека, с кем можно переспать, ведь он будет лежать у тебя под боком.

Конечно, четыре процента пар из ста – искренне влюбленные. Но с чего мы вдруг решили, что входим в их число?

Семейные узы убивают любовь, даже если она идет из самой души. Не так-то сложно ее отравить. Достаточно пары слов и первых же трудностей, как эта разыскиваемая всеми редкость умирает, сдавленная рамками.

– Нам нужно все обдумать… – предложил я.

– Здесь не о чем думать, – перебил меня Колдер. – Я отказываюсь. Сам позвоню Кристиану и скажу об этом.

– Тогда придется отказаться и мне. – В моем голосе звучал упрек.

– А ты согласился бы?

Мой медленный кивок будто отдалил нас друг от друга.

– Я не боюсь этого. И не понимаю, почему ты боишься. Дело в божьей каре? Неужели ты думаешь, что здесь, в Айдахо, он не видит нас, и поэтому мы можем делать все, что заблагорассудится?

Дерзость дала себе волю, и я не смог ее остановить, хотя понимал, что на этом все может закончиться.

Колдер восхищал меня. У него нет уязвимых мест, к которым можно придраться, кроме одного: он трус в плане принятия себя.

«Черт возьми, забей на это!» – как же хотелось прокричать, но этот приступ дерзости я смог подавить.

Он не ответил на мой вопрос, иначе этот день был бы окончательно испорчен.

33

Мой милый Колдер спал рядом. От осознания, что это наша последняя мирная ночь вдали от шумного города, мне захотелось застонать до хрипоты. Но тогда спокойный сон Колдера был бы безвозвратно разрушен. Лежа в постели, нам обоим пришлось бы вдыхать зловоние реального мира, готовиться к погружению, к прыжку в бездну, откуда не выбраться, ибо миллионы невидимых рук опутают нас, не успеем оглянуться, и утащат в самые глубины, чтобы вытянуть, а затем порвать и раздать наши души.

А пока я невольно был втянут в этот темный омут. Разглядывал невинное лицо Колдера, боролся с желанием прижаться к нему, потому что знал: не прощу себя, если разбужу его.

Но нужно вставать. Не только из-за рассвета, не ведавшего, как сильно мне хотелось оттянуть начало его малинового выступления и господства серого дня. Я должен был подготовиться к отъезду.

Кровать предательски скрипнула, как только я сел.

– Почему люди делают это?

От тихого вопроса за спиной я вздрогнул. Колдер лежал все в той же милой позе – подложив руки под голову – и смотрел на меня полузакрытыми сонными глазами.

– Делают что? – Я лег обратно на кровать.

– Борются, живут, стремятся к тому, что не оправдает их усилий.

«С чего бы вдруг ему спрашивать об этом, едва раскрыв глаза, – задался я вопросом, но он померк почти мгновенно, стоило мне задуматься над словами. – А ведь и правда – почему?»

– Жизнь большинства людей дико скучна и не имеет смысла. Думаю, это заложено в нас: либо делать то, что не приведет к ожидаемому результату, либо просто растрачивать время, прежде чем за нами придет смерть.

Колдер опустил взгляд, задумавшись, словно это было сказано о нем.

– Но ведь некоторые люди довольны собой, гордятся своими трудами.

– А потом в определенный момент расплачиваются за свой успех. Это так же странно и нелогично, как и то, что мы работаем, продавая свое здоровье за деньги, а потом отдаем деньги для покупки здоровья. Это замкнутый круговорот жизни, доказывающий, что нельзя взять от жизни больше, чем тебе положено.

– Особенно если ты не благодарен за то, что имеешь, – вставил Колдер. – Ведь к чему тому, кто наверху, давать людям, не ценящим имеющееся, больше? Только представь, что ты подарил мне драгоценную вещь, о которой многие лишь мечтают, но я вместо благодарности пренебрежительно и недовольным тоном спросил бы: «Что за фигня?» Появится ли у тебя желание подарить мне что-то еще?

Я укрылся одеялом до ушей и фыркнул. Приглушенный голос Колдера словно раскрывал мне его с новых, непостижимых сторон, которые можно было лишь почувствовать. Я вновь погружался в его бескрайний внутренний мир, вновь не мог понять, что он нашел в моем мире, и вновь жалел о конце крохотных каникул в Айдахо, сделавших нас другими людьми.

– Скажи еще что-нибудь, – только и проговорил я.

Что толку тратить время на мертвую философию, когда его можно обменять на наши разговоры друг о друге? Лишь благодаря им и тем чувствам, что они распаляли, я убеждался в неверности своих дневных выводов: моя любовь вовсе не слаба, и если возможно испытать влюбленному бóльшие чувства, то его жизнь обречена на муки.

Колдер улыбнулся и сказал:

– Ты помнишь, как мы познакомились? Подумать только: это было сравнительно недавно. Клуб, песни, тот столик, наш спор… – Он сжал плечи, явно стыдясь воспоминаний. – Ты был невообразимо упрямым.

– Ну а ты – невообразимо заумным и скучным, – парировал я.

– Я и правда был обеспокоен твоими словами.

– Прошу лишь об одном: больше не беспокойся о других. Никогда. Только обо мне.

Колдер прыснул. Моя просьба, в некоторой степени походившая на приказ, была до наивности эгоистична и могла показаться шуточной. Но я был серьезен. Заботиться о других, переживать за чужих, уделять время незнакомым – значит впустую тратить себя, свое время, силы, чувства и душу.

