Александр Башибузук

Страна Арманьяк. Князь Двинский. Глава 1

Пролог

Из низко стелящегося над темной почти черной водой, плотного тумана, вынырнул большой парусный трехмачтовый корабль. Любой корабел пятнадцатого века, вполне уверенно соотнес бы его к классу боевых коггов, однако, достаточно большие несоответствия в парусном вооружении и силуэте судна, а также, странные ряды квадратных окошек по бортам, обязательно вызвали бы сильную озадаченность.

Следом за ним появились другие суда, размером поменьше, идущие след в след, словно цыплята за квочкой.

И сразу же, словно кто-то щелкнул переключателем, включился шумовой фон. Захлопали паруса, заскрипел такелаж, раздался плеск воды, где-то в клубах тумана надтреснутым старческим голосом заорала чайка.

— Пятнадцать футов… — пронзительно выкрикнул на носу головного судна матрос, быстро наматывая на локоть линь с грузом. Он говорил на фламандском языке, а если точнее, на фризском его диалекте.

— Не сомлевайся княже, — на мостике флагмана, кряжистый словно столетний дуб, седобородый мужчина в длинном плаще из тюленьих шкур, почтительно обратился на русском языке к стоявшему рядом с ним и одетому точно так же мужчине. — Тутой отродясь мелины не водилось, а к полдню мряку солнышко разгонит, так дело шибчей пойдет. Глядишь, к вечеру уже дома будем.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, Пров Петрович, — недовольно ответил ему второй мужчина. — Я не сомневаюсь, просто муторно мне, свербит что-то на душе…

Этот был не так высок и тоньше статью и, несмотря на то, что обращался к своему собеседнику по имени отчеству, повелительные нотки в его голосе безошибочно указывали, что он стоит несоизмеримо выше на иерархической лестнице. Отвечал тоже на русском языке, правильном, без акцента, но, худое и смуглое властное лицо с резковатыми чертами и бородкой клинышком, больше приличествовали французскому дворянину или испанскому дону.

— Ну, дык, княже, как скажешь… — здоровяк не нашелся, что ответить и замолчал.

— А если я неладное чувствую, — уверенно продолжил князь, — то будь уверен, Петрович, это неладное, обязательно случится… — после чего, повысив голос, бросил уже на фламандском наречии: — Капитан Веренвен…

— Да, ваше сиятельство! — не отрывая рук от штурвала, отозвался высокий здоровяк.

— Команде товсь по боевому расписанию, — уверенно, но не повышая голоса бросил князь. — Канонирам раздуть фитили и обновить затравки. Командирам боевых частей по готовности ко мне с докладом. Передать команду на остальные суда. Выполнять…

— Всем по местам стоять! — басом заревел капитан.

— Стоять, стоять… — эхом раздалось по всему кораблю.

Знатоку эпохи, все эти команды показались бы чересчур современными, однако, быстрота их выполнения, свидетельствовала о том, что команда все вполне понимает.

На корабле мгновенно возникла организованная суматоха. Матросы сноровисто поднимали щиты по бортам, вооруженные люди топоча латными башмаками выстраивались на палубе, с треском открывались пушечные порты.

Князь кивнул сам себе и бросил русскому.

— И ты чего стоишь. Петрович? Живо к своим. И чтобы брони вздели.

— Это я мигом!

Неожиданно сквозь стоявшую над водой плотную морось пробился неуверенный лучик солнца. И почти сразу же, как будто по мановению волшебной палочки, туман стал быстро расползаться и таять.

А еще через пару минут, с верхушки мачты раздался истошный вопль:

— Вижу, вижу, по левому борту, эскадра кораблей!!! Поднимают паруса… пять, десять… Матерь Господня, пятнадцать вымпелов!

Глава 1

— Итак… — я раздвинул подзорную трубу и поднес ее к глазам. — Что тут у нас?

И сразу же привычно выматерился. Зараза, ну никак не получается приличную оптику соорудить. Мутно, изображение искажается, увеличение всего ничего, а у меня еще лучший образец от моих же мастеров из Гуттена. Уже точат линзы из горного хрусталя, редкого и дорогущего, между прочим, один хрен, та же самая история. Да и бог с ним, видно, да и видно.

Так, паруса уже подняли, перестраиваются в боевой порядок. Видимо специально болтались здесь, чтобы встретить нас. Неожиданно не получилось, прошляпили, туман помешал.

Кто такие? Кто-кто, ганзейские, мать их так перетак… Сначала сами объявили полную торговую блокаду Руси, потом штрафами перекрыли кислород всем европейским купцам, а когда Иван не поддался, решили зайти с козырей, перерезать наш единственный торговый путь. Ну что же, в их положении совершенно правильное решение и я его еще давно предвидел, правда, оказался не совсем готов. Ну нет у нас еще достаточно военных кораблей, чтобы обеспечить полную безопасность северным торговым караванам. Строится только, команды набираются, опять же, Средиземноморье тоже очень важный регион, и там солидный флот нужно держать, так сказать, для обеспечения доминирующего положения. Ну да ладно, будем выходить из положения наличными силами.

С пятнадцатью вымпелами наблюдатель конечно погорячился, на полноценные боевые единицы претендуют только шесть… нет, семь. Стандартные ганзейские военные когги, неуклюжие двухмачтовые коробки, с высоченными надстройками на носу и корме. Пушечное вооружение отсутствует либо в мизерном количестве, а вот по паре требушетов[1] и аркбаллестр[2] точно найдется. Ну и ручное оружие команды: стрелы и болты с горящей промасленной паклей, сейчас вполне действенно работают по деревянным кораблям. И будут работать еще долго.

Остальные посудины обычные грузопассажирские суда, мобилизованные для военных нужд, скорее всего с десантом. Не исключаю, что для высадки в Холмогорах, так сказать, для окончательного приведения Ивана к повиновению.

План у вражин простой, загнать тяжелогруженые торговые суда на мелководье, после чего брать на абордаж, либо жечь к чертовой матери. Если не получится, будут расчленять караван в море, а потом то же самое, что в первом варианте.

А что у нас? Я иду на своем флагмане, поименованном «Александра», в честь любимой женушки. Наш совместный проект с Фебом, сами чертили, едва не передрались в процессе, а сколько мастерам нервов вымотали, прямо ужас. Да еще несколько раз перестраивали в процессе испытаний. В том числе почти заново. Зараза, полного залпа ну никак не хотел держать, набор расшивался вдрызг, а корапь все затонуть норовил. Впрочем, с божьей помощью довели до ума, так сказать, положили начало новому классу кораблей.

Получилось у нас что-то среднее между каравеллой и галеоном[3], ближе к последнему. Длинной в сорок пять метров, шириной в четырнадцать, водоизмещение — четыреста тонн с копейками. Двухпалубное, три составные мачты, паруса прямые, на бизани — косой. На длинном бушприте — тоже парус — блинд.

На артиллерийской палубе — двадцать двадцатичетырехфунтовых пушек, то есть, калибром примерно сто пятьдесят миллиметров, еще по две на носу и корме, а сверху по каждому борту, десять трехфунтовых фальконетов на вертлюгах.

Строили его больше года и закончили только после моего прибытия из России. Денег и ресурсов вбухали — не счесть, но получилась вполне приличная посудина, быстрая, маневренная и остойчивая.

В общем, совершеннейшая вундервафля по нынешним временам. Еще бы один такой и разогнал бы всю ганзейскую шоблу как надоедливых тараканов. Но есть одно весомое «но», второго такого у меня нет. Этот пока первый и единственный. Остальные в Биаррице на верфях пока строятся.

Есть еще два кораблика, мурманских, из тех, что год назад со мной ходили на Русь, эти вполне подходят под определение боевые, с пушечным вооружением и специально обученной командой, но их только два. То есть, нас всего трое против ганзейской армады. Верней двое, потому что один из них останется на всякий случай при торговцах.

Остальные — это десять неуклюжих, вдобавок загруженных до предела, грузовых каракк[4], почти ничем не отличающихся от ганзейских коггов. Разве что усиленным набором для плаванья в северных широтах, слегка усовершенствованными парусами и парой жалких фальконетов на каждом.

Каков выход? Опять же, вполне очевидный. Будем отсекать татей от торговцев, пойдем навстречу и завяжем бой, а наши в это время попробуют проскользнуть на полных парусах в устье Двины, благо до него осталось совсем немного. Невеликий у меня опыт флотовождения, но кое чему за годы корсарства научился. Плюс талант, ептыть!

В общем, особых проблем не предвижу, на моей стороне гигантское преимущество в скорости, маневренности и огневой мощи. Просто вражин слишком много, кое-кто из них может проскочить в караван и наделать делов, пока я буду разбираться с остальными. Но будем надеяться на лучшее.

Блядь, опять геройствовать… Вот честно, достало. Ну почему так складывается? Живу, никого не трогаю…

Н-да… вот это я сейчас соврал, конечно. Трогаю, да еще и как. Вопрос выживания. В противном случае сожрут самого и не поморщатся. Страшно, не без этого, понимаю, что в постели от старости не помру, но как-то уже свыкся. Жизнь такая, но, надо сказать, весьма интересная.

— Держи… — я сунул трубу Ванятке, принял от него заряженные пистоли, сунул за кушак и обернулся к собравшимся на мостике корабельным офицерам, как я их шутливо называю по современному подобию, командирам боевых частей. — Ну, не слышу доклада? Стоп, Ян… сначала ты… Передай каравану следовать своим курсом. «Святому Петру» — делать как я — кильватер в кильватер, дистанция — пятьдесят туазов[5]. «Святой Иаков» остается со всеми. Сам немедленно выходишь из строя и на всех парусах берешь мористей, пересекая курс ганзейским, но так, чтобы держать их по левому борту. Дальше по ситуации. Выполнять…

Веренвен кивнул и ревя команды как медведь, сбежал с мостика. Через несколько мгновений с грот-мачты засверкали сигналы. Мое изобретение, ибо ничего подобного еще не существует. Нет, сигналы в ходу, в том числе световые, но совершенно примитивные.

Получилась эдакая сильно ухудшенная копия фонаря Ратьера: источник света и система бронзовых зеркал. Слабенько, но видно достаточно далеко, особенно в сумерках. Работает морзянкой. Сигнальщики признаны секретоносителями высшей категории, сидят на двойном жаловании и под страхом четвертования в случае сдачи сей тайны. В том числе и членов семей. А в случае опасности попадания в плен, их прирежут свои же, без малейшего колебания. Ибо нехрен.

— Теперь вы… — я обвел взглядом присутствующих.

Суровые битые жизнью мужики в ответ преданно уставились на меня. И правильно, а как смотреть на кормильца и благодетеля? Без стеснения именую себя таковым, ибо к судьбе упомянутых товарищей непосредственно приложил руку.

Итак, по списку, начнем с низов.

Капитан флагмана, он же обер-сержант-адмирал — Яков Веренвен, старый соратник, из моих личных холопов, если выражаться в русской реальности. Давно на свободе, выслужил верной службой. Старый пират, голос как из трубы, рожа злодейская, капитан каких еще поискать надо. Лучшую кандидатуру на пост капитана «Александры», я не нашел.

Андре Мунк, корабельный обер-канонир, скромный и неказистый, еще молодой фламандец, один из лучших учеников самого мастера Пелегрини. Если не превзошел своего учителя, то сравнялся с ним точно. И что мне особенно нравится, подходит к делу исключительно с точки зрения военной науки, педантично и скрупулезно. Пишет трактат по артиллерийскому делу.

Маттеус Кёллер по прозвищу Суконщик — добродушный гигант из Бремена, бывший ремесленник, изгнанный из цеха по совокупности прегрешений, коих набралось уж очень много. Ныне обер-сержант абордажной команды. Раньше в путешествиях головорезами командовал братец Тук, но сейчас его нет, остался дома, разгребать мои дела. Но и Маттеус справляется не хуже.

Все они из простолюдинов, за свое нынешнее положение глотки грызть будут.

Стоп… опять я разошелся, хватит лирики, пора делом заниматься.

— Мунк, работаешь строго по команде, полубатареями, залпами, исключительно чугунными болванками. Фальконеты пока молчат. Свободен.

Фламандец сдержанно поклонился и убрался с мостика.

— Келлер, твое дело известное. Стрелки работают, остальные пусть приготовятся тушить пожары, ежели таковые случатся. Ежели дойдет до абордажа, сам знаешь, что делать. Свободен… — я кинул взгляд на четверку русских купцов, скромно жавшихся у борта, и остановил дойча. — Стой, русы в твоем распоряжении. Слышал, Пров Петрович?

— Как скажешь, князь, — купцы степенно поклонились и потянулись за немцем.

Ежели посажу в трюм для пущего сбережения — обидятся. А так при деле будут и пользу принесут, если дойдет до рукопашной сшибки. Принесут несомненно, мужики они тертые, без напоминаний доспех и оружье с собой взяли, когда я их забрал с собой для ознакомления с европейскими торговыми реалиями. Офисных сидельцев среди торговцев сейчас почти не наблюдается. Разве что в преклонных годах, когда кочевая жизнь уже не по силам.

Есть еще со мной русские, три десятка парней, проходят морскую стажировку, но они на грузовых судах.

Кто остался? Конечно Штирлиц, капитан моей личной дружины.

— Отто, вы со своими дружинниками по необходимости окажете помощь абордажной партии. А пока в моем личном резерве.

Шваб молча поклонился. Удивительно немногословный мужик и служака до мозгов костей.

Так… вроде все. Теперь обратиться к личному составу. Перед каждым боем так делаю, еще с рутьерских времен повелось.

Ванятка подал бронзовый рупор. Я стал, чтобы всем было видно.

Личный состав замер, не сводя с меня глаз. Бравые парни. Ничего не скажешь. Исправно экипированы, морды сытые и довольные.

Я выждал пару секунд и рявкнул в трубу:

— Ну что, желудки, небось в шоссы успели нагадить?

Дружный рев и улюлюканье засвидетельствовали принятую шутку.

— Ничего, вам не привыкать. Сейчас мы быстренько надерем белые пухлые зады ганзейской сволочи, а вечером дружно нажремся.

Всем своим видом демонстрировал абсолютную уверенность в исходе сражения. Ну а как, народ верит в отца командира, нельзя показывать свои сомнения.

— Знаете какая разница между ганзейским купчиной и боровом? — как бы невзначай поинтересовался я, сделал паузу, а потом проникновенно сообщил: — А никакой.

Бойцы оглушительно заржали и заколотили рукоятками абордажных тесаков об щиты.

— И еще, — продолжил я. — так уж и быть, половину своей доли в добыче отдаю на общий котел! Слышали, желудки? — а потом, подождав, когда всеобщее ликование стихнет, строго и истово добавил. — Да хранит нас Святая дева Мария!

Ну вот, обязательный момент соблюден. Надо успеть еще со своим ближним кругом пообщаться. Я дал сигнал судовому капеллану служить молитву, а сам посмотрел на уже развернувшиеся в линию ганзейские когги. Идут на полных парусах, стервецы, но пересечемся мы минут через двадцать, не раньше, а значит, время еще есть.

Свиты с недавних пор у меня стало гораздо больше. Помимо Ванятки, появилось два новых пажа — Антуан де Лорен и Томас де Гаркур — младшие отпрыски именитых дворянских семейств из Арманьяка.

Крепкие приземистые бутузы двенадцати и тринадцати лет, соответственно, стоят рядом, ловят ухом каждое слово, глаза горят как угольки. Еще бы — грядет настоящая битва. А вдруг сюзерен разрешит хоть краешком поучаствовать.

И оруженосцев тоже прибыло: Александр де Лонак и Шарль де Пардейян — тоже дворянские сыны из моей родовой вотчины. По восемнадцать лет им, по нынешним временам взрослые детины. Невысокие кривоногие парни с буйной смоляной шевелюрой и зачетными горбатыми носищами. Смелые и пылкие, как все гасконцы, порой чрезмерно, но с головой вроде как дружат. Тоже рубиться не терпится, даже конечностями аки кони перебирают.

Взяв парней к себе на службу, я оказал их семьям великую честь, чем в ответ заслужил прочную признательность, но по сути, парнишки оказались у меня в заложниках. Теперь их родные сто раз подумают перед тем как мутить против своего сюзерена в его отсутствие. А семьи из самых родовитых в Арманьяке, основа гасконского дворянства. Вот такой средневековый политес получается: очень рациональный и практичный.

— Шлем и щит…

Александр и Шарль по очереди вручили искомое. Луиджи у них старший, и часть его функций перешла к новичкам.

— Теперь вы… — я строго обратился к пажам. — Сидим на мостике, старательно прикрываемся павезами и в случае необходимости палим из арбалетов. Понятно?

Иван, Антуан и Томас с разочарованием на мордашках дружно исполнили поклон. Но смолчали, знают, стервецы, что со мной спорить бесполезно, а временами даже больно. Только попробуют ослушаться, вздую так, что неделю сесть не смогут.

— Вы… — я снова обратил взгляд на эскудеро. — Прикрываете меня в бою. Так как я показывал. Вперед не рвемся, в первую очередь думаем головой, а потом машем мечом. Понятно?

— Да, сир.

— То-то же. Ну, с Богом! Разбавим водичку кровушкой!

Глава 2

Ближайших четыре ганзейских когга, слегка подкорректировали курс и пошли нам навстречу, а шестеро продолжили идти по направлению к каравану. Десантные лоханки болтались далеко позади, явно не успевая за своими боевыми товарищами.

Все правильно, планируют связать меня боем, а остальные за это время растерзают тяжелогруженные каракки. Так… надо понимать, в середине строя трехмачтовик у них за флагмана будет? Ну что же, обратим особое внимание.

— Правее на румб бери, круче к ветру! — скомандовал я.

Веренвен продублировал команду рулевым, те тут же налегли всем телом на штурвал. Ну да, никаких усилителей нет, все на прямой тяге, так что приходится на вахту назначать сразу двух дюжих матросов, потому что одному работать довольно тяжело. Нововведение в морском деле, даже на больших кораблях, сейчас вместо них румпели, длинные толстые дрыны, которые тягают целые команды. Мы с Фебом долго думали, нужен ли вообще такой девайс, но потом решили попробовать и не пожалели, управляемость улучшилась на раз. Правда мороки в наладке и обслуживании достаточно много.

Пронзительно засвистел ветер в такелаже, «Александра» слегка завалилась на правый борт и зарываясь крутым носом в темно-зеленую воду понеслась навстречу коггам. «Святой Петр», следуя за нами в кильватере, как привязанный повторил маневр.

Ну да, вот так хорошо, перед точкой встречи довернем еще немного и выйдем на супостата почти параллельным курсом.

Вражеские суда стремительно приближались, уже было видно арбалетчиков кучковавшихся за поднятыми бортовыми щитами и суетившуюся обслугу требушетов, установленных на носовых и кормовых площадках.

Ганзейцы, понимая, что могут проскочить мимо, тоже скорректировали курс и невольно подставили нам свои борта.

— Еще правее!!! — надсаживаясь заорал я, дождался пока галеон довернет, а потом рявкнул в трубу: — Огонь, мать вашу за ногу!

Первые пять пушек в батарее левого борта, почти синхронно выплюнули длинные огни пламени, «Александра» дрогнула корпусом, а все вокруг заволокло плотным дымом. Но только на мгновение, потому что белесое облако тут же снесло ветром.

Ганзейский когг на полном ходу зарылся бушпритом в воду и стал разворачиваться на месте с сильным дифферентом на нос.

— А-а-а, святая дева Мария!!! — радостно заорали пажи, подпрыгивая словно молоденькие козлики на мостке.

— У-у-у, рви, кромсай!!! Смерть и преисподняя!!! — поддержали их на палубе.

Я орать не стал, не приличествует бесноваться сюзерену божьей милостью. Хотя да, все ладно получилось. Вряд ли мы попали полным залпом, но и этого хватило. Конические чугунные болванки с обтюрирующими свинцовыми поясками, даже с такой дистанции шьют дерево как раскаленная игла воск. Все-таки техническое преимущество — великое дело. Даже стыдно немного. Шучу, конечно.

«Святой Петр» пролетая мимо подбитого когга, добавил из своих орудий. С бортов и мачт немца, сразу же посыпались в воду люди.

Славно, но это только начало.

Я дождался пока мы поравняемся с вторым ганзейцем, вздумавшем разворачиваться и оттого потерявшим ветер, после чего дал залп из второй полубатареи.

В этот раз били почти в упор и не промазали, вражеская посудина почти сразу опрокинулась и стала стремительно тонуть.

Третий когг разошелся с нами борт в борт, канониры главной орудийной палубы не успели перезарядится, поэтому пришлось пусть в ход фальконеты.

Толком рассмотреть, чем все закончилось я не успел, Александр и Шарль закрыли меня своим щитами, потому, что ганзейцы тоже успели дать залп из арбалетов и аркбаллист.

Впрочем, без особого урона, если не считать проломившей бортовой щит здоровенной стрелы. А сам их когг отчего-то чадно задымился и стал спешно выходить из боя.

Но не успел, потому что попал под залп идущего следом за нами «Святого Петра» под командованием мурманина Сигурда Рыжего и уже полыхнул в полную силу. Ну не знаю, зажигательными мы не стреляли, хотя, в наше время на любом корабле полно всего, что может полыхнуть от малейшей искры. И у нас тоже.

Мимо остальных вражеских кораблей «Александра» проскочила. Отвлекаться на них, я не стал и взял курс на когги, на всех парусах спешившие к нашим грузовым судам.

Им навстречу из каравана вышел «Святой Иоанн», но мы успели раньше и расстреляли супостатов как в тире. Потопить никого не потопили, но повредили знатно и хода лишили.

Оставив «Иоанна» окончательно разбираться с подбитыми, я в очередной раз скорректировал курс и понесся за флагманом, спешно удирающем со своими десантными судами в открытое море. Как назло, подкачал ветер, пришлось идти галсами и догнали мы ганзейца уже когда берег почти скрылся из глаз.

«Бремен», так назывался флагманский когг, уже понял, что уйти не получится и закручивая большую дугу, лег на боевой курс. С его стрелковых площадок стали пристреливаться требушеты. Но без толку — каменные ярда подняли фонтаны воды с большим недолетом.

— Топить будем? — деловито поинтересовался Веренвен.

— Нет, — отрезал я. — Передай Рагнару, пусть займется десантными лоханками. По возможности не топит, а принудит сдаться. Хотя бы одну. Но без особых церемоний.

Закончив с капитаном, обернулся к обер-канониру.

— Мунк…

— Сир? — фламандец изобразил почтительное внимание.

— Лиши его хода, и разбей требушеты, а потом, когда подойдем поближе, тщательно причеши картечью палубы.

— Как прикажете, ваше сиятельство… — главный артиллерист откланялся и убежал к своим.

— Андре, готовьте абордажные мостики!

— Сир! — Келлер просиял и тоже понесся исполнять приказ.

Через несколько минут, «Александра» окончательно догнала когг, уровняла ход и легла в паре сотен метров он него на параллельный курс.

Из двух крайних к капитанскому мостику орудийных портов выплеснулись языки пламени. Один снаряд с треском влепился во вражескую стрелковую носовую надстройку, эффектно разбросав обломки по сторонам, а второй, срикошетировав от воды, аккуратно тюкнул ганзейца под корму в районе руля.

Но, в тот же самый момент, всего в нескольких метрах от «Александры», подняв гигантский фонтан, в воду врубилась здоровенная каменная глыба, а вторая, с ревом пролетела прямо над мостиком, каким-то чудом никого не зацепив.

— Тысяча чертей!!! — от испуга рявкнул я, с трудом удержавшись, чтобы не присесть. — Мунк, мать твою за ногу, что за хрень?! Заткните им пасти!

Обер-канонир не заставил себя ждать.

Залпом бабахнули фальконеты, по палубе ганзейца словно провели гигантскими граблями. В воду полетели обломки надстроек и куски разорванных тел.

— То-то же… — я смягчил гнев на милость, но тут же вызверился на Веренвена. — Чего сиськи мнешь, подводи судно!

«Александра» стала быстро сближаться с потерявшим ход коггом. Ганзеец принялся отгавкиваться из стрелкового оружия, но без особого эффекта, все мои предусмотрительно прятались за бортовыми щитами. А после того, как фальконеты выпалили второй раз, ответный огонь прекратился совсем.

Абордажная команда выстроилась рядами на палубе. Я так и остался у себя на мостике. Что? И без меня справятся. Много чести будет ганзейцам, если их самолично граф божьей милостью, да еще и цельный князь, на копье брать будет.

— Сир… — разочарованно протянули оруженосцы, наконец сообразив, что я не собираюсь лезть в схватку. — Молим, дозвольте…

Я слегка поколебался и кивнул. Зачем лишать парней повода рассказывать девицам, как они браво когг штурмовали. Хотя дело уже практически решенное, особого сопротивления не предвидится. Если оно вообще будет.

Александр с Шарлем тут же радостно ссыпались по трапу и влились в колонну штурмовой партии. Луиджи остался со мной. Еще раз подтвердив, что он парень умный и на дурости не разменивается.

Пажи азартно садили по коггу из арбалетов, не особо озабочиваясь тем, что на его палубе вряд ли остались живые.

Я хотел приструнить, но потом передумал — пусть душу отводят. Дети есть дети, что с них возьмешь.

В воздух взмылись кошки, несколько моряков накинули канаты на специальные вороты и стали подтягивать когг.

Упали мостики, грохоча башмаками, с лишим гиканьем на вражеское судно понеслись колонны абордажной партии.

Было вспыхнувшее сопротивление было мгновенно подавлено, а еще через несколько минут «Бремен» сменил владельца.

— Ваше сиятельство… — Отто фон Штирлиц взбежал ко мне на мостик, неуклюже поклонился и торжественно подвывая заявил. — Виктория, сир!

— Потери?

— Восемь ранено, двое серьезно, один насмерть, словил арбалетный болт прямо в рот… — доложил шваб, с каменным лицом.

— У меня четверо раненых, — в свою очередь, отозвался Веренвен. — Трое матросов, один из абордажной команды. Лекарь говорит будут жить, хотя Берту придется отнять руку.

Я невольно нахмурился. Почему-то, с годами, стал принимать потери близко к сердцу, хотя, должно быть сосем наоборот.

— Это кто?

— Сир… — оруженосцы притащили и поставили передо мной на колени, тучного седобородого крепыша, в окровавленном дублете и залитым кровью лицом. — Вроде как капитан. — Шарль хищно ощерился и легонько пнул пленного. — Пробовал сопротивляться.

— Капитан Ульрик Зеедорф, — прохрипел ганзеец на немецком языке. — Я ваш пленник, ваше сиятельство.

— Знаешь кто я?

Потупив глаза, дойч кивнул.

Вот даже как… Хорошо разведка у барыг работает. Ну да ладно, позже разберусь.

— К лекарю его, потом под стражу, — скомандовал я. — И проверьте остальных пленников, среди них должны быть еще кто-нибудь из чинов Ганзы. Что с коггом?

— Потерял управление, грот-мачта надломлена, такелаж в клочья, — быстро отрапортовал Яков. — Но на плаву держится. Тащить за собой будем?

— Будем. И поживее.

Но дело сладилось не так быстро. Пока поправили у себя порванный такелаж, пока заделали течи на «Бремене», пока завели буксировочные канаты — к своим мы отправились только через пару часов.

Я все это время торчал на мостике, умеренно угощаясь родовым напитком и неспешно размышляя о создавшейся ситуации. Пока все складывается просто превосходно. И дело даже не в практически бескровной победе и немалых трофеях, а в самом прецеденте. Грызня Ганзы с Русью это одно, но дойчи умудрились напасть на Наварру, что автоматически приводит их в состояние войны с нами. Теперь мы имеем полное право на ответный шаг. То есть, брать на приз все суда под их флагом, конфисковать товары, недвижимость и так далее и тому подобное. Да, Ганза все еще в силе, но по факту, тягаться с Наваррой и ее союзниками им уже не по плечу. И это торговцы должны понимать, не дураки. Хотя, видно будет. Иногда даже у умных людей мозги отказывают.

Как только «Александра» набрала ход, я спустился в трюм, пообщаться с капитаном и еще одним подозрительным гражданским ганзейцем, назвавшимся простым приказчиком.

Веренвен любезно уступил свою каютку, я уселся в свое кресло, оперативно доставленное туда пажами и приказал привести первым гражданского.

Через пару минут латники притащили худого нескладного мужика средних лет. Слишком хорошо одетого, для купца средней руки. Абордажники обошлись с ним довольно милостиво, на худом лошадином лице почти не просматривалось побоев, кроме разбитой брови и расквашенной нижней губы.

— А это было при нем, сир… — Келлер сгрузил на столик кучку вещей, а потом положил сверху кинжал и меч.

Опять же, слишком дорогие, как для простого человека, пускай даже средней состоятельности.

— Кто вы такой? — я взял со стола толстую золотую цепь с массивным медальоном, на котором был выгравирован какой-то герб.

Ганзеец связанными руками одернул на себе шитый серебром бархатный дублет и речитативом доложился на немецком языке.

— Алоизий Будль, ваше…

— Ваше сиятельство, — сухо подсказал Келлер.

— О-о-о!!! — Алоизий согнулся в подобострастном поклоне. — Прошу простить меня, ваше сиятельство, для меня это большая честь.

— Кто вы такой?

— Простой приказчик, ваше сиятельство, при состоятельном купце Людвиге Оберхоффере. Хозяина разорвало ядром в самом начале боя, а я, видит Господь, абсолютно мирный человек…

Краем уха слушая пленного, я повертел в руках массивный перстень, отложил его в сторону и раскрыл большую записную книжку, в замшевом переплете, с серебряной застежкой и уголками.

Очень интересно, какие-то каракули, а вернее, тайнопись. Интересная птица попалась. И похоже, пока не осознает своего положения. Специально оборудованной пытошной у меня на флагмане нет, профессионально палача тоже, зато подручных средств и энтузиастов хватает. Вот тот же Суконщик.

— Маттеус…

— Сир!!! — почуяв неладное, завопил Алоизий. — Это не мои вещи, я забрал их у хозяина, чтобы доставить их его жене, ежели Господь соизволит оставить меня в жи…

Но недоговорил, Суконщик легонько двинул его в солнечное сплетение, рывком поставил на колени и услужливо поинтересовался:

— Глаз, нос, ухо, ваше сиятельство?

— Пожалуй… — я изобразил раздумье.

— Сир!!! — захрипел Будль. — Я все скажу, это величайшее недоразумение…

— Пока отставить. Слушаю вас.

— А Алоизий…

— Келлер…

— Правда, правда, — отчаянно заорал немец. — Я Алоизий Будль, член совета Союза свободных городов от Бремена! Клянусь, это недоразумения, мы не знали, что вы, ваше сиятельство, будете находиться при грузовых судах.

— Отпусти его…

Суконщик одним движением поставил Будля на ноги.

— Сир, — часто заикаясь продолжил ганзеец. — Это недоразумение, мы хотели лишь наказать русов…

— Продолжайте…

Скажу сразу, беседа получилась очень содержательной.

Ганза уже прекрасно знала, кто выступает вдохновителем неуступчивости великого князя Ивана. И прекрасно понимали, что с таким сильным врагом как Наварра им справится будет очень непросто. Но потеря русского рынка так сильно ударила по Ганзе, и так, переживающей нелегкие времена, что они все-таки решились на крайние меры. Правда, рассчитывали обтяпать дельце в тихую, не подставляясь, для чего и выделили немалые силы. И могло получится, если бы не я со своим галеоном. Но о том, что я буду при грузовых судах, действительно не знали, потому что «Александра» вышла из Биаррица значительно позже, чем остальные корабли и догнала караван только через двое суток. А по пути мы нигде не светились.

В общем, беседа оказалась очень содержательной, Будль оказался настоящем кладезем информации и выдал очень многое о планах Союза городов Ганзы. И будет еще выдавать, так как дальнейшее наше общение, я оставил на потом, потому что мы наконец добрались к своим.

У Торвальда, капитана «Святого Иоанна» все сложилось не столь гладко как у меня. Ему не удалось захватить ни одного судна — их все пришлось потопить, дабы не ввязываться в кровавый абордаж — дойчи отбивались до последнего. Хотя, немцев оказалось меньшинство — остальные с бору по сосенке. У Ганзы своих единых вооруженных сил нет, пользуются наемниками.

Мало того, «Святой Петр» сам пострадал, ему проломило палубу ядром, при этом погибло три моряка. Еще двоих убило при взрыве нашей же кулеврины. Черт его знает, либо отлили уже с дефектом, либо в процессе использования металл устал, или еще что-нибудь. Причин здесь может быть много. Придется выявлять и устранять.

Рагнар справился лучше, взял в плен когг вместе с полутора сотнями солдат, но пока возился с ними, остальным посудинам удалось уйти.

Ну что тут скажешь, людей жалко, но по соотношению потерь, виктория получилась грандиознейшая. Два корабля, около четырехсот пленных, куча других трофеев, в том числе отличного оружия — просто замечательный результат.

Основной караван ушел далеко вперед и, скорее всего, уже добрался до Холмогор. Но дело шло к ночи, поэтому я волевым решением стал на якорную стоянку. Еще не хватало напороться на мель в темноте.

Пленных заперли в трюмах трофейных посудин под стражу, экипажам я приказал выделить тройную винную порцию, а офицерский состав пригласил к себе на «Александру» отужинать. Так сказать, отметить достойную победу. Благо на новом судне в мою каюту вмещались все.

Выпили, конечно, порадовались победе, помянули павших, но я не злоупотреблял, горячительное в глотку не лезло. Каждая минута вынужденного простоя казалось вечностью. Затосковал, черт побери, почитай год своих баб не видел. Даже не знаю, кого они мне родили — голубиной почтой пришло всего одно письмо, да и то, Сашка отписалась, что благополучно разрешилась, Забава — тоже, а вот кем — умолчала, зараза. Ну не дай боже, опять девок принесли, отлуплю, ей-ей! Хотя, кого я обманываю… Пусть будут девки. Когда-нибудь господь и пацаном наградит.

А вообще, херня все это. На два дома жить — ни к одному не успеть. Взвалил себе на плечи неподъемную ношу. А значит, придется, что-то решать. Либо сюда, либо туда. Вот только выбирать еще та задача.

Проснулся с рассветом и сразу погнал корабли в Холмогоры…

Глава 3

Поверху срубленной из толстенных бревен башни, стоявшей на высоком скалистом утесе по правому берегу Двины, вспыхнул яркий огонь и сразу же в безветренное небо потянулся столб густого черно дыма.

«Бдят служивые, — довольно подумал я. — Не пропустили возвращение хозяина. Ну а как иначе, задницы чай не чужие, приказал бы выдрать образцово-показательно…»

Потом перевел взгляд на густо поросшие лесом берег реки и неожиданно вспомнил, какими чужими показались мне эти места в первый раз. А сейчас, совсем наоборот, как домой возвращаюсь…

На душе радостно защемило. А не принять ради такого дела? Или не стоит с самого утра бухать?

Как всегда, очень тонко прочувствовав момент, рядом появился Себастьян с большим подносом в руках, на котором стояла пузатый четырехугольный штоф зеленого стекла, серебряные стопки и тарелки с заедками.

— Telepat, ты, что ли? — невольно вырвалось у меня.

— Ваше сиятельство? — на гладкой мордашке повара появилось деликатное недоумение.

— Забудь, змей-искуситель, — я рассмеялся и махнул рукой русским купцам, с самого рассвета не отрывавшим глаз от берега. — Эй, братия, давай ко мне, пропустим по маленькой.

Сам разлил арманьяк по стопкам и вручил каждому русичу в руки.

— Ну, как говоритца, с прибытием… — смакуя вылил в себя густую янтарную жидкость, не глядя нащупал на тарелке ломоть сыровяленой вепрятины, зажевал и только тогда выдохнул. — Уф… хорошо пошла. Ну, чего замерли?

Не чинясь купцы махом высадили подношение, довольно закрякали и принялись активно крестить бороды.

— Небось соскучились по дому?

— Истинно глаголешь, княже, — сипло выдохнул старший из них, Пров Петрович Дерюга. — Но не по дому, а по землице родной.

— А дома у нас, почитай и нет, княже, — пояснил Семен Дубов, чернявый юркий коротышка.

— Сегодня там, завтра здесь, — подтвердил Иван Колода, жизнерадостный пузан, великанского роста, с раскосыми татарскими глазами.

— Я на своем подворье, почитай от силы пару месяцев в год бываю… — поддакнул Тимофей Чалый, внешне больше похожий на германца, чем на русского. — Чада волком смотрят, родного отца не узнают, а я даже жену щупаю каждый раз, как чужую девку, успеваю отвыкнуть.

Купцы весело заржали.

— Так даже слаще получается, — я тоже хохотнул и отправился к себе в каюту переодеваться. Надо выглядеть во всем великолепии, дабы усладить взор народишка.

Заслышав в каюте тихие голоса, остановился перед дверью и прислушался.

— А здесь дамы есть, Ивен? — с неприкрытым интересом выпытывал Томас.

— Куда без них… — прыснул Ванятка. — Кого по-твоему мужи дерут? Медведей, что ли? А они потом деток рожают?

Он за это время так навострился говорить по-французски, что болтал на нем лучше, чем Тома и Антуан. Для них, все-таки родной басконский, диалект на котором разговаривают в Гаскони.

— Тупица! — прокомментировал Антуан. — Дамы везде есть и будут.

— Я сейчас вздую вас обоих! — рассвирепел Тома. — Я не о том. Красивы ли они, податливы на куртуазное обхождение и все такое…

— В борделях все податливые! — умудренно хохотнул Антуан.

За моей спиной дружно заржали Александр и Шарль.

Я тоже невольно улыбнулся. Кто о ком, а пацаны о девках. Хотя вполне уже пора. Вот только с борделями на Руси туговато. Но не критично. Как таковых публичных домов нет, но при каждом постоялом дворе контингент дам с пониженной социальной ответственностью вполне присутствует. Опять же, особо жесткой целомудренности в средних и высших слоях общества тоже не наблюдается. Понятное дело, за замужними и девицами глаз да глаз, но вдовы себя чувствуют вполне вольготно. Точно так же, как и в Европе. Вон Луиджи, тихим делом сразу двоих в Москве окучивал, одну боярыню и вдовую состоятельную купчиху. Не стесняясь рыдали, когда мы отбывали. Так что, если есть желание, приключений на задницу хватит и на Руси. Но да, заболталась пацанва.

Я рывком распахнул дверь и грозно рявкнул.

— Сейчас вам сам бордель устрою! Прямо здесь. Распустились бездельники. Живо одеваться. На русский манер…

— Сир! — мальчики дружно поклонились и вихрем понеслись по каюте. С пулеметной скоростью захлопали дверцы шкафов и сундуков.

Вот так-то лучше будет…

Пока одевался, почему-то стал вспоминать, что происходило в мой прошлый приезд в Московию.

Как всегда, без приключений не обошлось, они ко мне притягиваются словно магнитом. Прибыли на удивление благополучно, но сразу же встряли в рубку с заезжими мурманами, удумавшими пощипать русов. Побили, конечно, а вот с их предводительницей, очень глупо получилось. Сначала я как пацан запал на нее, потом согласился на поединок, а закончилось все совсем по-идиотски. Хотел казнить образцово-показательно дурочку, но потом передумал, остыл, выпорол как сидорову козу, да выгнал. Тьфу-ты, даже вспоминать не хочется.

В самой Москве тоже спокойствием не пахло. Сначала ганзейские отравить пытались, потом умудрился во время ужина с великим князем Иваном попасть в самый жар дворцового переворота, и едва жив остался. Свою миссию все-таки выполнил и даже перевыполнил, заключил союз между Наваррой и Русью, попутно отодвинув от дел Ганзу, но закончилось все, вообще феерично. Выдал Федьку замуж за Ивана Молодого, сына и соправителя великого князя, оставшегося после разборок в великокняжеской семье холостым, вдобавок сам… того, женился на Сашке, дочке будущего царя всея Руси, довеском получив Двинскую землю в приданое и став русским князем. Вот так-то, сам до сих пор затылок чешу, когда вспоминаю.

Молодая жена оперативно забеременела, почти одновременно с Забавой, моей… как бы это сказать… второй женщиной. А я отбыл назад в Европу, выполнять обещанное Ивану и заниматься своими делами, ибо страна Арманьяк тоже внимания требует, опять же, европейский политик надо шевелить с Франциском, королем Наваррским, вторым попаданцем, с которым свела меня судьба.

Когда пришло время возвращаться, с собой в Европу забрал высокое посольство от Ивана к Фебусу. Феб послов обласкал и во всеуслышание назвал правителя Руси своим братом, что стало первым шажком признания Ивана царем. А к мнению Наварры сейчас государи прислушиваются. Другого выхода у них просто нет. Момент общего признания фактически решен, но требует времени и еще некоторых действий, в том числе в Ватикане. В общем, тесть рад будет, ибо спит и видит себя венценосцем.

Остальное тоже идет своим чередом. Наша с Фебом компания забрала у Ганзы практически весь русский рынок, торговля идет всю навигацию. Как уже говорил, русские купцы уже стажировку в Европе прошли, думаю, скоро откроем фактории в Биаррице и Антверпене.

В общем, дела галопом скачут, главное на полном ходу из седла не вылететь. Но это только начало, все главное впереди.

Ага, пока думал, вот и нарядился. Глянул в зеркало и остался доволен.

Льняная рубаха с вышивкой по рукавам и вороту, свободные порты из тонкого синего сукна, сапоги из зеленого сафьяна на низком каблучке и со слегка загнутыми острыми носками. Далее становой кафтан[6], то есть приталенный, по телу сшитый, длиной до колена, распашной, с воротником стойкой и с короткими рукавами. Этот из дамаста[7], тоже синего, но более глубокого, темного цвета. Украшен витыми серебряными шнурами и вышивкой.

А поверх всего ферязь[8] из лазоревой парчи, длинная, до середины икры, с разрезными рукавами, отделана собольими брюшками.

Одежда стянута атласным кушаком, за которым пристроен длинный кривой кинжал и пернач[9], а на специальном поясе комплектная им сабля. Оружие богато украшено, каменьями и серебряной насечкой, но боевое, не парадное, другого не ношу. Специально заказал в Европе по своим чертежам у оружейников.

На буйной головушке лихо заломлен колпак с отворотами, тоже с собольей опушкой.

И посох, посох забыл. У меня он резной, из драгоценного сандалового дерева, пластинами золота выложен, набалдашник из слоновой кости. Хрень, конечно, только руки занимает, но в Московии боярин без посоха — почитай не боярин, а посмешище. Вот и я обзавелся. Но может когда и пригодится, тем более, в нем клинок спрятан. И просто по башке ошарашить можно, мало не покажется.

Словом, ничего иноземного во мне не осталось. И правильно, не какой-то заезжий фрязин домой возвращается, а кормилец, милостивец и отец родной, князь Иван Иванович Двинский. Вот так-то.

— Великолепно выглядите сир, — с поклоном прокомментировали Шарль и Алекс. — Но… мода здесь непривычная.

— Зато удобная, — ответил им Луиджи, успевший примерить и оценить русские наряды в прошлую поездку. — Шоссы[10] подвязывать не надо, а kaftan… ну, вот этот длинный дублет, не зашнуровывается, а застегивается на петли. С дамами очень удобно, раз и готово.

Гасконцы уважительно покивали головами. Судя по всему, этот момент им особенно пришелся по душе. Еще бы, европейское шмотье этого времени пока скинешь, никакой любви не захочется. Только на шоссах сплошные шнурки с завязками, да еще гульфик привязной. А тут не в пример быстрее, пояс распустил, да и все. Хотя нет, поясов и поясков побольше. Каждая одежка по русскому обычаю подпоясана. Рубаха, кафтан и ферязь, вообще все. Без оного — почему-то грешно. Вот так-то.

— Справлю вам тоже такие наряды, — пообещался я, прохаживаясь перед зеркалом. — А пока наряжайтесь в свое, в парадном варианте. И патлы расчешите. Да морды умыть не забудьте. Живо, живо. Я на палубе.

Подошел к борту и опять задумался. На самой Руси тоже хороший задел сделан. Правда, пока не знаю, пошло ли дальше задела или нет. Но чего гадать, приеду, дерну на ковер ответственных — сразу станет ясно. Так, а это что? Раньше не было…

На левом берегу Двины появился причал, возле которого стояли две неуклюжие плоскодонные ладьи, одна из них была уже загруженная, потому что осела едва не по борта в воду, а вторую как раз грузили — по сходням споро бегали люди с тачками.

Увидев нас остановились, замахали руками, но тут же опять принялись за работу. Видимо бригадир и кто там еще при них обретается, призвал к порядку.

— И что добывают? — немедленно озадачился я. — Камень, глину, руду? — но тут же удовлетворенно хмыкнул. — Позже узнаю, главное работа идет…

Итак, о чем я? Черт… когда мы уже доберемся…

— Якоб, какого хрена тащимся как коровы в запуске? Прибавить хода!

Но команда оказалась лишней, потому что по левому борту уже показались Холмогоры. Надо сказать, сильно изменившиеся с того времени, как я отправился назад в Европу.

Для начала, в месте соединения проток в основное русло, по обеим берегам появились высокие сторожевые башни. Башни были сложены из дикого камня, выглядели мощно и солидно, а на артиллерийских площадках сверху…

— Трубу! — в нетерпении, вырвал ее из рук Ванятки, приложился и радостно выругался. — Етить наперекосяк!

Дело в том, что я оставил для этих башен, на момент моего отбытия домой, только закладываемых Фиораванти, всего пару мелких фальконетов, а сейчас, на них просматривались пушки! Всего по две на каждой, но это были пушки, скорей всего двадцатичетырехфунтовые! Пушки, япона мать!!! А это значит, их отлили уже здесь. А если отлили — то появилось сырье. А если появилось сырье, значит его нашли и заработали рудники…

— Себастьян! — не в силах сдержать чувств, заорал я. — Живо тащи…

— Ваше сиятельство! — из-за моей спины появился повар, торжественно протягивая поднос со штофом и рюмками.

«Следит он за мной, что ли? — я серьезно озадачился. — Надо будет его ночью вызвать, интересно, точно так же, как черт из коробочки выскочит?»

Подрагивающими руками наплескал себе в стопку арманьяка, одним махом высадил ее и опять схватился за трубу. Ну, родимые, чем еще удивите?

А удивляться было чему. Холмогоры сильно изменились.

На пригорке все так же стоял монастырь, но сейчас, рядом с ним просматривалась большая стройка — облепленные лесами основы немалого каменного строения.

— Собор? — ахнул я. — Етить…

Дальше я матерился без остановки. Но восхищенно, а не со злости.

Торговый порт, о котором я мечтал и заставил Фиораванти проектировать на следующий же день после своего первого прибытия, из чертежей воплотился в реальность. Причалы, складские строения, черт побери, даже ремонтные доки! Почти все срублено из дерева, что-то только в достройке, но это уже настоящий порт! А это что там дальше? Верфь… Етить…

Сам поселок увеличился раза в три, если не больше. Лес вокруг вырубили почитай на полторы версты, а вместо него везде стоят свежесрубленные избы, а поодаль — поля. А поля и избы — это люди! Получается, потянулся народец! Или получилось его согнать. А народ — это сила!

И не в силах сдержаться, опять высказался вслух.

— Сила, Карл, сила!

— Ваше сиятельство? — рулевой, Карл Вагнер, по прозвищу Сын своего Отца, не отрывая рук от штурвала, озадаченно покосился на меня.

Я не глядя отмахнулся от него. Эмоции просто зашкаливали. Хотелось выжрать из горла бутыль чего-нить ядреного, а потом прыгать и танцевать. Черт, никогда не думал, что буду так радоваться. Хотя, чего уж тут, приятно, когда сказка по твоему желанию становится былью. Признаюсь, не ожидал… Да, оставил здесь своих людей, да, выделил кучу средств, да, заручился гигантской поддержкой, как светских властей, так и церкви, но таких темпов не ожидал.

Хотя, в гузно эмоции. Уже вижу, что накосячили: избы понатыкали как боженька, послал… И мало! Должно быть больше! Всего больше! Почему всего четыре пушки? Где оборонительные сооружения? Где, я спрашиваю? Острог разорили, а вместо него ничего нет. Где в порту бастионы и стены? Как от супостата обороняться, ежели придется? А если бы я не разобрался с ганзейцами по пути? Все работа коту под хвост? Тем более, что Ганза пытается столкнуть датчан с русами. И, скорей всего, у нее это получится. А мы как раз на границе с норвегами, читай, датчанами.

Драть! Всех драть за нерадивость! Только без присмотра оставь, как все изговняют, уроды!

В общем, к тому времени, как мы стали подходить к причалу, ликования поубавилось, а злости, наоборот, прибавилось.

Но углядев во главе встречающих Александру, сразу же отмяк.

Сашка…

Признаюсь, поначалу я к ней не испытывал ровно никаких чувств. Какие в гузно чувства, когда брак насквозь по расчету. А бешеный норов просто бесил. Даже поколотил разок, было дело. Ишь, удумала, в законного супруга сапогами швыряться. Но потом, со временем, взяла за душу: своей нежностью, верой в мужа и неимоверной преданностью. И даже строптивость вдруг стала смешной и родной. А в постели… ух, как только подумаю, шоссы грозят порваться.

А еще, Александра неожиданно спокойно восприняла Забаву. И ее беременность от меня — тоже. При таком-то норове, ожидал выбрыков, истерик, но ничего подобного не последовало. А когда специально вызвал на разговор по этому поводу, выяснилось, что Сашка не менее расчетлива и умна, чем строптива. Но об этом чуть позже.

В приказном порядке хотел оставить ее в Москве, ну куда беременной переться в епеня, ан нет, нашла коса на камень. Объявила голодовку, выла как белуга целую седмицу и все-таки добилась своего. Мол, а кто за вотчиной в твое отсутствие будет смотреть? Буду там мужа ждать и точка.

Пришлось согласится и оставить при ней Августа для присмотра.

Ух ты… а рядом гренадерского вида девица сверток держит! Никак Ваньку моего? Или девочка? Господи, пусть будет Иван!

Так… а где Забава?

Настоятель Николо-Корельского монастыря отец Зосима, новые государевы приказчики, Фен, Август, мастер Фиораванти, еще мастера и умельцы, коих оставил за делом блюсти, еще какой-то люд…

Так вот же она… Позади и чуть в стороне от всех стоит… А чего в темном, как монашка? И в глухом плате. Не понял… ну хоть при дитяти…

Усилием воли выгнав дурные предчувствия из головы, приказал швартоваться.

Едва упал трап, сбежал на причал.

Бледная как смерть Александра, вся такая объемистая из-за множества одежек и наброшенного сверху парчового летника, в шитой жемчугами высокой сороке[11] на гладко зачесанных волосах, качнулась, словно вот-вот потеряет сознание, но потом выправилась, шагнула вперед и поясно мне поклонилась.

Затем взяла из рук Ростислава, нового государева приказчика, поднос с высоким караваем и поднесла мне.

Я неспешно отломил кусочек хлеба, макнул его в солонку и медленно сжевал.

А уже потом, едва не обезумев от желания стиснуть Александру объятьях, троекратно, целомудренно расцеловал ее в щеки.

После чего, с трудом оторвавшись от жены, поклонился все встречающим.

Усеивающий все прибрежные холмы народ взорвался возбужденным довольным гулом.

Но я уже ничего не слышал и не видел, потому что Сашка взяла у дородной мамки большой сверток, обернутый поверх куском золотой парчи и с поклоном, вручила мне.

Принял, откинул подрагивающей рукой кружевное покрывальце и уставился на пухлое розовое личико мирно сопящего младенца.

В голове пронеслась лихорадочная мысль:

«Кто? Ну кто же, сразу и не разберешь. Пацан, девка? Какое-то дитя слишком уж пригожее… Етить… девка, что ли? Или?..»

Не отрывая глаз от ребенка, прошипел.

— Кто?

Сохранив на лице чинное, благостное выражение, Александра отчетливо прыснула.

— Не томи, стервоза, выдеру, ей-ей!

— Дык, Ванятка же… — едва слышно прошептала Сашка. — А потом, после паузы добавила, не называя Забаву по имени. — И у той, тоже мальчик…

Я счастливо улыбнулся, поднял лицо к небу и истово перекрестился.

— Слава тебе, Господи! Дождался, таки!

Глава 4

Уединиться с женой сразу не получилось, хотя меня так и подмывало утащить ее в какой-нибудь укромный уголок.

После Александры наступил черед осчастливить общением остальных присутствующих.

Начал с настоятеля, отца Зосимы, ибо он тут по значимости после меня первый. А в чем-то даже главнее.

— Отче, — я почтительно поклонился старцу, но руку целовать не стал, так как не пристало доброму католику православному священнику длань лобызать.

Впрочем, старик и не предлагал, он шагнул вперед, крепко обнял меня и с искренней радостью в голосе сказал:

— Господь милостив, сын мой. Рад видеть тебя в добром здравии.

— Да что со мной станется, отче. Вижу, храм заложили. Доброе дело. Нет ли в чем проволочек, ладите ли с мастером Фиораванти?

А сам искоса глянул на ломбардца и по кислому выражению его лица понял, что особого «лада» между Зосимой и архитектором не присутствует. Интересно, старец прямо сейчас ябедничать начнет или погодя, при удобном случае? Храм я сам предложил, так сказать, дал взятку церкви, дабы заручится поддержкой во всем. Но приказал строить не в приоритетном варианте, а факультативно, дабы не отрывать ломбардца и его инженеров от основного строительства. Видать, Зосима пытался на себя одеяло тянуть, а Фиораванти не сдавался.

Но пастырь не стал жаловаться.

— Все ладно, сын мой, — священник благостно кивнул. — Истина, она в прениях рождается. Мы с тобой еще поговорим… — а потом, ступив вплотную ко мне и понизив голос, строго зашептал. — Ты решай скорей, княже, с сыном, ибо отрок без божьего благословения уже второй месяц. Неладно так, грешно. Ежели порешишь в православие его определить, сам окрещу немедля.

— Определюсь, отче… — я не стал давать ответа настоятелю, хотя сам уже определился. Тут и решать нечего. Русский престол Ваньке не светит даже в самых благоприятных раскладах, а мне Арманьяк наследовать некому. А вот второго… Сашку. Да, Сашку! Его тоже. Но для начала, с Забавой пообщаюсь. Может такое статься, что без меня уже все решили, так как священник ничего не сказал, хотя, естественно, все знает. И где она?..

Оглянулся, но Забаву нигде не увидел. Какого хрена? Ладно, домой доберусь, прикажу привести немедля.

После настоятеля кратко пообщался с старыми соратниками, нашел для каждого теплые слова, обнял и пообещал, что поговорю с ними перед застольем. Остальных и русский управляющий состав обнимать не стал, просто доброжелательно поздоровался. На заслужили пока объятий, а дальше видно будет. Жаль Старицы нет, да и Грома тоже, забрали его все-таки в Москву, но с ними увижусь чуть позже, когда первопрестольную посещу.

Дальше я озаботился размещением прибывших, отдал еще кучу насущных распоряжений и только после этого убыл в резиденцию.

Перед тем, как убыть назад в Европу, я выкупил у Старицы его хоромы для проживания Александры, туда и направились, но, когда прибыли, сразу даже не понял, куда меня привезли. Вместо заимки стоял небольшой замок. Деревянный тын из заостренных бревен исчез, а вместо него появились сложенные из обожженного красного кирпича стены, с основаниями из дикого камня. Не особо высокие, но мощные и сложенные по всем правилам фортификационного искусства нынешнего времени. Привратные и угловые башни, крепостные ворота, герса[12], барбакан[13], ров с водой, все как положено. Не везде достроенные, еще без зубцов и машикулей[14], но уже представляющие собой серьезное укрепление, которое с налета не возьмешь.

Правда, жилой особняк внутри так и остался прежним, деревянным, но рядом с ним уже отчетливо просматривалось заложенное основание донжона[15] и прочих составляющих замка.

— Все что успели, сир… — Фиораванти скромно потупился. — Настоятель Зосима требовал бросить все силы на собор, ругался всячески и людей подговаривал не работать, когда на остальное отвлекались. Оттого сильные проволочки происходили…

Признаюсь, при виде замка у меня сложились двойственные впечатления. С одной стороны, приятно, опять же, семья за стенами в большей безопасности. А с другой… все это, не более чем нецелевое разбазаривание средств. Причем, крайне бестолковое. Во-первых, я не давал команды строить себе замок. Во-вторых, в системе общей безопасности населенного пункта, сие укрепление не играет никакой роли, так как находится в стороне. В-третьих, короче, хрень! Гораздо важней были бы укрепления вокруг порта и Холмогор, а не вот это…

Но публично недовольство не озвучил, сухо поблагодарил и все. Будет еще время для разноса, а пока не о том голова болит.

Немного подняло настроение другое. В Холмогорах остался Юпп Хансенс, мой сержант из личной дружины и с ним еще трое солдат, для организации и муштры уже местной дружины по европейскому образцу. Так вот, плоды его труда порадовали гораздо больше.

Во дворе выстроилась в шеренги сотня бойцов. В длинных рубахах из домотканого некрашеного сукна и таких же портках, в постолах из тюленьей кожи по местной моде, а кто и вообще в лаптях, со славянскими рожами, разномастно вооружённые и экипированные, в основном тем хламом, что мы взяли трофеями с мурман, но тем не менее, они выглядели браво и достаточно внушительно.

Юпп подкрутил усы и хрипло гаркнул команду.

Солдатики немедленно синхронно взяли пики на караул.

Последовали следующие команды — бойцы перестраивались в разные боевые и походные построения, демонстрировали боевые приемы, маршировали — да все так ладно и четко, что любой профессионал из Европы обзавидовался бы. И самое интересное, что Юпп командовал на фламандском, но команды выполнялись безукоризненно. Скорее всего, рекруты заучили их наизусть. Ну да, при таком сержанте и Псалтырь наизусть выучишь, мужик он суровый. Но справедливый, этого не отнимешь.

— Дерьмо материал, сир, — закончив гонять солдатиков небрежно бросил сержант. — Тупые и ленивые как бараны. Впрочем, как все новобранцы везде и всегда. Их еще муштровать и муштровать, но результат будет. Я набрал две сотни бойцов, правда на остальных не хватает оружия, поэтому они сейчас отрабатывают на стройках. Попеременно отправляю, дабы без дела не сидели. Но с рекрутами проблем нет, прикажите, еще сотню или две наберу: как узнали, что за службу платить будут, да кормить еще, валят толпой вербоваться, особенно из вновь прибывших переселенцев. Даже мужики в возрасте, не говоря за молодых.

Его тоже не стал особо хвалить, сдержанно поблагодарил и намекнул, что достойная награда за службу обязательно воспоследует.

— И набирай еще сотню. Оружия и брони я привез достаточно, по пути трофеев тоже взяли изрядно. Экипируй однообразно и котты пошить не забудьте, материал прикажу выделить. А потом баб вышивать гербы посадим. И да, выделишь им время по хозяйству управляться дома и про стройки тоже не забывай. Но это мы еще с тобой обсудим.

А потом вспомнил про взятый полон и обернулся к управляющему.

— Там пленных четыре сотни в трюмах сидит. Всех в цепях на строительство, да про охрану не забудь. Щадить не надо и не закармливайте, главное, чтобы как можно дольше протянули.

Ростислав Яжук, был мне сосватан в управляющие Старицей. Здоровенный детина с фигурой культуриста, правда слегка заплывший жирком. Около пятидесяти лет возрастом, голову бреет наголо, бороду стрижет. Щеголь, любит поднарядится. И явно небеден, в прошлом успешный купец. Выходец из тех русских земель, которые пока под Литовским княжеством. Умен и хваток мужик, ничего не скажешь, а как организатор тоже неплох. Жесткий, никому не спускает, но правильный. В общем, пока доволен. Пока, потому что впереди разбор полетов за время моего отсутствия.

На этом распорядительная часть закончилась, я попытался затащить жену к себе для умеренного охальства, но она успешно отбоярилась тем, что надо готовиться к застолью.

— Изыди охальник! — Александра пригрозила мне кулачком. — Ужо я тебе… сам пощады попросишь. Но не сейчас.

— Ну и не надо… — я притворился равнодушным и как бы невзначай поинтересовался. — А чего Забава в черном, да вся такая, словно в постриг собралась? Небось ты довела девку?

— Дурак! — вспыхнула Сашка. — Не знаю, что с ней, вчера еще нормальная была. Никого я не доводила, даже сечь челядниц приказала, кои злословили. У меня молока мало было, а потом и вовсе пропало, так Забава Ванечку кормила и досе подкармливает. За что ей признательна, хотя терпеть не могу. Палаты у нее отдельные, кормится с моего стола, девок в услужение приставила. Как боярыня живет. А ты… И все из-за тебя-я-я…

И захлюпала носом в решительном намерении реветь.

— Ну будя, будя… — я обнял ее и прижал к себе. — Хватит сказал, а то сейчас как…

— Нет! — Александра уперлась руками мне в грудь и вывернулась из объятий. А потом, с чертенятами в глазах пообещала. — В баньке. Парить сама тебя буду! Вот. Так звать полюбовницу твою, али нет? И только удумай с ней первой, всю морду расцарапаю. А ее прикажу извести! Понял?

— Фу, что за выражения. Ты вроде как княгиня, а не как-нибудь.

— Не вроде, а княгиня! — Сашка гордо подбоченилась. — А ты меня понял, ирод!

— Понял, понял. Хорошо, ты первая, обещаю.

— То-то же…

Александра убежала, а я упал в кресло и, чтобы не терять время зря до появления Забавы, принялся по одному принимать соратников.

Первым проскользнул Фен. Китаец немного постарел за это время, но это выдавала только сеточка морщин в уголках раскосых глаз. Он притащил с собой большущий прямоугольный сверток и когда кланялся, едва не выронил его.

— Сир…

Я встал и крепко обнял старого соратника. Потом вручил большой кожаный кофр с красками, кистями и бумагой, который специально привез для него. Кстати, я не планировал оставлять китайца на Руси, механикус сам напросился, понапридумывав для повода разных прожектов.

— Сир… — Фен растроганно смахнул слезинку, развернул ряднину и подал мне большой, переплетенный в телячью кожу, толстый альбом. — Это для вас, сир…

Я его открыл и ахнул. В альбоме, на каждом листе были изображены разные миниатюры. Нарисованные тушью, в очень реалистичном стиле, очень близком к современному. Церкви, города, просто пейзажи, даже батальные сцены из нашей схватки с мурманами. И много рисунков моей жены, искусно запечатленной в виде портретов и в быту, в движении. Правда, как всегда у Фена, Сашка весьма смахивала на китаянку, но все равно была очень похожа.

— Угодил, друг, угодил… — в избытке чувств, я еще раз прижал механикуса к себе. — Даже не знаю, как тебя наградить. Золота насыплю, это понятно, а еще что? Ну, сам говори. Чего хочешь?

— Сир… — китаец неожиданно упал на колени. — Милость прошу…

Я слегка подохренел. Но только слегка, потому что Фен и раньше выкидывал подобные выбрыки. А ларчик открывался просто.

Китаец удумал жениться.

На простой русской бабе по имени Аграфена.

Да еще вдове с малолетним дитем.

И оттого вбил себе в голову, что я буду противиться.

Для виду я побурчал, дабы не обманывать ожиданий механикуса, а потом великодушно разрешил, пожаловал более чем внушительной суммой на обзаведение и пообещал стать крестным для будущего потомка. Или потомков, ежели Груша разрешится чадами в количестве. Да-да, обрюхатить ее он тоже успел.

Затем мы кратко пообщались по тем проектам, которые вел Фен. И тут он не подкачал.

В свое время, я собирался открыть соляные варницы, дабы снабжать Русь морской солью, но как выяснилось, ее здесь уже добывали, путем вымораживания, правда разрозненно, в сравнительно малых количествах и скверного качества: горькую и темную. Так вот, Фен взялся организовать масштабный процесс и организовал, попутно усовершенствовав технологию, путем дополнительных ступеней очистки. А для выпаривания использовал каменный уголь, что нашли еще при мне. Масштаб и качество выросли втрое и теперь товар расхватывают на лету. Хотя и раньше его хорошо брали, соль на Руси в диком дефиците. Правда, местные семьи, что занимались этим промыслом, пытались портачить, но после вмешательства Яжука, были поголовно перепороты и саботаж резко прекратился.

Но и это не все. Стройка вскоре после моего отбытия стала. Пригодный для строительства свободно лежащий на поверхности дикий камень в близлежащих местах быстро собрали, поэтому приходилось возить его сильно издалека, что было долго и накладно. А долбить скалы и тесать вручную — еще дольше и труднее из-за отсутствия инструментов и специалистов. Но Фен решил и эту проблему. Глины в округе нашлось в большом избытке, китаец пошаманил с составом, построил специальные печи для обжига на каменном угле и теперь из этого кирпича, к слову, прочного как гранит, строят вообще все, в том числе и собор вместе с моим замком.

А еще, он опять открыл стекольное производство, правда весьма скромное по масштабам, но окупающее себя с лихвой, так как купцы рвут изделия друг у друга из рук.

А теперь о самом главном. При его прямом участии, домны дали первую плавку чугуна! Чугуна, Карл, чугуна!

Когда успел, хрен его знает, но факт остается фактом. Жениться хочешь, говоришь? Да я тебе гарем разрешу завести, только продолжай в том же духе.

Плюс ко всему, он предложил несколько очень интересных идей, но, к сожалению, их обсуждение я отложил на потом, потому что соизволила явиться Забава.

Вошла вся в черном, лицо скорбное и строгое, как на иконах у святых. Стала и молчит, смотрит в никуда. Следом за ней девка внесла запеленатого ребенка и тоже обмерла у порога.

Я подошел, взял сына на руки. Мальчик не спал, ерзал, пытаясь распеленаться и бесстрашно на меня пялился. Тоже немалого веса и размера, щекастый, с живыми голубыми глазенками и реденьким брюнетистым вьющимся чубчиком. В общем, весь в меня.

— Сашка. Будет Александром!

— Как прикажешь, княже… — едва слышно выдохнула Забава.

— Крестили уже?

Последовал отрицательный молчаливый жест.

Да что за хрень?

— Уноси… — отдал мальчика девке, подождал пока она выйдет, а потом повернулся к Забаве и спокойно поинтересовался. — Что с тобой?

— В постриг собралась, княже… — едва слышно ответила девушка.

— В постриг? — машинально переспросил я.

— Да, княже, грех наш искупать! — с истовой решительностью выдохнула Забава.

— Искупать, значит… — я пошарил взглядом по комнате, а потом сорвал с кованого крюка на стене арапник.

— Ой, Ванечка, ты што енто удумал… — испуганно пискнула Забава.

— Ага, уже Ванечка, а не княже… — злорадно рыкнул я, и хлестко перетянул по заду шарахнувшуюся в угол девушку.

— Ой, мамочки!!! — пронзительно взвизгнула она, закрываясь руками. — Не надо…

Я бросил плеть на пол, подступил, притянул ее к себе, заглянул в глаза, а потом впился поцелуем в губы.

— Ох… — несостоявшаяся монашка охнула, прижалась всем телом и уже через мгновение ответила.

Остановило только обещание Александре, но нацеловаться и пообжиматься успели вдоволь.

— Что это было? — потом поинтересовался я, налив себе и Забаве вина.

— Ничего… — буркнула девушка и покраснела как рак. — А может ты… того, разлюбил уже…

— Заранее приготовилась, да?

— Да… нет…

— Дурочка, — я опять поцеловал Забаву, на этот раз ласков и нежно. — Люба ты мне, ой как люба. Не любил бы, отпустил давно. Но ты должна все понимать.

— Понимаю… — грустно вздохнула она.

— Тогда иди и жди. Приду. Не сегодня, но обязательно приду. И буду приходить. Время для тебя и сына найду обязательно. А подарки тебе сейчас принесут. Но еще раз черное на тебе увижу, шкуру спущу, дурында…

Уладив семейные дела, уже совсем собрался вернуться к делам насущным. Но приступить так и не успел.

Через кордон из пажей тараном прорвалась вся такая румяная, пышная, да пригожая девица и отчаянно краснея, речитативом отбарабанила.

— Княже, княгиня Александра изволят пригласить тебя баниться…

Медлить не стал. В самом деле, какие тут дела. Пока князь Двинский парится, все остальное подождет!

В коридоре меня встретили еще две молодых девушки из обслуги Александры и под белы ручки торжественно повели в мыльню.

Челядь по дороге кланялась в ноги и уважительно, с восхищенным придыханием шептала друг другу:

— Князь с княгиней париться изволят!

Словно не в баню иду, а по меньшей мере, восхожу на Голгофу.

А я балдел от момента. Ну а что, антуражно то как! Посконно, истово и скрепненько!

В мыльне, той самой, куда я попал в свой первый день на Руси, девицы живо разоблачили меня, обнажились сами, потом уложили на лавку и задорно похихикивая, принялись мылить и обмывать. Да не просто, а с эротическим подтекстом, словно специально раззадоривая. То сиськой мазнут по щеке, то и вовсе под предлогом наведения чистоты «окаянный отросток» теребить начинают. От таких манипуляций, живо преисполнившийся твердокаменного состояния.

А я уже матерился про себя от дикой похоти, но девок не трогал, ждал выхода Александры. И ничуть не удивлялся такому развитию событий. Женушка моя, совершенно неожиданно, оказалась большой затейницей в вопросах любви. Причем чуть ли не с первого раза. Страстной и раскованной не по эпохе. Даже учить особо не пришлось, с лету все хватала. Ух… что мы с ней только не творили… как вспомню, зубами скрипеть начинаю. Даже ролевыми играми баловались: злобного похотливого ушкуйника и невинную, но страстную пастушку изображали. Правда, на групповушку с Забавой, Сашка наотрез не соглашалась. Впрочем, и та, быстрей дала бы себя зарезать.

Закончив с помывочными процедурами и попутно доведя до зубовного скрежета, девы отвели меня в парную, усадили на полку и… исчезли.

Я на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, увидел пред собой обнаженную Александру. Слегка округлившуюся, обабившуюся и оттого невообразимо женственную и прекрасную.

Жена ступила вперед, провела по моей щеке рукой и подрагивающим от страсти голосом спросила:

— Хочешь меня?

А потом, не дожидаясь ответа, опрокинула, оседлала, резко дернулась насаживаясь, тут же хрипло заголосила и содрогаясь крупной дрожью, упала мне на грудь.

Я подождал пока Александра утихнет и тихонечко шепнул ей в ушко:

— Все что ли? Ну я пошел?..

— Я те пойду! — взвилась она и как кошка полоснула меня коготками по плечу. — Я сейчас, сейча-а-ас, ох-о-ох….

В общем, могу только сказать, что я едва выбрался на подрагивающих ногах из бани. А вот Александру, пришлось девкам выводить под руки.

Глава 5

— Наконец-то… — по властному суровому лицу седобородого старика в горностаевой мантии пробежала мимолетная улыбка. — Наконец, за ум взялся… — пробурчал он. — И смотри, вырасти из сыновей настоящих Арманьяков! Жану отдашь Фезанзаге, а Александру — Лавардан и Рокебрен. Как я тебе в свое время. И признай его немедля! А потом возвращайся домой! Хватит уже по чужбине скитаться…

Я хотел ответить своему отцу, графу божьей милостью Жану V Арманьяку, но не стал, так как прекрасно понимал, что дело происходит во сне.

Давно мне не снились покойные родители, уже думал, что больше не увижу их, но, видимо рождение сыновей снова возобновило духовную связь с ними. Ну что же, так и поступлю. Окрестим пацанов завтра. За признанием тоже дела не станет, а вот возвращение… Оно тоже неизбежно. Не для того я возвращал свои родовые земли, чтобы их потерять. Закончу дела на Руси, заберу жену с детьми и домой. А с владениями на Руси что-нибудь решу…

— Ваше сиятельство, — сидевшая рядом со стариком на венецианском стуле миловидная женщина отложила вязание, и ласково положив ладонь ему на руку, мягко улыбнулась. — Право, вы слишком строги с Жаном…

При виде Жанны Арманьяк, я тепло улыбнулся. Я всего лишь чужак в теле настоящего бастарда, но каким-то странным образом, люблю ее как родную мать.

— Знаю я этого шалопая, — нарочито строго ответил граф жене. — На уме только одно. Хорошо хоть дочерей по уму замуж выдал… — а потом, обращаясь ко мне, одобрительно кивнул. — И да, правильно сделал, что простил того несчастного, нет его вины ни в чем…

Я понял о ком отец ведет речь. Из семейства Арманьяк, до последнего времени в живых оставалось всего два мужчины — я и мой дядя Шарль. Но в отличие от меня, на его долю выпала гораздо страшная судьба. Паук заточил его в темницу, где сломал, подвергая страшным пыткам и унижениям. А когда тот помешался умом, внезапно простил и выпустил. Да еще восстановил в праве владения родовыми землями. Но на поверку, сия милость оказалась не более чем очередным издевательством, потому что все основные владения уже давно были раздарены фаворитам Луи, а Шарлю просто давалось право выкупа. За деньги, которых у него не было.

Свихнувшийся дядя сразу же попал в руки одного из рода д`Альбре, который выкупил у безумца за бесценок и это право, скупил земли сам, а дядюшку выбросил за ненадобностью. Тот живо спустил те гроши, что получил и впал в нищенствование.

Я нашел его, возвратил все долги, а самому дядюшке обеспечил безбедное состояние. Под надежным присмотром, естественно. Правда протянул он недолго, пытки и страдания здоровья никому не прибавляют. А земли вернул без всякого выкупа: в основном силой. Но с возвращением был связан один очень забавный момент. Тот самый граф д`Альбре, в чьих руках по большей части они были сосредоточены, по воле Паука вздумал женихаться к сестре Фебуса и волей случая, сделал это как раз в момент возвращения Франциска. И, конечно же, попал под горячую руку.

Да… веселые были деньки. Свита графа взбрыкнула и попыталась атаковать нас в конном строю, через главные ворота. И почти все полегли под картечью. А остальных, запершихся в старом форте, взяли обманом. Я запустил к ним толпу проституток, а когда горе-вояки перепились, бордель-маман открыла ворота. В общем, проснулись ерои уже в цепях.

А сам д`Альбре попал под трибунал инквизиции. Сами понимаете, был бы человек, а ереси в нем найдутся. Костра он избежал, а вот пожизненного заключения в монастырской темнице — нет.

Сей момент сильно облегчил мне возвращение Арманьяка, хотя потрудиться все-таки пришлось.

А дочечек, да, выдал недавно замуж. За родовитых дворян из Гаскони. Таким образом я просто укрепил свою власть, но достойная и счастливая жизнь малышкам обеспечена. Еще бы, только пусть мужья попробуют как-нить кровиночек обидеть, сразу головушек лишатся.

Видение внезапно исчезло, я почувствовал, что проснулся, открыл глаза и как всегда, не сразу сообразил где нахожусь. Во сне был в старом кабинете отца в замке Фезанзаге, а проснулся уже в своей спальне на Руси. И да, светает, а значит пора вставать.

Славно погуляли вчера, ой славно, угомонились далеко за полночь, а потом Александра продолжила всласть пользоваться мужем по назначению. По ее же словам, для того, чтобы Забаве меньше осталось. Так что, заснул я только под утро. Но это совсем не повод отказываться от утренней тренировки.

Чмокнул в пушистый висок пригревшуюся на плече жену и попробовал осторожно вытащить руку.

— Куда… — Александра замурлыкала как большая кошка и потянула меня на себя. — Иди сюда… — Но сразу же охнула и захныкала: — Отстань, ой, ой, болит все там… натерлось… Ты чаще уезжай, так вообще зарастет… у-у-у…

— Ну уж нет! — я злобно зарычал и опрокинул ее на спину. — Сама напросилась…

— Охальник! — жена попробовала вырваться, а потом игриво улыбнулась. — Ну ладно, ладно. Давай так как ты учил! Сейчас только омою полено твое…

— Чего это полено?

— Полено, полено, что еще, эвона, какая дрына…

В общем, пришлось ненадолго задержаться.

Но когда наконец выбрался, увидел во дворе целую толпу, жаждущую ответствовать за проделанною во время моего отсутствия работу, так как вчера я не смог всех выслушать. И даже неугомонный Юпп спозаранку притащил своих свежеэкипированных дружинников для смотра.

На мордашках пажей и оруженосцев появилось тщательно маскируемое довольное выражение. Парни по наивности уже подумали, что я отменю утреннее занятия.

Пришлось жестоко обломать и согнать три пота с лентяев. И только потом, наскоро обмывшись ледяной водой и переодевшись, я соблаговолил соизволить.

Первых глянул ратников. Грозно поглядывая прошелся вдоль строя, подергал за ремни, придирчиво осмотрел оружие. Шапели[16], гамбизоны[17] с полами по колено, полукирасы, кольчужно-латная зашита рук и ног. Вооружены пиками, алебардами, фальчионами[18] и круглыми окованными железом щитами, а отдельный отряд — арбалетами с немецким воротом. У этих большие прямоугольные павезы, дабы прикрываться от вражеского огня и для упора во время стрельбы. Словом, вооружены и экипированы не хуже, чем европейские коллеги, а то и лучше. Выучка тоже неплохая, правда, как выяснилось, реальным боевым опытом обладает только каждый пятый. Но это дело наживное.

Морды бравые, вид лихой, слегка придурковатый, все железо надраено до блеска — молодцы, ничего не скажешь. И даже котты на живую нитку себе сметали.

— Всю ночь, что ли, железяки драили? — поинтересовался я у Юппа.

Сержант молча пожал плечами, мол, а что тут такого?

По итогу я остался доволен. Две сотни тяжеловооруженных бойцов — это уже немалая сила. А еще есть полсотни моих личных дружинников. Да столько же государевых ратников под началом выборного урядника Петра Детины — что-то вроде отряда самообороны, выполняющих функции пограничной стражи, силовой поддержки мытарей и таможни. Их я тоже поставил под свое жалование. Да еще, при необходимости можно где-то полторы сотни ополченцев вооружить из населения — оружия хватает с лихвой. Вот только с укреплениями плохо, надо что-то срочно решать.

— Ну что, сир, — Юпп с предвкушением потер руки, — погоняем личный состав?

— Нет… — я скрепя сердце отказался. — На сегодня нет времени. А позже — обязательно устроим учение. А пока, жалую тебе чин обер-комендант-лейтенанта и вручаю командование гарнизоном под твое начало. С соответствующими правами и жалованием.

Ну а что, Юпп служака исправный, толковый и инициативный, опять же, насколько я знаю, в прочных отношениях с местной бабой, в Европе его ничего не держит, так что решение правильное, потому что единоначалие — столп на котором служба зиждется. А чин я на ходу выдумал. У меня все с приставкой обер, от обер-сержанта-адмирала Веренвена, до обер-медикуса Августа. Даже повар и тот «обер». На очереди — приставки «контр», «вице» и так далее. Дуркую слегонца в свое удовольствие. Но, как ни странно, все эти сложные звания воспринимаются личным составом на «ура», звучит-то гораздо внушительней, чем просто какой-то там сержант.

— Сир!!! — Хансенс саданул сжатым кулаком по кирасе и брякнулся на колено. — Сир, благодарю за милость!

А потом искоса зверски зыркнул на подчиненных. Те тут же дружно повторили жест сержанта и трижды проорали:

— Хох! Хох! Хох!!!

Я едва не расхохотался. Какой в жопу «хох»?

— Благодарю за службу, Юпп. Но клич придется изменить, — обернулся к строю и поманил к себе правофлангового. — Ко мне, боец…

Белобрысый долговязый детина сорвался с места, брякая железом подбежал и туту же отбил поясной поклон.

Юпп немедля состроил звероподобную рожу, боец сразу же исправился, грюкнул латной рукавицей по нагруднику и зачастил речитативом.

— Прошка Немоляя сын, ваше сияство, милостивый княже, прибыл значитца по твоему зову…

Я снова каким-то чудом умудрился не расхохотаться и приказал ему.

— А ну как рявкни «ура».

— Как прикажете, ваше сияство, милостивый княже! — Прошка выпучил глаза и заревел дурниной. — Ур-рра!!!

— Вот, слышал, как надо?

Хансенс уважительно закивал.

— Хорошо звучит, сир. Бодро и грозно. Будет исполнено.

— Хорошо. Далее по распорядку. Позже обсудим все остальное.

Следующим собрался с докладом Яжук, но я первым принял своего главного рудного мастера Уве Хортсмана.

Как мне показалось, старик даже помолодел за время моего отсутствия, в глазах светился азарт, движения порывистые, а на покрытых сеткой морщин щеках — румянец. Он пришел не один, а с худеньким и рыжим как огонь пареньком из местных, притащившим на плече немаленький увесистый сундучок. Положил его у ног, степенно поклонился и стал у двери, сложив руки по швам.

— Как вы, мастер Уве? — я показал мастеру на кресло, сам наполнил чарку арманьяком и поставил перед ним. Дойч настоящая жемчужина из обоймы моих соратников. Великолепный специалист и кристально честный человек. Ему дозволяется гораздо больше остальных, но Уве отлично знает свое место и никогда не злоупотребляет милостью господина.

— Эта, земля… — мастер сделал глоточек из чарки, поморщился и закончил фразу, — благословлена самим Господом.

После чего щелкнул пальцем, получил от рыжего увесистый кожаный мешочек и одним движением распустил на нем завязку. На столешницу с металлическим стуком посыпался крупный черный песок, частично спекшийся в кристаллические образования.

— Здесь! — мастер взял один из кристаллов и торжествующе сунул его мне под нос. — Здесь больше двух с половиной третей великолепного железа! Такого я не видел даже в Штирии и Саксонии, сир. И его много! Целое месторождение! Крицы не требуют длительной выковки и получаются почти без примесей!

— Две с половиной трети? — я взял в руку песчинку и покатал ее между подушечек пальцев. Магнетит? Магнитный железняк? Похоже так. Увы, из меня металлург или геолог, как из козьего гузна валторна.

— Сир! — бурно вскинулся мастер, подумав, что я сомневаюсь. — Так и есть, две с половиной, даю свое слово! Мы уже два месяца работаем на этом сырье. Железо получается лучше саксонского. А я знаю, что говорю! — он поднял к потолку скрученный подагрой палец. — Увидите сами.

Я молча еще плеснул старику в стопку, а потом капнул и себе. За такое не грех с самого утра оскоромится. Ну вот, получила Русь свое первое качественное железо. И это мы копнули только возле себя.

И скомандовал:

— Дальше, мастер Уве, дальше! Я вам внимаю, как самому апостолу Петру.

На свет появился следующий мешочек, из которого посыпались бурые комки руды и лепешечки из красного металла.

— Медь, частично самородная! — палец мастера в очередной раз ткнул в потолок. — Нашли недавно около Виж… Вяж… господи, какой варварский язык… — он требовательно посмотрел на паренька. — Петр, ты скажи!

— Выяжозеро, княже! — пояснил с поклоном рыжий и продолжил на ломаном, но вполне правильном немецком языке. — Неподалеку от него нашли.

Я вытаращил на него глаза.

— Говоришь и понимаешь?