Я оказался более жадным, чем предполагал, и не желал думать о случайных людях, которым Колдер мог бы отдать хотя бы песчинку своего внимания. Все мое. Все должно быть моим, ведь и я, мой милый Колдер, тоже клянусь так не поступать.

Но неудачный расклад, существование в большом городе и работа не позволили бы нам жить лишь ради друг друга. Так можно ли мне помечтать в эти последние часы спокойствия?

– Я не могу, ты же знаешь, – ответил мне Колдер. – Да и ты не сможешь. Люди так устроены – хотя бы в некоторой степени думать о других.

– Эту функцию можно было без труда отключить, останься мы здесь навсегда.

– Давай не будем мечтать о несбыточном.

Он хотел продолжить, но передумал. Своим молчанием напомнил, что уже завтра мы покинем это ранчо, чтобы сказать об отказе Кристиану в лицо, поблагодарить за помощь, вернуть гонорар, зайти в клуб к Роллинсу, перевести дух за парой стопок и на следующий день начать поиск работы в надежде однажды позволить себе такое же уютное ранчо и жить на нем с приличным счетом в банке. Такой простой, но дорогой была моя идеальная жизнь. Но Колдер, как оказалось, считал эту мечту пустой.

И снова между нами разверзлась пропасть. Сомнения проникли в сердце и разум, пытаясь доказать, что чувства фальшивы. Но, уже засыпая, я почувствовал, как меня обнимают, и снова все, кроме Колдера и его близости, потеряло смысл.

34

Жизнь в Айдахо отдалила меня от всего. Даже от памяти о Ганне.

Лишь приблизившись к двери нашей с ним квартиры, я почувствовал, как страх горячим свинцом заливает ноги и руки и сердце колотится в таком быстром ритме, что я забываю дышать. Проклятый последний наш с ним день всплывает в памяти. Я слышу, как он отыгрывает аккорды на гитаре, как поскрипывает под ним пол и как гудят проезжающие мимо машины, забирая с собой только найденное Ганном вдохновение. Я вижу его наяву, словно настоящего, и, медленно открывая дверь в квартиру, с детской радостью и взрослым страхом жду, когда он выйдет из гостиной, дымящий сигаретой, поставит в угол гитару и поприветствует меня.

Но лишь тишина и тьма поприветствовали меня на входе, и осознание смерти Ганна будто только ударило по голове, вытряхивая из нее нелепые надежды.

«Ты был на кладбище, Питер. Ты ходил по земле, под которой отныне покоится его тело», – напоминал я себе.

Я включил свет во всех комнатах и в коридоре, чтобы мне не мерещились его тени, включил телевизор на полную громкость, чтобы он заглушал его голос в моей голове.

Я не мог больше находиться в этом доме, но избавиться от него – тоже. Безликие стены, мебель, нетронутая после трагедии пыль были доказательством его жизни, обителью моих мыслей и памяти. Ганн словно продолжал быть здесь, невидимый и бесшумный. И прямо сейчас он, кажется, смотрел на меня печальными глазами и нашептывал что-то неразборчивое, но успокаивающее.

– Как прикажешь мне продолжать жить в этой квартире? – спросил его я.

Ответа не последовало.

Я принял душ и заварил себе кофе, но размышления о потерянном гонораре не давали расслабиться ни на секунду. Мне предстояло вернуть не только то, что осталось, но и то, что я уже успел потратить. Итого на банковском счете почти ничего не оставалось. Даже к покупке выпивки отныне придется относиться ответственно.

Уже завтра я должен был отправиться к Кристиану с плохими вестями о разрыве контракта, но поход к режиссеру больше не казался мне важным и достойным того, чтобы я встал с нашего с Ганном дивана. Поэтому, собравшись с силами, я позвонил ему.

Отказ от роли привел Кристиана в недоумение и растерянность. Мы добавили ему проблем, но он сделал это первым, и дурные вести я сообщил ему со злорадным удовольствием, словно нежеланные слова были моей маленькой местью за нашу с Колдером отдаленность. За возвращение туда, откуда так хотелось сбежать.

– П-погоди, – вымолвил он, – ты не можешь просто взять и отказаться. Хорошо, пусть Колдер не будет участвовать, но ты ведь можешь?

Предложение Кристиана словно открыло мне второе дыхание. А ведь об этом я даже не подумал. Сыграть фальшивую любовь с каким-нибудь актером – неважно, с кем, – сохранить гонорар и больше не переживать о своем финансовом положении. Это, с одной стороны, облегчало мою жизнь, но с другой – усложняло: как Колдер воспримет эту новость?

Да, кино, весь шоу-бизнес – выдумка. Эмоции актеров на съемках фальшивы. Их слезы и улыбки появляются по велению режиссера, и они сделают все, что им скажут, ради денег: даже сыграют эротическую бесцензурную сцену, зная, что это увидят их мужья и жены, матери и отцы, дети.

Одним из величайших моих разочарований когда-то в детстве было узнать, что любимые мультфильмы делают не ради детей и искусства, а ради денег и собственного обогащения. Кто бы что ни говорил о красоте творчества и историческом наследии для будущих поколений, всего этого не было бы без зеленых бумажек.

Если бы Колдер вместо меня решил сыграть с кем-то любовь, ревность съела бы меня без остатка. И он, уверен, тоже не принял бы мое решение остаться на съемках.

Сегодня ночью у него небольшой номер в клубе Ганна – он быстро нашел оплачиваемую работенку. Но у меня так не получится. Это был мой последний шанс не влезть в долги и остаться на плаву. И я принял это предложение. Теперь предстояло рассказать о нем Колдеру.