За Петра ответил Хортсман:

— Плохо! Путается еще, лентяй, но толк будет. Обучается быстро, скоро будет больше знать, чем мои помощники. Так вот, медь отличная, ее достаточно много, все сопутствующее для плавки бронзы тоже здесь присутствует в количестве, но доставка оттуда неимоверно трудная. Мы привезли всего одну партию и сразу же для пробы отлили из нее пушки. Надо ладить дорогу. Других медных месторождений пока не нашли…

— Бронза — первоочередная задача. Дорога будет. Дальше, мастер, дальше…

И пошло-поехало, из сундучка, как из волшебного горшочка стали появляться: пирит, сера, слюда, самородное серебро, золото, черт побери, даже гранаты, аметисты и самоцветы. И селитра с серой! Прямо под боком. Селитра с серой, Карл, селитра с серой, мать их ети! Дохера самородной селитры! А это порох! Дохера пороха!

А рыжий Петр методично пояснял, где был найден тот или иной образец.

Реки Щугца, Мезень, Золотица. Елга, Вармуга и Нюхча, горы Мяндова, Кологора, Конжезеро — от множества мудреных местный названий у меня пошла кругом голова.

А напоследок, Уве брякнул на стол замшевый мешочек с десятком разного размера алмазов и пожаловался:

— Нет месторождения, хоть тресни. Все это случайные находки.

— Найдете! — подбодрил я его. Хотя алмазами не особо впечатлился. Вот медь и селитра — это да! Пушки и порох — вот что для меня сейчас главное.

— Я хочу, чтобы меня похоронили в этой благословенной земле… — уже хорошо захмелевший дойч пустил слезу.

— Да ладно, мастер, я вас еще домой свожу, с внуками тетешкаться.

— Нет у меня внуков, — вдруг признался мастер. — Вообще никого нет, так что мое место здесь, сир. Главное, чтобы иногда подливали в чарку этого волшебного напитка… — он красноречиво покосился на штоф с арманьяком.

— Обещаю… — я быстренько обозначил Хортсману приоритетные направления работы, а потом спровадил его. А рыжему Петру положил жалование и чин помощника главного рудного мастера, дабы видел свою перспективу, шкет.

А потом отправился с инспекцией по местам, прямо в седле выслушивая доклады. Начал с самого поселка.

Поглядел на крытые дранкой избы и пообещал себе, что когда-нибудь их будут крыть черепицей, как в Европе, хотя и у нас подобное только в городах, а простой народишко, даже не дранку, а солому пользует. И попутно вставил грандиозного фитиля за то, что застраиваются как бог на душу положит, без всякого плана.

— Народец тянется, — вещал Яжук. — Как прослышал, что храм строится, да домишко готовый — тянутся со всех сторон целыми семьями. А мы уже расчищенную делянку под поле выделяем. А за то, они нам отрабатывают два дня в неделю, где укажем.

— Зерно разгрузили? — перебил я его.

— Конечно, княже. А то, что на посев, отдельно, как положено.

— Будешь выдавать людям. Ну и о наших полях не забудь. Там я умельца привез, расскажет, что да как. Зерно из северных земель, должно и у нас уродить. И железные кромки для плугов, да топоры и лопаты раздай. Сам рассчитаешь, сколько и кому.

Управляющий с пониманием закивал.

— А за то, мы им третий и четвертый день добавим, так, княже?

— Добавляй, но чуть позже, после того как обживутся, чтобы было что терять, — после недолгого раздумья, согласился я. К нам идут не холопы, свободные, не понравится — уйдут искать лучшей доли. Но мы очень много даем взамен, гораздо больше чем остальные, так что лишний день барщины не должен сильно смутить людей.

— Вот только баб слишком много, — пожаловался управляющий.

— Это как?

— Дык, почитай в каждой семье вдова, а то и две. Мужики мрут, а бабы сами остаются при родительской или мужниной семье. Проку нам от них немного, но стараемся к делу определить.

— Бабы, говоришь? — неожиданно мне в голову пришла интересная мысль.

Ну а что, почему бы и нет. Во всяком случае, попробовать стоит. Мурманам я помог в прошлый приезд, скупил у армянских купцов весь женский товар, что нашелся по пути из Москвы. Но им все мало, так пусть женихаются чин по чину, авось кого и увезут к себе.

Закончив с поселком, посетил металлургическое производство — его вынесли подальше от Холмогор, на берег Двины, ибо дело зело смрадное, чадное и шумное — да понаблюдал за самим процессом.

Печи-домницы — конусовидные сооружения из кирпича, высотой метра три-четыре, с мехами на водном приводе, да кузнечные молоты — тоже на приводе от воды. Водяное колесо, от него прямой вал, на котором здоровенная шестерня с косыми зубцами — над ним молот — здоровенная каменная чушка на коромысле. Шестерня крутится — зубцами поднимает коромысло — как оно соскакивает с зубца — чушка бьет по наковальне. Вся конструкция из дерева, только окована железом в местах взаимодействия составляющих.

Руда и древесные уголь слоями загружаются в домницу, дыра в стене замуровывается, печь поджигают и запускают меха. Потом, по готовности, заправочное отверстие проламывают, и крюком вытаскивают крицу — большую круглую лепеху спекшегося металла. Далее дюжие работники перетаскивают ее на наковальню, под било водяного молота и колотят, пока не выбьют все шлаки и не сформируют чушку.

Все жутко архаично, но, как ни странно, работает исправно — домницы в день вырабатывают до полутонны вполне приличного железа. Древесного угля при этом уходит неимоверное количество, а каменный уголь для процесса не подходит. А как его переделать в пригодный для дела кокс, ни я, ни Фебус, не знаем. Верней, знаем что можно, но как, хрен его знает. Увы, совсем не наш профиль. Я — фехтовальщик, Феб — историк. Но Фену намекнули — тот ведет изыскания. Может что и получится со временем.

— Ладно, что там дальше у вас?

Глава 6

Но прежде чем уехать, пришлось столкнуться еще с одной проблемой.

— Сир… — Иоахим Клюйверт, кривоногий коротышка, старший мастер цеха домниц, сорвал с лысой головы шаперон[19] и быстро поклонился. — Прошу прощения за наглость, но вынужден обратиться прямо к вам, так как никто другой не может решить эту проблему.

— Что случилось, мастер Клюйверт?

— Сир, — измазанное сажей, полное лицо фламандца прямо кипело негодованием. — Я подобрал себе постоянный состав рабочих и обучил их. Они работают в две смены, так как работа тяжелая и требуется хороший отдых. И просил не отвлекать моих людей на другие работы, чтобы они могли отдохнуть и в свободное время заняться семьей и домашними делами, но нет, меня никто не послушал и рабочих постоянно гоняют на другие работы в их выходные дни. Получается, они не успевают отдохнуть и работают не в полную силу, что сильно снижает качество и производительность. И насколько я знаю, такая проблема возникает и у других мастеров.

Дослушав мастера, я обернулся к управляющему:

— В чем дело? У нас же был разговор на эту тему.

— Княже… — Яжук поклонился. — Я не привлекаю людей с производства на другие работы и исправно плачу им жалованье. Либо деньгами, либо товарами на выбор.

— Тогда кто, отвлекает?

— Их забирают монастырские на свои повинности. Пробовал договориться, но отец Зосима даже разговаривать не захотел. Я как раз собирался сегодня доложить об этом.

Невольно про себя выругался. Давно предвидел эту проблему. В наше время жизнь простого человека происходит в постоянных трудах. Для того чтобы выжить, ему надо возделать свое поле, обеспечить себя топливом, скотину кормом и так далее и тому подобное. А еще заплатить налог господину, на чьей земле живешь. Если заставлять людей работать постоянно на себя, то они банально вымрут или сбегут куда подальше. Выход из этой проблемы я нашел в создании полноценного рабочего класса, получающего за свою работу жалование, которое позволит не отвлекаться на самообеспечение. То есть, к примеру, зерно или муку он сможет просто купить, а не горбатиться в свободное время на своем поле. И поэтому, еще перед отъездом в Европу приказал постепенно формировать класс рабочих, профессионалов своего дела, живущих на зарплату. Но никак не ожидал, что церковники будут ставить палки в колеса. Но ничего, пыл им я быстро укорочу. Саботажники, мать их ети…

— Снять всех людей со строительства храма. Работы прекратить. Немедля.

Фиораванти с довольной рожей поклонился. Управляющий было собрался переспросить, но не стал.

— Если у монахов возникнут вопросы, направляйте прямо ко мне. Что застыли, показывайте дальше, чего наворотили.

После домниц, мы отправились на артиллерийский двор, где лили пушки. И тут, меня поджидал еще один сюрприз.

— Из чугуна? — машинально переспросил я, проводя рукой по шероховатой поверхности ствола здоровенного орудия.

Все честь по чести, дульный и казенный винграды[20], легвант[21] и цапфы[22] посередине, калибр где-то… миллиметров под двести, то есть, примерно шестьдесят четыре фунта. Но здоровенная зараза, толщина стенок ствола примерно вдвое, чем у бронзового орудия. И весит небось около тонны, если не больше. Да станок крепостного типа, мощный, на маленьких колесиках — он тоже нелегкий.

В свое время я задумывался над чугунными орудиями, но дело до них так и не дошло, куда там, едва с полыми чугунными ядрами сладили. Да и то, равномерного разрыва на осколки так и не добились. Вот это новость. Представляю сколько они материла извели, новаторы, ядрена вошь. Чугун не бронза, качественно лить из него при нынешних технологиях неимоверно трудно.

— Да, сир… — мастер-литейщик ломбардец Джованни Кальцони, спрятав торжествующую улыбку поклонился. — В связи нехваткой сырья для бронзовых пушек, мы решили попробовать отлить орудие из чугуна. И после некоторых неудач у нас получилось. Шестьдесят четыре фунта, пригодна для стрельбы снарядами любого вида или картечью. Зарядная камора с внутренним конусом. Увы, мы были вынуждены увеличить толщину стенок ствола, поэтому размер и вес значительно поднялись. Таких готово уже десять штук, а эту сейчас будем испытывать…

— Успеете, — я остановил мастера. — Сколько брака получается?

На лице ломбардца живо пропала улыбка, он поклонился и с повинным видом доложил.

— Из трех отлитых стволов, два разрывает при испытаниях. Увы, при работе с чугуном очень трудно избежать дефектов литья. Но мы стремимся уменьшить потери. Мастер Фен предложил любопытное решение.

— Два из трех? — я задумался. Много брака, очень много. К тому же, чугунные обломки в переплавку пустить не получится, придется только разбивать на кусковую картечь. Хотя… технология дико прорывная, а с учетом того, что чугуна, в отличие от бронзы, мы можем производить сколько угодно, потери стоят результата. На полевом лафете эту дурищу не используешь, а вот на крепостном, как этот — вполне. То есть, можно снять все бронзовые орудия с укреплений и заменить их чугунными. Почему бы и нет? Как временное решение вполне подходит. И даже как постоянное. К тому же, из чугуна лить гораздо дешевле, чем из бронзы.

И милостиво дал добро. Заодно остался посмотреть на испытания.

Мы все отошли подальше, мужики с литейки ломами развернули лафет с орудием в сторону реки, ломбардец сам отмерял и забил банником пороховой заряд, а потом, надсаживаясь вкатил в ствол чугунное ядро. По неписанным правилам нынешнего времени, испытательный выстрел производил тот, под чьим руководством лили орудие, но я строго запретил подобную практику, ибо пушки рвет часто, а толковых мастеров днем с огнем не сыщешь. Их сейчас, вообще надо самому выращивать и воспитывать.

Дальше за дело взялся щуплый мужичок в потемневшей от пота драной домотканой рубахе. Залез в яму подле орудия, перекрестился, присел, после чего долго тыкал оттуда запальником, пытаясь попасть тлеющим фитилем по брандтрубке.

И попал наконец…

Из ствола с диким грохотом вырвались языки пламени, один вперед, а второй, почему-то вверх, после чего все вокруг окуталось тучей черного дыма.

В дерево рядом со нами чем-то хлестко садануло, во все стороны полетели щепки и куски коры.

— Етить… — озадаченно выматерился Яжук, уставившись на здоровенный кусок чугуна, впившийся в ствол сосны.

Ветерок снес дым. Пушка лежала на боку, ее лафет раскололо пополам, а ствол вообще исчез.

Я уже похоронил для себе канонира, но из полузасыпанной ямы неожиданно показалась осторожно оглядывающаяся по сторонам закопченная лохматая голова.

— Сир… — мертвенно бледный ломбардец извиняюще развел руками. — Я же говорил, что…

— Пока заткнитесь, мастер, — бросил я ему, подошел к герою-испытателю и громко поинтересовался. — Жив? Как кличут тебя?

Тот скорчил гримассу и нечленораздельно мыча, показал себе на уши.

— Тимохой кличут, — подсказал Яжук. — Глухонемой он от рождения, не ответит. И того… не в уме слегка.

— И какой уже раз… его подрывает?

— Третий, — смущенно ответил Джованни. — Но он снова каждый раз вызывается. Я даже доплачивать стал немного.

— Понятно, — я выудил из кошеля серебряный флорин и вложил его в руку Тимохе. — Держи, заслужил. А вы продолжайте лить. Чтобы к концу месяца у меня еще десяток исправных орудий был. Понятно?

— А что с этим? — Джованни покосился на испытателя. Тот довольно лыбился, пробовал на зуб монету, а про нас напрочь забыл.

— С ним? Пусть испытывает дальше. И это… выдайте ему шлем покрепче, что ли. У меня там, где-то старый штеххелм[23] валялся, прикажу передать вам.

Дальше мы отправились в порт, осматривать всю инфраструктуру.

Первым делом посетили верфь, где ускоренными темпами ремонтировали трофейные когги.

— Фальконеты уже установили на палубе: два по каждому борту, один ретирадный и один курсовой, — браво и радостно отрапортовал Тим Кулеманс, мастер-корабел из Брюгге, привезенный мной на Русь еще в прошлый приезд. — Рангоут и такелаж поправляем, ваше сиятельство. К концу недели будут готовы, ваше сиятельство…

Длинного и нескладного, еще молодого мужика, прямо распирало от гордости и собственной значимости. Его я нашел на верфях в Антверпене, где Тим подвизался в подмастерьях, хотя по знаниям и умениям давно превзошел своих наставников. Меня подкупила его неуемная жажда деятельности и способность на лету схватывать все новое. Сам флпмандец уже давно попрощался с мечтой стать мастером из-за кучи идиотских цеховых требований, и теперь, получив желанное, пусть даже на краю земли, неимоверно гордился собой. А меня навеки зачислил к сомну святых.

Я ухватил за длинный хвостовик винграда один из фальконетов, покрутил его на вертлюге и поинтересовался у Деррика Хоппера, шефа-наставника русских моряков.

— Что с командами?

— Сир… — старый, но еще бодрый колченогий фламандец, развел руками. — Так-то парни старательные и способные, но опыта совсем мало. Рано им без присмотра в море.

Я про себя поморщился. Понятно, что опыта мало, но все мои суда через несколько дней уйдут, чтобы встретить и успеть до конца навигации привести сюда еще один торговый караван, а патрулировать побережье и устье Двины до ледостава некому. Так что, доучиваться будут в процессе.

— Вот и устроишь им практику. Формируй экипажи на эти два когга и по готовности судов будешь патрулировать побережье и устье реки. Сам с ними пойдешь. Ратников на абордажные команды я выделю. Завтра утром явишься ко мне, обсудим все подробней. Так, теперь ты, Тим. Немедля закладывай еще два судна по вот этим чертежам…

Озадачив до предела корабелов, я посетил «фряжскую слободу», так уже успели окрестить местные жители жилой поселок для иностранных специалистов и приезжих купцов из Европы. Поглядел на добротные рубленные избы, посетил кирху, где правил совсем молоденький монах-францисканец отец Фома, пропустил кружку свежесваренного пива в трактире и отправился смотреть склады и торговый дом, где происходили сделки.

Увиденное одобрил, отодрал Фиораванти весьма щадяще, озаботил всех заданиями, после чего решил заканчивать на сегодня с инспекцией и отправился домой. Но прежде переговорил с Рагнаром.

— Готовы?

— Да, сир, — рыжий мурманин поклонился. — Суда отремонтированы, припасы пополнены, люди отдохнули, если прикажете, можем отправляться хоть завтра.

— Завтра — нет, послезавтра с рассветом отбудете.

— Как прикажете, сир.

— Тут еще такое дело. В поселении очень много вдов. В большинстве еще крепкие бабы способные рожать. Но с детьми, тоже разного возраста.

— Забираю! — тут же радостно взревел мурманин. — Женщины русов весьма изрядны обликом и трудолюбием. Должны быстро понять и принять нашу жизнь. Правда, нравом тоже суровы, но сие не помеха. А детей воспитаем как своих!

— Не спеши, — оборвал я Рагнара. — Они свободные, так что силой отдать их вам не могу.

— А как тогда? — северянин озадаченно заскреб рыжую бороду.

— Как положено. Будете делать предложение каждой честь по чести. А я поручу с ними поработать, объяснить, что для них это будет лучший вариант. Вот только могут возникнуть проблемы с верой. Придется пообещать, что никто их не будет принуждать.

— Нет, не будет! — пообещал мурманин. — Поживут, осмотрятся, а потом решат. Сами знаете, сир, у нас бабы разных вероисповеданий, сарацинки даже есть и русские тоже, так вот, сначала все кочевряжатся, а потом, со временем, всегда получается, что они сами принимают нашу веру.

— Пусть так. На завтра я объявил для людей празднество, там все и решим. А ты думай, как завлекать будете.

— Все придумаю! — торжественно пообещал Рагнар. — Не беспокойтесь, сир!

— Вот и хорошо… — я огляделся и бросил сопровождающим. — На сегодня все, отправляемся домой.

А там, как выяснилось, меня уже ждал настоятель монастыря отец Зосима. И попутно, вовсю ябедничал на меня Александре, сквалыжная душонка.

— Отче! — я изобразил на морде бурную радость от встречи. — Нет, нет и нет, без ужина я вас никуда не отпущу.

Зосима зыркнул на Александру, та ему в ответ кинула, мол, не беспокойся, я проведу работу.

— Отлично! Дамуазо, проводите падре в трапезную, а я только руки с морд… то есть, с ликом, омою и присоединюсь к вам.

Сашка вызвалась сама помочь мне и, гремя кувшинами с водой, сердито зашипела:

— Ты чего творишь, аспид? Пошто святых людей ущемляешь, латинянин еретический?

— А по заднице? — ласково поинтересовался я.

— Ванька! — взвилась Александра. — Думай головой, что люди могут сказать! Мол, латинянин веру ущемляет. А так и скажут. Зосима уже грозится. Реши вопрос полюбовно, сказала.

— Решу, решу… — я облапил жену и притянул к себе. — Моя ты злюка. Ужо я тебя сегодня…

— Неможется мне! — сердито отрезала Александра, упираясь руками мне в грудь. — К «той» или спать. Вот весь мой сказ!

— Ну, как скажешь… — я от души хлопнул Сашку по задку, получил в ответ шитым петухами рушником, было направился в трапезную и попутно подметил довольно странную вещь. Нет, к Забаве, которую жена тщательно избегала называть по имени, она меня и раньше отправляла, в свои критические дни, в основном, просто в ушах и на шее Александры, я заметил свой подарок, усыпанные самоцветами серьги черненого зелота в восточном стиле и такое же ожерелье. Все дело в том, что этот комплект я привез Забаве, а жене подарил не менее дорогой и красивый, но другого вида.

«Отобрала, что ли? — про себя подумал я. — С такой вредины станется…»

Но ломать себе голову не стал и сосредоточился на общении с настоятелем. Оруженосцев с пажами я прогнал, Александра сославшись на недомогание ужинать отказалась, так что в трапезной мы остались наедине.

— Отведайте, отче… — я сам налил настоятелю красного анжуйского вина, а себе набулькал арманьяка.

Настоятель покосился на серебряный бокал, решительно отмахнулся и ринулся в бой.

— Как это понимать, сын мой! — басом рявкнул он.

— Вы, о чем, отче? — я сделал вид, что ничего не понимаю.

— Ты почему приказал прекратить работы над храмом Господним, князь? — Зосима торжественно перекрестился.

— А… вы об этом… — я поводил двузубой вилкой над блюдом печеной оленины с черносливом, но положил себе в тарелку ломоть парной осетрины, до коей, был большой любитель.

— Усматриваю в сием ущемление православной веры! — угрожающе процедил настоятель. — Не забывайся, латинянин, ты на православной земле и всего лишь супруг матушки княгини, истинной хозяйки сиих мест. Уж непонятно каким произволением супруг.

Я едва не подавился от наглости священника. Ах ты сучий потрох! Козел повапленный! Бля, воистину, мою доброту за слабость принимают. Дай палец, так всю руку норовит оттяпать. Ну что же, тесть церковников не особо жалует, так и норовит их вольности урезать, а как узнает, что из-за них может сорваться его признание венценосцем, так и вовсе со свету сживет. И нажалуюсь, ей-ей, такой подляны наделаю, что быстро в стойло вернутся.

Но встречный бой не принял, решив сначала попробовать договориться по-хорошему.

— Не напомните мне, отче… — я сделал аккуратный глоточек из стопки, поставил ее на стол и ласково посмотрел на отца Зосиму. — Кто вам от своих щедрот подкинул звериные и рыбные ловы, заливные луга да пасеки из владений, как вы говорите, законной хозяйки этих мест, княгини Александры? Ась?

Настоятель угрюмо набычился и смолчал.

— А кто пожертвовал обители десять аршин бархата, столько же шелка да парчи? — так же спокойно продолжил я. — А пять бочонков мальвазии? А храм Господний, кто сам предложил построить? Мало того, привез мастеров заморских и сам все оплачивает? Не тот ли латинянин, о коем вы упомянули?

— К чему это ты, княже? — настороженно поинтересовался настоятель. — Сии дела христианские, достойные, мы тоже со всей душой…

— А какого хрена, отче, — подавшись вперед, перебил я монаха, — вы мешаете мне государево дело делать?

— Чего это мы мешаем, — настоятель сразу же забеспокоился, засуетился. — Ничего не мешаем. Али обидели чем? Так скажи, зачем с плеча рубить.

— А кто людей с производства на церковные повинности тягает? Работу мне сбивает. Папа римский?

— Тьфу, тьфу! — монах занервничал, зафыркал, несколько сплюнул, быстро крестясь, а потом залпом вылил в себя бокал. — Не упоминай сего антихриста! А люди свой долг христианский исполняют. Да что там, работы той. А я говорил эконому, говорил! Ужо взгрею его, ишь зараза, что удумал. Дык, ты скажи, княже, кого можно, а кого нет, делов-то. Пошто с плеча рубить…

— Еще вина? — я мило улыбнулся и взялся за кувшин. — Думаю, мы поняли друг друга. Зачем государю досаждать мелочными жалобами. Все вернутся завтра на строительство. Кстати, есть еще вопрос…

В общем, вопрос решился в всеобщему удовлетворению. Но сквалыга монах выторговал себе еще чутка милостей, в частности, еще пару бочонков вина и несколько кулей пряностей. И даже согласился закрыть глаза на отправку местных вдов в иноземщину для женитьбы, правда, с категоричным условием не принуждать их сменять веру.

Вот так и закончился день. В баню я отказался идти, приказал набрать кипятком большую лохань, покряхтывая залез в нее, тяпнул настойки на клюкве, с наслаждением расслабился и закрыл глаза.

Сука, верчусь как вошка на гребешке, умаялся весь. Ей-ей, воевать привычней, чем вся эта хозяйственная суета. Объявить войну, кому-нить, что ли? Дык, некому. Разве что у датчан кусок владений оттяпать, они поближе всех будут. А если Гренландию али Исландию аннексировать? Надо задуматься…

Скрипнула дверь, по доскам пола прошлепали чьи-то босые ноги. Я даже не пошевелился, на посту перед дверями в мыльню стоят гасконцы, они никого лишнего не пропустят. Наверное, Нютка, Сашкина челядница, воды горячей подлить пришла. Фигуристая девка, сиськи как арбузы, да и на морду смазливая. Пусть, наверное, потрет спинку, а потом к Забаве пойду. Что? Жена сама сказала, иди к «той». Вот и пойду.

Не открывая глаз приказал:

— Лезь в лохань, живо.

Плеснулась вода, по бедру скользнула горячая рука и смело нырнула ко мне в пах. Э-э-э, нет, девица, я еще не сдурел еще нераспечатанных девок из челяди жены трахать. А ртом напряжение снимать они наотрез отказываются. Стоп, прошлый раз ко мне так Федора просочилась, а сейчас…

Открыл глаза и ахнул.

— Забавушка…

Передо мной в воде сидела Забава, без рубашки, обнаженная, только в ожерелье, в серьгах и браслетах на запястьях. Как и Александра, ставшая после родов еще красивей и желанней.

— А ты, Вань, еще кого ждал? — невозмутимо поинтересовалась Забава, поднимая руки, чтобы перевязать волосы шнурком. Полные, тяжелые груди приподнялись, мягкий свет масляного светильника заиграл серебром в каплях воды на напряженных сосках.

В паху сразу запульсировала сладкая боль, мозги пронзило острое желание. Но это не помешало мне распознать, что на Забаве комплект дареный мной Александре.

«Э-ээ… поменялись? — озадачился я. — Но как, они же даже на дух друг друга не переносят?»

Но уже в следующее мгновение все мысли исчезли. Осталась только дикая животная страсть…

Глава 7

День обещал быть тяжелым. Как всегда, ниоткуда взялась целая куча дел, словом, начать и закончить. И главное, никуда не денешься, потому что тотальный контроль — это основа прогрессивного феодального хозяйства. Помощники есть, но за ними тоже надо присматривать, так сказать, направлять их рвение в нужное русло.

Проснулся еще в сумерках, потянулся и чмокнул в щеку вольно разметавшуюся рядом Забаву. Скользнул ладонью по ее белоснежному бедру и осторожно притянул к себе.

— Ванечка… — Забава прижалась, обхватила меня руками, но тут же недовольно забурчала. — У-у-у, не надо… умаял ты меня вчера, болит все… Ты почаще уезжай, так вообще зарастет. К «своей» иди…

Последние ее фразы меня сильно насторожили, дело в том, что, то же самое, один в один, говорила вчера поутру Александра. Только отправляла меня не к «своей», а к «той», то бишь, к Забаве. Вкупе со вчерашними странностями с драгоценностями, все это быстро вызвало стойкое подозрение.

Твердо решив разобраться, я все-таки настоял на своем, убедился, что про «болит», мягко говоря, сильно преувеличено и убрался на тренировку.

Всласть позанимался, вымылся и переместился к себе, переодеваться. А по пути встретил Анютку, Сашкину служанку. Девка на ходу раскланялась и попыталась прошмыгнуть мимо.

— А ну зайди ко мне… — я поманил ее пальцем.

Анюта зашла и застыла у порога, стыдливо пряча глаза — на себя я успел натянуть только брэ, средневековые труселя до колен.

— Экая ты ладная, красна девица… — я обошел вокруг нее и крепко пришлепнул по тугой обширной заднице.

— Скажешь тоже, княже, — девка залилась густым румянцем, потупилась и зачастила. — Ты бы отпустил меня, князь, княжна как прознает, ей-ей заругает…

— Стоять… — я подошел вплотную и указательным пальцем под подбородок приподнял ей голову. — Смотри на меня…

Служанка испуганно охнула:

— Чевой-то ты удумал, княже…

Я подождал пока девка проникнется и жестко поинтересовался:

— Ответствуй, как живут между собой в мое отсутствие, княжна и Забава?

Анюта немедля гордо задрала нос и выпалила:

— А не знаю ничего, княже!

Вот тут я сразу понял, что очень многое мне недоговаривают. По глупости сразу включив режим «партизана», Нютка выдала себя с головой. Значит есть, что скрывать. И что же? Итак, что мы имеем. При мне они на дух друг друга не переносят, избегают даже называть соперницу по имени, а без меня… Без меня обмениваются моими подарками и судачат межу собой, даже об интимных моментах. Ну неспроста же обе совершенно одинаково оговорились. Подружились или… А если нечто большее?

«Да ну нахрен! — озаренный неожиданной догадкой, я слегка ошалел. — Етить… да не может быть. Хотя, ничего особо удивительного…»

Вопреки мнению современных историков, в Средневековье царит вполне масштабная половая распущенность. О «голубом» движении даже говорить не буду, этих товарищей более чем хватает, а на юге, так вообще, подобное в порядке вещей. Дамы тоже не отстают, даже трубадуры в открытую воспевают «нежную женскую дружбу». Среди дам высшего света лесбийские отношения вполне обычное явление. Знаю, о чем говорю, так как вдова Карла Смелого, герцогиня Мергерит, помимо меня, вполне себе утешалась в объятиях своей первой статс-дамы Анны де Стутевилл. Правда, на «лямур де труа», заразы эдакие, так и не расщедрились.

Мать наша святая католическая церковь, естественно, сугубо отрицательно относится к подобному, порицает и стращает жуткими карами. Но больше на словах. Нет, прелюбодеев частенько казнят, но, в основном, обвинения в разврате идут довеском к остальным прегрешениям.

И знаете, на Руси, возвышенные женские отношения тоже вполне имеют место быть. Узнал об этом совершенно случайно: будучи в Москве, просматривал на досуге книги из библиотеки будущего тестя, великого князя Ивана. Там мне попалось «Вопрошание Кириково» — документ XII века, в котором были собраны ответы новгородского епископа Нифонта на вопросы, касающиеся широкого спектра повседневной жизни, в том числе интимного характера. Так вот, в книге прямо упоминается и однополая женская связь, описанная как «если девица лезет на девицу, и семя у них будет». Там же цитируются вопросы, которые следует задавать девам при исповедовании: «С девицами друга на другу лазила еси блудити?», «Или иная подруга тебе рукою блудила, а ты у ней тако ж?».

Далее Нифонт рекомендует наказание за сие прегрешение, надо сказать, уж вовсе мягкое по сравнению с Европой. Месяц строгого поста, не более.

То есть, сами понимаете, церковь не будет упоминать того, чего не существует.

К чему это я? А если Сашка с Забавой… Твою же мать, даже не знаю, как к этому относиться. А если просто паранойя? Да еще помноженная на сексуальные завихрения в моей башке? Лучше было бы так. Но, в любом случае, дело надо расследовать до конца.

— А если подумать? — сурово поинтересовался я у служанки.

— Ничего не знаю, княже! — решительно выпалила девушка.

— Выбирай… — я подошел к столику, достал из мошны горсть серебряных монет и показал их Анюте. — Или, пеняй на себя…

Служанка побледнела и отчаянно замотала головой.

«Экая партизанка… — умилился я про себя. — Думает, что добрый князюшка не осмелится, пожалеет или побоится трогать служанку жены. Как же ты ошибаешься, дурочка. Еще как посмею…»

— Шарль, Александр.

В двери немедленно показались оруженосцы.

— Ваша… — показал я пальцем на девку. — Можете приступать прямо здесь…

Гасконцы довольно осклабились и шагнули к девушке.

Анюта шарахнулась в угол и уже оттуда запричитала, заливаясь слезами:

— Не надо, молю, скажу все княже, скажу…

— Так бы и давно, — я жестом отправил из кабинета парней, надо сказать, весьма разочарованных, потом подошел к служанке. — Итак, повторю вопрос, как живут между собой Александра и Забава.

— Хорошо живут… — всхлипнула Нюта. — Ладно, не сварятся. Любят друг друга. Но приказано то в тайне держать, дабы никто не знал. Токмо мы… ну, девки челядные при оных знаем. А ежели кто проболтает, ту сечь несщадно… Машку уже секли…

— Любят? — я еще больше охренел. — Это как?

— Ну, подружки оне… — Анюта часто заморгала. — Закадычные… У-у-у… Теперича и мне всю жопу обдерут… у-у-у…

— Да не вой ты. Не скажу никому, — я поднял ее за шиворот и подтолкнул к стулу. — Садись и ответствуй, г-м… что вместе делают?

— Ну… — Нюта вытерла рукавом нос. — С дитями вместе бавятся, давеча наряды примеряли, в баню ходють всегда вместе. За грибами да ягодами, тож. Бывает и сплять вместе, как засидимся за рукодельем допоздна…

— В баню и сплять? — для меня все сразу стало ясно. Твою же кобылу в дышло! Сука, ведь не даром Сашка заставляла меня перечитывать ей эпизоды из прованских романтических сочинений о любви, где краешком упоминается возвышенная женская дружба. Бля…

— Угу, — закивала Нютка, с опаской смотря на меня. — Токмо ты, княже, не выдай…

— Не выдам… — пообещал я. — А это… целуются?

— Ну, — служанка наморщила лоб. — Ну было… княгиня поцалувала Забаву в уста, да грит, ты ж моя подруженька ненаглядная. Ничего не жалко для тебя! И смеялись обе потом.

— Пиздец! — в слух выругался я, не вполне соображая, как реагировать на известие.

— Ты уж не выдай, княже… — опять завыла Нютка. — Княгиня со свету живет, ибо приказано тебя в неведении держать, боятся, что заругаешь…

— Все, заткнись, — я насыпал ей серебра в ладошку и подтолкнул к двери. — Будешь мне все сообщать, а я не обижу. А пока иди, да сама не проболтайся, что я у тебя выспрашивал. Отдам ратникам на потеху. Поняла? Свободна.

После того, как служанка свалила, я немного подумал, и решил, что пока никак не буду реагировать на новость. Пусть все идет своим чередом. Ничего особо страшного пока не произошло. А дальше видно будет. Хотя обидно, да, что меня в компанию не взяли, заразы эдакие.

А дальше стало не до баб, потому что я наконец соизволил принять своего казначея Уго Грубера и Ульфа Шайншталлера, главного обер-приказчика, ответственного по торговле с Московией. А они, в свою очередь, так запудрили мне все мозги своими отчетами, кредитами-дебитами и прочей экономической хренью, что аж голову заломило.

Опасался, что улетаю к глубокий минус, но все оказалось не так уж плохо. Наша с Фебом компания в просто гигантских прибылях от торговли, а значит и я, так как имею в ней долю, а вот по личным доходам и расходам с Двинской земли, после уплаты налогов государю, его сиятельство граф божьей милостью, остается по нолям, то есть без прибылей, но и без убытков. Что и неудивительно с такими-то расходами. Впрочем, все только начинается, барыши никуда не денутся.

Разобравшись с экономикой, я вспомнил, что еще не завтракал, приказал подать еды, и чтобы не терять время зря, вызвал к себе управляющего:

— Ну что там с бабами?

Яжук недовольно скривился.

— Я все сказал, как ты приказывал, княже, но крутят хвостами заразы. Хотя и не отказываются. Грят, от погляда не убудет, посмотрим. Пара дурынд вой подняли, но я их приказал пока запереть в амбаре, чтобы других не смущали. Как оно все сладится, увы, не ведаю. Боязно бабам.

— Ладно, посмотрим, — я тоже не особо был уверен в успехе затеи. — Что там с празднеством для людишек?

— Все почти готово, княже, — уверенно отрапортовал управляющий. — Пополудни можно начинать.

— Что еще?

— Дык, набольшие чуди и корелов заявились, грят, хоть бы одним глазком на милостивца глянуть. Врут сволочи, небось плакаться и жаловаться наладились. Гнать, али как?

Я вздохнул. Ага, здесь вам не тут, не Европа ни разу. Всех поселений раз два и обчелся. Несколько поселков ниже и выше по течению, да по притокам Двины пара деревень. Ну и стойбища аборигенов: чуди, корелов и самоедов. Вассалы, ептыть. На Заволочье, то есть, Онежском крае, что мне отошел с Двинской землей, дела получше, но это далеко. Но принять придется, с туземцами надо ладить, почти весь пушной ясак от них идет.

— Приму.

Переместился в большой зал, дабы выглядеть приличествующе, накинул парчовую ферязь, взял в руку посох и принял, заранее сгорая от любопытства, так как ни разу еще не сталкивался с «чудью белоглазой», так местные чохом обзывали всех туземцев.

Ожидал увидеть полудиких раскосых азиатов в мехах, но ошибся. Вожди или кто они там такие, оказались вполне европейского вида на морду, мало того, светлолицыми блондинами. Правда росточком невеликие и кривоногие, хотя и крепкие. Рожи широкие, глаза без малейшей раскосинки, волосы стрижены в скобку, прихвачены по лбу плетеными ремешками, на ногах высокие бродни из сыромятной кожи, на щиколотке и под коленом подвязаны шнурками, штаны узкие, кафтаны длиной до колена, пошиты не в запах, с открытой грудью, оторочены по вороту, подолу и рукавам мехом. На шее ожерелья из звериных когтей, на поясах длинные ножи с деревянных ножнах, в руках посохи с затейливо вырезанными оголовьями, видать знаки власти. Двое оказались среднего возраста, лет под сорок, а третий — где-то за пятьдесят, но тоже еще бодрый.

Разобрался я с ними быстро. Милостиво принял дары — мешки с отборной пушниной: соболями, куницей и горностаем, выслушал горячие заверения в верноподданстве, пообещал разобрать претензии, в основном, на отжатие исконных звериных и рыбных ловов, нарычал в подтверждение на Яжука, обязался защитить от мурман, кои, тоже пытались под шумок обдираловом заниматься, а потом отдарился охотничьими кинжалами из отличной стали. И пообещал, в случае исправной выплаты ясака, хорошую скидку на товары. А также намекнул, буду способствовать их власти в племенах и, в случае верной службы, приближу сыновей, да в люди выведу. А в завершение, приказал поднести по чарке крепкого хмельного и пригласил остаться на праздник.

В общем, знатно потрафил аборигенам, те прямо светились, когда уходили. Дипломатия ептыть! Ну а как по-другому? О народе надо заботится, а не только обдирать как сидорову козу.

— Хитрый народец, скверный… — позволил себе тактично высказаться Яжук. — Их в ежовых рукавицах держать надо, а не милостями закармливать, вот тогда дело будет.

— Ничего ты не понимаешь, — благодушно ответил я. — Нет уже такой необходимости.

— Это как, княже? — вытаращился на меня управляющий.

— Теперь сами эти вожди или как их там… — я показал рукой на двери, куда вышли аборигены, — будут свой народ держать в ежовых рукавицах, да в нитку тянуться, дабы предо мной не оскоромится. Понял, садовая голова?

— Угу… — Яжук уважительно закивал. — Хитро.

— Все просто. На сегодня все? Хочу посмотреть, как полоненные начали дорогу к Выяжозеру прорубать.

— Княже! — управляющий извиняюще развел руками. — Есть еще одно дело. Я сам не взялся разбирать, ибо зело заковыристое, твоего ума требующее.

Я про себя в очередной раз вздохнул. Ну да, князь на своей земле еще и судья высшей инстанции, никуда не денешься. Вот только под рукой никаких русских законов нет, судебник Иваном еще не написан, более древние своды законом мне неведомы. Так что придется судить по своему разумению.

Согласился и это разобрать, только приказал Александру позвать для присутствия при судилище, так как она формально владеет землей, а не я.

— Давай вкратце. И прикажи княгине сообщить, пусть явится при убранстве.

— Как прикажешь, княже. Такое дело, Ивашка Бредов сын, да Митрофанка Гуляев…

Дело оказалось действительно заковыристым, если не сказать больше. Сашка рядом со мной даже как покраснела как рак, едва удерживаясь от смеха. Ну сами посудите, жили были два справных зажиточных мужика и вот, однажды ударил одному из них бес в ребро и завел он шашни с женой второго. И все бы ничего, но тот второй, как выяснилось, тоже время зря не терял и вовсю блудил с благоверной первого. А когда все вскрылось, случился страшный конфуз и взаимное мордобитие, причем передрались не только мужики, но и бабы. Хотя перед конфузом были не разлей вода с детства. После чего дружно призвали друг друга к ответу перед князем, ибо церковные власти в лице настоятеля отца Зосимы, не придумали ничего лучше, чем оставить все как есть, наложить на всех прелюбодеев скопом жесткую полугодичную епитимью, да еще ободрать в пользу церкви. А еще дело осложнялось тем, что жены были сестрами, причем двойняшками.

— Ты уж рассуди, княже… — Митрофан, могучий высоченный мужик, с хорошо заметными следами ногтей на лице и расквашенным носом, повалился на колени. — Мочи уже никакой нет.

— Так и до смертоубийства недалеко, — Иван, второй прелюбодей, такой же статный и крепкий, тоже бабахнулся коленями об пол. — Молю, княже…

У этого, помимо свежих царапин на морде, под глазом светился шикарный фингал.

Их жены, весьма сварливо вида, но симпатичные дородные бабы, тоже с побитыми мордами, падать на колени не стали, просто стояли и с презрением смотрели на мужей.

— Н-да… — я почесал затылок и покосился на Сашку.

Та, прикрывая лицо покрывалом, чтобы скрыть улыбку, мотнула головой, мол сам решай, как знаешь.

— Дети есть? — чтобы потянуть время, поинтересовался я.

— Нетути, но в запуске моя зараза, — жалобно ответствовал Митрофан. — Тока как пить дать, не от меня.

— Не от тебя, не от тебя, козел повапленный, — спокойно подтвердила жена.

— Дык и моя на сносях! — взвыл Иван. — Небось от этого…

— Не от тебя же, убогий, — язвительно хмыкнула его супруга.

— Убью, стерьвь! — печально пообещал Иван. — Изведу заразу с белого света…

— А ну тихо! — прикрикнул Яжук и с надеждой посмотрел на меня. Мол, решай княже, сам видишь, что творится.

Я слегка поразмыслил, собрался с духом и начал излагать вердикт.

— Значит так… Приговариваю сечь прелюбодеев изрядно: мужикам по два десятка плетей, бабам по пять…

«Прелюбодеи» изрядно приуныли.

— А далее, своей властью освобождаю оных от сего брака, да повелеваю пережениться заново, но наоборот, Митрофану на Авдотье, а Ивану на бабе рекомой Анфисой. А я самолично буду ходатайствовать перед церковью о том, да сяду посаженным отцом у тех и у тех. На этом все. Сечь немедля, со свадьбами тоже не медлить.

— Княже! — дружно охнули мужики.

— Княже! — бабы дружно упали на колени.

— Не понял, недовольны, что ли? — я грозно прищурился.

— Милостивец! — хором счастливо взвыли фигуранты.

— То-то же. Тащите прелюбодеев на конюшню! — приказал я.

А потом тихо погордился собой. Нет, а ловко рассудил! Мудрец, ептыть! Но будя, хватит судилищ.

— Яжук, ежели ты мне на сегодня подсунешь еще что-то подобное, не обессудь. Побоку все, праздновать идем!

Что для праздника простому народу надо? Правильно, зрелищ, жратвы дармовой побольше, да выпивки. Впрочем, это касается и благородного сословия, все мы одним миром мазаны.

На жратву я не поскупился, на вертелах шкворчали цельные туши оленей и баранов, булькали котлы с говядиной, очень редкой гостьей на столах местных. Хлеба выделил тоже вдоволь, что было несомненной роскошью, так как с зерном здесь великие проблемы.

Выпивку обеспечил Ян Верховен, держатель аустерии во «фряжской слободе». Оный мастер выставил десять бочек с крафтовым пивом своего личного производства, весьма скверным, справедливости ради, а я добавил столько же емкостей ставленого меда. Гораздо лучше качеством.

О развлечениях тоже позаботился: перетягивание каната, борьба, гонки с женами на загривках, вздымание тяжестей, гладко ошкуренные, намазанные салом столбы с наградами наверху — в общем, все в лучших традициях армейского спортивно-массового праздника. Только кросса по пересеченной местности не хватает. Да все конкурсы с солидными призами, дабы не филонили, активней участвовали.

Но главное зрелище обеспечили мои мурмане.

Для начала, устроили скачки по закрепленных веслах, подогнанного к берегу когга, потом удаль свою показывали, тягали валуны и бревна, даже поединки устроили, со щитами и настоящим мечами, правда без смертоубийства и членовредительства, а далее, гордо рассказывали про свои хозяйства, да всячески сулили холить и лелеять потенциальных супружниц.

Полтора десятка русских вдовых баб, надо сказать, все поголовно весьма товарного вида, прижимая к себе детишек, явно чувствовали себя не в своей тарелке, но пялились на женихов с ярко выраженным интересом.

Наконец настал момент выбора. Народ ревел, напропалую давая рекомендации.

— Бери, Настена, того брюхатого, по брюху сразу видать, справный мужик…

— И уд по колено, видели, видели, мотылялся, буга-га…

— Фиска, чего пялишься дурында, хватай рыжего…

— Василиса, тебе под стать ентот, с седой бородищей. Старый конь борозды не испортит…

— Только мелко пашет, бу-гага-га…

Я уже думал, что ничего не сладится, как, вдруг, одна из баб, миловидная молодуха с мальцом на руках, решительно вышла вперед и взяла за руку самого старшего из мурман, Андреаса Расмуссена, кормчего на корабле Рагнара.

Тот радостно заревел, ухватил избранницу вместе с ребятенком и закружился с ними. А я, воспользовался моментом и насыпал новообразованной ячейке общества монет на обзаведение, да пообещал проследить, чтобы все ладно у них сложилось.

После чего процесс пошел живее. Нет, даже рванул галопом. Все бабы до единой нашли себе пару. Даже те, что ранее отказывались.

В общем, праздник удался на славу, гуляли едва не до утра. Все прошло гладко, хотя и без мордобития не обошлось, но это дело такое, житейское. Никого не прибыли, да и ладно.

Спал сам, все еще злой на своих дам, с рассветом отправил когги встречать еще один торговый караван, а к полдню неожиданно примчался гонец из дальнего села.

На ходу ссыпался с взмыленной лошаденки и пуча глаза, выдохнул:

— Княже, фрязи на берег у Петрова камня высадились, да идуть пехом к нам!

Глава 8

— Точно, фрязи?

— Ну, дык! — молодой парнишка активно закивал. — Фрязи, а кто еще, такие как у тебя, княже… — он закрутил головой по сторонам и ткнул рукой в одного из моих дружинников. — Точь-в-точь…

— И сколько их?

Гонец почесал лохмы на голове и принялся показывать мне пятерни с растопыренными пальцами.

После недолгого разбирательства стало ясно, что непрошенных гостей около шестисот человек. Все хорошо вооруженные пехотинцы, всадников при них нет.

«Да откуда вы взялись, мать вашу… — выругался я про себя. И тут же сам ответил на своей вопрос. — Откуда-откуда, шесть сотен вооруженных людей спокойно помешаются на четыре больших когга. Ровно столько ганзейских транспортных посудин мы упустили во время недавней стычки. Торгаши поболтались в море, поразмыслили и собрались взять реванш.

И, прекрасно понимая, что водой к нам идти — чистое самоубийство, решились на пешую экспедицию.

Ну а что, если ганзейские вдобавок точно знают сколько в Холмогорах защитников, то решение вполне оправданное, с большим шансом на успех. Мои корабли с пушками ничего на берегу с ними не сделают, а если повезет, то вообще, суда можно взять на копье прямо у причалов.

Шесть сотен профессиональных бойцов с такой задачей справятся довольно легко, особенно если учесть эффект неожиданности.

Итак, что я могу противопоставить? Хорошо экипированных, условно строевых ратников у меня две сотни, больше набрать и обучить Хансенс просто не успел. Личных дружинников — пятьдесят клинков, да местной дружины еще столько же. К счастью, они на месте, не успели уйти кордоны патрулировать, да ясак собирать. Итого получается около трехсот человек. Можно еще вооружить полторы-две сотни местных нонкомбатантов, но их, за полноценные боевые единицы, ну никак считать нельзя. И как назло, остальные боевые когги с «Александрой» и торговыми судами ушли.

Дело осложняется еще тем, что часть наших сил будет отвлечена охраной пленных, потому что, если те вырвутся, станет вообще хреново.

А самое пакостное то, что единой линии обороны в Холмогорах нет. Отдельное укрепление — монастырь, второе — мой замок, да башни на входе в основное русло, от которых толк только при защите от водного вторжения. Как отдельную укрепленную точку, можно еще считать остров, на котором расположен порт, верфь и торговые сооружения. Его взять тоже будет довольно трудно, так как сначала придется добраться к нему через реку.

С артиллерий у меня гораздо лучше, боевого припаса к ней тоже изрядно, вот только обученных расчетов раз два и обчелся, к тому же, чугунные пушки на крепостных лафетах сильно по земле не потягаешь, а бронзовых мало.

Ну и что делать? Отбиться-то сил хватит, только надо продумать правильную стратегию обороны.

Как вариант, можно сесть в монастыре, замке и на острове, туда же согнать мирных людишек — и ничего ганзейцы нам без осадных орудий не сделают. Но тогда, потеряем сам поселок и все производства — уничтожат как пить дать, за тем и идут сюда. А это год напряженной работы кобыле под хвост. Хотя, какого черта! В жопу оборону, хрен с ним, тем численным меньшинством, помимо него, у нас есть куча тактических козырей. Осталось только их разыграть.

— Так… — я провел взглядом по соратникам. — Слушаем боевой приказ. Яжук — немедля объявляй мобилизацию…

— Прости, княже, моби… что? — управляющий наморщил лоб.

— Ополчение собирай! — подсказал я, подпустив в голос строгости. — Собирай всех боеспособных жителей и к арсеналу, вооружаться. Далее, пленных под замок, стражу из ратников сменить на ополченцев. И предупреди, чтобы в случае подхода ворога, спалили амбары нахрен вместе с ганзейцами. И выдай им все, что для этого нужно.

— Ворвань подойдет, — сам себе сообщил вслух Яжук. — Ее много у нас.

Сначала я сильно удивлялся такой педантичной исполнительности своего средневекового окружения: сказал посадить на кол — посадят, сказал спалить — сожгут без малейшего зазрения совести. Но потом привык, поняв, что люди просто ощущают себя дланью господина, на которого в случае чего и падет грех.

— Ворвань так ворвань. По выполнению доложишь. И отправь гонца в монастырь, чтобы отец Зосима явился немедля. Старшина местной дружины пусть тоже своим сбор объявляет, а сам ко мне. Вперед, выполнять. Стоп… если набольшие туземцев еще здесь, их тоже сюда.

— Тузе… кого? — Яжук опять вытаращил на меня глаза.

— Чуди белоглазой! — выходя из себя, рявкнул я. — Еще раз переспросишь…

— Понял, княже! Вроде еще здесь оные, — управляющий кивнул и умчался.

— Юпп… — я обернулся к коменданту гарнизона. — Собирай своих. Снять ратников со всех постов в порту, заменить их нонкомбатантами.

— Нон… кого? — Хансенс в свою очередь недоуменно уставился на меня.

— Вы что, сговорились? Ополченцами. И вооружить их тоже не забудь. Маэстро Фиораванти, вы принимаете команду над отрядом из всех ремесленников: мастеров, подмастерьев и прочих специалистов. Вооружитесь и займите оборону в порту. В помощь к вам пойдет сотня вооруженных гражданских, используете их по своему разумению. Мастер Хоппер, посадите на струги ваших моряков, пусть патрулируют на нем водные подходы к острову.

— Один из трофейных коггов уже спустили на воду, — подсказал фламандец.

— Тем лучше. Значит на нем. По выполнению, все ко мне… — я вскочил в седло и направил жеребца к замку. — Совет будем держать.

Через полтора часа в трапезной собрались все приглашенные, даже старшие аборигенов. После вчерашнего празднества они выглядели сильно помятыми, да еще вдобавок здорово робели в присутствии такой компании. Не думаю, что их до меня кто-то так жаловал. Но ничего, отплатят службой, а если нет, мои милостивая длань очень быстро превратится в длань карающую.

— Итак, ганзейские высадились утром здесь… — я показал на карте место. — Вопрос, как скоро они доберутся к Холмогорам пешим порядком?

— Смотря как будут идти, княже, с проводником, али без, — отозвался старшина местной дружины, Петр Детина. Не в пример своему прозвищу, невзрачный сухенький мужичок среднего возраста, с простым добрым лицом записного алкоголика.

— Будем считать, что с проводником.

— Тогда смотри, княже… — Детина склонился над столом и восхищенно забормотал. — Ух, етить, да тут все ясно намалевано… ага, енто Нюхча, а енто Вармуга…

— Ближе к делу.

— К-хх… — урядник громогласно откашлялся и принялся водить пальцем по карте. — Напрямки оне не в жисть не пройдут, вот тутой Косьвины топи, ходу через них простого нет, особливо большой рати. А ежели хочут зайти скрытно, то аж вот так вильнуть придетца. А значитца, тока к завтрему, к полдню, не раньше. Да и то, врят ли, скорее к вечору, ибо ночью станут лагерем.

— Где их лучше всего будет встретить?

— А вот тутой, — Дубина показал пальцем. — Место сподручное, есть где схоронится. Мимо никак не пройдут, другой дороги просто нетути. Ежели мы тудой сегодня вечером отправимся, то с рассветом будем. Я даже впотьмах кратким путем проведу.

— Орудия… — дабы избежать лишних вопросов, я быстро поправился. — Большие пищали на колесах, пройдут? Ну… телеги, пройдут?

— Нет, княже, — урядник покачал головой. — Гиблые места, конным пройти можно, телегой али чем другим — нет.

— Ладно, обойдемся, а теперь вы… — я строго посмотрел на аборигенов. — Придется послужить. Сколько сможете выставить оружных людей? Я за службу милостями не обижу, помимо того, получите свою законную долю в добыче. Оружье, припас, иное добро, — все что возьмем.

Судя активному переглядыванию, последнее предложение лопарям понравилось больше всего. Их старший, в нашей транскрипции, именуемый Федором, а в оригинале Пёдором, часто закивал и густо мешая своим наречием ломаный русский язык, принялся объясняться.

По его словам, выходило, что большая часть племен откочевала, до них вовремя добраться не получится, но те, что поблизости, выставят шесть-семь десятков могучих воинов. Даже не воинов, а настоящих демонов смерти. А как бонус, Иван сам придет со своими, что, несомненно, придаст туземному воинству, дополнительную мощь и свирепость. И пообещался, что к утру с войском будет на месте.

Естественно, я не стал отказываться от помощи, хотя довольно скептически отнесся к боевым возможностям лопарей, против наемных европейских профессионалов. Хотя, все эти современные сказочки о наивных и добродушных северных малочисленных народах — от лукавого. Вон те же герои анекдотов, чукчи, в свое время, а может даже еще и сейчас, были свирепыми и умелыми воинами, наводившими дикий ужас на своих соседей и покорились русам далеко не сразу. Тем более, лопари несомненно умелые следопыты, охотники и стрелки. Так что, какая-то польза от них, будет обязательно. Хотя бы отлавливать отступающих. Ганзейских. Ну не нас же.

Отправив Пёдора с остальными лопарями за подмогой, я обратился к подоспевшему на совет отцу Зосиме.

— Отче, ты уже знаешь, что случилось. Готовь обитель к осаде, вооружай монасей, словом, сам знаешь, что делать. Примешь как можно больше жителей в монастырь, а остальные уйдут на остров. Кстати, Яжук, сколько удалось собрать людей?

— Две сотни, княже, вооружаются сейчас, — отрапортовал управляющий. — Оружья и броней хватит на всех, еще и останется.

— Вот, — я порадовался тому, что накопил достаточно снаряжения. — Принимай командование ими на себя, Ростислав, а сотню бойцов отправь в монастырь, помогут святым людям на стенах. Не думаю, что дойдет до приступа, но озаботиться не помешает. Ежели ганзейцы все-таки доберутся сюда, их уже будет гораздо меньше, так что отсидитесь без особых забот.

Управляющий молча кивнул, настоятель тоже не стал задавать лишних вопросов. Жестом отослал своего эконома, а сам остался с нами.

— Отто… — я обратился к Штирлицу. — Собирай своих дружинников, они пойдут пешими. Помимо всего, с собой берите аркебузы[24], гранаты и огневого припаса вдоволь, но не перегружайтесь. Десяток латников выделишь для охраны госпожи Александры, они останутся с ней. Юпп, твои готовы? Я заберу с собой всех.

Комендант с легкой обидой на лице поклонился. Мол, обижаешь, ваше сиятельство, мои, да не готовы?

— Вот и хорошо… — я отдал еще несколько распоряжений, распустил народ и отправился собираться сам. Ну а как, без Жан Жаныча ни одна битва не обойдется, на том и стоим.

Едва вышел из трапезной, как навстречу метнулась Александра. Прижалась и горячо зашептала:

— Ваньша, что-будет-то, как же так…

Рядом c нами застыла Забава, у которой на лице читался тот же вопрос. Особо испуганными дамы не выглядели, скорей сильно взволнованными.

— Идемте, — я приобнял женщин и увлек за собой. — Ничего страшного не произошло, пока буду собираться, все расскажу.

В оружейной, Забава и Александра сели рядышком на лавку, скрестили руки на коленях как примерные школьницы и уставились на меня. Но я на время потерял их из виду, занятый выбором доспехов.

Так… юшман или готика? Юшман[25] легче и удобней, но биться буду конным, по крайней мере, в начале битвы, а значит, полная защита ног будет совсем не лишней. Пожалуй, готика[26]. Я вообще фанат немецкого стиля, потому что ничего лучше на данный момент в области личной защиты не придумано. Сам ничего в броне не улучшал, разве что придумал специальные замки на сочленениях некоторых элементов. Все остальное, как по мне, уже достаточно досконально.

— Этот комплект… — я показал на манекен оруженосцам, а сам принялся быстро раздеваться.

— Вань… — напомнила о себе Александра.

Раздевшись до трусов, я быстро натянул на себя обтягивающую стеганную куртку с набивкой из конопляного волокна, и такие же штаны, предоставил Шарлю и Александру заняться шнуровкой, и только потом ответил:

— Повторюсь, ничего страшного не случилось. Сюда ганзейцев никто не допустит. А я быстренько решу вопрос с ними и вернусь. Но вы, на всякий случай, сейчас вместе с детьми и челядью, отправитесь на остров, где будете ждать меня на Торговом дворе, под надежной охраной. Казну и прочие ценности, тоже отправят с нами. Не суетитесь, собирайтесь спокойно, времени хватает. Главное, чтобы сегодня вечером вы уже были на месте. Дамуазо[27]…

Я обернулся к пажам.

— Сир… — мальчики синхронно поклонились.

— На вас я возлагаю личную охрану дам. Не отходить не на шаг.

— Как прикажете, сир, — пажи еще раз поклонились. Выглядели они слегка огорченными, но только слегка. Понимаю, понимаю, да, на битву их не взяли, но доверили очень важное и ответственное задание. Что может быть прекрасней и куртуазней, чем состоять в личной охране самой княгини и второй, не менее любимой женщины сюзерена.

Эх, пацаны, пацаны, как же я порой завидую вам.

— А ежели… — начала было Александра.

— Никаких «ежели», — резко оборвал я ее. — А теперь по очереди подходим за поцелуями, а потом собираться. Перед моим отъездом принесете сыновей.

Александра подошла первой, клюнула меня в губы, прижалась и послушно уступила место Забаве. После чего дамы на европейский манер присели в книксенах и остались на месте.

— В чем дело?

— А можно я еще немного побуду с тобой… — Александра умоляюще прижала руки к груди. — Ты же сам говорил, что время есть.

— И я, — поддакнула Забава и смущенно, словно оправдываясь, посмотрела на Сашку. Та, со снисходительным видом кивнула.

— Можно, — великодушно согласился я и снова потерял своих женщин из вида.

Экипировка в доспехи нынешнего времени, довольно сложное, муторное и продолжительное занятие. Комплект состоит их нескольких десятков составляющих и каждый из них надо правильно подогнать, чтобы не стеснял движения. А от подвижности в бою, прямо зависит твоя жизнь, так что сами понимаете.

Шарль и Александр помогли мне натянуть кольчужную рубаху длиной до середины бедра и кольчужные штаны, увязали их между собой шнурками, после чего принялись по очереди присоединять элементы доспехов. Сабатоны[28], поножи, наколенники, набедренники, потом бронегульфик и латную юбку[29] с тассетами[30]. Далее кирасу, горжет[31], наплечники, латную защиту рук, предплечий и латные перчатки.

Да, до хрена всего, это вам не бронежилет набросить, но никуда не денешься, не голяком же в бой идти, по примеру мифических берсеркеров. Вот не особенно верю я в их боевую эффективность, потому что парочку им подобных, мои бойцы заземлили первыми же во время схватки с мурманами в мое первое посещение Холмогор.

Потом присел, повертелся, приказал кое-где отпустить и подтянуть ремни, остался доволен, натянул на голову шапочку из тонкого льняного полотна, поверх нее стеганный подшлемник и только потом салад[32] с длинным пластинчатым назатыльником, забралом и бугивером[33].

Дальше оруженосцы застегнули на мне пояс из металлических блях, и я приступил к выбору личного оружия.

Тут тоже все ясно. Особый выбор не требуется.

Эспада[34] с крестовидной гардой и простыми захватами под ней, без всяких лишних украшений и гравировок. Клинок утяжеленный, полной длины — не для фехтования, а для рубки в бою, где просто нет места для изящных мулине[35]. Сталь, пожалуй, самая лучшая, что можно найти в наше время, варили ее у меня в Гуттене, а доводил до готового изделия Альбрехт Штрафен, мой личный оружейник, переманенный из Золингена, где его дико невзлюбили за выдающееся мастерство и новаторство.

В пару к эспаде, мизерикорд[36], работы того же мастера. Длинный граненый клинок, для того чтобы пробивать сочленения доспехов или, в случае благородного поединка, добить поверженного противника. В бою до него обычно дело не доходит, но у каждого благородного рыцаря такой должен быть.

Отобрав клинки, я сам пристегнул их к поясу. Закинул за спину тарч[37], небольшой щит из окованного сталью мореного ясеня, а потом передал оруженосцам остальное оружие, которое отправится со мной при седле: секиру на длинном древке, бастард[38], копье, аркебузу с колесцовым замком[39] и два пистоля, с такими же замками.

Посмотрел в зеркало, довольно хмыкнул и погнал своих женщин за сыновьями. Чмокнул мирно дремавших кровиночек в лобики, и потопал на конюшню, где конюхи уже обрядили Буяна, моего боевого жеребца в бард — лошадиный доспех. Но облегченный, лишь только с отдельными латными элементами, так как Буян не дестрие[40], а ближе к породе курсе[41]. Увы, настоящего дестриера мне на Руси негде взять, привезти морем тоже не получится, загублю животину. Но Буян тоже хорош: злобная и шустрая боевая скотина — подарен тестем любимому зятю, то бишь великим князем Иваном мне.

При прощании с любимыми не обошлось без слез и прочих проявлений женской эмоциональности. Впрочем, понять их можно, не привыкли еще. Ничего, заберу в Европу, там живо отучатся слезу пускать при расставании. Супруга благородного сеньора должна воспринимать разлуку как данность; сдержанно, с величавой печальностью, не более того, излишняя эмоциональность считается дурным тоном. По крайней мере, на людях.

Давая время собраться оруженосцам, размял Буяна, погоняв его по кругу вокруг конюшни и только собрался выехать в поселок, как во двор, задрав куцый хвостик, галопом ворвался Барсик и одним длинным прыжком заскочил ко мне в седло.

Побоявшись везти морем, я оставил рысенка с Александрой, а когда вернулся, среди встречающих не обнаружил кошака, потому что этот гулена не появлялся дома уже неделю. За год моего отсутствия, Барсик сильно вырос и стал похож на настоящую рысь, правда угловатую и тощую, но с могучими толстыми лапами.

Буян коротко заржал, заволновался перебирая ногами, но быстро успокоился, так как, по словам Сашки, вполне себе сдружился с Барсиком.

— Вернулся обалдуй… — я потрепал его по загривку. — И где шастал, спрашивается? Почему хозяина не встречал? Со мной поедешь воевать, али как?

— Мур-р-мяв… — урча как трактор, Барсик ткнулся усатой мордой мне в лицо, облизал его, а потом спрыгнул на землю и вальяжной походкой направился к Александре и Забаве, которых полюбил с первого взгляда, а точнее, после первой же порции вкусностей, которыми они его щедро одаривали.

— Ну и не надо, предатель… — буркнул я ему вслед, жестом приказал садится на лошадей уже собравшимся оруженосцам и тронул поводья. — Вперед, Буянушка, надерем задницы ганзейской падали…

В Холмогорах уже вовсю шла эвакуация.

Простой народ тянулся длинными колоннами в монастырь и к берегу. С собой тянули немудрящий скарб, вели скотину и разную домашнюю живность. Никакой паники заметно не было, все проходило организованно и спокойно.

На берегу сам отец Зосима проводил молебен с русскими ратниками, поодаль от него, правил службу, падре Иеремия, уже с моими дружинниками.

Светило яркое солнце, с неба орали невидимые жаворонки, все вокруг словно светилось, радовалось жизни, на этом фоне покидающие свои дома жители и готовящиеся умереть солдаты смотрелись странно и чуждо.

На мгновение захотелось к русским, но только на мгновение. Не поймет никто, те же русы, а мои и подавно, так что к черту душевные порывы.

Подъехал к своим, слез с коня и тоже стал на колени.

Дождался окончания службы, дал немного времени людям отойти от таинства, а потом вскочил на Буяна и горяча его, с седла крикнул.

— Выступаем!!! В походную колонну становись! Живо ослы ленивые, живо, вы же не собираетесь жить вечно!

Глава 9

Едва ратники перестроились в походную колонну, как из-за мыса по правому берегу Двины показался большой струг, а следом за ним еще один. Я сначала подумал, что пожаловали торговцы, но чуть позже разглядел красные паруса со стилизованным изображением солнца и понял, что ошибся, под такими, в основном ходили служивые государевы люди. Что прямо намекало на то, что прибыли посланцы великого князя всея Руси.

Задерживать отряд не стал, скомандовал выступать, а сам, в сопровождении Александра и Шарля, подъехал к пристани.

Едва головной струг причалил, как по сходням сбежал крупный мужик, в богатом зерцальном доспехе, при сабле, но без шлема. Эдакий дядька Черномор, широкий как шкаф и с седой бородищей до пояса. Тот самый воевода Ярославский, что сопровождал главу государевых посланников дьяка Курицына в мой первый приезд.

— Исполать[42] тебе, княже, — он подошел ко мне и солидно, с достоинством поклонился в пояс. — С посланием прибыл, от государя…

— Зрав буди, Семен Романович, — я назвал его по имени-отчеству и соскочил с жеребца, демонстрируя свое уважение. — Откуда узнали, что я здесь?

— Дык, точно и не знали, — воевода развел руками. — Велено было прибыть и ждать сколь потребуется. А тут вишь, как повезло… — а потом понизил голос и доверительно мне сообщил. — Призывает тебя государь к себе, Иван Иванович, немедля.

— Призывает — значит буду, — оборвал я его. — Ты лучше скажи, сколько с тобой оружных людей прибыло?

— Двунадесять ратников, — воевода обернулся и гордо показал на вооруженных до зубов бородачей. — Добрые вои, кажен двоих, а то и троих стоит. А пошто спрашиваешь, княже? — Ярославский прищурился. — Смотрю, при воинском облачении ты, никак воевать кого собрался?

— Собрался. Ганзейские идут на Холмогоры. Ты как, со мной?

— Тьфу, падаль… — Ярославский зло выругался.

— Времени нет, решай.

— Обижаешь, князь! — воевода нахмурился и решительно отмахнул рукой. — Известно, с тобой. Тока дай время лошадок выгрузить да оседлать.

Таким неожиданным образом, я разжился еще двумя десятками конных бойцов. Все отлично экипированные, сплошь в «дощатых» доспехах, то есть бахтерцах, при копьях, саблях, щитах и прочем оружье. Да при боевом опыте, молодых среди нет, все далеко за тридцать возрастом.

Вот и полноценный кавалерийский отряд при пехоте образовался. Я и мои оруженосцы, Отто фон Штирлиц, Ярославский со своими, да ратники Детины вместе с оным урядником — это уже семьдесят шесть конных бойцов — значительная сила, при правильном использовании способная на очень многое. Эх, мне бы еще эскадру[43] бургундских жандармов или пару копий[44] моих гасконских рыцарей, да где же их возьмешь. Придется обходится тем что есть. Хотя, отряд собрался уже весьма немалый.

Как очень скоро выяснилось, государь батюшка послал за мной не только из желания бухнуть с зятем, а по вполне серьезному поводу — намечалась война с казанскими татарами, по словам Ярославского, обнаглевшими вконец.

Ну что же, совсем не против, мне для общей коллекции, как раз не хватает взятия Казани на копье. Казань брал? Ептыть, брал, конечно! Н-да… уж никогда не думал, что непосредственно окунусь в такие исторические события. Хотя, стоп… вроде как, по словам Феба, Иван III за время своего правления так окончательно и не разобрался Казанью, это сделал его внук Иван, именуемый за свою доброту, Грозным. Ха, а я на что? Возьмем сейчас, уж будьте уверены!

Но это уже потом, а пока надо с ганзейцами разобраться.

Отряд вел сам Детина и очень скоро завел нас в такие непролазные епеня, что я почувствовал себя, словно очутился в каком-нибудь сказочном проклятом лесу. Сами посудите, смахивающие в сумерках на сказочных великанов громадные ели, заросшие ряской топи и бочажины, из которых торчат покрытые пластами мха ветхие тоненькие деревца, треск, уханье, подвывание и прочие наводящие жути звуки — тут поневоле начнешь ожидать, что вот-вот из чащи высунется башка Кощея Бессмертного или над головой на бреющем промчится Баба-Яга в ступе.

Около полуночи пришлось остановиться, тучи закрыли небо и вокруг наступила кромешная тьма. Правда, через пару часов опять показалась луна и мы снова двинулись в путь.

Личный состав держался стойко, но все очень скоро стали напоминать собой леших — перемазались до ушей в грязюке и прочей дряни.

Под утро я приказал устроить привал — люди почти полностью выбились из сил. По какой-то счастливой случайности обошлось без людских потерь — усталость, грязь и расцарапанные ветками морды не в счет. А вот лошадям так не повезло — один из коней государевых посланцев сломал себе ногу и его пришлось добить. К счастью, они взяли с собой несколько заводных лошадей и дружинник пересел на другого.

Приказав Августу, почти добровольно отправившемуся с нами вместе со своими помощниками из числа монасей, раздать личному составу по манерке спиритуса для поощрения, я дернул к себе урядника Детину.

— Ну и, сколько еще переть будем?

— Дык, почти пришли уже, княже, — Петр широко осклабился. — Недалече осталось и дорога легшее.

— Легшее… — передразнил я его. — Смотри мне.

Жестом отпустил его и принялся обтирать морду Буяну ветошью.

— С-сир, а обратно мы тоже этой д-дорогой? — отчетливо постукивая зубами, поинтересовался Шарль.

Морозы уже давно отступили, но вечером все еще было прохладно, а сырость в разы добавляла неприятных ощущений. Меня самого пробирала до костей промозглая дрожь.

— Надеюсь нет… — я вытащил из переметной сумы флягу с арманьяком и бросил ее оруженосцу. — Хлебни, дрожишь как еретик перед святым престолом.

— Страшные места, сир, помилуй святая Богородица… — извиняюще ответил оруженосец, жадно присосался к горлышку и сразу же передал емкость Александру. Второй гасконец умудрился промокнуть с головы до ног — сверзился вместе с конем в бочажину, но, к счастью, ни себе, ни жеребцу ничего не повредил.

— Н-нормально… — слегка заикаясь, прокомментировал Отто фон Штирлиц. — Я уж привыкать стал. Своя красота есть, как у нас в Швабии в горах.

— Что, не по нутру твоим, княже, землица русская? — хохотнул воевода Ярославский. — Ничо, пообвыкнутся, еще понравится. А у вас, такие ебеня присутствуют?

— Таких — не встречал, — честно признался я, силком выдрал флягу у оруженосцев, хлебнул сам и угостил воеводу со швабом.

— Нам, русичам, все нипочем, своя же земелька, родная, чему пугаться-то… — продолжил вальяжно разглагольствовать Ярославский, но вдруг перепугано выматерился и заполошно вскочил, вырывая саблю из ножен. — Ух ты бля, изыди нечистая!!!

Признаюсь, я сам было не наделал в штаны, при виде неясных силуэтов, появившихся из утреннего тумана. Но вовремя сообразил, что это лопари и успел ударить по рукам Отто, уже собравшегося пулять по привидениям из арбалета.

— Тихо, свои это…

— Чудь, чудь, свои… — заполошно крича, подбежал Детина. — Не замайте…

За ним появился Пёдер, верней Петр, главный лопарей.

— Какого хрена без предупреждения лезете, дурни! — выругал я его. — Жить надоело?

— Громко шли… — лопарь смущенно развел руками. — Моя думать, ваша слышать и видеть…

— Твоя думать… Ладно, показывай кого привел…

Как очень скоро выяснилось, Петр выполнил свое обещание и привел ровно шесть десятков воинов. Уж не знаю насколько могучих, но экипированы они оказались неожиданно справно. На башках у половины мисюрчатые железные шлемы с кольчужными бармицами, у остальных искусно оправленные в железо медвежьи черепа, с нижней челюстью в виде подбородника, на теле бригантинные брони, наподобие монгольских куяков[45], с нашитыми на меховую основу костяными или железными пластинами. Вооружены рогатинами с широкими листовидными лезвиями, длинными ножами, луками и чем-то наподобие кистеней. За спинами круглые легкие щиты из вываренной кожи на плетеной из прутьев основе. В общем, выглядят свирепо, а если учитывать раскрашенные красной краской морды, то и вовсе — страшно. Особенно для европейцев. И да, среди лопарских воинов, я заметил по крайней мере одну женскую мордашку — ну… условно женскую, под боевой раскраской особенно и не разберешь, а под доспехом очертания тела скрадываются.

Довеском к воинству приперлись три шамана — видимо для психологической поддержки. Эти, в своих увешанных косточками и птичьими черепами, меховых балахонах, да оленьими головами с ветвистыми рогами, на бошках — смотрелись даже не свирепо, а жутко. Вооружены они были только большими бубнами, другого оружия я не усмотрел. Да и нахрен оно им нужно, такого как увидишь в лесу, сам богу душу от страха отдашь. Гасконцы даже перекрестились при виде шаманов.

В общем, пополнение я одобрил и дал команду сниматься с лагеря.

С рассветом пошел мелкий дождик, небо закрыли низкие свинцовые тучи, что явно не добавило настроения. К счастью, Детина не обманул, и мы очень скоро вышли к извилистому неширокому распадку.

По его бокам поднимались покрытые густым лесом пологие холмы, а посередине образовалась естественная просека, шириной около тридцати метров.

— Оттуда будут идти, — урядник уверенно ткнул рукой в сторону показавшегося над лесом своим краешком солнца. — Это если их кто из наших ведет. А ежели сами пруть, то хрен его знает. Могут и вовсе никуда не выйти, заплутают и сгинут в нетях.

Пёдер активно закивал, соглашаясь и сообщил, что отправил разведчиков следить за непрошенными гостями. Он удивительно быстро освоился среди руководства отряда и все гордо посматривал на своих: мол, видите, с кем я на равных разговоры разговариваю. Правда от Ярославского держался поодаль, тот на него периодически рычал и плевался, видимо не мог простить лопарю своего ночного испуга.

План сражения сложился сам по себе. Тут особенно и думать нечего. Лопарей я отправил на холм по одну сторону распадка, а воинство Детины по другую — они хоть и верхом, но больше пользы принесут как стрелки, ибо атаке в конном строю не обучены, да и лошадки у них ничем не прикрыты — на раз лягут под пиками.

Ратников Юппа поставил прямо в распадке, в обычной для спитцеров[46] терции, по тридцать человек в ряд. В самый раз получается — обойти их с флангов будет трудно, места маловато, а если чертовы торгаши все же попытаются, то им придется разделять единую баталию, что даст шанс вклинится нашему конному отряду.

Половину своих дружинников с аркебузами и гранатами, я отправил к Хансенсу в качестве огневой поддержки. Ну а сам с оруженосцами и остатками дружины, вместе с бойцами Ярославского, образовал засадный полк. Для того, значитца, чтобы засадить ганзейцам в нужный момент. А вдобавок придумал еще несколько тактических и психологических хитростей. Европейцы небось и так в шоке от местных реалий, так что подпустить им еще толику жути явно не помешает.

Возражений от соратников не последовало, правда пришлось обговорить с Ярославским тактику конной атаки, потому что русичи действовали против плотного строя копьеносцев иначе чем в Европе. Но, надо сказать, тоже вполне действенно. Юпп Хансенс не пожелал остаться в конном отряде, взял спису и стал в строй к своим, как рядовой пикинер. Ну что же, правильное, достойное уважения решение. Герцог Максимилиан в решающем сражении с Пауком при Гинегате, точно так же, вместе со мной и другими видными дворянами, сражался с франками, как обычный пехотинец. Парни Хансенса хорошо обучены, но без боевого опыта, так что живой пример командира будет совсем нелишним.

Дальше осталось только ждать. Я грешным делом надеялся, что ганзейцы потеряются в здешних топях, но, как выяснилось, у них были проводники из числа русов.

Около полудня, примерно в полуверсте от нас, показалась длинная колонна вооруженных людей. Ганзейцы шли в походном строю, с боевым охранением, все честь по чести, но было заметно, что переход дался им тяжело — замученные солдаты едва передвигали ноги.

Распадок все еще покрывал густой туман, но мне с холма, все было хорошо видно.

— А ну глянь, кто это… — я заметил впереди ганзейцев несколько людей в русском облачении и сунул трубу Детине. — С другой стороны смотри. Вот так…

— Ох, етить… — восхищенно протянул урядник. — Видно-то как… — и тут же выругался. — Экая падаль, штоб его черви пожрали…

— Узнал?

— Дык, узнал, как не узнать… — Петр вернул трубу и опять выругался. — Блядское отродье… Ванька Дёма это. Морду не видать еще, но по косому пузу знал сволоту. Купчишка, выходец из наших краев, места знает хорошо, раньше шастал по чудинам, обирал да дурил их, платить виру государеву не хотел, но мы его и прижали, да ушел сучий потрох. Это еще при Старице и Громе. Потом до нас слух дошел, что его свои же погнали из Новгорода за шашни с Ганзой и обман. Экая падла…

— Ладно, не до него пока. Получится, возьмете живым, но смотрите чтобы не ушел. Начинаем…

Как только колонна ганзейцев подошла поближе, раздался протяжный и пронзительный волчий вой. И почти сразу же загрохотали бубны, разрывая тишину гулкой ритмичной дробью. Среди деревьев на холме замелькали призрачные рогатые фигурки — шаманы отрабатывали свою роль на совесть.

Все это выглядело довольно жутко, даже у меня по спине пробежали мурашки. А на ганзейцев подействовало вообще убойно — колонна стразу же застопорилась и смешалась в одну кучу.

А потом суетящиеся фигурки стали падать и кататься по земле. Один, второй, третий, сразу несколько, еще, еще и еще — лопарские стрелы разили не насмерть, но раненые своими душераздирающим воплями только усиливали неразбериху.

Правда, паника продолжалась недолго — офицеры быстро навели порядок, ганзейцы перестроились и прикрылись щитами. Потери резко уменьшились — легкие стрелы ничего не могли сделать с окованными сталью павезами[47].

Арбалетчики открыли ответный огонь, а под их прикрытием в холмы рванула группа легковооруженных солдат.

— Тут им и конец, — Ярославский злобно ощерился.

Воевода оказался прав. Очень скоро ганзейцы сыпанули назад, но только очень немногие добежали до своих — почти все полегли на склонах.

Опять хлестанул дикий вой, а бубны зашлись в сумасшедшей дроби.

— Давай, вперед! Идите вперед, сучьи потроха! — я не сдержался и выругался. — Какого хера топчетесь на месте…

Но вместо того, чтобы двинуться вперед, ганзейцы отправили в лес вторую, на этот раз большую группу, уже копейщиков, двинувшихся тесным сомкнутым строем.

— Да кто у вас там командует, умный такой! — опять не удержался я. — Дебил, мог бы и сообразить, что никого твои там уже не найдут — лучники уйдут без боя.

— Дебил — это по-вашему? — поинтересовался воевода. — А как по-нашему будет?

— Дурак, — коротко ответил я. — Слабый на голову.

— Воистину, дебил, — закивал Ярославский и тут же рявкнул на своих дружинников. — Пасти позакрывали, дебилы.

Я невольно улыбнулся, но тут же все забыл и сосредоточился на битве.

Вылазка закончилась ровно так, как я и прогнозировал. Копейщики вернулись ни с чем. Неизвестный командир ганзейцев счел, что прекращение обстрела — уже достижение и дал своим команду двигаться дальше.

Впрочем, я его прекрасно понимаю. Никаких особых глупостей он не совершил, просто был вынужден действовать согласно обстановке, изначально проигрышной для него.

Как только колонна снялась с места, опять полетели стрелы, но ганзейцы прикрылись щитами и больше не останавливались. До тех самых пор, как перед ними, из низко стелящегося по дну распадка тумана, не стали вставать тесные ряды спитцеров с черными рожами — для пущего эффекта я приказал своим лечь на землю и вымазать лица грязью.

Уже через несколько секунд, на пути незваных гостей стала ощетинившаяся пиками терция. — выстроенная по всем правилам современного воинского искусства.

Вот тут я слегка ошибся, увиденное почти не смутило наемников, все-таки одно дело воевать с неуловимыми призраками, а совсем другое, с привычными европейском взгляду солдатами, пускай даже с черными мордами — да еще вполовину меньше по составу.

Ганзейцы в очередной раз перестроились и уверенно двинулись вперед. С обеих сторон защелкали арбалеты, стрелки разряжали свое оружие и уходили вглубь строя для перезарядки.

Когда до врага оставалось пару десятков шагов — полыхнули огнем аркебузы. После того как дым рассеялся, стало видно, что первый ряд наемников словно выкосило гигантской косой.

Но на их место быстро стали другие, ганзейцы упорно лезли вперед. Даже густо летевшие с флангов стрелы не смогли сбить их напор.

Оставляя за собой дымные следы, в воздух взметнулись небольшие шары — в дело вступили гранатометчики. Как я уже говорил: ничего особенного, обычный черный порох в армированном проволокой керамическом шаре; бризантное действие никакущее, осколков мало, но свое дело они делают, особенно психологически.

Среди наемников полыхнули вспышки, их строй смешался. В этот момент мои пикинеры двинулись вперед, а через несколько мгновений терции сошлись.

Схватка спитцеров со стороны выглядит не очень эффективно: никаких молодецких навалов и лихих атак. Тщательно держа строй, терции не особо спеша сходятся, после чего первые две шеренги начинают оперировать пиками, стараясь поразить себе подобных с противоположной стороны. Третья шеренга из алебардистов вовремя купирует прорывы своими жутким железяками и наоборот, ждет своего момента, чтобы вклинится во вражеский строй. Ежели в строю присутствуют кутюльеры — те частенько на корточках лезут вперед, чтобы подрезать оппонентам ноги и тем самым смешать их ряды. Когда-то очень давно, еще в прошлой жизни, я смотрел великолепный фильм, если не ошибаюсь, под названием «Капитан Алатристе», так вот, несмотря на то, что он был снят в современное время, битва пикинеров там была показана очень точно.

Тишину разорвал лязг оружия, азартные вопли и хриплый вой раненых. Мои сразу подвинули ганзейцев, но до конца опрокинуть не смогли. Несколько минут перевес колебался, а потом наемники, медленно, но уверенно стали теснить ратников Юппа.

— Сир! — в один голос воскликнули Шарль с Александром.

— Княже… — Ярославский поскреб бороду. — А можить, того, пора…

Отто смолчал, по каменной морде шваба вообще ничего нельзя было понять.

— Заткнитесь, — рыкнул я, не отрывая глаз от распадка. Ждать удобного момента было неимоверно тяжело — в неравном бою умирали свои, не чужие. Но пока ганзейцы не полностью ввязались в битву, наша атака не даст особого эффекта.