35

PRIVATE CLUB был все тот же: душный, заполненный извращенцами и алкоголиками, пьяными до состояния беспамятства.

Уже на входе меня манили соблазнительные взгляды проституток, но я удостоил их лишь секундой своего внимания и запрыгнул в бесконечную тьму клуба. Я собирался с мыслями, чтобы рассказать Колдеру о нелегком решении, продумывая все сценарии его поведения и аргументы за и против.

Столики были забиты восторженными, присвистывающими компаниями. На сцене отгремел барабанщик и под легкие аплодисменты удалился.

Все как и всегда, если не считать того факта, что Роллинса не видать ни в зале, ни у приватных комнаток. Может, за то время, что мы не виделись, он сменил имидж и теперь сливался с толпой? – думал я, ведь прикиды этого извращуги можно было заметить чуть ли не с противоположного конца Лос-Анджелеса.

– Эй, – меня остановил незнакомец. Сомнительный вид – круги под выкатившимися глазами и нервозность – говорили лишь об одном, поэтому я сразу сказал:

– Нет, спасибо, у меня есть.

– Лишним не будет, поверь.

Я оглянулся, чтобы в последний раз убедиться в отсутствии Роллинса.

Безусловно, этот подсевший на иглу бедолага был готов отдать мне свой товар как можно дешевле – об этом кричали и его пугливый взгляд, и костлявые дрожащие пальцы, и невинная поза. На миг я увидел в его блестящих огнями клуба глазах себя: маленького беспомощного человека, зависимого от яда безжалостных крохоборов, делающих огромные деньги на таких, как мы, – измученных преградами слабаков и охотников за легкой жизнью, в итоге становящихся рабами.

Это заключение было истинно верным и очередным намеком свыше остановиться. Шум клуба, возгласы веселящихся людей и неожиданная жажда новых ощущений раскромсали мимолетное стремление встать на истинный путь.

– Хорошо, – согласился я. – Идем в туалет.

Небольшие бежевые кабинки не всегда служили истинному назначению: чаще они скрывали нетерпеливых извращенцев или таких, как я.

Мы зашли в первую свободную кабинку. Закупщик вывернул карманы наизнанку, неаккуратно достал белую пластиковую баночку и открыл крышку. Со дна на меня смотрело около десяти таблеток.

– Как тебе такой формат?

– Очень удобный. Я возьму на пробу?

– На пробу?

– Конечно. – Я ухмыльнулся. – Или ты думал, что я просто так заплачу тебе за подделку или какие-нибудь конфеты?

Он недовольно фыркнул и нахмурился. Напряженное молчание и злобный взгляд стали одобрительным ответом. Я высыпал себе на руку одну таблетку, принюхался и облизнул назло своему продавцу.

– Идет.

Сделка оказалась ужасно выгодной. Заплатив, я спрятал баночку в карман. Продавец поспешил уйти сразу, как только выхватил у меня купюры. Он нараспашку раскрыл дверь. За ней меня ждал Колдер.

36

У Колдера не было слов. Случайно увидев меня с наркотиками, он выбежал из уборной, осознав, что я не только конченый наркоман, но и лжец.

От страха и растерянности я не сразу побежал за ним. Что я могу сказать? Ни одно оправдание не поможет мне вновь принять образ безвинного человека, и ни одно извинение не смоет с меня ложь.

Я вышел в зал и оглянулся. Глупо было искать его в толпе, но вдалеке, у двери, ведшей в коридор с крохотными гримерками, я увидел его. Он скрылся за дверью.

Я двинулся вслед за ним с совершенно пустой головой: лишь нарастающая паника и стремление вернуть Колдера двигали мной. Я не мог подобрать ни одного слова, чтобы объясниться.

В коридоре с гримерками было темнее, чем в зале, но теплый свет из приоткрытой двери одной из комнаток так и зазывал войти туда. С гремящим от страха сердцем я распахнул дверь. Колдер ждал, повернувшись ко мне спиной. Он уперся руками в стол, словно едва стоял. А может, так и было.

– Зачем? – выдохнул он, обернувшись. – Зачем ты это, черт возьми, делаешь?

Я опустил голову, как побитый пес.

– Ты же говорил, что будешь лечиться, – его голос был до слез жалок. – И в Айдахо наркотики не принимал, но стоило вернуться, как ты продолжил!

– Да, продолжаю принимать. Да, понимаю, что медленно умираю. Да, я не остановлюсь, потому что не вижу в этом смысла.

Уж если вскрывать правду, так полностью. Больше и нечего сказать.

– Да какой, черт возьми, ты хочешь видеть смысл в том, чтобы не убивать себя? – Я впервые видел Колдера таким. Впервые за все время нашего знакомства я разглядел на его лице злость, и лишь сведенные от переживаний брови давали мне понять: он ведет себя так потому, что я дорог ему. Но я не унимался:

– Я хочу жить своей жизнью. Она моя, понимаешь? Может, мы и вместе, но давай, пожалуйста, не лезть в личные вопросы друг друга.

Зачем я это говорил? Ведь сам же чувствовал, что это все неправильно. Причина заключалась в злости. Своевольный внутренний эгоист проснулся не вовремя и теперь требовал свободы, сметая все, что вставало у него на пути.

– Я остаюсь в деле с Кристианом. Не хочешь играть в его фильме – не играй. А мне нужны деньги.

«Ты решил меня сегодня добить?» – спрашивало его выражение лица.

– Но они есть у меня, – он смягчил тон. – Я могу помочь тебе в этом.

– Не хочу быть зависимым от чужих денег. И если сейчас себя не займу, то станет только хуже.

Я чувствовал ревность Колдера. Она пожирала его, как пламень – бумагу, пропитанную керосином. Он сел на скрипучий стул и убрал волосы с лица. Ответ, вопрос, просьба, крик, печальное заключение – казалось, все одновременно вертелось у него на языке.

Он поднял голову. Подступившие слезы блеснули в свете лампы. Я дрогнул, когда слеза скатилась по его щеке и он сжал губы.

– Почему ты плачешь? – Я должен был что-то сделать, но, будучи лжецом и эгоистом и осознавая этот малоприятный факт, убедил себя, что недостоин даже смотреть на искреннего и честного Колдера. Я сам себе был омерзителен.

– Я не знаю, – признался он. – Я… ничего не могу сделать. Не знаю, как тебя осчастливить, как признать себя самого, как тебя уберечь от неверных поступков, как не бояться быть собой, как стать свободным. Я ничего не знаю. Я совершенно беспомощен.

Чем больше он говорил, тем больше слез заполняло его глаза.

– Колдер. – Я не выдержал и подошел к нему, чтобы обнять, готовясь быть заслуженно отвергнутым и услышать слова, означающие конец нашей короткой любви.

Но Колдер не сопротивлялся. Так, в молчании, я простоял, пока в зале не взревела толпа, требовавшая выхода следующего участника.

Почему-то мои руки не хотели его отпускать. Я ловил последние секунды тепла его тела, прежде чем он отстранится и уйдет. Отчего-то прощание с ним, когда он готовился уйти, вызвало во мне слишком много бушующих эмоций, но я постарался успокоиться и выйти. Ему нужно время на подготовку.

Спустя пять минут Колдер вышел на сцену с гитарой.

С теплой улыбкой я вспомнил нашу первую встречу: этот клуб, его песню, дивный голос и наш спор. Судьба свела нас так неожиданно, и я до сих пор не верил, что знаю такого необыкновенного человека. Кто-то там, на незримых небесах, отнесся ко мне благосклоннее, чем я этого заслуживал.

Лишь одно в те секунды тревожило меня – его слова «как стать свободным». Вероятно, так он завуалировал свое стремление к отваге, чтобы быть собой, но тон, которым он поделился своим переживанием, был иной, непривычный.

О какой же свободе он говорил?

Свист микрофона ударил в уши, и пьяные зрители сжались.

– Извините. – Колдер слегка пошатывался, но улыбался. – Меня зовут Колдер. Давненько я здесь не выступал. Перед началом номера я хотел бы сказать пару слов одному человеку…

Сомнений не было: он говорил обо мне.

– Я еще помню то время, когда был ребенком, но однажды забуду и стану как все – лишенным жалости и понимания. Нас всех это однажды ждет, но я хочу, чтобы ты, мой аноним, никогда не забывал о своем прошлом и был собой. Прошу, стань редчайшим исключением и люби себя. Ведь именно благодаря такой любви раскрываются глаза и начинается истинное познание прекрасного.

Колдер опустил взгляд, собираясь с духом.

– Сегодняшняя песня будет особенной. Она посвящена… тому самому человеку. И отчасти – мне тоже.

Девушки за соседним столиком присвистнули, требуя немедленного начала выступления.

– Ого, так это будет любовная песня, – неожиданно ко мне подсел Роллинс с бутылкой виски. Я думал, он сменил имидж и потому стал незаметным. Но нет: сегодня он вновь нарядился в полюбившуюся куртку с воротником бешеной ящерицы. – Интересно, кому же он посвятил свою песню?

Это был не столько вопрос, сколько утверждение, факт, о котором Роллинс словно знал давно. Он произнес с довольной, нежной улыбкой, напомнившей мне о настоящем отце:

– Вы с ним так сблизились. Ганн был бы счастлив, ведь он не оставил тебя одного.

Я хотел встать, но не хотел привлекать к себе внимание.

Внезапно стало душно, жарко, невыносимо сидеть рядом с ним, в этом клубе, перед Колдером, чья песня вот-вот порвет меня на клочки и растрогает до слез. Я боялся этого чувства, боялся проявить его перед всеми и тем самым без слов признаться в той связи, что образовалась между нами.

Там, в Айдахо, раскрытие чудилось мне легче и приятнее, но здесь, в грязном клубе, оно приравнивалось к омерзительному явлению, обреченному на вечный позор.

Колдер не спешил начинать петь. Он затряс головой и отбросил волосы назад. Его грудь учащенно поднималась, и отхлынувшая от лица кровь застыла в жилах, делая кожу мертвенно-бледной.

– П-Питер…

Он упал на колени.

У меня внутри все сжалось до нестерпимого ответного крика его имени. Я вскочил с места и устремился на сцену под шум отодвигающихся стульев испуганных посетителей.

– Колдер! Ты меня слышишь? – Мои руки тряслись от страха и непонимания. Я положил его голову себе на колени и ощутил легкую дрожь его тела.

– Звоните в скорую! – повелел Роллинс.

– Колдер! – не прекращал я звать его. – Колдер, скажи мне что-нибудь!

Его взгляд был пуст, он сам – неподвижен. Внезапно все его тело затряслось.

Крик отчаяния рвался из груди: я не знал, что мне делать, и никто из присутствующих не знал. Я лишь мысленно умолял небеса, всех, кто мог бы мне помочь, дать ему время до прибытия врачей.

Я взял его на руки и вынес на улицу в надежде, что свежий воздух облегчит неизвестные мучения. Из клуба вышли Роллинс и еще с десяток заинтересованных посетителей.

Стало только хуже: по подбородку Колдера сползла пена, и кто-то в толпе вскрикнул.