Опять захлопали гранаты, аркебузиры наконец перезарядились и практически в упор саданули по ганзейцам. Они в очередной раз смешались, что позволило ратникам Юппа снова продвинуться вперед.

Командир наемников затеял перестраивать своих, чтобы обхватить русичей с флангов. Монолит вражеской баталии наконец нарушился.

Я мысленно перекрестился и коротко скомандовал:

— Вперед!

Застоявшийся Буян с места рванул вперед. Задрожала земля под десятками копыт. Мы спустились по пологому склону холма, обогнули его и зашли ганзейцам в задний правый угол баталии.

Наемники в очередной раз принялись перестраиваться, но оттого, что так и не успели завершить предыдущий маневр, единого строя у них не получилось.

Ратники Ярославского вырвались вперед и на полном ходу, каждый сразу обеими руками, метнули сулицы[48], после чего уступили место, организованно рассеявшись по сторонам. А в пробитую брешь ударил клин из моих дружинников, острием которого был я с гасконцами и швабом.

Копье с хрустом пробило нагрудник, раззявившего рот в немом крике пикинера. Я тут же бросил древко и выхватил из петли при седле секиру.

Мах — со звоном в воздух взлетел сорванный с головы шапель, а его хозяин опрокинулся навзничь. Второй — еще один ганзеец рухнул с залитой кровь мордой.

Один из наемников попытался ткнуть в меня алебардой, но тут же кубарем полетел в сторону, сбитый грудью Буяна.

Азартно рубили мечами гасконцы — парни исправно держались рядом, прикрывая сюзерена с флангов.

Хрипло матерился Штирлиц, гвоздя ганзейцев моргенштеном.

Проскочив насквозь баталию, я вздыбил коня, развернул его и увидел, что дружинники Ярославского тоже уже вклинились в строй ганзейцев, а пикинеры Хансенса усилили натиск и наконец смяли первые ряды.

— Арманьяк, Арманьяк, мать вашу ети!!! — дико зарычав от радости, я пришпорил жеребца и ринулся обратно в сечу, задавая своим дружинникам новое направление.

Побоище длилось недолго. Знаете, как рассыпаются бусы с разорванной веревочки? Так и терция ганзейцев разом перестала существовать. Ратники Ярославского и мои дружинники, как пастушьи собаки баранов стали загонять деморализованные толпы вражеских солдат. А на встречу тем, кто все-таки успел вырваться, с волчьим воем из леса высыпали лопари и ополченцы Детины.

Битва фактически закончилась, но я не стал сдерживать людей. Запах крови и смерти дурманит как самый сильный наркотик. Это слаще даже чем оргазм. Правда очень скоро эйфория сменится полным безразличием и апатией. А пока пусть насладятся всласть. Ганзейцев сюда никто не звал, а значит жалости нет места в наших сердцах.

Глава 10

— Тихо, Буян, тихо… — я обнял голову жеребца и прижал к себе. — Спокойней, дружище, сейчас все закончится…

Буян болезненно всхрапнул, вздрогнул, но вырываться не стал.

— Готово, сир, — опасливо поглядывая на жеребца, Август принялся обтирать руки об окровавленный передник.

— Что там?

— Ничего страшного, сир, — медикус поклонился. — Но от выгула придется воздержаться, раны могут открыться. Пусть отдохнет седмицу в стойле.

Я облегченно вздохнул. Закованного в сталь всадника пехотинцу достаточно трудно поразить, поэтому, как правило, стараются попасть в коня. Вот и этот бой не стал исключением, даже лошадиный доспех из стеганной плотной ткани, на кольчужном подкладе, не уберег Буяна от повреждений; после боя я нашел на жеребце два неглубоких прокола на груди и порез на ляжке задней ноги. А лошадь, как бы странно это не звучало, гораздо слабей на рану чем человек — любое ранение, даже пустяковое, может поставить крест на ее боевой карьере. Но, к счастью, на этот раз должно обойтись, Август не только прекрасный лекарь, но еще искусный коновал. Правда, как для этого времени. Но буду надеяться на лучшее.

Невольно вспомнилось, как в битве при Нанси мне пришлось пристрелить своего первого боевого коня — Роланда. Того самого, которого я первым делом увидел, открыв глаза сразу после переноса в Средневековье. Боль была такая, как будто я сам себе отрезал руку.

— Охо-хо!!! — радостно хохоча, мимо меня на олене промчался Шарль. Вслед за ним, азартно понукая рогатого пронесся Александр. Лопари после битвы пригнали стадо олешков для перевозки раненых и мои оболтусы, тут же воспользовались возможностью освоить неведомую для европейцев верховую животину.

Хотел наорать на оруженосцев, но усилием воли сдержал себя. Пусть развлекаются, пацаны ведь еще. А вот мне особо не до развлечений, настроение такое мерзкое, что сам себе противен.

Битву мы выиграли, но без смертей все равно не обошлось.

Лопари отделались совсем легко — у них погиб всего один человек — шаман, которому пришпилило арбалетным болтом оленью маску с рогами к его собственной голове. Еще нескольких легко ранило.

У людей Детины почти та же самая картина — один погиб, раненых трое, но двое из них серьезные, вряд ли доживут до утра. Тоже попали под выстрелы из арбалетов — болты пробили кольчуги вместе с телами, как игла лист бумаги.

Среди моих дружинников и ратников Ярославского обошлось без смертей и тяжелых ранений — свое слово сказали боевой опыт и выучка, а вот копейщики Хансенса… С ними все гораздо хуже: пятнадцать человек убитых, шесть умерли от ран сразу после боя и еще шестеро очень тяжелых, практически без шансов выжить. Несколько ратников под большим вопросом. О легко раненых не говорю — их больше половины.

Правда ганзейцев мы вырезали практически всех. Из шести сотен наемников уцелела едва ли десятая часть. Несколько человек ушли в лес, но всех их там выловили лопари. После того как раненых добили, в плену оказалось всего семьдесят человек. Вон, сидят спутанные сыромятными стяжками, ждут своей судьбы.

Но мне от этого ненамного легче, потому что все эти, пускай даже мизерные, по соотношению с ганзейцами, потери, все равно ложатся тяжким грузом на сердце. Именно я повел ратников в бой, мне они доверили свои жизни, но уберечь их я так и не смог.

Хотя, все это лишняя хрень, которую надо гнать из головы. Любое сражение, пусть даже победное — это прежде всего торжество костлявой старухи с косой. Так было и так будет всегда. И никто не в силах этого изменить.

Я взглянул на начинающее темнеть небо, поручил Буяна ратникам и пошел к своим. Битва закончилась уже к вечеру, пока собрали своих мертвых и трофеи, начало уже смеркаться. Поэтому решил дать отдохнуть людям, а домой отправляться только поутру. Но приказал перебазироваться на полверсты в сторону, чтобы не мешать зверью пировать.

Неожиданно, со стороны импровизированного лазарета донесся сильный шум.

— Ишь что удумал, поганый латинянин… — заглушая стоны раненых, гневно вопил чей-то высокий, совсем молодой голос. — Слышь, не замай…

На подстилке из лапника, в рядок лежали раненые, а одного из них, стоя рядом на коленях и тыкая в сторону Августа с монахами фальчионом, закрывал своим телом, кто-то из латников Хансенса.

— В чем дело? — спокойно поинтересовался я, хотя сам уже все понял.

Чего тут непонятного. С тяжелоранеными, с теми, кто уже не жилец, в наше время лекари поступают очень просто — безболезненно отправляют на тот свет. Но, подобное, не всегда находит отклик у товарищей или родственников раненых, особенно у молодых рекрутов. Вот и здесь, похоже тот же случай.

— Княже! — латник обернулся и не вставая, несколько раз поклонился мне. — Ивашка я, Трофимов сын. Милости прошу княже! Петюньку забить хотят проклятущие, как же это так?

— Сир… — принялся объясняться Август.

— Пока помолчи, — я присел рядом с латником. — А ты говори.

— Княже! — продолжал надрывать тот. — Как же так, ить живой он еще! Как можно…

Я приподнял край попоны, которая прикрывала раненого. Низ его живота был прикрыт окровавленными тряпками, а сам он находился в беспамятстве, но даже в бессознательном состоянии, скрежетал зубами и стонал от боли. Н-да… все ясно. Проникающее в брюшину, скорей всего поврежден мочевой пузырь. Шансов — нет.

Но для проформы поинтересовался у лекаря:

— Что с ним?

— Копейный удар в пах… — тихо ответил медикус. — Все разорвано внутри. Я приглушил боль настоем мака, но шансов никаких. А оказать милосердие, не дает этот…

— Свободен, сам разберусь, — я жестом отправил его и обернулся к латнику. — Кто он тебе?

— Дык, погодок, вместе с малолетства! — обрадованно зачастил Иван. — Как брат мне. Всегда вместе, вместе и к тебе на службу записались. Как же можно, княже, живого еще человека забить. А бился он хоробро, аки волк, вот правду молвлю. Оборони, окажи милость…

— Обороню, а что дальше?

— Дык… — латник растерялся. — Дык, оклемается… можить…

— Уже не оклемается, Иван… — я покачал головой. — К утру он умрет. Будешь сидеть рядом и наблюдать, как он мучается?

Латник понурился и смолчал.

— Ему сейчас больно, очень больно. Ты даже не можешь представить как, — не повышая голоса, продолжил я. — А через час станет еще хуже, даже настой перестанет помогать. Хочешь посмотреть, как это? Ну что же, смотри.

— Княже… — Иван неожиданно ткнулся головой мне в плечо и разрыдался. — А что же делать, подскажи…

— Для таких случаев, при мне всегда вот этот клинок, — я одной рукой приобнял парня, а второй достал из ножен и показал ему мизерикорд. — Он называется «милосердие» и предназначен для того, чтобы нести избавление от мук.

— Прости княже, а приходилось уже… — Иван оттер рукавом слезы и заглянул мне в глаза.

— Да, приходилось, и не раз. И я очень надеюсь, что, когда придет моя пора, тот кто рядом, поступит точно так же. Мы ратники, наша жизнь сплошная смерть, но иногда, убивая, можно помогать. Держи…

— Я… я не могу… — отчаянно мотая головой, горячо зашептал Иван. — Грех, грех ведь…

— Это не грех, сынок. Это милосердие… — я приставил острия клинка, чуть повыше ключицы раненого. — Берись, сделаем это вместе.

Латник вздрогнул, словно ему вложили в руку змею, но сжал пальцами рукоятку.

— Чуть наклони… — я положил руку поверх его ладони. — Осталось только нажать, вот так, сверху вниз.

— Ему… ему будет больно?

— Нет. Давай…

Кинжал с легким хрустом по гарду погрузился в тело раненого. Петр сильно дернулся, но сразу обмяк. На его уже мертвом лице расплылась блаженная улыбка.

— Вот видишь, сынок… — я прижал к себе Ивана и взлохматил ему волосы на голове. — Все уже закончилось. И молись о том, чтобы, когда тебе придется умирать, рядом нашелся человек, которые поможет тебе уйти. А теперь можешь поплакать, станет легче. И не стыдись, не надо, все плачут… абсолютно все…

Оставив латника возле трупа друга, встал и пошел к костру, возле которого сидели ближники. Немилосердно хотелось надраться до поросячьего визга.

Взял свою флягу, встряхнул ее и сразу отбросил в сторону:

— Вылакали все, стервецы?

— Дык, а что там пить то было, княже… — возмущенно вскинулся Ярославский и покачнулся. Отто попытался удержать воеводу, но не справился и завалился вместе с ним. Хансенс полез им помогать, но запнулся и тоже рухнул.

— Тьфу, уроды… — беззлобно выругался я, отпихнул ногой бесчувственное тело улакавшегося вусмерть Пёдра, сел сам и заорал в темноту: — Август, мать твою, мигом сюда. Тащи спиритус, медицинская твоя душа…

Но прежде чем лекарь явился, из темноты вынырнули два ратника Петра Детины, вместе с самим урядником. Они притащили с собой на ремне, связанного в локтях дородного бородатого мужика, в одном исподнем.

— Вот он, тварюка, княже, — Детина подбил толстяку ноги и поставил его передо мной на колени. — Ванька Дема, значится, тот что фрязей привел. Хоронился под мертвыми, падаль, еле сыскали. Что прикажешь делать с оным?

— Помилуй, боярин… — гнусаво завыл толстяк. — Заставили мя, не по своей воле…

Я ненадолго задумался. Что делать? Как вариант, забрать с собой в Москву, на свидание с катами Пытошного приказа. А с другой стороны… слишком много чести для падали. Тот ганзеец, что мы взяли на море, знает гораздо больше. А этот, получается, незачем. Вздернуть тварь? Нет, слишком легко. Пожалуй…

— Среди мертвых хоронился, говоришь? — переспросил я. — Ну так и оставьте его среди них. Только связать покрепче не забудьте.

— Княже!!! — истошно завопил Дема. — Поми-илуй…

Но тут же заткнулся, получив от одного из ратников древком копья по башке.

Урядник довольно кивнул и приказал своим утащить купца.

— Сир… — возле костра нарисовался Август и с поклоном вручил мне флягу. — Прошу, но это последний, все на раненых ушло…

— Свободен, — я вытащил пробку и влил в себя несколько глотков обжигающей глотку жидкости. Осторожно выдохнул и ухватил кус вареной оленины с блюда.

Крепкая зараза, но мозги сразу ставит на место. Очищенный древесным углем самогон тройной перегонки, изобрел в основном для медицинских целей. С обеззараживанием ран в Средневековье совсем плохо, раны прижигают каленым железом, а со спиртом, шансов на выживание больше. Хотя и ненамного.

Только собрался приложиться еще, как ожил Отто.

— Сир… — едва ворочая языком, забормотал шваб. — Тут такое дело…

— Что еще?

— Я о Конраде…

— И чего ты хочешь? — я понял о ком ведет речь Отто. В плен вместе с немногими ганзейцами попал их предводитель, Конрад фон Зельдер, швабский риттер благородного сословия. Но этот, в отличие от остальных, бился до последнего, даже когда остался один. Подобная стойкость и храбрость подкупала, поэтому я приказал взять его живым. И взяли, довольно своеобразно. Дружинники Ярославского ловко накинули арканы и свалили германца с ног, ну а дальше навалились остальные.

— Мы вместе… того, шпоры получали… — шваб покосился на баклажку со спиртом и судорожно сглотнул. — И вместе потеряли. Эту историю вы знаете.

— Короче.

— Возьмите его на службу, сир, — взмолился фон Штирлиц. — Не пожалеете. Достойный воин и благородный дворянин…

— Ты за него ручаешься?

Шваб запнулся и после недолгого молчания твердо ответил:

— Нет, сир, ручаться я могу только за себя. Но вы все равно присмотритесь к Конраду, не пожалеете.

— Хорошо, подумаю… — отрезал я. И действительно подумаю. Вчера служил врагу, а сегодня служишь мне, вполне обычная ситуация для Средневековья. Хотя нюансов тоже хватает.

Но все это уже завтра или послезавтра. А сегодня спать. Глотнул еще самогона, устроил под головой седло, укрылся попоной и мгновенно улетел в обволакивающую темноту.

Ночь пролетела как один миг. С рассветом мы двинулись в путь, а к вечеру уже были в Холмогорах.

Настроение немного поправилось, зато свирепо разболелась голова — последствия вчерашних возлияний давали о себе знать. Больше всего хотелось похлебать горяченького, попарится всласть в баньке, а потом залечь под теплый бочок к Александре. Или Забаве. Или к обеим сразу.

Мысль о том, что благоверные втихомолку крутят любовь, опять испортила настроение. И твердо решил сегодня же со всем разобраться. И дело не в любовной связи, а в том, что я дико ненавижу, когда мне пытаются запудрить мозги. Если обманывают в одном, обязательно обманут в другом. Дело времени. А такое надо пресекать на краю.

Но сразу приступить к намеченному плану не получилось. Народ уже заполонил улицы, ждал нас, так как еще вчера, я послал гонца с известием о победе над супостатом.

Пришлось изображать триумфальное возвращение. Впереди я на лихом коне, при развернутом личном стяге, далее повязанные попарно пленные, а затем уже войско при парадном строе. Раненых и мертвых везли на волокушах, далеко позади, дабы не смущать людей. Правда вой начался еще до того, как они появились, родичи старались высмотреть своих при прохождении дружины, а когда не увидели, сразу все поняли. Ну… это тело такое. Как уже говорил, бескровных битв не бывает. А если и бывает, то я в них не участвовал.

Далее была торжественная встреча; супруга при параде с дитем на руках, поклоны, слова благодарности от общественности, молебны во избавление сразу от двух конфессий и прочая торжественная хрень. Пока отбывал, разозлился еще больше и уже едва сдерживался, чтобы под горячую руку кого-нибудь не порешить.

Уже в резиденции, Александра дала волю чувствам. Упала на грудь, заливаясь слезами и запричитала:

— Так боялась, боялась…

Я молча постоял, подождал пока она успокоится, а потом сухо бросил:

— Супца мне куриного, да погорячее, настойки на калгане, а потом баню…

— Ты чего это? — Александра обиженно уставилась на меня. — Али жене не рад?

— И сама в мыльню явишься… — продолжил я, пропустив ее слова мимо ушей. — Да Забаву прихватить не забудь.

— А ту, зачем? — оскорбленно вскинулась Сашка. — В уме ли ты, Ваня?

— Ты меня услышала… — уже на пороге, бросил я. — И поостерегись ослушаться…

Ни суп, ни настойка в рот не полезли. Наскоро перекусив, я отправился в баню, по пути шугнув челядных девок, вознамерившихся, не иначе по наущению Сашки, меня парить. Сам разделся и потихоньку потягивая родовой напиток, принялся ждать.

Скрипнула дверь, через минуту в предбаннике появились Александра и Забава. Обе мрачные, друг на друга не смотрят, на меня зыркают, как на врага народа.

— Чего стоите, заголяйтесь, парить меня будете… — вдоволь наигравшись в молчанку, строго приказал я.

Сашка с Забавой мимолетно переглянулись и дружно завыли, обильно заливаясь слезами.

— Мне за кнут взяться?

Не переставая горько рыдать, обе женщины потянули с себя сарафаны. Разделись и целомудренно прикрывая руками свои прелести, застыли как статуи.

Окончательно выйдя из себя, я рявкнул:

— Хватить дурочек из себя строить! Знаю я все, заразы эдакие!

— Это что ты знаешь, Вань? — не поднимая на меня глаз, осторожно поинтересовалась Александра.

— Все! При мне шипите друг на друга как змеи, а без меня спите вместе, целуетесь, да любовь крутите. Совсем стыд потеряли, бесстыдницы.

— Кака така любовь? — Александра вытаращила на меня глаза. — Сдурел, Ваня?

Забава нервно хихикнула и зажала себе ладошкой рот.

— Все, пришел моему терпению конец! Где кнут… — я зашарил взглядом по сторонам. — Шкуру спущу!

— Ой-ой, все скажем… — Забава с Сашкой дружно отпрянули к двери. — Виноваты, ой виноваты…

— То-то же… — я сразу отмяк. — Итак, слушаю. Да с самого начала; как дошли до такой жизни, поему скрывались и так далее.

— Да, подружки! — запальчиво начала Александра. — А как по-иному? Ты же не знаешь, как оно было? Шлялся по бабам чужим у себя в Европах, ирод, пока я здесь едва Богу душу не отдала. Кто меня и Ванечку выходил? — Сашка ткнула рукой в Забаву. — Она! Она, недаром, что сама едва ходила, ночами рядом со мной сиднем сидела. С ложечки отпаивала. О том, что она Ванечку выкормила, я уже тебе говорила. Как мне после всего, к ней относиться? Вот и прикипела, почувствовала душу родную, почитай за сестру приняла. А то, что ты в нее удом тыкаешь, дык пущай, в том она не виновата. Опять же, знаю, что любит тебя всей душой, как я.

— Подожди… — уверенности во мне вдруг поубавилось. — Это понятно, ну а как насчет… ну, спать вместе, целоваться…

— Ой, дурень ты дурень… — Александра уперла руки в бока. — Побойся Бога, срамник. Ну было, по-сестрински. Вот, смотри… — она обняла Забаву и звонко чмокнула ее в губы. — Что тут такого? И спали вместе, сказки друг другу рассказывали. А ты что подумал?

— А я говорила тебе… — Забава прыснула. — У этого охальника только одно в голове.

— И не стыдно? — Сашка осуждающе покачала головой.

— Не особо, — честно ответил я, и подпустив в голос смущения буркнул: — А чего скрывались?

— Оттого и скрывались! — торжественно сообщила Забава. — Что ты, Вань, сразу бы нас обеих склонять к непотребству начал бы. А оно нам надо?

— Опять же, — добавила Александра. — Неча людишкам знать, что жена с аманаткой дружатся, дабы разговоров лишних не было.

— Так, значит, нет?

— Нет!!!

— А может разочек? А?

— Глаза выцарапаю! — зловеще пообещала Александра.

— От тела отлучу! — в тон пригрозила Забава.

— Ну хоть попарьте вдвоем…

— Сам парься! — дружно заявили дамы.

— А я там кровь проливал, со смертушкой под руку ходил. Эх… рублю ворога, а сам думаю, как же там мои любимые. А вы…

— Врешь поди? — Сашка переглянулась с Забавой.

— Вот те крест!

— Ну, разве только попарить… — пряча глаза согласилась Забава.

— О срамном и не думай!.. — поддакнула Александра.

— Вот и ладненько. Идите ко мне мои хорошие. А поцелуйтесь еще разок. По-сестрински…

— Ванька! Срамник ты эдакий…

— Грешно же…

— Во-от…

В общем, вечер закончился вполне пристойно. Ну… не очень пристойно, с точки зрения средневековой нравственности, а так, просто шикарно.

Но завтра будет новый день и новые заботы. Для начала окрещу сыновей, а потом надо готовится к путешествию в Москву. Казань-Казанью, она никуда не уйдет, надо сподвигнуть тестя окончательно и радикально решить вопрос с Ганзой. И о выходе к Балтийскому морю попутно поговорить. Хотя… это рановато, экономически Русь не потянет. Но все равно, задуматься не помешает.

Глава 11

— Запевай!

Правофланговый ратник немедленно затянул пронзительным тенором:

Зеленою весной под старою сосной

С любимою Ваня проща-а-ается,

Кольчугой он звенит и нежно говорит —

Не плачь, не плачь, Маруся, краса-а-авица…

И уже через мгновение его поддержал дружный рев луженых глоток, пронесшийся громом по узеньким улочкам:

Маруся-а-а молчит и слезы льет,

От гру-у-усти болит душа ее.

Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси

Капают слезы на копье.

Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси

Капают горькие, капают, кап-кап,

Капают прямо на копье…

Вот какой строй без песни? Правильно — никакой. Эту песню и мои личные дружинники поют, только на фламандском. Правда речь там идет о Гертруде, ибо имя Маруся для европейцев уж совсем незнакомое. А русичам сам боженька велел. Делов то, переиначить современный текст на древнерусский манер. Так что, пока мы шли в Москву, я первым делом обучил своих русских ратников. Моей любимой, из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию.

И московскому люду нравится, вона как зенки вытаращили. Как пить дать, в народ пойдет. Ха, чем не культурное прогрессорство.

Хорошо ведь!

Ну не может моя пижонистая натура без внешних эффектов. Тем более, повод более чем уважительный. Добрались до Москвы, наконец, мать их ети, эти русские расстояния. Даже с опережением графика, на неделю раньше, чем прошлый раз, зимой. Но это только за счет того, что большую часть расстояния прошли по рекам, на стругах. Правда, только я со своей дружиной и полусотней русских копейщиков. Остальная полусотня еще где-то тащится с обозом. Дай бог, через седмицу появятся. Раньше никак не успеют. Да и пусть, обоз тоже охраны требует. Там много всего: доля государева с наших предприятий в натурном виде, то есть, продукцией, в основном металлом разным, пушной ясак заодно прихватили, а еще, два десятка бронзовых двадцатичетырехфунтовых пушек в разобранном виде. Почему не своим ходом идут? Дабы ресурс не убить. Сейчас объясню поподробней.

Пушки сейчас уже во всю пользуют, но на дико архаичных и неудобных лафетах. Стволы намертво крепят к цельным деревянным колодам, кои, практически нетранспортабельны. Нет, есть и подвижные варианты, но тоже дико тяжелые и неповоротливые. Естественно, я решил этот момент усовершенствовать, но как только взялся, сразу же столкнулся с большими проблемами.

Никогда не думал, что самым сложным элементом в полевом лафете окажется… Не поверите — обыкновенная колесная ось! Как очень быстро выяснилось в процессе прогрессорства — эта чертова ось оказалась самым уязвимым местом в конструкции. К слову — и самым дорогим. Потому что на нее идет самый лучший металл, что есть в нашем времени. Да и сама технология ковки подобна изготовлению самых высококачественных клинков. В общем, только одна эта железяка, обходится ровно во столько же, во сколько само орудие.

А иначе никак — деревянная, как во всех транспортах нашего времени, лопается после первого же выстрела, из железа похуже — держится примерно столько же. А делать толще для прочности не получается — вес конструкции сразу убивает мобильность. Вот и приходится раскошеливаться.

Ну да хрен бы с ней. В России, на своем, а не на покупном металле, все равно дешевле обойдется. И вообще, артиллерия — это всегда дорогое удовольствие. Но оно того стоит.

Так… о чем это я? Ага… так вот, как каждый владетельный вассал, я обязан предоставить по требованию великого князя всея Руси, определенный воинский контингент. В Европе, виду архаичности и не практичности подобной практики, от понятия поместного ополчения уже вовсю отходят, в пользу регулярных воинских соединений, но на Руси об таком пока еще даже не задумываются. Естественно, я постараюсь все исправить, так сказать наставить Ивана под номером третим на пусть истинный, но это только со временем, а пока пришлось выполнять повинность. Никто меня не неволил, сам накинул на себя вассальное ярмо, так что и жаловаться некому.

Так вот, моя лепта составила всего сотню, уже можно сказать, профессиональных ратников, универсального профиля. Увы, все что смог. Остальных я оставил в Холмогорах ради пущего бережения владений. Впрочем, вместе с полусотней моих личных дружинников, получается вполне прилично. А артиллерия, так вообще, делает мой вклад весьма и весьма значительным. Уже не придется краснеть на смотре. Правда, на большую половину пушек пока нет расчетов, но это дело наживное, набрать и обучить недолго.

А если учитывать, что сам я стою целой роты головорезов, то… Стоп, стоп, опять заносить стало. Н-да… Ничего не поделаешь, с нами, гасконцами, так бывает, не прихвастнешь — считай день зря пропал.

А еще, помимо обычной свиты, со мной прибыли мои… бабы, уж простите за мой французский. Как Александра, так и Забава. С детками, конечно. Я было встал на дыбы, ну куда переть с малышами черт знает куда, но потом сдался. Опять же, Сашка едва ли не последний раз папеньку увидит, да и тот, недвусмысленно намекнул в послании, что хочет потетешкать внука. К счастью, чада перенесли дорогу просто великолепно, благо, как я говорил, основную часть пути мы преодолели водой. И вообще, нынешние детки покрепче современных неженок будут. Если не помер при родах и во младенчестве — значит будет жить.

Но хватит об этом. В общем, прибыли.

Москва с момента моего последнего визита ничуть не изменилась, все те же, тесные запутанные улочки, да строения почти сплошь деревянные. Разве что перестройка Кремля значительно продвинулась, да грязи стало гораздо больше. Но с грязью и неудивительно, прошлый раз я был здесь зимой, а сейчас середина лета. Хотя, все равно слегка почище, чем в Европе.

— Сир… — удивленно шепнул мне Шарль. — А почему все дома деревянные? Откуда такая расточительность?

Александр согласно закивал и добавил:

— А в случае осады все мигом сгорит. Глупо же.

Я невольно усмехнулся:

— Все со временем здесь изменится. Русские долго запрягают, но быстро едут. А пока им из дерева строить проще и быстрее. Сгорит — уже через пару седмиц новые дома стоять будут. А леса, сами видели, здесь неимоверное количество, так что получается не расточительность, а практичность. И вообще, вам придется еще многому удивляться, так что не спешите с оценками.

Ответив эскудеро, я опять вернулся к размышлениям.

Встретили нас, честь по чести, целая боярская делегация, да с грамотой от государя, в которой он соблаговолил изъявить свою радость от прибытия дорогого родственничка. И как в первый раз, выделил пышный эскорт из жильцов московских[49] при парадном виде. То бишь, в парче и с белоснежными крыльями на спине. Ага, точно, как у ляхов в более позднее время.

Личному составу выделили казарму в городской черте, со всем «удобствами», да сразу поставили на усиленный казенный кошт, ну а я с ближниками, двумя десятками дружинников и админперсоналом, прямиком отправился в свою резиденцию, тот самый особняк, в котором квартировал, как Великий посланник. Его тесть мне подарил сразу после свадьбы. Да еще прилежащую земельку в придачу. За перестройку взялся сам Аристотель Фиораванти, средства я ему выделил с лихвой, соответствующие указания тоже предоставил, но итогового результата еще не видел. Вот сейчас и посмотрю.

И, надо сказать, ломбардец не подвел, результаты оказались очень достойными. Все поместье окружал высокий забор, настоящая крепостная стена, из белого камня, а сама территория увеличилась раза в два, не меньше. Внутри стоял большущий основательный особняк в венецианском стиле, из того самого красного кирпича, из которого строили Кремль. Помимо него, на территории поместья обнаружилась просторная конюшня с манежем, большая кордегардия для охраны и еще множество разных строений, назначения которых, я сразу не опознал. И самое главное, все уже было завершено, даже подворье местами замостили камнем.

В общем, я остался доволен увиденным. Позже все подробней рассмотрю, но даже то, что мельком с седла рассмотрел, уже впечатляет.

Во дворе выстроилась челядь во главе с управляющим, Ратмиром Ивановичем, по прозвищу Шепот. Этого длинного однорукого мужика, бывшего десятника из княжьей дружины, как не странно, сосватала мне Александра. Он был мужем ее няньки и по совместительству, кормилицы, Марфы Степановны. Очень приятной, знаете, такой уютной, домашней и чистоплотной женщине. Конечно, я подверг ветерана жесткому собеседованию, но тот с честью его выдержал — подкупил меня своей степенной основательностью, спокойствием и рассудительностью. Естественно, не буду исключать, что он является чьим-то недреманным оком, скорей всего, самого великого князя, но без присмотра хозяйство оставлять было нельзя. А своего, проверенного, но иноземца, бросать в Москве было бы глупо. Толку от него здесь, ровным счетом никакого. В общем, старик получил должность, а заодно, я пристроил кастеляншей его жену.

Но не суть. Пора отдыхать, задница в седле уже мозолями покрылась. Хотя, какой нахрен отдых, ведь не дадут сволочи.

— Исполать тебе, княже… — Ратмир низко поклонился. — Рад видеть в добром здравии. С докладами надоем позже. А пока изволь откушать с дороги, да в баньку. Спроворено уже все.

— Изволю, Ратмир Иванович, но позже, — я спешился и подал поводья одному из оруженосцев. — Первым делом распорядись показать княгине ее покои, потом лошадок на постой определишь, а затем дружину с ближниками моими пристрой. Отто…

— Слушаю вас, сир… — шваб вытянулся рядом.

— Вы сразу принимайте поместье под строгую охрану. И определите пленников в надлежащее место. А ты, Себастьян, немедля осваивай кухню, да принимайся готовить. С уклоном в закуски. Чувствую, без визитов сегодня не обойдется. Да не забудьте с Августом проверить продукты, чтобы не вышло как в прошлый раз.

— Сашенька! Ахти, мне старой дуре. Родненькая моя… — из дома стремглав вылетела дородная женщина и как коршун кинулась к Александре. По пути быстро откланялась мне и тут же потеряла из виду, полностью поглощенная Сашкой и Ваняткой.

Я про себя улыбнулся. Марфа Ивановна любит Сашку как свою дочь. Да и та, почитает кормилицу за мать. Так что, можно не сомневаться, жену с сыном устроят и обиходят по первому разряду.

— Сир, приветствую вас, сир, — рядом появился сам Аристотель Фиораванти. Ломбардец уже полностью обрусел, даже одеваться стал на русский манер. — С прибытием вас! Считаю своим долгом все показать вам лично… — а потом, разглядев на моем лице кислое выражение, спешно поправился. — Показать вам внутренние помещения, по пути в ваши покои. А отчет предоставлю в любое для вас удобное время.

— Вот же… — недовольно пробурчал Ратмир. — Дай князю с дороги оправиться, клятый фрязин…

— Пускай… — я остановил управляющего. — Показывайте, маэстро…

— Благодарю сир… — обрадованно воскликнул архитектор и засеменил к дому. — Как вы уже заметили, общий стиль строений я выдержал…

Осталось только вздохнуть и последовать за ним.

И началось. Большая парадная трапезная, малая трапезная, приватная трапезная, каминная, оружейная и так далее и тому подобное — хитрый ломбардец выбрал самый длинный маршрут в мои покои, так что волей-неволей, пришлось обойти почти весь дом.

Внутренней планировкой тоже остался доволен. Фиораванти очень умело соединил русский стиль с западным и все получилось очень симпатично и уютно. К тому же, он помимо каминов и русских печей, встроил хитрую систему гипокаустов, так что зимой не придется мерзнуть. Молодец, ничего не скажешь. Свою плату, надо сказать, весьма немалую, отработал на все сто. Но на этом его роль еще не закончилась — позже подкину еще работы, устраивать Пушечный двор, где будут лить пушки на новый манер. Но это уже потом.

Обласкав добрым словом архитектора и пообещав премию, я его турнул, после чего занялся собой. Баниться не стал, просто вымылся, легко перекусил, проверил как разместили людей, после чего переоделся в полудомашний-полупарадный вид и принялся ждать гостей. Официальные визиты последуют позже, но таковые обычно предваряют неофициальные, дабы согласовать позиции. Опять же, я не просто тесть государя, а его непосредственный представитель в Европе, на котором замкнута целая ветка государственной политики. Так что, за новостями придут сразу же. Вот только кто, увы не знаю. Может самые ближние к государю бояре, а может и сам великий князь. Хотя это маловероятно — протокол на Руси жесткий. В общем, посмотрим.

А попутно, дабы время не терять, призвал к себе Ратмира и принялся выпытывать все, что произошло на Руси за время моего отсутствия. Управляющий, благодаря связям своей жены, как я уже говорил, кормилицы Александры, был весьма информированным человеком.

Многое уже знал — по пути Ярославский поведал, но в части происходящего при княжьем дворе воевода больше помалкивал.

По результатам беседы нарисовалась следующая картинка. Федора, умница моя, очень оперативно и своевременно произвела на свет здорового младенца мужеского полу, чем еще больше упрочила свое положение при дворе. Великий князь души в невестке не чает, что всячески подчеркивает. Соправитель, сын князя, Иван Молодой, взялся за ум, горячительное употреблять совсем перестал и деятельно участвует в правлении, но, как поговаривают, находится под полным влиянием своей жены, то бишь Феодоры. Греческая партия при великокняжеском дворе полностью изведена — Палеологиня в дикой немилости. Иван отобрал у нее детей, но ссылать в монастырь не стал, а просто удалил из Москвы.

В общем, в этом плане все более чем пристойно. Но без дурных новостей не обошлось. Как выяснилось, на полпути к Москве посольство от британского кинга Эдика. Идут сухопутным путем, через Новгород. А это, даже не капля дегтя в бочке меда, а целое ведро. Британия, мать его так, основной геополитический противник Наварры в Европе и ставит нам палки где только может. Пока обходится без прямых масштабных столкновений, но таковые рано или поздно случатся. Вот же суки, свой кусок пирога захотели… Ну да ладно, к счастью — я здесь, так что ничего непоправимого пока не случилось.

А еще, уже в Москве сидит посольство Ганзы, мириться прибыли. Но Иван пока показательно оных игнорирует, мало того, всячески демонстрирует недовольство. Подворье для размещения ганзейцам предоставили, но худое, практически халупу и без содержания, на проживании за собственный кошт.

Да и хрен бы с ними, этим точно ничего не светит. Особенно в свете недавно произошедших событий.

Так, кто там ломится? Небось дождался визитеров?

— Войдите.

— Сир… — в кабинет бочком протиснулся Отто. — К вам гости.

— Кто…

— Совсем малая делегация, но при мощной охране. Из возка не выходят, — шваб ткнул пальцем в потолок. — Думаю, сир, высшие сановники. Кабы не сам государь…

— Вот даже как. Живо пропускай и проводите со всем почтением в дом. Ратмир, бегом накрывать стол в приватной трапезной…

— Уже, княже. Известить княгиню?

— Да, немедля… — я похвалил себя за предусмотрительность и быстрым шагом направился вниз.

Отто оказался прав. Ко мне в гости пожаловал сам великий князь всея Руси Иван III Васильевич. Да не один, а с соправителем, своим сыном Иваном Молодым, да еще Федору с дитем с собой прихватили.

— Государь… — я поклонился Ивану на западный манер. Поясные поклоны претит бить, а так, все более-менее сдержанно. После чего, точно так же, поприветствовал супруга Феодоры, а затем ее саму.

Великий князь ничуть не изменился, разве что седины в бороде прибавилось, да фигурой чуток расплылся. Иван Молодой стал выглядеть гораздо лучше, верней, здоровей. Исчезла одутловатость на морде от неумеренного употребления горячительных напитков, да осанка изменилась — стала молодецкой, сильной. Сразу чувствуется уверенная рука Феодоры. И правильно, ему еще править Русью после отца.

А сама Федька расцвела, слегка обабилась после рождения ребенка, но оттого еще краше стала. Эдакая красавишна, глаз не оторвать. Стоит, глазки потупила, изображает внимательную покорность, но я то знаю, что внешняя лепота скрывает под собой. Дочурка моя, волчица еще та. Палец в рот не клади, отхватит по самый локоть.

Следом за мной, поклонилась Александра. Тоже на западный придворный манер. Да и оделась она, по европейской моде, словно подчеркивая, что уже оторванный кусок от батюшкиного влияния.

— Ну будя, будя растопыриваться, зятек… — добродушно пробасил Иван и облапил меня. — Давай обнимемся по-нашему, по-русски. Во-от… а ты, дочь, чего стоишь? Экой знатной кралей стала. А ну, обойми отца… И ты, Федора не стой, приветствуй батяню… Иван, а ты что? Чай не чужие…

После взаимных обнимашек Иван сразу же потребовал:

— А ну покажь внука! И немедля! Знаю, привез отрока! И своего смотри, расстаралась невестушка…

Александра тут же вручила отцу Ванятку, а мне синхронно передали кокон из пеленок с Федором, уже моим внуком.

Н-да… вот уже и внук появился… Я неожиданно растрогался, смотря на толстощекого младенца с надутой сердитой мордочкой. Понятно, не кровный, но все-таки. Стареешь, Жан Жаныч, эх стареешь.

— Окрестил небось, отрока, в латинскую веру? — строго поинтересовался Иван, пытаясь высвободить бороду из цепких пальчиков внука.

— Окрестил, государь, — спокойно подтвердил я. — Но оттого тебе, государь, только большая польза.

— Чего это вдруг? — недовольно буркнул князь.

— Скажи ты, дочь, — я посмотрел на приемную дочь.

— Род наш, батюшка… — с поклоном ответила Феодора. — Один из самых старых и влиятельных в Европе. Если не самый. И оттого, что на трон Арманьяков, в свое время сядет правитель с кровью Рюриков, вам, батюшка, только сплошная польза. Сие, сразу прибавит вашей политике влияния. А православному то недоступно, сами понимаете.

Я про себя погордился приемной дочерью. На лету все схватывает.

— Ох и изрядна умом баба! — великий князь с любовью посмотрел на невестку. — Я и сам то ведал, да проверить решил. Пусть так. Латинянин — но внук! Ну, зятек, угощать гостей собираешься, али как?.. И рассказывай, рассказывай. Слышал, ты ганзейцев опять нахлобучил…

Глава 12

— Падаль… — Иван пристукнул ладонью по столу. — Вишь, что удумали. Послов заслали, а сами с заднего двора. Небось рассчитывали, что мы с перепугу в ножки им поклонимся. Тати, как есть тати…

После застолья, Федора с дитем отправилась с дитем к Александре, ну а мы, потихоньку прихлебывая хмельное, перешли к делу.

— Так и есть, государь… — я сам плеснул в стопки великому князю и его сыну арманьяка. — Но очень сильно просчитались. Я уже отписал государю Франциску, что Ганза, по сути, объявила ему войну, да послал пленников для подтверждения. Все их суда и все товары у нас и союзных нам государствах будут немедля конфискованы, а буде ерепенится начнут, получат военный ответ. Думаю, на этом, Ганзе пришел окончательный конец. За сие не грех и выпить?

— Верно, не грех… — великий князь кивнул и взялся за чарку.

Иван Молодой тоже живо цапнул стопку, но при этом мимолетом оглянулся на пустое кресло, на котором раньше сидела Федора. Я про себя довольно улыбнулся. Крепко Федька держит в своих лапках муженька, ой крепко. А вообще, парень мне нравится. Тихий, спокойный, лишнего слова не скажет, в если скажет, то только по делу. К отцу относится с искренним уважением, но без раболепства и лести. И как выяснилось, толковый вояка. Верней, полководец. Недавно со своей тверской дружиной ходил на Литовское княжество, да выписал им по первое число: оттяпал пару городков, да добрый кус земли. Причем малыми силами и без особых потерь. И самое главное, крепкий и здоровый, без малейших следов подагры, от которой в реальной истории помер. Якобы от нее, как было в действительности уже никто не знает. Но это дело такое, при случае, опять Августа ему подсуну для тщательно осмотра. Перестраховаться не мешает, у меня на княжича великие планы.