Дрожь его тела длилась еще пять минут. Пять нескончаемых проклятых минут. На шестую Колдер замер. Я потормошил его, но он не ответил. Я проверил его пульс и с ужасом услышал лишь один удар.

Из-за угла показалась скорая. Врачи загрузили Колдера в машину. Я держал его за руку, заливаясь слезами, лишь повторяя его имя и срываясь на врачей. Они сделали все, что было в их силах, чтобы он дотянул до больницы. Но все уже было предрешено.

В 23:04 Колдера не стало.

37

Весь наш мир – медицина, наука, культура – построен на костях. Люди сами доказали, что нет счастья и стабильности без чьих-то страданий.

Я внезапно понял: судьбы не существует. Ганн был прав.

Быть может, сценарий нашей смерти и предопределен с самого рождения, но то, что будет до этого последнего момента, зависит лишь от нас. И потому мне некого винить в смерти Колдера, кроме себя самого.

С горькой иронией я вспоминаю: «Все, что ни происходит, – все к лучшему». И воспаленной, разбитой горем частью себя я вдруг прихожу к заключению, что, если бы не смерть Колдера, я так бы и был слеп.

Но истина, открывшаяся мне после его кончины, меркла из-за моих терзаний.

Я мог это предотвратить с самого начала, если бы только знал о его горьком прошлом. Как же я раньше не догадался, что он потому стремился уберечь меня от наркотиков, что когда-то сам был наркоманом? Но оказалось, что не был, а продолжал им быть незаметно, искренне протестуя против этой смертельной зависимости, пытаясь наставить меня на путь истинный.

Я вновь упустил нить жизни дорогого человека и едва держался за нить собственной. Потому что тяжело? Больно? Нет, потому что все равно. Равнодушие к самому себе нашептывало мне отпустить эту нить, и лишь врожденная жажда жизни перехватывала мою руку.

Я был на грани, чувствуя, что делаю одни из последних глотков воздуха. Их становилось все меньше невыносимыми ночами, в те часы перед долгожданным сном, когда на фоне тьмы я вновь видел Колдера, его мучения перед смертью, пустой взгляд в неизвестность, дрожь тела, которая кричала мне, что он все еще жив, борется, не готов уходить так просто.

Я помню последние секунды его жизни. Бесконечные мгновения, отправившие его туда, где мне его больше никогда, Боже, никогда не найти. Никогда не увидеть, не прикоснуться, не взять за теплую руку, не поцеловать, не сказать, как дорог он мне был, не поблагодарить за то, что стал смыслом жизни. Я мог говорить об этом лишь себе, ведь он больше меня не услышит.

Говорят, слезы – доказательство того, что ты отпускаешь боль. Но я не мог заплакать. Боль не отпускала меня. Даже когда мое естество, не вынеся этого насилия, обрушилось в виде слез, казалось, разящая бездонная дыра в душе, где еще недавно был Колдер, стала шире. И чувство вины тянуло меня в эту бездну, причиняя почти физическую боль.

Моего Колдера больше не было. От этой мысли я испытывал нечто необъяснимое. Сокрушающее. Уничтожающее и вызывающее чувство незаполняемой пустоты. Это безымянное чудовище словно подвесило меня под небесами за крюки, вонзенные в мою спину, и грозилось вот-вот отпустить, чтобы дать мне разбиться и больше не испытывать эти мучения. Но оно лгало. Оно собиралось оставить меня в таком состоянии до конца моих дней. Оно не хотело дарить мне даже самую мучительную смерть.

В одну из ночей я разговаривал с Колдером словно наяву. Я видел его сидящим у моей кровати в странной, незнакомой мне комнате. Он смотрел на меня с необъяснимой жалостью и болью, а я, зная, что это сон, горько плакал, не находя в себе сил встать, и не предпринял ни единой попытки коснуться его.

«Не буду мечтать о пустом».

– Не плачь, – прошептал он. – Я – всего лишь один из миллиардов других миров, которые легко заменить.

Я не отвечал ему, лишь разглядывал черты его холодного, словно из камня высеченного лица с густой тенью на веках. Серебристый лунный свет падал точно на него, делая его далеким и ненастоящим.

– Помнишь, я говорил о детстве, делающем нас человечнее? – Он сделал паузу. – Я врал тогда: забыл о нем давно, и лишь это позволяло мне так поступать с собой, а потом и с тобой. Такая трагедия.

– О чем ты? – Мой голос звучал глухо.

– А знаешь, что еще трагичнее? – Он проигнорировал мой вопрос. – Я – всего лишь плод твоего воображения. Образ, необходимый для жизни, но так и не найденный тобой в реальности.

38

– Питер!

Сквозь тьму мелькнули лучи света. Рядом скрипнул стул.

– Питер, пора приходить в себя!

Меня сводила с ума жажда. Невыносимая сухость в горле, не позволившая произнести ни звука. Лишь после третьего обращения я измученно простонал, давая владельцу незнакомого голоса понять, что я его слышу.

Я с трудом раскрыл глаза. От жара пот стекал со лба по пульсирующему виску. В гудящую голову словно залили жидкий раскаленный металл, тяжесть которого не давала мне поднять голову.

– Питер, вы в порядке? – Теперь я видел, что тот, кто со мной говорил, – удивительно хорошо сохранившийся старик.

Он поправил мне подушку и помог сесть на постели. Окружающая обстановка была знакома лишь по безумному сну, от которого он меня спас, но как я сюда попал и кто этот человек – я надеялся узнать у него прямо сейчас.

– Что я здесь делаю? – Я заметил на нем белый больничный халат и хлипкие очки, висевшие на горловине рубашки. – И кто вы?

Старик тяжело вздохнул, вскинув густые седые брови и покачал головой.

– Мое имя мало что вам скажет, но я Бенджамин Гриффин. Главный диспансерный врач-нарколог.

За загадочное представление цеплялся мой первый вопрос:

– Где я?

– Вы в наркологическом центре после сильнейшего наркотического отравления галлюциногенами. Очередного, я бы сказал.

Я не мог ничего вспомнить из минувших дней, кроме трагической смерти Колдера. Что было после – темнота, рассеянная лишь кошмарным сном. Неясность ума тянула меня в пустоту, где не найти ни одного предположения, как я мог оказаться там, куда попасть должен был бы нескоро.

Мистер Гриффин избавил меня от тщетных попыток найти ответы:

– Накануне вы вернулись из Айдахо к себе в квартиру, где навернули столько таблеток, вызывающих галлюцинации, что ваш организм на этот раз не выдержал. – Он достал из кармана три пустые баночки. – Мы едва вас откачали.

Я кивнул, подтвердив, что действительно их принимал, но по неизвестной причине помнил лишь единственный раз, три года назад, когда только познакомился с этим видом наркотиков и зарекся никогда его больше не употреблять. В какой же момент я нарушил слово? И значит ли это, что поход в клуб и странная смерть Колдера мне лишь почудились? Отрадные предположения померкли, когда до меня дошли слова мистера Гриффина:

– Что значит «на этот раз»?

На морщинистом лице врача проскользнула тень жалости. Он опустил голову, поднес кулак к подбородку, обдумывая ответ. Но истина была столь горькой, что ему не хватало сил наконец-то ее породить. Тогда я сделал это сам:

– Хотите сказать, что я здесь не впервые?

Он поднял на меня тяжелый взгляд и покончил с моими сомнениями:

– Да, именно так. Мы нашли у вас не одну такую баночку, и я уверен, что были еще. Несколько раз вы попадали к нам, но тогда все было не так критично, ваш отец Ганн был рядом.

Это началось до того, как он умер.

– Но почему же я ничего не помню?

– Учитывая, что вы принимали один галлюциноген за другим, это неудивительно.

– Кто привел меня на этот раз?

– Соседи позвонили нам. Узнали о том, что вы вернулись, решили выразить соболезнования и обнаружили дверь открытой. А там уже и вас на полу нашли.

– Значит, Колдер не умирал. – Я тихо ликовал, чувствуя, как камень спадает с души. – Ко мне не приходил парень по имени Колдер?

Бенджамин вздрогнул и сглотнул. Казалось, имя зацепило его за нужные струны. Но ответ не просто не оправдал моих ожиданий, он похоронил последние месяцы моей жизни:

– Вы часто о нем бредили. Колдер, Колдер, Колдер… Кто этот бесфамильный Колдер, мы с вашим отцом никак не могли понять, пока однажды не догадались, что… его не существует. Вы его выдумали, Питер.

Отчего-то на глазах внезапно выступили слезы. Я не смог возразить: лишенный дара речи, я вспомнил страшный сон и последние слова Колдера перед пробуждением:

«Я – всего лишь плод твоего воображения. Образ, необходимый для жизни, но так и не найденный тобой в реальности».

По щекам скатились горячие слезы, и вместе с ними пришло бессмысленное отрицание правды, которой в душе я уже поверил:

– Что за бред? Он был со мной все это время! Ганн знал его, Роллинс, Кавилл… Мы должны были сниматься в одном фильме!

Похоже, мистер Гриффин не раз проходил через это: убеждение пациента в неверности его реальности, разрушение дивного, выдуманного мира ради возвращения в настоящую жизнь, где никогда не найти того, что когда-то приобрел в фантазиях.

Бенджамин в очередной раз вздохнул и тихо заговорил:

– Как его фамилия?

И первый же вопрос стал острым крюком, зацепившим меня за живое.

– Я-я не знаю…

– Кто он? Откуда?

– Я не знаю…

– Кто его родители? Где они?

– Его мать была наркоманкой…

– Прямо как ваша, не так ли? – Уголки губ мистера Гриффина дрогнули в победной улыбке.

– Д-да. – Я качал головой, всматриваясь в одеяло, словно на нем лежали ответы. – Но его мать умерла…

– Это была не его мертвая мать-наркоманка. Это был ваш страх потерять свою мать-наркоманку, ставший частью биографии выдуманного персонажа.

– Нет, послушайте!..

Я готов был задушить старика за истину, произносимую им с таким равнодушием, равномерным голосом, словно иллюзия моей жизни – обычное явление, а не трагедия, перечеркнувшая все, во что я так свято верил.

Неужели это правда? И никогда не было никакого Колдера – идеального парня, любившего меня, несмотря ни на что? И снова я задавался вопросом, являвшимся все это время ответом.

– Расскажите еще о Колдере, – попросил Бенджамин так, словно речь шла о безобидной краже.

Да, кража. Так я и описал бы свое состояние – ограбленный и бездомный. Этот малодушный двуличный старик украл у меня идеальную жизнь, но в первую очередь – человека, которого я всегда хотел видеть рядом с собой.

Но вот еще одно, найденное уже мной, доказательство того, что Колдер никогда не существовал: я едва мог вспомнить, что было между нашими встречами. Словно жизнь в промежутках между разговорами протекала либо как ускоренная пластинка, либо не существовала вовсе. Даже смерть Ганна и дни моего самобичевания вспоминались не так ярко, как разговоры с Колдером.