Великий князь выпил, крякнул и полез серебряной ложкой в блюдо с икрой. Иван Молодой подождал пока он закусит и спокойно сказал:

— Но сие не значит, что ганзейские так быстро угомонятся. Стоит ожидать еще пакостей.

— Стоит, еще как стоит, — я одобрительно кивнул. — Привез с собой полоняника важного. Много чего рассказал о планах пакостных.

— И еще расскажет… — На лице Ивана появилось жесткое выражение. — Завтра заберут его у тебя люди Старицы для дознания. А опосля, поговорим по душам с послами. И да… знаешь небось уже, пожаловали гости от королуса… как там его… Едигера Британейского, вроде. Через седмицу в Москве будут. А брат мой, Франц, как с ним? Что скажешь?

«Правильные вопросы задаешь, Ваня… — подумал я про себя. — Очень правильные…»

И невозмутимо ответил.

— Сильная и богатая страна. Остров большой в море. Государю они Франциску не враги, но и не друзья. Скорее соперники. С Эдуардом Британским европейские государи считаются, но особо не жалуют. Ценят как союзника против кого потребуется, но не более. У него в Европе только один городишко остался, Кале называется, но это ненадолго. Вернем и этот. Что скажу? Чем больше торговли, тем лучше для Руси. Послов надобно обласкать, разрешить торговать, но, только через нашу с тобой кумпанию. Никаких факторий и представительств, пусть торгуют по общим для сторонних купчин правилам. Ибо от них, как от Ганзы, ничего хорошего ждать не стоит. Гладко стелют, а жестко спать придется. Тут главное понимать, что ты им больше нужен, чем они тебе. От того и отталкивайся государь.

Ну а как? Дать бриттам от ворот поворот будет несусветной глупостью. Во-первых, они сразу поймут, кто стоит за отлупом, а во-вторых, русичи тоже не дураки, подозревать начнут, что мы конкуренции боимся. И вообще, полностью монополизировать рынок не получится. Как я уже говорил, чем больше торговли — тем Русь богаче. Выделить свой сегмент рынка островитянам, да держать в ежовых рукавицах — будет самым правильным. А ежели станут наглеть, никогда не поздно поставить на место.

— Понятно, — великий князь кивнул. — Ввел тебя в Думу, зятек, на днях будем сей вопрос обсуждать. А что насчет… — Иван замолчал и посмотрел на меня.

— Вопрос практически решен… — я сразу понял, о чем тесть ведет речь. — Государь Франциск уже публично признал тебя равным себе, помазанником божьим. За кайзером Великой Священной Римской империи, Максимилианом, тоже дело не станет, я имел личную беседу с ним. Есть нюансы, но не особо существенные, вполне решаемые. В подробностях доложу позже. С Эдуардом Британским, как раз появился повод подружиться и поставить вопрос ребром. Вот это все основные игроки на европейской арене. Мнение остальных не столь важно. Но есть одна закавыка. Сей момент должны одобрить в Риме. И только сие одобрение, сделает признание полным и всеобъемлющим.

— И чего хотят? — великий князь нахмурился.

— Представительство папского престола на Руси и евхаристического общения между католичеством и православием. То бишь, признания друг друга на равной основе.

— Представительство? Общения? Признания? — великий князь тяжело на меня посмотрел. — Не бывать тому. Наши церковники на дыбы встанут, да еще народ подымут.

— Быстро обещается, но не скоро делается… — неожиданно высказался Иван Молодой.

Отец свирепо на него уставился.

— Ты сам понимаешь, о чем молвишь? С песьим престолом разговоры разговаривать?

Я поспешил вмешаться.

— Есть три способа решить эту проблему.

— Говори…

— Первый — попросту пропустить мимо ушей требования папского престола. Франциск и Максимилиан признают, для начала хватит. Они достаточно сильны, чтобы не обращать внимания на Рим. Да, естественно, папа публично выразит свое несогласие, но со временем, мы найдем способ с ним договориться. Второй способ — как верно упомянул княжич Иван, надолго затянуть дело, обменяться посольствами, наобещать с три короба, добиться уступок, самому чуток уступить, а потом, со временем, благополучно похерить обещания. И третий, самый быстрый…

Иван, не отрывая от меня глаз, нашарил на столе рюмку и влил ее в себя.

— Просто-напросто купить всех в Риме с потрохами… — закончил я. — Есть у нас там свои люди из кардиналов, которые возьмут мзду и продавят вопрос. Папа сейчас в деньгах нуждается, весь в долгах как в шелках. Так что никуда не денется.

— Мзду, мзду… — возмущенно буркнул великий князь. — За свое, законное, еще и мзду? Эти столько затребуют, что без штанов останемся. А как обманут, псы? Назад уже не истребуешь.

По Ивану было видно, что такое решение его очень заинтересовало, но природная прижимистость не давала сразу это признать.

— Ну и сколь стоить будет? — великий князь наконец поборол в себе жадность. — Мехами тут не отделаешься, небось злато и серебро просить будут.

Я сделал паузу и заговорил только тогда, когда Иван начал свирепо кривить физиономию.

— Отчего же, меховая рухлядь тоже сгодится. Допустим, часть мзды оплатим пушниной, но без монеты тоже не обойдется. Думаю, уложимся в триста тысяч флоринов. Это примерно десять пудов серебра. Сколько в золоте — не скажу, считать надо.

— Чево? Десять пудов? — Иван замахал руками. — А не подавятся? Тьфу, христопродавцы окаянные…

— За такое дело, это немного, государь… — я встал, взял лежавший на полу рядом с нами увесистый ящик, отодвинул в сторону посуду и поставил его на стол.

— Да откуда у меня столько? — продолжил по инерции кипятиться великий князь. — Нету и точка.

— Есть… — я открыл крышку и достал из ящика матово отблескивающий под светом масляных ламп слиток и положил его перед Иваном. Обычный слиток серебра, толщиной и шириной в пять сантиметров, а длиной в пятнадцать. Я в своей прошлой жизни слитки драгоценного металла видел только в кино, вот по примерному подобию и приказал отлить. Весит около килограмма.

— Это что такое? — князь быстро цапнул кусок металла и взвесил его на руке. — Никак серебро?

— И золото, государь… — я положил перед ним второй слиток.

— И сколько его? — Иван привстал и заглянул в ящик. — А где еще?

— Едет с караваном, — спокойно ответил я. — Серебра пять пудов и злата полпуда. А эти я для показа взял. Все из твоей земельки добытое. Все, что пока успели достать. Мои рудознатцы глаголют, что серебра с этого месторождения возьмем около трехсот пудов, не меньше. С золотом гораздо хуже, его мыть по ручьям приходится. Но это только начало. Будут еще месторождения, и гораздо богаче.

— Ну да, ну да, отписывали приказчики, что вынаешь из землицы скарбы… — Иван, любовно поглаживая слиток, с прищуром посмотрел на меня. — Триста пудов, говоришь? Дык, мои только две трети, зятек?

— По договору только половина будет, батя, — я широко улыбнулся. — Это ты что-то путаешь.

— А не многовато? Кожный объегорить норовит… — с напускной злобой пробормотал великий князь. — Ну давай, дальше хвались, вижу еще чегой-то припас…

— Припас, припас… — я брякнул на стол несколько мешочков с разными каменьями. — Но все это не самое главное. Главное — вот, — и последовательно выложил еще несколько слитков.

А потом, добавил еще пару металлических полос.

— Медь, олово, свинец, — безошибочно определил Иван Молодой. А потом, царапнул засапожником железную полосу и уверенно заявил: — Железо. И доброе!!!

— Разбирается… — с усмешкой прокомментировал великий князь. — Почитай, лучше, чем в государственных делах.

— Добрые знания, — сдержанно похвалил я. — Государь обязан разбираться во всем. Так вот, сие добро главная ценность. Железо — оружье, свое, не покупное. Медь и олово — это бронза, бронза — пушки. А будут пушки, загоним ворогов на небеси, ни одна тварь не пикнет…

В общем, уехали от меня гости дорогие далеко за полночь. Хотя все обсудить так и не получилось. Но это дело такое, успеем. Я планировал еще с Федорой пообщаться по душам, но не сложилось.

Проводив гостей, наведался в детскую.

— Княже… — перепуганные мамки, Дунька и Манька, обе как на подбор, гренадерской стати дебелые девки, с перепугу попадали на колени.

— Да тише вы, дурищи! — прошипел я и ткнул пальцем в просторную люльку, где тихонько посапывали сыновья. — А чего вместе положили?

— Дык… — торопливо зашептала Маняша. — Тока разъедини, такой ор подымают, прям страсть. Уж не гневайся, княже. Переложить?

— Я тя сам переложу! — я погрозил ей кулаком. — Пущай спят.

После чего побрел в спальню ложиться, а там неожиданно обнаружил в постели еще одну сладкую парочку, Сашку с Забавой. Было заподозрил разврат, но не обнаружил даже его следов, дамы мирно спали каждая на своей половинке. Видимо, моей второй зазнобе челядь по незнанию не подготовила достойных покоев, вот девы и устроились вместе.

— Вот те раз. А мне кудой? — я почесал затылок, подумал, потом быстро разделся и осторожненько втиснулся посередине.

И тут же, как по сигналу, Сашка и Забава развернулись, прижались и быстренько устроились на моих плечах. Да еще ноги закинули.

«Может похоти предаться? — неспешно подумал я. — Так это опять уговаривать придется. Не, лениво. Пусть их, хоть отдохну…»

И неожиданно быстро заснул.

А вот утреннее пробуждение, ну никак на доброе не смахивало.

Сначала сквозь сон послышался чей-то громкий шепот, а потом, вдобавок меня стали дергать за ногу.

Вот тут я уже окончательно проснулся, недоуменно уставился на Ванятку, застывшего возле постели, и спросонья рявкнул.

— Вконец охренел, щенок? Тебя куда принесло?

— Сир, молю, не гневайтесь… — горячо зашептал паж. — Тут такое дело… Боярин Старица прибыли… Дело важное…

— Что случилось, Вань? — во сне зашептала Александра.

— Спи… — я осторожно высвободился из объятий, встал с постели и на ходу накидывая поданный Ваней халат вышел из спальни.

Старица уже стоял под кабинетом.

— Зрав буди боярин… — я зевнул и крепко его обнял. — Ну и какого тя, с самого рання принесло?

— Не гневайся, Иван Иванович… — Старица с пасмурным лицом отстранился. — Не по доброму делу я к тебе. Феодора Ивановна занемогла…

— Чего? — я моментально окончательно проснулся. — Чем, когда?

— С рассветом ей худо стало. Все из себя выблевала, даже воду принимать не может. Наших лекарей к себе не подпускает, велит твоего прислать.

— Ваня, живо Августа на ноги. Пусть собирается. Твою же мать! Отравили? Кто?

— Ежели не был ей отцом, на тебя подумали бы… — сурово ответил Старица. — Ужинала у тебя ведь. А дома пищу не принимала, тока пила. Вся ее челядь уже повязана. Мои дьяки ведут дознание. Но пока ничего путнего. Запираются.

— А как государь и княжич?

— Все хорошо, здравы. Но… — боярин с досадой махнул рукой. — Свирепы аки звери лесные, грят ежели не дознаюсь кто… не сносить мне головы…

— Значит не у меня отравили, — сделал я вывод. — Ибо ели все вместе, одно и то же. А в своем поваре я уверен. Так, жди. Сейчас облачусь и поедем…

Через час я уже стоял у ложа Федоры. Выглядела она краше в гроб кладут, бледная как смерть, губы искусаны, скулы заострились. Но в глазах бушевала свирепая злость.

— Как ты, Федюнюшка?

— Сир… — медикус взял меня под локоть и подтолкнул к двери. — Настоятельно прошу, покиньте покои. И вы тоже! Немедля…

Шепча дикие проклятья, я вышел из спальни. Ну суки… на куски живьем попластаю невзирая на лица…

Иван Молодой, обхватив руками голову, сидел на лавке рядом дверью. Откуда-то из соседних комнат слышался грозный рык великого князя.

Я сел рядом и приобнял зятя.

— Не кручинься. Все будет хорошо. Август лекарь знатный.

Иван молча всхлипнул.

— Воды теплой побольше!!! — неожиданно завопил из спальни медикус. А потом сам высунулся, подал мне изящный серебряный кувшин и часто зашептал. — Видите, сир, белый налет на горлышке? Здесь отрава была…

После чего скрылся обратно.

— Что тут? — в горнице появился великий князь. В кафтане нараспашку, поверх исподнего. — Не молчите, ястри вас в печенку!

— Питье было отравлено… — я показал ему кувшин.

— Кто готовил?!! — заревел медведем Иван на Старицу. — Чем там твои дьяки занимаются?!! Дармоеды, мать вашу…

— Сейчас… — боярин кивнул и выбежал из комнаты. Через несколько минут вернулся и четко отрапортовал: — Кухарка Меланья, настой шиповника на цветочном меду. Ночное питье, всегда перед сном подавали. Уже на дыбе…

— Ты пил его? — быстро поинтересовался я у Ивана Молодого.

— Нет! — тот замотал головой. — Только Федюнюшка. Мне не по нраву солодкое, а она полюбляла.

— Что-то тут не сходится… — великий князь дернул себя за бороду. — Бабка Меланья и мне готовит. Но то дело такое, мало ли что…

— Божится, что не она, — осторожно встрял Старица. — И есть еще… Питье относила… — он замолчал и потупился.

— Говори! — яростно заорал Иван.

— Княжна Елена… — выдавил из себя Старица. — На кухне у бабки стряпать училась, да сама вызвалась.

— Да что ты несешь, дурень? — зарычал великий князь. — Совсем страх потерял? Незаменимым себя почувствовал? Не мели ерунды, тяни жилы из бабки! — а потом, сбавив тон, обратился уже ко мне. — Глупость же, Ленка с Федорой не разлей вода. Лучшие подруженьки. Да и сама невестка, как дочь родную ее приняла.

Меня кольнула догадка. Все сходится. Елена дочь Палеологини, уже взрослая, девять-десять лет ей, если не ошибаюсь. А мать в ссылке, по милости Феодоры. Так что могла и отомстить.

— А у матери бывает? — как можно спокойней, поинтересовался я.

— Нешто я зверь?.. — князь насупился. — Отпускал. Давеча ездили… — потом осекся, круто развернулся и вышел из горницы, на пороге бросив: — Сейчас… я сам…

Через полчаса из спальни появился Август и вытирая руки полотенцем, устало сказал:

— Хвала деве Марии, пока обошлось. К счастью, контесса постоянно принимала противоядие, что я ей оставил. К тому же, доза яда была очень большая. Организм сразу взбунтовался и отторгнул его. Но полное выздоровление будет долгим…

— Черти и преисподняя!!! — я не удержался, подскочил к обер-медикусу и крепко обнял его, и закрутил вокруг себя. — Проси, чего хочешь, лекарская твоя душа!

— Отпустите, сир… — сипло прохрипел Август, болтая ногами в воздухе.

— Ну что там? — в горнице опять появился великий князь.

— Обошлось, — дружно ответили мы с Иваном.

— Слава тебе Господи! — государь широко перекрестился, и поманил нас. — Ежели так, пойдем пропустим по маленькой, во здравие рабы божьей Феодоры, значится. Чегой-то перетрухал я, прям озноб бьет.

А потом, спокойно бросил Старице.

— А ты чего стоишь? Бабка это, больше некому. Пытать клятую, пока не признается. А потом удавить по-тихому. Выполняй.

Отвел нас в небольшую каморку при своем кабинете, усадил в кресла и разлил по чаркам даренный мной арманьяк. Сам молча выпил и сразу же снова подлил себе.

— Говори, батя, что хотел сказать… — сверля отца взглядом, неожиданно жестко поинтересовался Иван Молодой.

Великий князь еще раз выпил, отшвырнул стопку в угол и зло сказал:

— Не причем здесь Ленка. Все та, сука греческая…

Глава 13

— Так кто, все-таки, яд подложил? — Иван Молодой даже не прикоснулся к выпивке.

— Тебе мало того, что я сказал?.. — великий князь неприязненно зыркнул на сына.

— Государь… — я в очередной раз поспешил вмешаться. — Я не сомневаюсь в твоих словах. Но тоже хочу знать, кто исполнитель. Дабы быть уверенным, что злодейство не повторится.

— Марья… нянька Ленкина… — нехотя выдавил из себя князь. — Встретила по пути, когда та кувшин несла, да тайком подсыпала яду. Елена заметила неладное, но та отбрехалась. Нет бы дуре, набат поднять, так поверила. Ну дите, что с нее возьмешь. А Марья та, верна гречанке как пес. Сбежала сука ночью. Но уже приказал розыск учинить. Далеко не уйдет.

Что-то в словах князя для меня не сложилось. Почему тогда он приказал убить стряпуху? Дабы не наводить тень на дочь? Но она и так невиновная. Спорю, эту Марью, тоже удавят где-нибудь по-тихому, без особой огласки. А потом мне доложат, мол, призналась во всем, злодейка. Н-да… как бы не сама княжна Елена яд подсыпала. Только в этом случае все сходится. Опять же, мотивация девочки тоже понятная. Да и хрен бы с ней, княжной той, не хочу крови детской, но как исключить подобное в будущем? Ну и что делать? Во всяком случае, пока не стоит князя дожимать, дабы не озлился. А со временем, все расставлю на полочкам и найду способ обезопасить Федору.

— А подобное боле не повторится… — истово продолжил великий князь. — Слово мое вам в том.

Судя по лицу Ивана Молодого, он тоже не поверил отцу и уже было собрался высказаться, но я его опередил.

— Не сомневаюсь в твоих словах, государь. Так оно и было. А княжну не ругай, невиноватое дите.

И быстро стрельнул взглядом на княжича, приказывая не буянить. Тот все понял верно и смиренно сказал отцу.

— Не гневайся государь. Как не верить тебе. А с гречанкой надобно решать. Не угомонится никак.

— Решим с сукой… — отмякнув лицом, пообещал Иван. — Ладно, по последней и хватит с хмельным. Дел накопилась прорва. А, пожалуй, соберу-ка я Думу. Заодно и отвлечемся от дурных мыслей. Но пока о случившемся никому. Дело семейное, в семье и останется. Поняли?

Суть да дело, мы еще немного выпили, после чего я испросил разрешения перебазировать Федору ко мне домой. Иван Молодой не возражал, но его отец, великий князь, было встал на дыбы, даже успел обвинить меня в недоверии. Правда, быстро угомонился, когда Август категорически заявил, что полного излечения он сможет добиться только у себя. Племяша Федора не отдали, оставили в дворце, под присмотром княжича и его личных дружинников.

Федору скрытно переправили в закрытом возке и поместили в отдельных покоях, с доступом туда только меня, Августа и Лизетт, которая так и не покинула свою госпожу и уже полностью обрусела, даже выучилась болтать на русском, как на своем родном. А местному персоналу запретил и близко подходить.

Когда вся суета закончилась, я присел рядом с Феодорой на краешек кровати.

— Ну ничего, Федюнюшка, не кручинься, воробушек. Переживем и это…

— Никуда не денемся, тятенька… — Федька скривилась и быстро села, ловко подбив подушку себе под спину.

— Куда, а ну ляг назад… — я слегка подохренел от такой-то метаморфозы. Еще мгновение назад умирала, разговаривать напрочь отказывалась, только страдальчески хрипела, а тут…

— Есть хочу! — хищно заявила Федька, пропустив мои увещевания мимо ушей. — Бульончика из рябчиков крепкого, да расстегайчиков горячих, чтоб жаром пыхали, тока из печи. И солодкого! Печенья в меду, али еще чего подобного. О! Пусть Себастьянка миндальных пирожных сотворит немедля!

— Это что за нахрен? — я растерянно оглянулся на Августа и Лизетт.

Камеристка и лекарь немедленно состроили виноватые рожи и быстренько отступил к двери.

И вот тут до меня наконец дошел смысл происходящего.

— Ах вы лиходеи… Да я, вас поганцев, поголовно перепорю, не взирая на лица…

— Тише, тише, тятя… — Федора ухватила меня за руку. — Невиноватые они…

— Так тебя не травили, выходит?

— Травили… — мрачно кивнула дочь. — Еще как. Только я дура, что ли, травиться. Давно подозревала змею ту мелкую. То как гадюка шипела, а тут дружиться наладилась, хоть к ране прикладывай. И глаза бегали, когда питье принесла. Ну я порошка, что мне Август оставил, сыпанула в кувшин, а как осадок белый выпал, сразу поняла, что отрава. Ну и пришлось изображать…

Август довольно закивал.

— Верное средство для проявления ядов. Сам составлял. Почти на все действует.

Я погрозил ему кулаком и поинтересовался у Федьки.

— А муж?

— Ваня знает… — Федора улыбнулась. — И меня поддержал.

— Ястри вас в печенку… — я невольно выругался, с доброй толикой восхищения. Нет, а хорошо ведь сыграли, ироды. За чадо свое не говорю, она с детства лицедей отменный, а от Ивана не ожидал. Ей-ей, не ожидал. Даже я ничего не заподозрил. А как изображал, стервец! Ну молодцы, молодцы, ничего не скажешь. И медикус подыграл как следует. Понятное дело, просто поднять шум при обнаружении яда было проще, но так, для отравителей и организаторов все обойдется гораздо серьезней.

— Давно пора было Ленку от двора удалять, — продолжила Федора. — Взрослеет сучка, плоть от плоти матери своей. Такая же сволочная и мурая. Понимала, что государь души в ней не чает и придумала нянькой своей прикрыться. А ту небось уже давно на тот свет отправили. Да и мамаша евоная, тварь греческая, никак угомониться не может. Подметные письма рассылает, мол подсунули государю безродную девку, и дитя подменили латинянином. А как в возраст войдет, всю Русь перекрестят. Бредятина, а на народишко действует. Да и сторонников ее еще немало при дворе осталось. Старица бдит, вовремя крамолу изводит, но до всех добраться не может. Так я доберусь! Пришло времечко!

Феодора потрясла крепко сжатым кулачком.

— Верю… — я погладил ее по голове. — Ладно, мне ко двору пора, так что давай быстро обговорим, чем тебе помочь надобно.

После разговора с дочерью, я позаботился о режиме секретности, дабы сохранить тайну Федоры, а потом отправился переодеваться для присутствия на боярской Думе. Да, черт побрал бы это Средневековье, для каждого случая переоблачаться приходится. Иначе невместно. И Русь тому не исключение.

Быстро переоделся в парадный вариант, прихватил посох и оружье не забыл, все по честь по чести: саблю, кинжал, засапожник и даже пистоли сунул за кушак. Не помешают, государевы палаты еще то змеиное кубло, чего хочешь может случится. А потом в сопровождении эскорта из оруженосцев и десятка дружинников отправился решать государственные дела.

Заседание еще не началось, государь запаздывал и все тусовались в предбаннике, просторной комнате перед тронным залом.

Состав Думы почти не изменился с моего первого визита. Все те же лица, только Старица добавился, да еще воевода князь Холмский, который в прошлый раз отсутствовал, воевал кого-то.

Все бояре со мной раскланялись: те что помладше, с которыми я дело уже имел, более дружелюбно, те что постарше, более сухо, с оттенком чванливости, но едва заметным. Чай не дураки, открыто на зятя самого государя рычать.

Но первым подошел именно Холмский.

— Здрав буди, князь, — приветливо протрубил своим зычным голосищем воевода. — Слыхал я, знатно ты гостей незваных угостил в своей вотчине.

— И тебе, княже, здравствовать, — не чинясь, без гонора, ответил я. — Было дело такое. Встретил и приветил, вот только проводить не довелось.

— Ярославский грит, добрая сеча была! — князь одобрительно покивал. — И твои ратники, те что фряжскому строю обучены, справно бились. Покажешь? Я уж всяких разных повидал, но все больше вражьих, в бою. А тут будет любопытно глянуть, как говоритца, изнутри, с толком да расстановкой.

— Отчего не показать, — я улыбнулся. — Через седмицу прибудут, устрою специально для тебя учение, чтобы показали все что умеют.

Воевода мне понравился. Эдакий суровый с виду мужик, но приятный в общении, открытый. Голос как у дьякона из церковного хора, борода холеная, морда кирпичом, красная, да и сам немаленький. Тоже при сабле и булаве, видимо знаке своем воеводском.

Мы с ним вполне по-дружески поболтали и разошлись с обещанием погостить друг у друга. Старица ко мне не подходил, но знаком дал понять, что обязательно увидимся позже.

А потом появился сухенький старец с посохом, грюкнул им об пол и пригласил всех в тронный зал.

Иван Васильевич, который третий, великий князь всея Руси, уже сидел на троне — покрытом резной костью и золотыми пластинами массивном величественном сооружении. В царском облачении, то есть в бармах[50], при большом наперстном кресте, едва не на всю грудь размером, при державе с посохом и в шапке Мономаховой. Которая, как я уже говорил, совсем не похожа на ту, что дошла до наших дней. Рядом с ним, как соправитель, сидел Иван Молодой, тоже в парадном облачении, но не таком пышном. И на кресле попроще.

Устало хмурясь, великий князь дал знак рассаживаться. Я уже знал, что бояре сидят по лавкам по обе стороны от государя, согласно своего родства, заслуг и благоволения государя, строго по своим местам, за которые готовы друг другу рвать глотку. Поэтому слегка помедлил, ожидая куда определят меня. Но особо не переживал. Куда-то да определят. Хочется надеяться, что не с самого краю. А вообще, плевать. Сам факт того, что латинянина допустили в святая святых, уже беспрецедентный факт и великая милость.

Но ждать почти не пришлось, тот же старец, с поклоном отвел меня к отдельному креслу, по левую сторону от трона, но чуть поодаль, не так близко, как сидел Иван Молодой.

«Эвона как… — подивился я про себя. — Это уже вовсе милость из милостей. Что бородатые волком смотрите? Плевал я на вас с высокой колокольни. То ли ще будет…»

Иван сам прочитал молитву, бояре в унисон ее повторили, а потом дружно закрестились. И на меня не забывали зыркать, мол, а ты, фрязин, что делать будешь? Я хотел из хулиганства тоже осенить себя крестным знамением, но на латинский манер, но передумал и воздержался. С такими вещами не шутят. Живо можно все милости растерять, да врагов смертных нажить.

Очень неожиданно, я оказался в самом центре внимания на Думе. Для начала, великий князь приказал рассказать, как получилось с ганзейцами. Пришлось ответствовать. Сухо описал битву на море, а потом и сухопутное сражение. Особенно не расписывал, потому что, как в первом случае, как и во втором, со мной были русичи, так что успели в подробностях уже доложить по инстанции. Отдельно доложил, тоже вкратце, что будет предпринято в ответ со стороны Наварры. А вот планам ганзейцев, уделил гораздо больше внимания.

— У нас с данцами договор… — заметил Иван. — Думаешь, осмелятся нарушить? Пока подобного замечено не было. Хотя да, купцам стеснение уже начали чинить.

— Не думаю, что король пойдет войной на Русь, — я отрицательно покачал головой. — Ганза в Дании уже не так сильна, чтобы заставить его. Но лично он у торгашей в долгах по самые уши, так что озаботиться все равно не мешает.

— Литовское княжество может поддержать… — подсказал боярин Щеня. — Они его и так склоняют. Али к ливонцам склонится.

Обговаривали вопрос не особо долго и приговорили для упреждения послать посольство к королю, с намеком, мол, что все знаем.

К моему удивлению, бояре оказались очень толковыми советчиками. Никакого сумбура и перетягивания одеяла на себя. Все с толком и по делу.

Дальше пришлось ответствовать о торговых делах, верней о производственных. Я доложил о том, что уже сделано и что планирую сделать. А заодно, поставил вопрос о людском ресурсе.

Бояре погомонили и порешали отправлять мне кандальников со всей Руси. И заодно указать местным властям не чинить препонов, ежели людишки соберутся переселяться.

У меня было подготовлена куча предложений, но я не стал форсировать события и все сразу вываливать на обсуждение. Решил сначала обзавестись сторонниками, так сказать, создать лобби, а уже потом потихоньку продавливать решение вопросов.

После чего мы кратко обсудили визит посланцев британского кинга, я повторил свои рекомендации, которые тоже были восприняты вполне благосклонно.

На этом великий князь неожиданно закрыл Думу, без объяснения причин, но приговорил собраться завтра, а мне вдобавок наказал явиться к нему поутру.

После того как все разошлись, удалось переговорить со Старицей.

— Ну и как дела наши скорбные, Юрий Дмитриевич? Взяли няньку?

— А как же, — спокойно ответил боярин. — Во всем уже созналась.

— Небось удавили уже?

Хозяин Тайного приказа молча пожал плечами. Мол, сам слышал, что государь приказывал, зачем спрашиваешь.

— Понятно. А как насчет связей злодейки с Палеологиней? Выявлены? По чему приказу действовала?

— Связь есть, — коротко ответил боярин. — Ты не беспокойся Иван Иванович. Государь как надо порешает по сему делу. Боле ничего подобного от гречанки не выйдет. В дальний монастырь, под строгий затвор, приказано сослать ее.

— А с княжной как?

Старица оглянулся и понизив голос сообщил:

— Удалили от двора. И сторонников всех вычисляем. И это, я понял, что ты обо всем уже догадался. Но храни при себе сии сведения.

— Чей не дурак… — я в свою очередь пожал плечами. — Но ты уж озаботься.

— Озабочусь, будь уверен… — твердо пообещал Старица и убежал по делам.

В общем, особо доверительного общения с боярином не получилось, что и неудивительно. При всех наших близких отношениях он человек великого князя, а не мой. Ну хоть так.

Возвращался домой вместе с княжичем Иваном. Того, сам государь отправил проведать жену, да подарки от него отвезти. Здоровенную шкатулку жемчугов. То самое знаменитое ожерелье, из-за которого уже была целая история между Волошанкой и Палеологиней. Иван в свое время собирался подарить его прежней невестке, а как выяснилось, Софья успела присвоить подарок, за что получила грандиозный втык. И видишь, как обернулось, досталось Федоре.

Едва прибыли, как Иван сразу ринулся к Федоре. Не стесняясь меня, упал перед кроватью на колени и горячо обнял жену.

— Федюнюшка…

— Иванушка… — Федька жалобно всхлипнула. — Ужо соскучилась по тебе родненький.

Мне как бальзамом на сердце плеснули. Ну а как. Каждому отцу приятно видеть своих детей счастливыми. Вот ведь как получилось, даже не ожидал. Пришлись друг другу по душе. Редко так бывает. Но все к лучшему. У меня на этот тандем очень большие планы. Можно сказать, просто очень грандиозные.

Но долго миловаться не дал.

— Пообнимались и хватит. Дщерь, не забыла, что, хворая?

— Тятенька… — заныла Федора.

— Будя, сказал, перед отъездом дам еще время повидаться. Г-м… наедине. А пока пошли, зять, откушаем что бог послал, пропустим по песярику, да потолкуем о делах насущных.

Пока собирали на стол, налил стопку настойки и подал ее Ивану.

— Молодцы, ничего не скажешь…

— По-другому никак нельзя было… — скромно ответил Иван. — Сей нарыв давно надо было вскрывать. Батюшка любит Федору, благоволит к ней, но и Елену не хотел трогать. А та стервь, как с цепи сорвалась. Не иначе по наущению матери. И меня уже травить была задумка. Ты уж извини, батюшка, что так получилось, без предупреждения.

— Угу… — хмыкнул я — Уж добавили мне седых волос, ироды. Ну ничего, переживу. Ты уж проследи, чтобы крамолу с корнем выкорчевали.

— А как иначе, — серьезно пообещал Иван Молодой. — Жить то хочется.

— Ну ладно, хватит об этом. Тут такое дело. Вот что мне еще мыслится. Завтра на Думе я думал поставить вопрос о чеканке своей монеты. Не прямо сейчас, а как серебра поднаберется. Что очень скоро случится.

— Давно пора, — с пониманием отозвался княжич. — Без своей деньги никак. Батя чеканил, но мало.

— Так вот, будет неплохо, если этот вопрос поставишь ты. А я поддержу. И еще, вся эта затея с тем, чтобы поставить править Казанью царевича Муххамеда-Эмина, вовсе уж глупая. Человечек он дурной, шебутливый, ничего путнего из того не выйдет. Предаст, когда ему будет выгодно, как пить дать. Вопрос надо решать раз и навсегда, полностью присоединять ханство под свою власть. А Мухамедку с братом искоренить.

— Менгли-Гирей, крымский хан, нам союзник, против Литовского княжества, — заметил Иван. — А одно из условий союза, правление Эмина в Казани. Мать то его. Нурсултан-Ханум в женах у хана. Государь ни за что не согласится.

— Не забывай, мы тоже союзники Гирея, против Золотой орды. Мы ему нужны точно так же, как и он нам. Да никто и не говорит, чтобы Эминку открыто убирать. Впереди поход, мало ли что может случится. Может сами казанцы его при вылазке прибьют. Если что, я это возьму на себя. Так что, осторожно разведай вопрос с отцом. И еще, Казань — это хорошо, но вместе с Астраханью выйдет лучше. А если одним махом вопрос решить? Смекаешь, куда сразу торговые пути открываются. Ну что, еще по одной…

Глава 14

Следующие десять дней пролетели незаметно. Моя дружина с караваном наконец прибыли, Федора постепенно «поправляется» и пока торчит у меня, я же, каждый день заседаю в Думе, так сказать, государевы дела думаю. Решительную политику в отношении Казанского ханства пока продавить не получилось, но много другое, вполне. Вот как раз демонстрируем Ивану работу монетного пресса.

— Начинайте, маэстро…

Джакопо Больцони, мастер монетных дел из Генуи, строго отмахнул своим подмастерьям. Два курчавых как бараны парня, Филипп и Марко, сыновья самого мастера, сорвались с места, достали из ящика золотую пластину и поместили ее в горн с пылающими углями.

— Металл необходимо предварительно разогреть перед чеканкой, — обращаясь к великому князю Ивану, с поклоном пояснил мастер.

Я слово в слово перевел.

Генуэзец склонился над горном и подал подмастерьям следующий знак. Те вытащили пластину, обмели ее веничком, а потом вложили в вальцы — замысловатый механизм из двух валов с зубчатой передачей, очень напоминающий ручную выжималку для белья на стиральных машинах советского времени.

— Перед чеканкой, пластину надо прокатать, для контроля толщины, — продолжил комментировать Джакопо. — Отбивать ее молотами долго и не всегда точно.

Прокатанную платину поместили в пуансон. Мастер сам закрыл его верхней формой и вложил в пресс. Сыновья взялись за ворот.

С жирным чваканьем закрутился мощный винт.

Генуэзец внимательно следил за процессом и очень скоро подал очередную команду. Подмастерья дали задний ход, затем вытащили пуансон и осторожно действуя зубилами, раскрыли форму. Достали из нее монеты, кое-где аккуратно скусили заусеницы, протерли их ветошкой, после чего, сам мастер, с поклоном презентовал мягко отблескивающие кругляши на бархатной подушечке русскому государю и почтительно прокомментировал.

— Это малый пресс и малая форма, для чеканки всего пяти монет. Возможно построить больший механизм, для десяти монет, но не более, потому что тогда пострадает качество чеканки. Формы хватает на полторы тысячи приемов, далее приходился использовать новую, на изготовление которой уходит десять дней. За световой день мастера на одном таком механизме, могут отчеканить не более трех сотен монет. Но, с ответственностью заявляю, нигде в Европе не чеканят монету такого качества — моя самая лучшая!

Я про себя гордо ухмыльнулся. Конечно — лучшая. Как и все мои мастера, Больцони, в следствие определенных обстоятельств оказался у себя на родине не у дел, даже несмотря на свою очевидную продвинутость в ремесле. Монету сейчас почти везде чеканят вручную, используя ручную форму и молоток, а Джакопо придумал пресс, отчего его коллеги, дабы не портил гешефт, взашей погнали мастера из цеха. Я его подобрал, по моим рекомендациям сам пресс и технология производства была усовершенствована, так что монета получается прямо на загляденье, с четким рельефным обоюдосторонним изображением, даже с зубчиками на бортах. Знаете, для чего зубчики? Для того, чтобы было заметно, когда монетку обрезают или каким другим способом убавляют ее вес. Да, такое сейчас повсеместно практикуется.

Один из прессов, я решил подарить Ивану, а генуэзца с подмастерьями, привез только для обучения русских мастеров, совсем не отдам, самому надо — в Арманьяке очень скоро будут чеканить свою валюту — под общим названием — орены. Осталось только последние согласование с Наваррой провести. Название придумал сам — верней слямзил из одной компьютерной игры. Ну а что, звучит вполне прилично. Все равно, ничего другого в голову, так и не пришло.

Как раз сейчас мастер демонстрирует князю мои монеты. С гордым профилем Жан Жаныча, то бишь меня, на одной стороне и моим же родовым гербом на другой. Но создать клише для русской монеты недолго, благо эскизы уже готовы — ждут своего одобрения. Название — рубль и копейка, я решил не навязывать, нет таких терминов пока на Руси — сойдет и то, что используется сейчас. То есть, злотник, денга, полуденга и четверца. Ну а дальше посмотрим. Дело только начинается. Может медную или биллоновую монету в обиход введем.

Иван внимательно рассмотрел один кругляш, довольно кивнул и передал его сыну. Тот тоже пощупал и внушительно изрек.

— Годно. Прям на загляденье. А что за монета?

— Моя… — я скромно потупился. — Но для вас уже готовы эскизы… то бишь, изображения. Одобрите — мигом изготовят формы. А мастер Джакопо возьмется за обучение русских мастеров. Пресс останется здесь, как мой подарок и как образец. Мастер Фен…

Китаец появился из угла и почтительно вручил великому князю, переплетенный в телячью кожу альбом с эскизами.

— На досуге рассмотрите, государь… — я гостеприимно развел руками. — А пока извольте откушать, чем бог послал. Прошу…

Иван милостиво согласился, и мы дружной толпой переместились в парадную едальню.

Попировали всласть, заодно, я уговорил Ивана воспользоваться услугами еще одного пришлого из Европы, тоже ломбардца, Луки Пармиджано, отличного специалиста в банковском деле. Речь о создании банка пока не идет, рано, но обиходу монеты в государстве требуется жесткий контроль, вот Лука и займется. А дальше и о полноценном банке задумаемся.

Федора тоже изволила показаться тестю, вся тоненькая, исхудавшая да бледная. Уж не знаю, как ей такой удалось выглядеть — жрет, простите, кушает, моя доченька, как не в себя. Великая лицедейка, этого не отнимешь. Кстати, он вполне сдружилась с Александрой и Забавой, прям закадычными подружками стали. А ситуацию в моем семействе, Федька горячо одобрила. Так и сказала — мол, папенька весьма склонен к распутству, так что две домашние бабы в самый раз, на падших женщин сил меньше будет оставаться. Хотя, по большому счету, мне все равно, что она там думает. А от приказания тестя вернуться ко двору Феодора опять успешно отбоярилась, под предлогом нездоровья. Ну а что, живет у меня как королева, под денной и нощной охраной, в отдельных палатах, а муж, княжич Иван на случки ежедневно приезжает. Да и пусть любятся.

Проводив гостей, я обошел поместье, проверил охрану и направился спать. Завтра тяжелый день, государь смотр назначил, а еще через пару дней мы отбываем на войну. Так что не помешает выспаться.

Дал себя раздеть пажам, быстро омыл причинные места, накинул халат и отправился в спальню.

А там наткнулся на Александру с Забавой. Дамы в ночных рубахах возлежали на ложе, хрумкали медовое печенье, запивая его горячим вином, и о чем-то судачили, временами весело хихикая. В ногах у них вальяжно раскинулся Барсик.

— Здрасьте, а мне куда примоститься? Эй, лохматый, пшел вон…

— А мы хотели, чтобы ты нам почитал перед сном… — дружно заявили Александра с Забавой.

Рысенок протяжно зевнул, но с места даже не подумал двинуться.

— Почитать? — я сбросил халат, турнул кошака и втиснулся между любимыми женщинами. — Это вряд ли…

— Ну пожалуйста, пожалуйста! — Александра вскочила, налила в кубок гиппокраса и подала мне. А Забава подхватила со стола толстый томик Декамерона Боккаччо и быстренько юркнула с ним в постель. — Вот эту…

— Черт, мне завтра на смотр, а через пару дней на войну…

— Не поминай нечистого всуе! — в один голос завопили девушки. — Читать! А иначе сам спать будешь!

— Ну ладно, ладно… — заворчал я. — Раскричались, курицы. Про что вам?

— Про похотливого монаха и скромную, но хитрую вдовушку!

— Так, где это… ага… в славном граде Генуе, жила да поживала… — я неожиданно почувствовал, как сразу две руки скользнули под одеялом к моим чреслам. — О-о-о!!! Так бы сразу и сказали…

— Читай, давай…

В общем, до сна дело дошло далеко не сразу. Но проснулся бодрым и отдохнувшим. Как выяснилось, дам сподвигло на постельное безобразие мое скорое отбытие на войну. Но с жестким условием, что больше ни-ни. Не обошлось и без слез. Но это дело такое, житейское. Не первый раз ухожу, не первый враз возвращаюсь. Жизнь у меня такая.

Смотр проходил на Ходынском лугу, надо понимать, на том самом, в будущем, Ходынском поле. Увы, точно не знаю, а на местности сориентироваться нет никакой возможности — все по-другому выглядит.

Собралось около двух тысяч человек. Остальное наличные силы со всех концов Руси уже убыли во Владимир, где был назначен сбор войска.

Ну что могу сказать… никак иначе, чем легкой кавалерий, я это воинство назвать не могу. Да, большая часть, особенно личные боярские и княжеские дружины, да жильцы московские, экипированы вельми добротно: бахтерцы, шеломы, шишаки и прочее справное железо, но остальные, увы… Тягиляи[51], такие же шапки стеганные, копья, да луки. Редко где кольчужка мелькнет. Не у всех даже сабли есть, обходятся топорами. Правда все конные, на добрых лошадках, пехоты почитай и нет.