– Он был… прекрасным, – отвечал я. – Он пел в клубах под собственную игру на гитаре…

– Прямо как ваш отец Ганн.

– Ему предложили сыграть вместе со мной главную роль в одном фильме знаменитого режиссера Кристиана Кавилла. У нас даже не было проб…

– А вас не смутило, что совершенно неопытному человеку дали главную роль без кастинга?

Мне было тяжело ответить на этот вопрос даже себе самому.

Отторжение выдуманной мной жизни с ее трагичным концом было болезненным до слез. Я больше не замечал, как они скатываются по мокрым щекам, и режущая в горле боль стала неощутимой. Я все не мог поверить, что Колдер – обман. Я сам себя обманул.

– Под галлюциногенами человек обычно видит либо то, что хочет, либо то, чего боится. В вашем случае все смешалось настолько, что не разберешь, где вымысел, а где правда.

– Замолчите, прошу… – умолял я горько, все повторяя в крохотной надежде: – Я не мог его выдумать! Все это было настолько реальным… Он был таким реальным… я помню все, что с нами было. Я чувствовал себя живым и нужным так, как никогда прежде. Я… любил его. Сильно, черт возьми, как никогда и никого не любил и никого полюбить не смогу.

Я разразился рыданиями. Не ждал ни жалости, ни утешений, и если меня спросят, от чьей смерти мне было больнее всего, то я прокричу: «От смерти того, кого выдумал».

И жизнь обесцветилась всего за миг, и ни одна роль в мире не смогла бы отвлечь меня от собственных угрызений и осознания того, что то, что я впервые в жизни так сильно полюбил, сам же и выдумал. Не говорило ли это о том, что я в душе незаметно, но так отчаянно искал «своего человека», но, не найдя, породил его в своей голове? А галлюциногены лишь помогли оживить его, вписать в мой мир, заложив в него все самое прекрасное и несуществующее.

– Вы убили его… – прошептал я и перешел на крик: – Вы убили единственного человека, который был мне по-настоящему дорог!

Бенджамин встал и ответил размеренным тоном:

– Невозможно убить того, кого не существует.

На самом деле мне не в чем было его винить, как и себя. Просто… кто-то на небесах дал мне этим горьким жизненным опытом понять: я не найду «своего человека» никогда, ибо всем, кого встречу на своем пути, предстоит сравнение с больше не существующим, но некогда таким реальным и любимым человеком.

Но как же мне, в душе мертвому и пустому, удалось придумать человека с таким богатым внутренним миром? Откуда же брались эти благородные слова и мысли, что должны были принадлежать Колдеру?

Ответ был прост: он – слияние отдельных замечательных человеческих качеств, кои я, сам того не замечая, искал в других.

– Мне нужно сделать звонок, – прошептал я.

– Конечно. – Он подал мне телефон.

Услышав гудки, я задержал дыхание. Не забыть бы все слова и не потерять смелость до того, как услышу ответ; не разрыдаться бы снова до того, как финальный в этой истории разговор не завершится.

– Алло. – От голоса Кристиана, от страха перед его ответом все вновь расплылось перед глазами от слез.

– Здравствуйте! Э-это П-Питер…

– Да, привет!

– С-скажите, – я закрыл рот рукой, проглатывая крик отчаяния, – Колдер с вами не связывался?

Я закрыл глаза, и от полученного невинного ответа почувствовал, как неоправданная последняя песчинка надежды раскалывает сердце пополам:

– Какой Колдер?

Я убрал телефон, чтобы Кристиан не услышал моих рыданий в ладонь.

Это был конец моей истории. Конец меня самого.

P. S.

Все чудовища когда-то были детьми.

– Как же жестоко вы с ним поступили, – повторял мистер Гриффин.

За более чем шестьдесят лет работы он еще ни разу не попадал в такие истории. Трагические обстоятельства, перечеркивающие жизнь одних, чтобы дать жизнь другим.

Но так ли это было на самом деле?

Он не ждал долгих объяснений. Хватило бы и пары слов, оправдывающих того, кто лишил несчастного Питера Чекфила не просто человека, которого тот всегда искал и полюбил, но и желания двигаться дальше.

Питер Чекфил уже никогда не сможет жить полноценной жизнью.

– Я не думал, что все зайдет так далеко.

«Это не оправдание. Ничто не сможет это оправдать», – порывался ответить Бенджамин, но струсил: он был обычным стариком, живущим в недорогой квартире в старом районе Лос-Анджелеса, а тот, кто сидел перед ним, – сыном состоятельного бизнесмена, способного лишить его дома и работы одним звонком.

– Колдер… – начал было мистер Гриффин.

– Я не Колдер, – прервал его юноша, поправляя свой пиджак. – Меня зовут Элтон. А Колдер – первое попавшееся имя в книге самых распространенных американских имен.

Бенджамин поймал себя на том, что от страха сглатывал уже в четвертый раз. Он набрался смелости спросить у юноши за столом:

– Так к чему все это было, если не секрет? Зачем вы все это устроили, а под конец подстроили собственную смерть?

«Колдер» сдержанно улыбнулся, но улыбка быстро сошла с лица. Его окутывала пугающая, но привлекательная аура. Она держала юношу в красочной обертке, внутри которой – яд.

Элтон встал из-за стола, принадлежавшего Бенджамину, и обошел его мрачный, скучный кабинет с голыми стенами и всего парой ярких грамот.