Н-да… супротив татар, сойдет, конечно, но вот против тех же ливонцев… даже не знаю. Хотя, воевали же как-то и даже били в хвост и гриву. Тут вопрос больше в правильной тактике. В общем, на этом фоне, мои ратники и дружинники смотрятся, вообще тяжеловооруженными рыцарями. Хотя, если судить по экипировке, по сути они такого класса и есть.

Около двух сотен бойцов были вооружены огнестрельным оружьем, как их здесь сейчас называют «ручницы огненыя». Кусок деревяшки с прихваченной к ней кольцами железной трубкой. Никакого спускового механизма даже в помине нет, просто затравочное отверстие, к которому вручную подносится фитиль. Справедливости ради скажу, вполне соответствует нынешнему европейскому уровню. Артиллерии вообще на смотре не было, все орудия, в том числе и осадные, уже ушли во Владимир. Но их я успел глянуть раньше — тоже вполне прилично, все согласно времени, без особого отставания. Фиораванти молодец, на совесть постарался. Согласно русскому поименованию, «тюфяки» и «пищали», примерно фальконетного калибра и больше, да «пушки большыя» — аналог западных бомбард. Бьют каменным «дробом» и каменными же ядрами. Цельнолитых практически нет, все сварные из железных полос. Но работа искусная, этого не отнимешь. С лафетами тоже беда — либо сильно громоздкие, либо вообще, на дубовых колодах без колес.

Но все это дело поправимое, решение о Пушечном дворе уже принято. Готовые модели моих орудий, чертежи и технология, тоже предоставлены. А за сырьем дело не станет. Так что, со временем Русь наверстает упущенное с лихвой. А с Казанью обойдемся тем что есть. В реальной истории, татар в этом походе раскатали не особо и напрягаясь. К тому же, мои два десятка орудий тоже с нами отправляются. И еще кое-какие вундервафли работы Фена.

Смотр проходил следующим образом, воинство выстроилось на поле, а великий князь со свитой, в том числе и со мной, по очереди объезжал подразделения. Смотрел пристрастно, нерадивых ругал матерно, а отличившихся справным видом награждал малой денежкой. Мои ратники расположились на правом краю, рядом орудия с расчетами. Так что до нас он добрался последним.

— На караул! — громовым голосом рявкнул Отто. Латники с лязгом приняли строевую стойку. Доспех начищен, списы на плечах, взгляды дурноватые, морды истовые — браво выглядят ничего не скажешь.

— Экие молодцы… — довольно крякнул Иван, спешился и подошел к ратникам. Прошелся вдоль строя, а потом поинтересовался: — Это же во сколько, князь, тебе обернулось снаряжение?

— Дорого, государь, но оно того стоит, — скромно ответил я. — Но тебе, подобное, со своим железом, дешевле гораздо станет. А кузнецы русские, не хуже, чем фряжские, а в чем и получше.

Дозволь мои покажут, что умеют…

Иван милостиво согласился.

Едва начали демонстрацию, как Холмский осторожно пробухтел:

— Так-то оно так, справно, слову нет, но супротиву татаровей оно не так ладно пойдет…

Иван с боярами дружно ставились на меня.

— Татары, оные ни за что на пики не полезут… — продолжил воевода. — Сначала с расстояния стрелами на скаку засыпят, а потом уже ударят. Тут щитами надо прикрываться, а твои копья обеими руками держут. Смешаются под стрелами неприкрытые, как пить дать.

— Не смешаются… — я вежливо покачал головой. — Смотри князь… — и показал на арбалетчиков и аркебузиров, выстроившихся перед рядами пикинеров. — Оные, проредят конницу еще до того, как те стрелы пустят. А стреляют они как раз из-за павез, щиты так у нас называются. А потом уйдут в глубь терции. Опять же, пики мои возьмут в руки перед самой сшибкой, а до того будут прикрыты щитами, за спинами у них, сам видишь. Небольшие, спору нет, но зато доспех ладный, все тело покрывает, стрела не возьмет его, разве что куда в сочленение угодит. На шлемах поля такие широкие не зря, чуть голову наклонит и все, лицо прикрытое.

— Не возьмет стрела? — недоверчиво покрутил бородищей воевода.

— Не возьмет, — твердо ответил я. — Арбалет, самострел по-вашему, с близкого расстояния — да, из лука — нет. Даже в упор. — И видя недоверчивые лица русичей подозвал к себе одного латника. — Сейчас покажу. Быстро разоблачайся…

С бойца мигом сняли кирасу и напялили ее на колоду. Один дружинник из великокняжеской охраны отошел на десять шагов и натянул сильно изогнутый на татарский манер лук. Тренькнула тетива, стрела с лязгом тюкнула в нагрудник и с искрой улетела в сторону. На стали осталась всего лишь неглубокая царапина.

— Эвона как… — Холмский с уважением кивнул. — Доброе железо. А ну ка, покажь твои самострелы…

Теперь наоборот, на колоду поместили мелкопластинчатый русский бахтерец. А Отто фон Штирлиц, пальнул в него из арбалета с немецким воротом с двадцати шагов. Болт без особых проблем просадил пластину вместе с подложкой. Но тут я схитрил, для верности били специальным бронебойным наконечником, гораздо дороже по стоимости чем обычный. Такой, при определенных условиях и мою готику может прошибить. Но для убеждения, можно и обмануть слегка. В любом случае, арбалет гораздо убойней лука. Хотя и медленней.

Больше вопросов не возникло. Великий князь повелел экипировать для пробы таким же образом часть жильцов и обучить оных соответственно. Но очень малую часть, всего полусотню. Впрочем, для затравки хватит. По большому счету, русичи вполне справляются со своими задачами, так как есть. А большего, увы, не потянут по экономическим соображениям. Ни к чему торопиться, время все поставит на свои места. Повторюсь, не потянет Русь масштабное перевооружение и перестройку войска. Откуда денежки, Карл? Экономики почитай никакой пока нет. А вот хорошая артиллерия, с лихвой нивелирует все недостатки. А с ней подвижки уже явные. К тому же, Иван Васильевич, в том числе, уже приказал немедля начинать производство аркебуз по нашему образцу.

Дальше, мои показали весь своей арсенал перестроений, аркебузиры и пушкари палили холостыми зарядами. В общем, демонстрация удалась, Иван не скрывал довольного выражения на лице и определил моих латников себе в охрану на время похода.

После смотра был объявлен малый пир. Без баб, только мужским составом. А вот во время него… Короче, пришлось опять столкнуться с казанскими.

Муххамед-Эмин с братом, с ближниками государя обращались на равных, но все равно с превосходством. Видать, уже чувствовали своим седалищем казанский трон. А их свита, такие же казанские татары, не стесняясь задирала остальных, менее родовитых. Уж не знаю, почему так, либо по глупому гонору, либо из-за осознания своей значимости перед походом, но смотрелось все это довольно мерзко. Особенно на фоне того, что русичи безропотно сносили унижения.

Я уже стал подумывать над тем, как поставить хамов на место, но ничего придумывать не пришлось, они сами напросились. Повторилась почти та же самая история, что в Холмогорах, в мой первый приезд. Опять затронули Луиджи, на этот раз, сразу три татарина, причем, по явному наущению брата казанского царевича. Сам видел, как он приказывал. Те и принялись, совершенно не скрываясь, громко насмехаться над моим оруженосцем.

Иван все слышал, резко посмурнел лицом от такой дерзости, уже было собрался что-то приказать своей охране, но я его опередил.

Коротко бросил Луиджи и Шарлю с Александром:

— Режьте их нахрен, без всяких церемоний…

Тем второй раз приказывать не пришлось. Татары не ожидали такого ответа и уже через мгновение умерли. Оруженосцы били наверняка, насмерть, жестоко и кроваво. Двум без затей перерезали горло, а третьему, Шарль вспорол брюхо от паха до горла.

А сам я, шагнул к царевичам, выхватывая саблю, одним махом срубил руку удумавшему мне заступить путь татарину из их челяди, а потом, резко двинул свободной рукой брата Эмина в солнечное сплетение, подбил ему ногу, ставя на колени, задрал голову за волосы, после чего приставил клинок к горлу.

И процедил Мухаммеду по-русски.

— Вы что, щенки, совсем страх потеряли? Незаменимыми себя почувствовали? Запорю, как свиней, дурачков. На колени упал, живо, козоеб! Иначе…

Подскочившие к нам рынды растерянно оглянулись на великого князя. Мухаммед-Эмин всхлипнул, побледнел как смерть и тоже просительно уставился на Ивана. В зале наступила мертвая тишина.

Я не стал ждать реакции государя. Легонечко, так чтобы только пустить кровь, резанул пронзительно заверещавшего парня по горлу, пинком отпихнул его, а потом, резко развернулся и пошел на выход, громко бросив своим:

— Уходим. Нечего нам здесь делать при таком неуважении.

Блядь! Я граф божьей милостью Жан VI Арманьяк! И ни одна худородная тварь не смеет пасть разевать на моих людей. Хотя, спорить не буду, в чем-то все-таки погорячился. Но не без расчета. Вряд ли Иван осмелится как-либо меня наказывать, на кону стоит гораздо более важное чем Казань, но хотя бы, великий князь наконец сообразит, что на таких пустых людей ставку делать, по меньшей мере глупо.

Но окончательно уйти не дали…

Глава 15

Из боковых коридоров, сзади и спереди, толкаясь и суетясь, выбежали рынды. Быстро окружили нас и наставили оружие. Не нападали, только заблокировали.

«Вот даже как… — спокойно подумал я. — Особо и не удивлен. Логика у государей своя, порой и не особо логическая. Из палат мы уйти не сможем, слишком много охраны. Разве что пробьемся во двор, где ждет еще десяток дружинников. А дальше? Дальше — все. Никто нас не выпустит. Ну что же, граф Арманьяк никогда ни на чью милость не сдавался, и не собирается…

— В круг, дамуазо! — рявкнул я на гасконском наречии. — Как я учил. Будем пробиваться во двор…

Оруженосцы мгновенно перестроились. Я с гордостью отметил, что на их лицах не мелькнуло даже капли сомнений.

— Стоять!!! — откуда-то из коридора донесся крик Старицы. — Куда, мать вашу!

Через мгновение показался сам боярин. С налета толкнул одного рынду, отбросил плечом второго, прорвался к нам, распростер руки закрывая и набычившись, проревел:

— Кто приказал?

— Дык… — оторопело пробормотал один из рынд. — Дык… наш приказной…Токмо придержать, без урона…

— Пошли нахер! — резко бросил Старица.

Государевы хранители сразу стушевались, расступились, а потом пристыженно склонив головы, стали быстро расходиться.

— Что это было? — небрежно поинтересовался я, почти не слыша своего голоса из-за стука сердца.

— Иван Иванович, княже… — Старица говорил спокойно, но по его лицу было заметно, что он сильно волнуется. — Сие дуроломство! Сам слышал, не было такого приказа государя. Считай, на колу уже сидит, тот кто приказал…

Невольно кривясь от бешенства, я в сердцах перебил его:

— Дуроломство? Хорошо, из великого уважения к государю всея Руси, ровно до завтрашнего вечера, я буду ждать сообразного удовлетворения. Надеюсь, не надо объяснять, что будет в противном случае? Я, граф божьей милостью, Жан VI Арманьяк, полномочный представитель и великий посланник короля Наварры Франциска первого этого имени, свое слово сказал!

После чего резко развернулся и быстрым шагом пошел на выход из государевых палат. Следом за мной, гордо чеканя шаг, с обнаженными клинками в руках, проследовали оруженосцы.

— Твою же мать… — сзади донесся тихий и злой голос Старицы. — Наворотили, убогие. А мне разгребать…

«Ничего личного, Юрий Дмитриевич… — сочувственно подумал я. — Но разгребать придется всерьез. Так просто не отделаетесь…»

Когда уже сел на коня, из палат вывалила толпа бояр, обступила и стала всячески зазывать вовнутрь. Но я на них даже не посмотрел и тронулся с места. Нет, если бы передали личное приглашения Ивана, еще бы подумал, но ничего подобного не прозвучало. Раз так, идите нахрен, я вас не знаю. Пойдем длинным путем.

По пути к дому никто нас остановить не пытался — добрались без проблем. Ни Сашке, ни Забаве, ничего говорить не стал, дабы зря не полошить баб. Да, скандал вышел грандиознейший. Тут любой государь взбеленится может. Есть строгое правило, почитай — закон, согласно которого, при правителях нельзя кровь проливать. Будь то в Европе, на Руси, да хоть у сарацинов. Только государи решают, кто прав, а кто виноват, а любые действия без их санкций, считаются прямым оскорблением царственных особ, посягательством на их прерогативу судить. Вышел из дворца — режься сколько влезет, а при царственной особе не моги. Можно только апеллировать словами и смиренно просить у государя разрешения на немедленную сатисфакцию. Коя может не последовать вообще.

Дело слегка смягчается тем, что я подданный другого государя, а вассал Ивана только формально. Правда дипломатам, вообще не пристало оружьем махать. Оные могут только оскорбиться и свернуть миссию.

Помню, при Бургундском отеле, еще при жизни Карлуши, один из его дворян не из последних, ответил физически на обиду — проткнул мечом обидчика. Был абсолютно прав, такие оскорбления смываются только кровью. И тут же попал в темницу, вдобавок лишен всех титулов. Герцог его все-таки помиловал, но пришлось годик посидеть в кутузке.

Но, в моем случае, должно обойтись. Как уже говорил, на кону стоят большие дела, ради подобных им, любой государь гордыню смирит. Я о настоящих государях, которые за страну радеют в первую очередь. А и Иван как раз из таковых. Н-да… даже интересно, как вопрос станут улаживать? Понятно, щенкам не поздоровится, но сего мне мало.

Перед сном сел пропустить по паре бокалов с оруженосцами. Волнение давно прошло, но последствия адреналиновой ломки все еще давали о себе знать. Да и парнишек не помешает поощрить, показали себя.

Я подошел к шкатулке, где держал расходные драгоценности на подарки, выбрал три одинаковых массивных золотых перстня и вручил по очереди парням.

— Правильной дорогой идете, дамуазо. Не забуду…

— Сир! — восхищенно вскинулись гасконцы. — Мы только выполняли свой долг.

Ломбардец только почтительно поклонился, обойдясь без лишних слов.

— Выпьем, дамуазо! — я поднял бокал. — За честь и за верность!

— За честь и за верность! — эхом отозвались оруженосцы.

Отпив пару глотков, я поинтересовался у парней:

— Вы хоть поняли, что произошло?

Шарль быстро ответил:

— Конечно, сир! Вы приказали убить хамов — мы убили! Потом, вы, сир, указали тем косоглазым на свое место и ушли — мы за вами, как было приказано. Нас попытались задержать — но не задержали.

Александр активно поддакнул товарищу.

— Да-да, сир, так и было.

«Н-да… — про себя посетовал я. — Мальчишки неплохие, но дальше своего носа ничего не видят. Толком так ничего и не поняли. Начало истории вообще пропустили. На пирах надо не только жрать, но и головой как сова на триста шестьдесят градусов вертеть, да ушки на макушке держать. Это вопрос банальной выживаемости при дворе…»

— Разрешите, сир… — спокойно начал Луиджи и дождавшись моего кивка, продолжил: — Думаю, тот, важный молодой tatarin, хотел вас спровоцировать, сир.

Гасконцы удивленно вытаращились на ломбардца: мол, когда это мы пропустили?

— Прекрасно понимая, что нужен пока государю Иоанну… — продолжил оруженосец, — он специально послал своих людей меня оскорбить, рассчитывая, в первую очередь, не на мою, а на вашу реакцию. И на первый взгляд, все правильно рассчитал. Если бы вы смолчали — понесли бы урон чести, не отвечая на оскорбление своего человека. А если бы ответили — могли впасть в немилость к государю Иоанну. То есть, оба варианта для него были выигрышными. Но он никак не рассчитывал, что вы поступите столь радикально. И сам себя опозорил. Что могу сказать… Парень очень хитер, но пока не особо умен. Я бы сначала просчитал все варианты развития событий, учел, в первую очередь, ваше положение при государе и сравнил бы его со своим. А вы, сир, поступили единственно возможным, правильным способом. Браво! Но хочу предостеречь вас, он никогда не остановится. Это ваш враг на всю жизнь.

Гасконцы поспешили скрыть досаду на лицах. Первое время, они пытались доминировать над ломбардцем, но тот быстро поставил их на свое место, даже без конфликтов, на которые гасконцы как раз и рассчитывали.

Я поощрительно кивнул. Луиджи в который раз доказал свой ум. Ну что же… думаю, после Казани, посвящу парня в рыцарское звание. Заслужил.

Засиживаться не стал, выпив еще пару бокалов, отправился в спальню. Александра была одна и уже спала, свернувшись калачиком под одеялом.

Едва лег, как она прижалась ко мне и жарко зашептала на ухо:

— Рассказывай давай. Чего неладного случилось?

— С чего ты взяла? — я сильно удивился такой проницательности. Специально не хотел расстраивать жену, ни словом, ни делом себя не высказал, даже караулы приказал удвоить, только после того, как она удалилась к себе в покои. Н-да… а верно говорят, что любящее женское сердце не обманешь.

— Я же чувству-у-ю! — жалобно протянула Александры. — Сам не свой, как вернулся. И Феодора с Забавой подметили. Не расскажешь — обижусь — так и знай.

— Пустяки, воробушек… — я быстро рассказал ей лайт-версию случившегося.

— Все правильно сделал! — дослушав, Александра сделала быстрый и категорический вывод. — Батя подуется — и простит. Токмо ежели спрашивать будет, скажешь, что перво-наперво чинил отпор противу покушения на его честь. Понял? Ну все, все, куды полез, теперича спать, надобно отдохнуть перед завтрем…

Проснувшись, я первым делом приказал личному составу изображать скорые сборы в дорогу. Именно изображать, а не собираться, для того, чтобы русы прониклись. Едва отправился завтракать, как заявилась боярская делегация, в лице Старицы и прочих моих знакомцев из Думы: Щени-Патрикеева, Ховрина, Оболенского, Телятевского и Бересень-Беклемишева.

Естественно, делегацию никто не впустил, на этот счет я отдал совершено ясные распоряжения еще вчера. Неспешно позавтракал, затем долго переодевался, и только после этого, приказал проводить русичей к себе в кабинет.

И сидя в кресле, как на троне, при всех своих немалых регалиях и парадном виде, принял скучающий отстраненно-безразличный вид.

Началось все так, как я примерно прогнозировал. Бояре ввалились без поклона, с суровыми мордами, а потом, Щеня-Патрикеев, порыкивая голосом, сообщил, что государь вся Руси, Иван Васильевич, который под номером третим, шибко гневается на оного князя Двинского, за учиненное безобразие в государевых палатах и предписывает ему сидеть невылазно на подворье, а буде тот повиниться захочет, пусть подаст челобитную установленным образом и ждет милостивого решения государя до тех самых пор, как оно последует.

После чего бояре застыли, всем своим видом показывая, что подавать челобитную с повинной пришло самое время.

Призванный для такого случая Фен, все исправно перевел, я выждал слегка, а потом очень сухо, на французском языке, сообщил китайцу.

— Переведи им, что граф божьей милостью Жан Арманьяк, шестой этого имени, великий посланник короля Наварры, ни о каком князе Двинском уже не ведает, а челобитную подавать об учиненных ему обидах при дворе великого князя Ивана, будет своему государю. К коему, немедленно отбудет, ежели не последует сообразная сатисфакция в установленное время, то бишь сегодня до вечера. А ежели кто посланнику будет чинить препоны к возвращению, то сие непотребство будет расценено, как объявление войны, не менее и не более.

А затем еще язвительно добавил, что в цивилизованных Европах, при государевых дворах, не принято чинить обиды гостям, тем более, оскорблять их поносно, прямо на глазах оных государей. А ежели у русов так принято, то очень скоро все европейские монархи об этом узнают, с соответствующим выводами.

Фен невозмутимо слово в слово все отбарабанил. Китаец уже на диво навострился болтать по-русски, даже московский говор перенял.

У бояр глаза на лоб полезли от такой наглости. Чувствовалось, что я их сильно разозлил, а еще больше озадачил.

А я строил каменную морду, стараясь не высказывать никаких эмоций. Хотя самому было сильно интересно, что приберегли бояре в качестве козырей, а то, что они есть, я ничуть не сомневался. Русы прямые наследники византийского изощренного великомудрия.

— А что за… — Телятевский подал знак кому-то за своей спиной. Тут же в кабинет бочком протиснулся дюжий ратник с большим мешком в руках, для чего-то бережно подстелил на пол ряднинку, а потом… а потом стал аккуратно выкладывать из мешка на нее человеческие головы. Бритые, широкоскулые, с азиатскими чертами лица — общим числом десять штук. Одну из них, с рваным шрамом на щеке, я опознал, видел ее еще прикреплённой к шее одного из ближников Муххамеда-Эмина. Правда, отчего-то, на всех головах просматривались разные увечья, словно их оттяпали после боя, а не рукой палача. Очень интересно… Не давались в руки?

Боярин невозмутимо продолжил:

— А что за обидчиков твоих, оные уже покараны волей государя — все челядники оного Мухаммеда, ибо истинные виновники смуты. Такоже, государь вся Руси, требует наказать участников с твоей стороны, но по-твоему же разумению.

«Эвона с каких козырей зашли… — подивился я про себя. — Видишь, как завернули. Мол, тем головы с плеч, а ты просто поругай своих, но том и сладится дело.

Но удивление не высказал и сухо заметил:

— Все сие похвально, однако не хватает еще двух голов. Сами знаете чьих.

Бояре вытаращили на меня глаза. Чувствовалось, что они сильно удивлены такой наглости. Один Старица никакого удивления не высказывал. Как стоял с каменной мордой, так и продолжал стоять. Разве что кивнул слегка, словно сам себе что-то подтверждая.

Я еще помедлил слегка, а потом перешел на русский язык и презрительным тоном процедил.

— Вы что думаете, я свою честь защищал? Не-ет, не свою, государя в первую очередь. Не меня оные татарове оскорбили, а государя своими предерзкими делами. Где это видано, чтобы шавка подзаборная на хозяина, да его гостей лаяла? Ее дело сапоги хозяйские лизать, смиренно костей с хозяйского стола поджидая. Что той Казани, а что Руси?

— Не так все просто, князь… — сурово и немного пристыженно буркнул Щеня-Патрикеев. — Тебе пока не понять. Не скоро запрягается, но быстро… Да что там… Вот скажи, знаем, ты при дворах многих государей бывал. Там тоже головы рубил с плеча?

— При самих дворах не доводилось… — честно ответил я. — А вот за забором, бывало частенько. Но так явно, в присутствие помазанников божьих, никто и никогда, не смел меня оскорблять.

— Дык никто противного и не молвит… — встрял Оболенский. — Была обида, государь сам все видел и дерзностников наказал. Но и ты не прав, поспешил ведь. Опередил государя. Скажешь нет?

— Не скажу… — признал я.

Бояре стали обрадованно переглядываться.

— Там это, Муххамедка прислал виниться и отдариваться за себя, своего советника ближайшего Ису… — как бы невзначай бросил Ховрин. — Ждет за забором оный.

— Отдариваться прислал? — переспросил я. А потом обернулся к фон Штирлицу и приказал:

— Взять того посыльного, да в гузно ему те дары запихать! А потом гнать поганой метлой! Исполнять…

Исполнительный шваб поклонился и педантично переспросил:

— Все до единого, дары запихивать? Я там видел коней привели. А как с ними?

Фен машинально перевел весь наш разговор русам.

Бояре опешили и дружно загомонили.

— Э-э-э… зачем в гузно…

— Не спеши, княже…

— Да что ж ты творишь…

— Дык принято у нас так, виновному отдариваться. А ты евоному ближнему родичу руку отсек…

— Етить, бля…

— Хер с ним, с Исой тем. Там это… — неожиданно вступил в разговор Старица. — Государь от такой смуты слег. От переживаний.

— Как слег?

— Так… Лежит, не ест и не пьет со вчерашнего. Едва разговаривает. Исповедоваться уже собрался, за Валерианом послали…

Бояре мрачно закивали.

Тут настал мой черед опешить. Твою мать! Куда Ивану Васильевичу помирать, нужен еще Руси такой государь. Рано Ивану Молодому править. Пусть наберется опыта поболе. Ну да, все сходится. То-то он последние дни нездорово выглядел.

И в сердцах рявкнул:

— Да что вы молчали ироды! Где тот окаянный Август? Живо ко мне его. Ко двору поедем. Хер с вами, повинюсь, тока пусть пропустят…

Бояре поупирались, мол, надо сначала государя уведомить, а потом сдались.

Через час, я уже был в палатах у великого князя. А по пути узнал еще одну новость. Оказалось, челядников Мухаммеда порешили самосудом, сразу после того, как я ушел. Те самые люди, что были на пиру. Попросту забили, чем под руку попало. Самого Эмина и его брата, едва рынды успели увести. И от такого самоуправства Иван еще больше разъярился. Н-да… дурной пример заразителен. Но все-равно ладно получилось. Теперь неповадно будет даже лишнее слово молвить.

Иван лежал на кровати в маленькой темной каморке. Щеки у князя запали, весь бледный, черты заострились — в общем, выглядел краше в гроб кладут.

Увидев меня, зло отвернулся и пробормотал.

— Чего пришел? Уходи!

— Государь… — я повинно опустил голову. — Чего уж тут… Виноват, исправлюсь. Дозволь лекарь тебя посмотрит…

— Со свету меня сживете… — делая вид, что не слышит, продолжил бухтеть Иван Васильевич. — Ироды, супостаты! Кожный норовит… Это же надо было такую подлость сотворить… Ишь, гонор показывает. Что бы сказал королус Наваринский, ежели бы ты такое при нем отчебучил?

— Государь…

— Молчи! — Иван прихлопнул ладонью по одеялу. — А я для чего? Подождать не мог? Не-ет, надо смуту развести! Думаешь, я не знаю, с чьего почина мне все уши прожужжали, что надо Мухамедку убирать, а с Казанью окончательно решать? Думаешь, сам не понимаю, что пустой, дурной человек и сразу же предаст? Самым умным себя считаешь?

— Виноват… — покаянно молвил я. А сам слегка насторожился. Что-то в голосе Ивана поубавилось страдания. И выглядеть стал каким-то чудом значительно лучше. Прямо ожил…

— Ладно, чего уж тут… Прощаю, но еще раз!!! — великий князь погрозил мне кулаком. — Не пощажу! — А потом бодро вскочил с постели и зашагал по комнате. — Да, не годится Эминка. Но по-другому пока нельзя…

Я моментально понял, что вся это хворь, скорее всего, была не более чем притворством. Н-да… объегорили меня на славу. Ну да ладно, считается. Не в обиде.

После небольшой лекции по политической ситуации, в которой были приоткрыты некоторые моменты, о которых я даже не подозревал, Иван сообщил мне.

— Сына тебе доверяю, надежу мою. Оборонишь и присмотришь за ним в походе. Наставишь, ежели потребуется. Сам я на Казань не пойду, останусь в Москве. Надо так. Понял? Но да, есть дельное в твоих речах. Значитца, поступим таким образом…

Глава 16

Вот таким образом и разрешился конфликт. Результаты меня не особо устроили, но зато я узнал очень многое, в части тайной политики Ивана, о чем раньше даже представления не имел. Как я уже не раз говорил, не стоит считать людей этого времени глупцами. К примеру, Иван ведет очень тонкие дипломатические игры, можно даже сказать, на грани гениальности, и очень правильно выстраивает долговременную стратегию экспансии Руси. Причем, в окружении сплошных врагов. А я по сравнению с ним, не более чем слон в посудной лавке. В общем, пришлось поубавить свои желания, в части голов братцев-царевичей, Муххамеда-Эмина и Абдул-Латифа. Но кое-какие интересный мысли у нас с великим князем все-таки родились и теперь мне предстоит их воплотить в жизнь. Сразу оговорюсь, по возможности. Но об этом чуть позже.

Через день после благополучного разрешения конфликта, я отправился на войну.

Формально поход на Казань возглавил Иван Молодой, но в реальности войском руководит князь Даниил Холмский.

Рать собралась немалая, больше десяти тысяч копий. Во Владимире, где был назначен сбор, Холмский быстро реорганизовал воинство в несколько полков, которыми поставил руководить своих соратников, Иосифа Андреевича Дорогобужского, Семёна Иванович Хрипун-Ряполовского и воеводу Ярославского, того, с которым мы били ганзейцев у меня в вотчине. Никакого перетягивания одеяла на себя не было, установилось строгое единоначалие. Что мне сразу понравилось, так как, по некоторым сведениям, прошлые походы на татар накрывались медным тазом именно из-за разброда в начальствующем составе и несогласованности действий.

Часть войска, в основном кавалерия, пошли своим ходом вдоль рек, а часть водным путем, в том числе инженерный корпус, во главе с Аристотелем Фиораванти и я с Иваном Молодым. Одновременно с основным войском, малые дружины из Устюга и Вятки, должны были вторгнуться в пределы ханства, но с самостоятельным заданием: для того, чтобы перерезать коммуникации, отвлечь часть татар на себя и вообще, навести приличного шухера.

Я ни во что не вмешиваюсь, ограничившись со своей дружиной охраной княжича. И казанских царевичей, черт бы их побрал.

Скажу сразу, нужды вмешиваться в общее руководство нет никакой — воевода Холмский, знает свое дело досконально.

Единственное что, исходя из многих резонов, я возглавил флотилию на переход по Волге до устья реки Свияги, где мы должны высадиться и соединиться с остальной ратью.

А резоны простые. Для начала, путешествовать по воде гораздо комфортней, чем глотать пыль на суше. Опять же, свежий воздух, пейзажи по берегам боголепные отрываются и с кормежкой гораздо лучше — рыба в реке просто кишит, да утки с гусями табунами над головами летают. Именно поэтому, я и убедил княжича следовать водным путем. Во-вторых, флотилия собиралась идти как бог на душу положит, без единого руководства и без строя — неуправляемой ватагой, проще говоря — ордой. Чего моя душа педантичного вояки стерпеть просто не могла. И в-третьих — черт побери, я все-таки гранд-адмирал Наварры, так что сам боженька велел взять флот под свое крыло. Надо сказать, весьма солидный — больше полутора сотен судов класса: речной струг, разного тоннажа — от совсем небольших, до здоровенных грузовых посудин.

Для начала, еще в Нижнем Новгороде, я собрал капитанов всех лоханок и попытался вбить им в головы понятие походного и боевого ордера. И таки вбил, хотя пришлось сорвать голос и излупцевать нескольких особо непонятливых подвернувшимся под руку веслом. До идеала далеко, но пока справляются неплохо.

Далее, в срочном порядке переставил несколько своих пушек на корабельные лафеты, после чего разместил шесть штук на флагмане, а остальные еще на трех больших стругах. Заодно, оснастил свое и эти суда подъемными щитами по бортам, на случай обстрела. На все про все, вопреки ожиданиям, ушло совсем немного времени — русские плотники, виртуозно действуя одними топорами, справились за двое суток. Правда с лафетами особо не мудрил, их просто вырубили из дубовых колод, да оборудовали примитивными гасителями отдачи из пеньковых канатов. Авось на пару-тройку залпов хватит.

Вдобавок, исходя из опыта прошлых походов, подготовил еще один сюрприз для супостата. Часть порохового запаса сгрузили на один струг, добавили вдоволь бочек с земляным маслом, и кое-что из арсенала моего обер-механикуса Фена. Таким образом, соорудив банальный брандер. По сравнению с остальными хлопотами, подобрать для него толковый экипаж оказалось совсем не трудно — мужики как узнали, что заплачу серебром, гуртом ринулись наниматься. Пришлось отбирать самых лихих и толковых, их бывших хлыновских ушкуйников.

Дай бог, чтобы не понадобился, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Холмский рассказывал, что около тридцати лет назад, татары уже встречали русичей на воде — перекрыли фарватер скованными цепью судами и истребили в битве почти половину нашего войска. Вот именно на такой случай, я и озаботился. По словам Феба, который сам не особо помнил современные сведения об этом походе, вроде бы водного противодействия не было, но как будет сейчас, увы, не знаю. Я бы на месте казанцев обязательно, что-нибудь да предпринял, так как они уже прекрасно знают, что с караваном идет сам Иван Молодой — соглядатаев у татар в Нижнем хоть пруд пруди.

В общем, чем мог — всем озаботился. И вот, сегодня поутру, мы пересекли условную границу Казанского Ханства. Условную, потому что как таковой четкой границы нет.

Итак, что мы имеем? Казанское ханство весьма лакомый кусочек, стоит в Среднем Поволжье, прямо на торговом пути в Персию. Чем активно пользуется. Хорошо развито земледелие и скотоводство. Одним из основных доходов является торговля живым товаром; рабов, в основном русов, переправляют в Ногайскую орду, а оттуда дальше на Восток. Русичи отмечают, что ремесленники здесь тоже искусные. К слову, из бесед с Исой, наставником казанского царевича, я с удивлением узнал, что в самой Казани уже давно существуют библиотеки, школы, процветает поэзия и литература. Получается, в культурном плане ханство развито куда лучше, чем Русь. Монету они тоже регулярно чеканят. То есть, с экономикой тоже более-менее нормально. Государство многонациональное: в ханстве благополучно проживают удмурты, мордвины, ногайцы, черемисы, башкиры, мещеряки и очень многие другие национальности, а самих татар меньшинство, да и они почему-то предпочитают себя называть «казанлык», «болгарлык», «мусульман», но никак не татарин. И вообще, считается, что Казанское ханство является преемником того самого, благополучно канувшего в лету Булгарского царства, помноженного на ноль еще Батыем. По вере в основном все мусульмане, но иные вероисповедания не преследуются.

Народ воинственный, доставляют очень много хлопот своим северным соседям. Даже до Москвы вроде как доходили.

Правят только чингизиды, то есть, потомки легендарного Чингиз-хана. После стояния на Угре, хан Ибрагим, был убит сибирским ханом Иваком. Вдовами осталось две жены: Фатима и Нур-Султан, которая считалась старшей. От нее у Ибрагима имелись двое сыновей — Муххамед-Эмин и Абдул-Латиф, будь они неладны. От Фатимы покойный хан имел тоже двух наследников — Али-Худайкула, именуемого так же Ильхамом и Мелик-Тагира. Естественно, после смерти хана образовалось две партии, одна из которых, провосточная, поддерживала Фатиму, а вторая, условно прорусская, Нур-Султан. Победила первая и на престол возвели Ильхама. А Нурсултан уехала в Крым, где стала женой крымского правителя, Менгли-Гирея. Естественно, всем этим бардаком, для достижения своих целей умело воспользовался великий князь Иван. Ну а как дальше случилось, я уже говорил. Так вот, сейчас на троне сидит Ильхам, а упомянутые мной сыновья Нур-Султан, при помощи русских пытаются сводного брата спихнуть.

Вот примерно такая складывается ситуация. Но пока хватит об этом. Надо в первую очередь озаботиться насущными делами.

Взяв у пажа подзорную трубу, я окинул взглядом реку. Благодать, да и только. Погода изумительная, солнце уже начало разгонять утренний заморозок, в лазоревом небе ни облачка. На воде плещется рыба, в прибрежных камышах важно расхаживают цапли.

Караван растянулся почти на милю, во главе идут пушечные струги, за ними мой флагман, здоровенная неповоротливая двухмачтовая калоша. Грузовые и пассажирские суда следуют за мной, их по обеим сторонам тоже прикрывают военные кораблики. Ага… вот и брандер в первых рядах бодренько телепает. Не подорвался бы до времени, никому мало не покажется. Но будем надеяться на лучшее. Так, а это что за нахрен…

Я повел трубой и обнаружил на носу своего флагмана обеих братьев царевичей. Муххамед-Эмин и Абдул-Латиф, в компании двух разряженных в шелка девиц, коих взяли с собой в поход, изволили вкушать на свежем воздухе завтрак. Братцы, что-то вальяжно рассказывали, а девицы-черкешенки, надо сказать, весьма отличающиеся красотой, весело хихикали в ответ.

Свежая партия нукеров, поступившая взамен убиенных, хранила покой компании, грозно рыкая на осмелившихся приблизиться матросов.

— Твою же мать… — в сердцах выматерился я — Совсем щенки охренели…

Дело в том, что с рассветом, я приказал всем вздеть брони и приготовится к бою. Приказ был незамедлительно выполнен, даже княжич Иван облачился в доспехи, а эти фанфароны в одних кафтанчиках нежатся. Да и хрен бы с ним, как по мне, шальная стрела достойная награда за глупость, но я пообещал великому князю довезти дурачков до Казани в целости и сохранности. Опять же, такое показательное игнорирование приказа — это прямое оскорбление. С момента нашей стычки братья вели себя довольно пристойно, правда общались мы через посредников, и вот, опять быковать стали, уроды борзые.

Нет, ну что за люди? В своей прошлой жизни, я много общался с татарами, да и в этой уже тоже успел — все как один, абсолютно адекватные люди. Вон тот же Рустэм, секретарь Эмина или наставник Иса — умные, толковые и рассудительные мужики, а эти… Ну да ладно. Придется опять обламывать. За мной не заржавеет. Некий карт-бланш от государя у меня на это имеется.

Подозвав жестом Рустэма и приказал ему.

— Передай своему хозяину, что я напоминаю, пусть немедленно взденут брони и уберутся с женщинами в свои покои. На палубе может быть небезопасно.

Секретарь быстро сбежал с мостика и почтительно согнулся возле столика.

Эмин даже не дослушав, презрительным жестом приказал ему убираться. Секретарь не стал возвращаться ко мне, отошел в сторону и едва заметно пожал плечами. Мол, а я что сделаю.

После него к наследнику казанского престола обратился Иса, но и того Эмин заткнул гневной отповедью на татарском.

А девицы вдобавок расхохотались, презрительно косясь на меня.

Ах так? Ну-ну…

— Отто… — я обернулся к швабу. — Живо скрытно рассредоточь десяток арбалетчиков и взять охрану щенков на прицел. По моему сигналу — расстрелять, нахрен. Самих братьев, секретаря и наставника, пока не трогать. Повара тоже — это вон тот коротышка. — А потом обратился к нашему капитану. — А ты, Тихон, отряди людишек ловить в воде товар. Скоро поплывет, аки дерьмо в проруби…

— Как прикажешь, княже… — бывший ушкуйник довольно осклабился.

После чего, я спустился с мостика и спокойно пошел к царевичам.

Пара нукеров сдвинулась с мест, собираясь заступить мне путь. Но тут же рухнули на палубу вместе со своими товарищами, утыканные как ежи болтами.

Братья испуганно вскочили, опрокинув стол.

— Князь Двинский не привык повторять свои приказания, щенки, — я на ходу ухватил черкешенок за шивороты, а потом, рывком сорвав с кресел злобно шипящих девок, дотащил волоком до борта и недолго раздумывая, сбросил в воду. — Теперь вам понятно?

— Как ты смеешь, сын собаки?!! — Абдул-Латиф ощерился и ухватился за рукоятку кинжала.

— Еще как смею… — я лениво хлестнул парня тыльной стороной латной перчатки по лицу, выкрутив руку, отобрал его же кинжал и приставил царевичу к горлу. — Показать еще раз?

И неожиданно, краем глаза заметил, что из своих покоев на палубу вышел Иван Молодой.

Мухаммед тут же заполошно закричал, показывая рукой на меня.

— Государь, угомони его! Спаси брата! Он опять первый начал…

Но Иван равнодушно мазнул по нему взглядом, развернулся и опять ушел к себе.

— Князь! — к нам бросился Иса. — Молю, не надо! Лучше возьми мою жизнь!

— Извини, мальчик… — не обращая на него внимания, прошептал я на ухо Латифу. — Но прежде чем возвращать клинок в ножны, его надо напоить кровью…

После чего опять легонько черкнул по горлу и отбросил в сторону.

А потом рявкнул:

— Если хотя бы нос покажете на палубу, выброшу за борт. Препроводите царевичей. И стражу приставить не забудьте.

Мухаммеда и Абдула, вместе с мокрыми девками, не особо почтительно утащили в носовую надстройку. А я вернулся к себе на мостик.

Н-да… переборщил или нет? Хрен его знает. Да и плевать. Вроде как, все вполне в рамках новых указаний великого князя Ивана Васильевича. Пусть скажут спасибо, что им жизнь оставили.

Черт… вот какого хрена на душе так неспокойно? Прямо свербит, хотя после расправы с царевичами должно было успокоится. Я опять поглядел в трубу, ничего подозрительного не заметил и дернул к себе Тихона Рубца, капитана флагмана. Верней, весьма условного капитана, так как, такого термина на Руси и в помине еще нет в употреблении.

— Эх, княже… — Рубец быстро взбежал на мостик, сдернул колпак и довольно лыбясь, застыл рядом со мной. — Эх, ловко ты татарву того-этого…

Надо сказать, этот пожилой жилистый коротышка, особого пиетета передо московскими чинами не испытывал, разве только перед самим Иваном Молодым. Видимо сказывалась ушкуйское прошлое.

— Много болтаешь… — резко оборвал я его порядка ради. — Лучше скажи, где нас на реке татары перенять могут. Неспокойно чего-то мне.

— Перенять? — Тихон потер зажатой в руке шапкой свою жидкую бороденку. — Дык, есть места. Много…

— Толком говори.

— Вон тама… — Рубец ткнул рукой вперед по течению. — Тама впереди, за утесом излучина, Вольга-матушка сужаетца. Ага, в самый раз подходящее. Теча сильная, выскочим из-за утеса, а оне вот уже.