– Я всю жизнь хотел быть свободным от дурацких обязательств, но еще в детстве мне сказали: «Ты откроешь собственную фирму. Мы тебе в этом поможем». А меня тянула улица с ее пороками. Поначалу я поддавался своим соблазнам, так и влез в наркотики, но родители быстро поставили меня на ноги, думая, что выветрили из моей головы всю юношескую дурь. Даже нашли мне невесту. Вот только мне по-прежнему чего-то не хватало.

Он остановился у грамот и развернулся.

– Я действительно завязал с наркотиками, но меня не покидала идея начать жизнь сначала. С улицы. Так под вымышленным именем я попал в Лос-Анджелес, в PRIVATE CLUB, где встретил человека, спутавшего мне все карты. – Взгляд «Колдера» наполнился печалью. – Но этот человек был непохож ни на кого другого. Поэтому я… к нему…

Он спрятал руки в карманы и отвел взгляд в сторону. Не всем чувствам суждено стать достоянием чужой памяти. Есть те, которые становятся частью только тебя, твоим маленьким сокровищем. И поделиться ими – все равно что разориться.

– Родители меня быстро вычислили через газеты. Я знал, что невозможно вести двойную жизнь с одним лицом, но осознание того, что меня могут поймать в любой момент, лишь подстегивало меня, и я продолжил игру. – Он усмехнулся сам себе, но его взгляд выражал глубокую печаль, которую не могла скрыть ни одна хитрая, самодовольная улыбка. – Только вот оказалось, что это не игра, а реальность, в которой я хотел бы остаться… но не могу.

К двери приближались шаги. Для «Колдера» они были последним звонком часов, оповещающих: дивная сказка под названием «свобода» закончилась.

Но свободой чего она была? Мыслей, чувств, души, личности. История, обреченная на трагический конец, и любовь, не получившая достойного финала, заканчивались всего из-за одной вещи: в жизни так не бывает. Само мироздание не устроено так, чтобы осуществлять наши мечты, а стечения обстоятельств, складывающихся из желаний более властных людей, не позволяют вздохнуть и жить так, как хочется тебе. Далеко не все способны справиться с трудностями и потому проживают несчастную жизнь, под конец которой нечего вспомнить, нечем похвастаться и нечему порадоваться.

А «Колдер» был лишь невольным рабом построенной другими людьми системы. Ему не скрыться и не отвертеться от написанной родителями судьбы.

Уже сейчас он садится в машину, чтобы поехать в аэропорт и улететь в Пенсильванию. Уже через полгода он женится на выбранной его родителями нелюбимой девушке. И уже через несколько лет займется делом, к которому не лежит душа.

Но так напечатано в сценарии. Так следуй же ему, «Колдер», раз не можешь найти смелости пойти против системы, раскрой свои ладони и дай бабочке – предвестнице желанной жизни – навсегда улететь. Ты уже никогда ее не поймаешь, если только она не смилуется и не вернется.

– Ну что, Элтон? – начал отец, сидя на переднем сиденье. Но сын не поднял взгляда. – Ты достаточно нагулялся перед тем, как стать ответственным человеком? Музыка – ерунда, а люди, которых ты встречал, – лишь временные, тонущие в грязи создания.

– Ты пойми нас, – добавила мать. – Это все юношеское. Оно пройдет. Мы не можем позволить тебе застрять в этом. Ты больше никогда не встретишь этих людей. Нужно двигаться дальше… Ты что, плачешь?

«Колдер» качнул головой, сохраняя из последних сил безмятежный вид. Но дрожащие губы и наполняющиеся слезами глаза заставили мать замолчать.

– Плачет? – угрожающе повторил отец.

– Нет, мне показалось…

– Настоящие мужчины не плачут. Слезы – проявление слабости. Ты парень из уважаемой семьи. Скоро у тебя будет своя семья, дети. Ты должен быть сильным.

Мать устало вздохнула. Речи, передаваемые из поколения в поколение, надоели даже ей. Откинув свой хлопковый бежевый шарф, она оглянулась на сына и увидела в его глазах все ту же пустоту. Материнское сердце не вынесло догадок и переживаний:

– Ты выглядишь хуже, чем когда уходил. Но скоро все встанет на свои места.

– Оно никогда и не было на своих местах.

«Колдер» отвернулся к окну.

– А знаете, что самое трагичное?

Родители замерли.

«Я действительно любил его», – правда стоила бы ему года, потраченного на лечение от собственной сущности.

Он выбрал другую правду:

– Я больше никогда не буду по-настоящему счастлив, как тогда, в Айдахо.

Послесловие

Как-то раз в ленте на Pinterest мне попалась старая фотография юноши, которым оказался покойный Ривер Феникс – старший брат известного всем Хоакина Феникса. Сначала меня поразило то, как рано он ушел, затем – трагичность его жизни. Несмотря на чудовищные трудности, он был замечательным и добрым человеком, каких сейчас так не хватает этому миру.

Не знаю почему, но я очень прониклась историей его жизни. Его творчество, песни, слова и он сам очень вдохновили меня. После месяца размышлений мне захотелось написать историю о музыке, о 90-х, об Америке тех лет. Было это даже не желание, а необходимость. Лишь так я могла выплеснуть свои мысли и чувства.

Осенью 2018 села за книгу, а летом 2019 закончила ее.

Изначально я планировала сделать трагическую концовку. В ней смерть Колдера была настоящей, а убитый горем Питер либо скончался от передозировки, либо – под колесами машины. Но в последний момент мне стало жаль героев. Они оба были достойны жизни.

Я оставила свою любимую недосказанность, но одно могу сказать точно: больше они не встречались.

Благодарю всех, кто принял участие в создании этой книги!

До встречи в следующей истории!

Content

Медина Мирай
Река моих сожалений
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Послесловие