— Понятно, свободен… — я отпустил капитана, недолго подумал, приказал убавить паруса, идти почти на одном течении и отправил вперед небольшое быстрое суденышко на разведку. Все же предупреждены будем. Хотя, у дозорных мало шансов вернутся, если наткнутся в упор на татар. Течение сильное, а пока развернешься… В общем, считай на смерть послал. Но без подобного на войне никак.

Черт, знать бы еще, смогли вовремя подойти до устья Свияги остальные дружины или нет. Высаживаться без поддержки с суши, это полный идиотизм. Но туда еще дойти нужно…

К обеду ничего экстраординарного не случилось, и тревога немного поутихла. Но как только сел обедать на палубе с зятем, истошно заорал пацан с верхушки мачты.

— Вижу, вижу!!!

— Чего видишь, ястри тя!!! — рявкнул Рубец.

— Наши возвращаются… а за ними татаровя… — заблажил наблюдатель.

Подхватив подзорную трубу, я взбежал на носовую надстройку. Очень скоро выяснилось, что меня колотило целый день не зря. Из-за высокого мыса вывернулось наше дозорное судёнышко, но почти сразу же его настигло два небольших струга. Корабли сцепились, после чего их утащило обратно течением за мыс.

— Подавай сигнал… — отмахнул я Рубцу.

Уже через несколько секунд, с мачты замахали длинным шестом, на конце которого был прикреплен чадящий глиняный горшок.

— Ну что, сынок… — я приобнял княжича за плечи. — Схлестнемся?

— Схлестнемся, батя… — Иван улыбнулся. — Давно пора. Тока… не гони меня в покои…

— Не буду… — серьезно пообещал я. — Что ты там забыл? Будь наверху, только в сечу не лезь…

Тем временем, на грузовых судах спустили паруса, они постепенно отставали, идя только на течении. Остальные струги, наоборот, стали стягиваться вперед, формируя широкий клин, острием которого были пушечные суда и моя баржа.

А еще через несколько минут, показались татарские суда, скованный в несколько рядов цепями и перегородившие русло реки.

Ну что же… Воевать так воевать. Не в первый раз, даст Бог и не в последний.

— Понять щиты по бортам! Стрелки на места! Канониры вздуть фитили! Живее, живее, не копайтесь, жопы свинские. Вы же не собираетесь жить вечно…

Глава 17

До татар еще оставалось больше полумили, но мне уже было видно в подзорную трубу, что все суда были густо усыпаны людьми. Черт его знает, сколько их точно, но не меньше пары тысяч, да еще столько на берегах, ждут, когда мы увязнем, чтобы ударить.

А при мне, помимо полутора сотен моих латников и полусотни тверских дружинников из охраны княжича Ивана, всего около восьмисот бойцов, из которых треть нонкомбатанты — обслуга осадного наряда и прочий нужный в походе народ. Биться будут, но только по нужде. Ну и еще экипажи судов, тоже около пару сотен людишек. Эти тоже в стороне не останутся, так как в полон к татарам никто не хочет. Вот и воюй, как хочешь.

Самым лучшим вариантом было бы стать на якоря и подождать, издалека обстреливая запруду из пушек, но в этом месте сильное течение, не получится, тем более, что и нормальных якорей на стругах нет — просто большие каменюки. Вон, даже татарские суда, несмотря на то, что скованы цепями, как по течению выгнуло.

К этому времени, наши корабли уже приняли вполне узнаваемый боевой ордер. Грузовые суда отстали, а все остальные сгруппировались впереди. Караван едва тащился по воде, но все равно, с каждой секундой приближался к татарам.

Брандер шел рядом с моим флагманом, прицепившись баграми к борту. С него густо несло сырой нефтью и запахом прогорклого масла.

— Ну что там, княже? — весело выкрикнул похожий на цыгана, молодой парень. — Пора, али как? Ужо мне не терпится пал татаровям пустить, да монету твою прогулеванить…

Еще два мужика, гораздо старше возрастом чернявого, стоявшие с ним рядом, особо веселыми не выглядели, но и робости или какого-либо смятения в них тоже не угадывалось. Сумму они запросили по русским меркам весьма немалую, причем половину вперед, но такое дело и большего стоит. Лишь бы выгорело. В прямом и переносном смысле.

— Пора? — спросил я сам у себя и чуть помедлив, ответил. — Пожалуй, пора… С Богом!

И отмахнул рукой.

— Э-эх, понеслась, залетная!!! — лихо заорал чернявый, вместе с товарищами отпихивая баграми брандер от нашего борта.

— Мотри, Кузя!!! — Тихон Рубец, погрозил парню кулаком. — Обговняешь дело, на том свете найду… — а потом обернувшись ко мне, с хорошо заметной гордостью сказал. — Дык, княже, племяш мой, двоюродного брата мово покойного, сын. Лихой парень, но чутка дурноватый. Бабой своей еще не озаботился, но Машку, сестренку свою малую, смотрит. Ежели что… я ее к себе на подворье возьму. Дочкой будет. Но и ты нас тогда милостью не забудь…

— Не забуду, — пообещал я.

— Не боись, дядь Тихон!!! — проорал Кузьма, наваливаясь все телом на румпель. — Живы будем не помрем…

Резко хлопнул парус, струг дернулся и стрелой полетел вперед, вспенивая носом зеленую воду.

Я перекрестился, окинул взглядом палубу корабля, не нашел к чему придраться и опять взялся за подзорную трубу.

Что дальше? А вот хрен его знает… Все будет зависеть от того, как сработает брандер. Прорвет запруду, пойдем дальше, а если нет, придется сводить пару стругов борт в борт с моей баржей, в упор обстреливать преграду из пушек, а потом таранить. Другого выхода нет. В общем, задачка еще та, особенно если учитывать, что татары не будут строить из себя статистов.

Тем временем, брандер уже ушел далеко вперед. Казанцы вовсю палили по нем из луков, но экипаж спрятался за сбитым из толстых досок щитом и уверенно держал курс прямо в центр запруды.

Когда до казанцев оставалось всего пару сотен метров, случилось два события. Со струга потянулся легкий прозрачный дымок, а в привязанную к нему утлую лодчонку скользнули три маленькие фигурки. После чего лодка сразу отстала, одновременно разворачиваясь в противоположную сторону. И почти сразу же, с запруды сорвался густой рой светлячков и оставляя за собой чадный след, по высокой пологой дуге полетел к брандеру. И еще через мгновение накрыл его. Тут же весело вспыхнул парус, но уже через несколько секунд исчез, превратившись в черные хлопья. Горящие стрелы полетели нескончаемым потоком и очень скоро занялся сам струг. Он сильно задымил, замедлился, стал разворачиваться к запруде боком, но все-равно довольно быстро сближался с ней.

— Не бахнула бы раньше, хренова калоша! — я невольно озвучил вслух свои опасения.

— Не должен, сир! — Фиораванти и Фен дружно замотали головами. — Бочки с земляным маслом займутся, конечно, но сам пороховой заряд укрыт мокрыми кожами. Только от фитиля, а он…

— Смотрите! — недослушав инженеров, я погрозил им кулаком и опять припал к подзорной трубе.

Наконец, брандер ткнулся бортом в запруду. Он пылал как вулкан, но почему-то никак не хотел взрываться. Татары сначала разбежались по сторонам, но потом осмелели, стали возвращаться и пытаться отпихнуть горящий струг длинными шестами. А часть бросилась поливать сцепленные суда водой.

— Твою же мать!!! — с чувством выругался я. — И какого хрена? Тихон, подавай сигнал, чтобы струги сходились с нами, будем таранить. Пушкари, носовые товсь! Залпом, по бранд…

Но недоговорил, потому что мой голос заглушил оглушительный взрыв. Над водой вспухла громадная огненная вспышка, разнеся по сторонам мириады горящих лохмотьев. Когда ветерок снес облако дыма, стало ясно, что занялась вся середина дамбы из судов. Часть казанцев превратилась в живые факелы, а остальные сыпанули по обе стороны к берегам. Но, черт побери, запруда так и осталась невредимой.

«А чего ты хотел?.. — зло подумал я. — Порох черный, качество дерьмовое, бризантное действие никакущее… Блядь!..»

И в сердцах заорал на канониров.

— Окаменели, мать вашу? Приказа не слышали? Огонь!!! Остальные, хватайте ведра и поливайте водой палубу…

Две курсовых пушки немедля выплюнули длинные огни пламени. Ядра мячиками поскакали по воде и почти одновременно врезались в татарские суда. В воздух взметнулись вихри искр и куски дерева, но преграда опять осталась на своем месте.

Следом выпалили уже сошедшиеся с нами пушечные струги, но с тем же эффектом. Вся середины запруды пылала сплошным пламенем, но суда так и оставались сцепленными.

Понимая, что без столкновения не обойтись, я скомандовал:

— Рулевые, заклинить румпель и в трюм! Все вниз, сказал! И порох, порох от орудий уберите, остолопы!!!

Оруженосцев, пажей и Ивана, тоже прогнал. Сам только опустил забрало на саладе, решив сбежать в самый последний момент.

Последний раз пушки выпалили практически в упор. Подхватив в охапку картузы, бомбардиры стремглав унеслись в трюм.

До оглушительно ревущего пламени осталось всего пару десятков метров. Я уже начал чувствовать себя запеченным в своей скорлупе раком, как раздался протяжный, больно резанувший уши скрип. В сплошной стене огня неожиданно появилась узкая, но с каждым мгновением расширяющаяся брешь. А еще через несколько секунд, течение окончательно разорвало запруду и подхватив татарские суда, быстро понесло их к обеим берегам.

— А-а-а, суки!!! Хрен вам, а не жаренного Арманьяка!!! — в диком восторге заорал я. — Ух бля… Все наверх. Наверх, вашу мать!!! Сгорим же…

Без пожара на флагмане не обошлось, что и неудивительно, сплошное дерево и просмоленные пеньковые канаты. Парус тоже пришлось менять, он сгорел самым первым. Но, остальным судам удалось остаться невредимыми. Еще час ушел на то, чтобы снова сформировать ордер, и мы неспешно двинулись вперед.

Мужики с брандера, каким-то чудом уцелели, правда, оба напарника Кузьмы словили стрелы: одному проткнуло предплечье, а второму татарский гостинец попал прямо в гузно. Но не смертельно, оба должны выжить.

— Как по батюшке тебя? — поинтересовался я Кузи.

— Дык, Степана сын я… — бывший ушкуйник удивленно вытаращил на меня глаза.

— Благодарю тебя, Кузьма Степаныч… — я шагнул вперед и крепко пожал ему руку, а потом обнял, гулко прихлопнув по спине.

— Эх, княже!.. — парень даже растрогался.

По моему знаку, Ванятка выдал ему увесистый мешочек с серебром, а Антуан и Томас вынесли парчовый кафтан, распялив его на руках для наглядности.

— Носи, молодец. Заслужил!

Кузя живо напялил его на пропитанную пахом рубаху, запахнул полы и гордо приосанившись, гоголем прошел по кругу, а потом притопывая хлюпающим мокрыми сапогами, выдал камаринского по палубе.

— Видали?!!

Экипаж тут же грохнул хохотом и одобрительно заулюлюкал.

Я приказал выдать каждому по чарке, на этом празднование победы закончилось, а я удалился в свои покои тоже пропустить по маленькой с княжичем. Не человек, что ли? Вон, до сих пор поджилки трясутся. К тому же, по крайней мере до вечера, о татарах можно будет не беспокоиться. Пока залижут раны, пока заново сообразят, что делать, в общем, на часок можно и расслабиться.

— Умеешь ты Иваныч, людишкам потрафить, — уважительно покивал Иван Молодой. — Тока стоит ли баловать черный люд? Эдак они могут невесть что о себе возомнить.

— Баловать не стоит… — я занюхал коркой хлеба первую чарку, и сразу же разлил по второй. — Но верных людей отмечать надо, ибо те, кого ты возвеличил из простых, никогда тебя не предадут, в отличие от родовитых. Смекаешь? Но тут тоже надо присматриваться, среди них тоже разный люд водится. Так, давай еще по одной и будя… Во-от… Тут еще такое дело. Пора тебе на себя командование брать, дабы люд видел, что государь с ними для дела пошел. На воде еще я, а как на землю сойдем, бери все в свои руки. Я подскажу, что да как. И запомни, ты тут главный, а я с воеводами, только десницы[52] твои. А теперь пошли наверх, еще только четверть дела сделано, все главное впереди.

Едва вышел на палубу, как сразу столкнулся на Ису, наставника Мухаммеда-Эмина.

— Князь… — татарин почтительно поклонился.

— Чего хотел?

— Мой господин хочет сгладить недоразумение, возникшее с тобой… — Иса щелкнул пальцами и вперед выступили еще два татарина. Первый в руках держал большой ларец, в второй, на атласной подушке, длинный сверток из парчи.

— Я с ним не ссорился… — буркнул я. Эмин еще в Москве засылал Ису мириться с богатыми дарами, парой великолепных жеребцов арабской породы и кучей всего остального: парчи, мехов и даже мешком речного жемчуга. Но тогда я послал его подальше. И вот опять… Н-да… И как поступить? Опять турнуть? А с другой стороны, не стоит обострять. Может угомонятся гавнюки малолетние.

— Тем более, мой князь… — татарин открыл и показал мне доверху заполненный золотыми женскими украшениями ларец. Потом размотал сверток и с поклоном протянул длинную саблю в богато украшенных ножнах. — Этот клинок достоин самого пророка Мухаммеда и выковал в славном граде Дамаске. Прими, окажи милость…

Я предусмотрительно натянул перчатки и вытащил клинок из ножен. Обтянутую шершавой кожей рукоять увенчивало золотое навершие в виде головы орла, с большим лалами в глазах. Гарда была выкована в виде птичьих лап, и загибалась с одной стороны, образуя предохранительную дужку для руки. Длинный, слабо изогнутый клинок, с длинной елманью[53] в первой его трети, был выкован из сероватого, покрытого мелкими муаровым узором, металла, почти сплошь покрывала вычеканенная на нем арабская вязь. Сабля, а скорей даже меч, выглядел очень старинным.

Я поколебался и кивнул. Вот же щенок, нашел чем меня взять. Перед таким сокровищем устоять трудно. Но пусть не рассчитывает, что спущу в очередной раз. Правда, надо будет, чтобы Август внимательно осмотрел подарки насчет яда, с этих станется, какую-нибудь гадость устроить.

— Принимаю. Передай своему хозяину, что не держу на него зла.

Иса еще раз поклонился и подал присным еще один знак. Ко мне тут же подвели закутанную в плотную парчу тоненькую фигурку.

Наставник царевича сам снял с нее покрывало и предо мной предстала… Твою же мать… Тоненькая, одетая лишь в вышитый жемчугами лиф, и прозрачные шальвары, девушка. Очень фигуристая, с длинными ногами и впечатляющей грудью, с громадными глазищами, ослепительно красивая, она, судя по всему, была откуда-то с Кавказа. И не из тех девиц, которых я искупал в Волге.

— А эта девственница, — Иса картинно протянул руку к девушке, — как награда за победу в битве. Она из народа черкесов, славящихся красотой своих женщин.

«Вот какого черта… — про себя озадаченно выругался я. — И уже не откажешься, так как взял подарки. Ну и нахрена она мне сдалась? Вон как глазищами сверкает, такая и прирезать может, недорого возьмет. Опять же, неизвестно как Забава с Александрой среагируют на новую наложницу. Хотя… подарок ценный, можно и передарить по случаю кому в Европе…»

В общем, и черкешенку принял.

До самого вечера никаких водных сражений больше не последовало. Казанские конные разъезды иногда мелькали по берегам, да далеко позади шло несколько татарских посудин, но не более. Ночевали мы у группы островов, около них течение угомонилось и позволило без особых проблем компактно расположить флотилию. Ночь тоже прошла благополучно, никто нас не беспокоил. С утра снова двинулись в путь, но очень скоро опять встала извечная проблема. К полдню мы подойдем к устью Свияги, а что дальше? Ладно, если русские полки подошли, а если нет? С такими малыми силами татары меня на берегу живо на ноль помножат. Да и просто стоя у берега, проблем не оберешься. Казанцы не дураки, прекрасно понимают, если выведут из строя осадный наряд и уничтожат запасы провизии, что мы везем, то русским у Казани делать будет нечего. Воевода Холмский пообещал, что сойдемся «в един час, яко же из единого двора», но это дело такое. Легко сказать, да трудно сделать. Сообщения между отрядами никакого, идем на авось.

Как очень скоро выяснилось, мои опасения были не напрасными, по всем признакам, русские полки не успели. Но и татар не было видно. Видимо, дабы опять не ввязываться в бесполезный бой на воде, они решили дать нам высадится на берег.

Раздумывал я не долго. В месте впадения Свияги в Волгу расположились несколько больших островов, у них я и решил сделать стоянку. Дальше идти смысла нет, а здесь хотя бы можно организовать достойную оборону.

Большие суда намертво заякорили возле острова, вдобавок скрепили канатами. Вокруг них, я поставил остальные струги, а те что с пушками, расположил напротив берегов. Самых боеспособных ратников тоже расположил в местах вероятных ударов. Образовался такой немалый рукотворный остров, хорошо защищённый со всех сторон. Понятное дело, стрелы с огнем еще никто не отменял, но с самого берега до нас не достанут, к тому же, всех нонкомбатантов, я разом определил в пожарные. Паруса убраны, а вода под рукой, должны справиться.

Возились долго и справились только глубоко вечером, не таким простым оказалось это дело. Татары уже не скрывались, отрыто гарцевали ордами на холмах вдоль берега. В том, что они ночью ударят, даже не сомневался. Я бы такую возможность ни за что не упустил бы.

В сумерках произошло еще одно событие, несколько лодий пригнало со стороны Казани целую флотилию посудин разного калибра, вдобавок, нас догнали не сгоревшие татарские суда. Их было всего несколько, но они тоже притащили за собой кучу плавсредств.

Я приказал обстрелять их из пушек, но без особого успеха. Казанцы предусмотрительно не подходили на дистанцию прямого выстрела.

К счастью, возможности направить на нас брандеры, татар лишила сама природа. Наступил полный штиль, а течение Волги по большой дуге огибало то место, где мы остановились.

Уже когда совсем стемнело, небо затянули плотные тучи. На мачтах стругов зажгли фонари, правда особого толку это не дало — освещалось едва ли пару десятков метров вокруг, а дальше стояла неприступная мгла.

Я уже стал подумывать подпалить густо заросший деревьями островок неподалеку, но как назло, стал накрапывать мелкий дождик, уже через полчаса превратившийся в дикий ливень.

— Твою же мать!!! — зло выматерился я, едва слыша свой голос из-за грохота падающей с неба потоков воды. — Вот какого хрена? Эдак они в упор к нам подберутся… — а потом заметил Фена, возившегося у мачты с каким-то своим хозяйством и рявкнул. — А ты что делаешь? Я же приказал в трюме сидеть!

Чем он там занимался мне не было видно, инженера обступили его ученики, вдобавок закрывая сверху рядниной от дождя.

— Сир, один момент. Только отойдите, сир… — китаец быстро зачеркал кресалом, что-то сильно заискрило, а потом вверх с ревом взмыла огненная стрела. А еще через мгновение, в небе ослепительно полыхнуло. Тьма мгновенно отступила, все вокруг залил мертвенно-холодный зеленоватый свет.

И сразу стало видно, что уже совсем близко десятки и сотни лодок с татарами, обхватывающих нас со стороны берега полукругом.

— Твою же мать, — охнул я и сразу же заорал, надсаживаясь. — Трубите тревогу. К бою!!!

Глава 18

Раздались крики боли, кто-то неподалеку пронзительно заскулил, рядом со мной опрокинулся навзничь один из тверских ратников из охраны княжича Ивана. В щиты, которыми меня прикрывали оруженосцы, с музыкальным звоном воткнулось несколько стрел с длинными тонкими древками и черным оперением. А одна с лязгом скользнула по наплечнику.

Но в тот же мгновение рявкнули наши пушки, следом часто застучали аркебузы. Снопы жеребьев хлестко стеганули по воде, разбрасывая по сторонам ошметки мяса вместе с кусками дерева и теперь вопли смерти понеслись со стороны казанцев.

Я угадал с направлением атаки, на этом участке у нас было сосредоточенно почти половина пушек и ратников с огнестрельным оружием. Татары тоже подошли на самое оптимальное расстояние для лучшего разлета картечи, но, черт побери, выпалило всего лишь две трети орудий, а аркебузиров и русичей с ручницами и того меньше.

Причины конфуза не остались для меня тайной; едва начался дождь, я настоятельно посоветовал личному составу беречь затравки, но одно дело приказать, а совершенно другое, выполнить приказ под таким дождем.

К счастью, хватило и этого. Пушкари развалили две самые большие посудины и с десяток мелких, какой урон нанесли аркебузиры, я вовсе не заметил, но очень хорошо сработали лучники и арбалетчики. Татары вылились из лодок пачками. Несколько посудин подошло совсем близко, а один баркас успел даже подцепиться к нам, но их экипажи выбили в мгновение ока, а парочку татар и вовсе взяли в плен живыми.

Фен пустил еще одну ракету, что само по себе, слегка ошарашило казанцев, а когда выпалили две запоздавшие пушки, татары дрогнули и повернули назад.

Поработать по ним на отходе особо не получилось — помешала клятая темень и дождь. А тратить зазря стрелы и болты я запретил. Хер его знает сколько нам здесь сидеть придется. Провизии хватает, боезапаса: пороха и стрел — тоже, но они припасены не только для нас, а для всего войска.

Над водой грянул ликующий рев и улюлюканье. Татар костерили матерно на все лады. Я не мешал — пусть радуются, есть чему. Опять же, когда орешь, как ошалелый — страх тоже отступает. На себе проверено.

По самым скромным подсчетам, мы угробили не меньше четверти нападающих, и плавсредств примерно столько же от общего количества.

Правда и наши потери нельзя назвать малыми. Легко раненых оказалось больше шести десятков, а тяжелых и убитых вполовину меньше. К счастью, мои латники и обслуга орудий почти не пострадали — сказалась хорошая экипировка и выучка. Хотя нескольких тоже ранило, правда не сильно, в строю условно остались.

Что тут скажешь: неплохой размен, но с таким перевесом в живой силе казанцы могут себе позволить атаковать хоть круглые сутки. Правда с одной оговоркой — если найдут транспорт. С перепугу мне показалось, что татары подступали чуть ли не на тысячах лодок, но в реальности их оказалось даже меньше сотни. А это значит, на следующий приступ, в более-менее опасном для нас количестве, они пойдут только когда найдут на чем.

Далее, я внес некоторые коррективы в оборону, пообещал лично кастрировать каждого, кто снова замочит пороховые затравки с фитилями, приставил цейхвахтера[54], дойча Иоганна Шпульке следить за этим, и совсем уже было собрался заняться допросом пленников, но тут случайно заметил, что Ванятка и Томас старательно кого-то закрывают собой, а Антуан и вовсе отсутствует рядом.

— А вы что здесь делаете, дамуазо? А ну показывайте, кого вы прикрываете? Живо!

Пажи понуро опустили головы и расступились в стороны. На их мордочках заранее проступило отчаянное раскаяние, что сразу подтвердило, какую-то вину за ними.

Открылась очень занимательная картинка. Антуан стоял на корточках, в той позиции, которые поляки называют «козочкой», а наши гораздо грубей и прозаически, сравнивая с ракообразным. И всхлипывая от боли, пытался вытащить из себя, откуда-то из области задницы, татарскую стрелу, которая вдобавок, еще воткнулась в обратную сторону борта струга, пришпилив пажа как жука.

— Совсем страх потеряли, щенки? Я что приказывал? Где вы должны сидеть? — в сердцах рыкнул я. — Какого хрена вылезли? — потом присел рядом с пажом и попытался рассмотреть, насколько тяжело ранение. — Руку убрал… И хватить сопли пускать…

К счастью, стрела прошла вскользь, насквозь, не задев мышцы, под кожей задней стороны правого бедра, чуть пониже ягодицы. Причем, это место вполне надежно прикрывал нижний край юбки пажеской бригантины[55], но каким-то загадочным образом, казанский гостинец ее миновал.

— Ничего, переживешь… — я невольно хохотнул. — Первая же стрела здорово прибавляет ума, даже если она попала не в голову, а в жопу. Вот скажи, как так получилось? Первый раз такое вижу. Святые угодники, как? Ты что, своим гузном татар запугивал?

Оруженосцы и Отто фон Штирлиц дружно заржали.

— Не в жопу!!! — яростно запротестовал Томас. — Не в жопу, сир, а в ногу. В ногу! Просто поскользнулся, а она… она…

— Разговорчики! — грозно рявкнул я. — Выздоровеешь, сдеру кожу с задницы повторно. А вы чего стоите? Получите по ушам вместе. А пока ищите Августа, пусть поможет засранцу.

— А нас за что?

— Не понял?

— Как прикажете, сир… — тут же покорно согласились мальчики. Знают, щенки, что мне в таких случаях перечить — это только себе хуже делать.

Разобравшись с пажами, я отправился в нашу с княжичем каюту, куда уже притащили первого пленного.

Молодой, возрастом слегка за тридцать, наголо бритый, широченный как шкаф, но слегка заплывший жиром мордатый татарин, стоял на коленях со связанными за спиной в локтях руками. Ратники уже ободрали его до исподнего, вдобавок старательно поработали над обличьем. Вся левая сторона лица пленника заплыла багрово-сизой опухолью, а вот на правой, к моему удивлению, просматривались вполне европейские черты лица: казанец был больше похож на русича, чем на азиата. Вдобавок, ничуть не высказывал никакого страха или отчаянья. Злобно зыркал глазами и что-то сквозь шубы шипел. Материл, наверное.

— Шибко бился, — доложил один из конвойных. — Двух наших посек. Ярый, падлюка. Как свалили его, выл и кусался аки пес. Вона, мне шуйцу[56] прокусил, ирод.

Казанец в ответ разразился гневной отповедью на татарском, даже плюнул на пол.

— Это Алибек, мурза хана Ильхама… — флегматично перевел Рустэм. — Обещает вас скормить своим собакам, а жен взять в наложницы. — И дополнил, смущенно улыбаясь. — Тех что красивее, в наложницы, а остальных продать в рабство ногайцам.

Я ничуть не оскорбился. Во-первых — парень достойно бился, во-вторых — прекрасно знает, чем все закончится, но все равно не дает слабину. А брань и оскорбления, не более чем средство заглушить свой страх. Сам бы так себя вел, в тайной надежде что озлятся и прикончат без мучительства. Но это дело такое. Не я, а он пока в плену.

— Спроси, красивы ли его жены? — обратился я к Рустэму.

Пленник злобно что-то злобно и оскорбленно пробурчал переводчику, а потом еще раз сплюнул.

— Как свет солнца и луны, — исправно растолмачил секретарь. — Уж точно красивей ваших.

Я состроил самую мерзкую ухмылку из своего репертуара и потребовал:

— Передай, что князь Двинский доволен и обязательно проверит, не врет ли он.

Казанец рванулся, что-то заорал мне, но после пинка одного из конвоиров быстро угомонился и угрюмо опустил голову.

Ну а что? Не я же начинал. Уже было совсем собрался приказать взяться за дознание по полной форме, но не дал Мухаммед-Эмин, тоже присутствующий на допросе. Царевич подошел к пленнику, присел рядом, приобнял за плечи и стал ему вполголоса что-то спокойно втолковывать на татарском языке.

Рустэм не переводил, а в тюркском я не бельмеса, поэтому для меня осталось полной загадкой, о чем они разговаривали, но, как ни странно, после того, как Эмин закончил, мурза кивнул и раскололся до самого гузна, то бишь, стал исправно отвечать на вопросы.

Хотя, чего тут странного, все ясно. В ханстве идет обычная гражданская война, страна раскололась на два лагеря, одни из которых поддерживают Ильхама, а вторые — Мухаммеда-Эмина. Причина совершенно дурацкая, что все понимают. И как при любом гражданском противостоянии, противники часто меняются лагерями. Для этого достаточно просто подобрать нужные аргументы. К примеру, пообещать больше. Что прямо сейчас Эмин и продемонстрировал. Н-да, а оказывается, он не так уж глуп. А дурной гонор со временем пройдет. Ну что же, измывательство я тоже не люблю, так что могу только приветствовать.

Но не суть, короче, из показаний сложилась такая картинка. Против нас действовал сам Ильхам, с тремя тысячами войска. А некто мурза Али-Гази, еще с четырьмя тысячами конников, старался задержать русское войско, которое уже было в суточном переходе от Казани. Ильхам прекрасно знал, что и кого мы везем, и что, выбив осадный набор и запасы продовольствия, он практически решит войну в свою пользу, но обрушить на нас всю мощь своей армии ему мешал банальный недостаток плавсредств. Которые сейчас ускоренными темпами собирали со всего ханства и строили новые. А те, что использовались при постройке запруды, оказывается почти все сгорели. А еще, мурза сообщил, что из Казани сюда везут пушки и с часа на час они прибудут. Али-Гази получил прямой приказ, задержать московские полки любой ценой, до тех самых пор, пока с нами будет покончено. И это у него пока получалось неплохо — русичи сильно замедлились.

Ну что тут скажешь… Недостаток плавсредств — это очень хорошо. Если они опять пойдут в атаку всего лишь на нескольких десятках мелких посудин, да еще и днем, мы с легкостью отобьемся. А вот пушки — это весьма скверно. Но не очень. Во-первых, их еще довезти надо, а московские полки уже близко, а во-вторых, очень сомневаюсь, что они по качеству хоть как-то сравнимы с моими орудиями. В контрбатарейной борьбе мы однозначно выиграем. Тут гораздо опасней были бы обычные требушеты* — и бьют дальше чем нынешние пушчонки, да и снаряд закидывают тяжелее. Опять же, везти ниоткуда не надо, на месте довольно быстро строятся из подручных материалов. Конечно, при наличии оных материалов. Но о таковых мурза, к счастью не упомянул. Тьфу-тьфу, чтобы не накликать лихо ненароком.

В вот второй пленник, пожилой мужик типично азиатской наружности, отвечать отказался наотрез. Просто молчал, даже когда ему принялись подпаливать факелом подмышки. Правда я быстро прекратил пытку — нет смысла измываться — и так все уже ясно.

Дальше потянулось томительное ожидание. Дождь прекратился, но вместо него над рекой поднялся густой туман, что не добавило мне спокойствия. Зараза, и так не зги не видно, а тут еще эта клятая морось.

Пришлось отправить княжича Ивана на другой фланг обороны с частью его дружинников, для контроля и ободрения ратников, вдобавок, приказать периодически постреливать по воде аркебузирам, да пускать раз в час осветительные ракеты, чтобы держать татар в напряжении. Сам тоже не сидел на месте, мотался как заведенный по судам вместе с оруженосцами.

Под утро, как назло, туман стал еще гуще, а видимость упала вообще почти до нуля. К счастью, никаких признаков подготовки нападения с берега не прослеживалось; разве что иногда ржали кони, да постукивали топоры.

Выбрав момент, я наведался вместе с оруженосцами в каюту, выпить гиппокраса[57], своевременно приготовленного Себастьяном. Продрог до мозга костей, так и до простуды недалеко. А банальная простуда в наше время, вполне может отправить на тот свет. Да и парни мокрые насквозь, дрожат как припадочные, тоже не помешает промочить горло.

После горячего вина сразу стало легче, я допил кубок и принялся обновлять затравки на пистолетах. У меня на зарядных полках специальная крышка приспособлена на такие случаи, но клятая сырость куда хочешь доберется. Едва закончил, потянулся опять к вину, как неожиданно, с палубы донеслись яростные крики и лязг оружия.

— Да что за нахрен? — я стремглав вылетел наружу и с ужасом обнаружил, что на корабле вовсю идет резня. И не только на флагмане, но еще на нескольких кораблях периметра обороны.

Часть орудийной прислуги уже была перерезана, остальные, вместе с латниками рубились с казанцами, которых было сравнительно немного, а еще, они почему-то были полуголыми, в одном исподнем. Но сражались отчаянно, визжали как резанные, восполняя свирепостью свою малочисленность. Но не это было самым пакостным, туман немного рассеялся и в нем, уже совсем рядом, хорошо просматривались казанские посудины, с которых быстро работали лучники. Среди них выделялись битком набитые бойцами две большие ладьи, остальные были гораздо меньше, обычные лодки и сравнительно немного.

Сразу стало понятно, что случилось. Чертовы казанцы, под прикрытием тумана послали вплавь диверсионные отряды, чтобы если не вывести из строя пушки, с которыми у них не было никаких шансов, то просто перерезать орудийную прислугу и одновременно начали штурм, прекрасно понимая, что сами диверсанты долго не продержатся.

А мои… блядь, то есть я сам, все это благополучно прохлопал. И если в самое ближайшее время мы не отобьем орудия, подоспевшие на лодках татары быстро закончат дело.

Не теряя времени, выпалил из пистоля в ближайшего татарина. Коротко зажужжал колесцовый замок, плеснулся сноп искр, из ствола с грохотом вылетел сноп огня. Казанца развернуло и швырнуло в воду. Бабахнул второй пистолет — еще один татарин рухнул навзничь с размозженной головой.

С соседнего струга пушка выплеснула длинный язык пламени, картечь хлестанула по воде, разорвав сразу две лодки в клочья вместе с экипажами. С него же шарахнуло второе орудие, оставив на воде только обломки и растерзанные тела. В разных местах недружно палили аркебузы, но татар это не останавливало, слишком малой была плотность огня.

Я приметил в руке у распростершегося на палубе канонира дымящийся запальник и рванул к нему. Сбил щитом коренастого крепыша с саблями в обеих руках, секанул наискось второго, но тут, из вырвавшейся далеко вперед лодки, на палубу к нам посыпались яростно визжащие татары.

— За Арманьяк!!! — в бешенстве заревел я.

— Гасконь, Арманьяк!!! — поддержали Александр с Шарлем, врубаясь в казанцев.

Мы уже почти сбросили их с корабля, но все равно не успевали к орудиям — татары подплыли почти вплотную.

Но тут, откуда не возьмись, оскальзываясь на лужах крови, практически между ног у сражающихся, к пушкам метнулись мои пажи. Ванятка подхватил запальник с палубы, поскользнулся на крови, проехал на заднице, заполошно закарабкался, становясь на четвереньки и все-таки умудрился ткнуть тлеющим фитилем в брандтрубку.

Орудие оглушительно рявкнуло — разрядившись прямо в борт большой ладьи, битком забитой татарами. Ту мгновенно разломило пополам, в воду посыпались истошно визжащие люди.

Антуан проскочил на нос струга, споткнулся об труп, всем телом шарахнулся об лафет, обхватил ствол рукой и несколько раз наугад ткнул факелом, стараясь попасть на затравку.

И попал…

Грохотнуло, парня отшвырнуло назад отдачей как тряпку, а по второй ладье, словно гребенкой прошлись. Она зарылась носом в воду и сразу стала тонуть.

В нескольких местах все еще шел бой, но атака уже захлебнулась. Те лодки, что не успели подойти, стали разворачиваться к берегу. Но особенно не преуспели в этом, подтянувшиеся к нам ратники засыпали их стрелами.

Туман уже почти рассеялся, стало видно почерневшую от крови, покрытую трупами и обломками воду. А потом, с берега до нас донеслись протяжные звуки труб и шум боя…

Глава 19

Первым делом, я ринулся к Антуану. Мальчишка так и лежал безвольно у борта, словно тряпка. Но следов крови на нем не было видно, только из носа стекали две темные струйки.

— Живой?

Паж слабо застонал и прошептал, не открывая глаз:

— Простите, сир…

— Хрен прощу! — сгоряча рявкнул я. — Только станешь на ноги, опять ляжешь, с ободранной жопой! Август, черт бы тебя подрал, живо сюда…

Подоспел лекарь, мальчика тотчас унесли за ним, Ванятка предусмотрительно убрался сам с моих глаз, что свидетельствовало о его способности передвигаться своим ногами. Вот же щенки… Но чего уж тут. Помогли они нам крепко, этого не отнимешь. Но все равно без выволочки не обойдутся, дабы знали, что нарушать приказы господина себе дороже. А потом награжу.

Сделав перекличку ближникам, я облегченно выдохнул. Никто из них особо не пострадал. Ушибы не в счет. Разобравшись, принялся наблюдать за берегом.

Но что там происходило, я толком так и не увидел, хотя уже полностью рассвело — обзор закрывал лес и густые заросли камыша. Одно было ясно, что с татарами бьются подошедшие русские полки, потому что вряд ли казанцы перед лицом полномасштабного вторжения затеяли бучу друг с другом. А о том, как складывается бой, подоспела ли вся русская рать или всего лишь передовые отряды, можно было только гадать.

Впрочем, любой вариант развития событий либо полностью исключал новую атаку на нас, либо откладывал ее на некоторое, возможно на очень непродолжительное время.

Так что, расслабляться очень рано.

Быстро созвав к себе командиров подразделений, я отдал им новые распоряжения по обороне и приказал готовить доклад по потерям.

А потом, опомнившись, взбежал на мостик и окинул взглядом наш плавучий лагерь. Перед последней схваткой, я отправил княжича Ивана с его тверскими ратниками, чтобы усилить другой фланг обороны, поэтому на время он пропал из моего вида. Я приказывал Путяте, старшему тверичан, чтобы не пускал княжича в битву, но это дело такое, всяко может случиться.

Сердце резанула тревога, а если… Черт, такое развитие событий почти напрочь перечеркнет мою работу на Руси. Иван не простит потери сына. Опять же, парень он неплохой, с Федорой ладит, так что мне самому будет жалко. Вот в последний раз волю даю парню.

К счастью, тревога оказалась напрасной. Я почти сразу заметил Ивана Молодого. Парень уже направлялся на мой флагман со своей свитой. Прямо-таки летел, прыгая по мосткам, даже не спрятав меч в ножны. Как реликвию нес, чтобы все видели кровушку вражескую на клинке. Понимаю, понимаю… вряд ли тебе раньше давали схлестнуться с ворогом лицом к лицу, небось охраняли как зеницу ока и держали поодаль, а тут сам поучаствовал в битве, взял первую кровь, адреналин зашкаливает. Да, не спорю, такое окрыляет. Сам помню, как своего первого зарубил. Ощущения сродни оргазму. Но, черт побери, клянусь, пока я на Руси, больше тебе не светит рубиться как простому ратнику. Не пристало подобное государю. А Путяте, старшине тверских ратников из государевой охраны, душу наизнанку выверну за упущение.

— Побили ворога! — пылко воскликнул Иван, подбежав ко мне. — Побили татарву! Побили клятых, сбросили в воду!

— Исполать тебе, государь… — я церемонно поклонился княжичу, потом поднял его руку с окровавленным мечом и громко выкрикнул. — Слава государю!

Тут же весь лагерь взорвался бурным ревом.

— Слава! Долгие лета государю Ивану!!! — надсаживаясь, орали ратники.

Иван Молодой слегка растерянно оглянулся на меня, но я с каменной мордой кивнул, мол, надо так, а когда шум поутих, шепнул княжичу:

— Идем в покои, отметим это дело. Заслужил…

Турнул всех из каюты, налил в стопки арманьяка и выручил одну Ивану Молодому.

— За победу еще рано пить, но за то, что выжили, в самую пору…

Княжич жадно опрокинул в себя чарку, замычал, замотал головой и полез в блюдо за моченым яблочком.

— Срубил кого? — поинтересовался я, дождавшись пока он закусит.

— Одного точно! — гордо ответил Иван. — Ладно так под меч подвернулся, только вылез с лодки, а я его раз, вот так, наискось… — а потом недовольно поморщился и пожаловался. — Боле не дали, мои оттерли…

— И правильно сделали, — спокойно прокомментировал я.

— Это чего это? — княжич набычился.

— Боле некому биться? Ратники разом закончились? Твое дело руководить битвой, а не как простому вою мечом махать. Вот скажи, сможешь одновременно в строю стоять и приказы отдавать? А вдруг с боков зашли, али еще какую хитрость ворог удумал?

— Это вряд ли, не смогу, — все еще недовольно ответил Иван. — Но по-разному случается. Когда и самому надо. Скажешь нет?

— Случается, не буду спорить, — подтвердил я, опять наполнив чарки. — Вот твое дело, как раз не допустить, чтобы подобное случалось. Ты властен над своими людьми, но не над собой. Часто великий князь, Иван Васильевич, отец твой, за клинок берется?

— Не берет в руки вовсе. Не любит он это дело. Глупостью считает. Хотя мечом добре володеет. И меня сам учил.

— Вот и бери с него пример. Все правильно молвит, самая глупость и есть.

— А ты? — запальчиво вскинулся Иван.

— Я совсем другое дело… — неожиданно грустно улыбнулся я. — Хотел бы по-другому, да не получается. Как-нибудь расскажу, как оно так вышло.

— А как у тебя там, в Европах? Государи сами бьются в битвах?

— Нет. Никто. Одно дело, когда другого выхода нет, а совсем другое, самому в сечу лезть. Знавал я одного такого, храбрый был человек, достойный и благородный. Помню, при Нейсе, город такой, с германцами там бились мы, глядь, а он впереди на лихом коне…

— И что?

— Ничего… — отрезал я. — Сошло с рук. Побили мы их тогда. И потом ему еще несколько раз сходило с рук. Но по итогу очень плохо закончил. Просрал все, что добыл клинком, да и сам сгинул. А будь чуть помудрее, вся Европа сейчас была бы его. Так что, сам понимаешь. Государи славу добывают не своим мечом, а головой, как твой отец. С него пример и бери. Понятно, сынок?

— Да все я понимаю… — с оттенком досады ответил Иван. — То же самое мне мои говорят. Все уши прожужжали. Но… знаешь, как бывает? Вот прям тянет…

— Знаю, отчего не знаю. Ничего страшного не случилось. Оттянулся вдоволь и будя. Но с мечом постоянно упражняйся. Разберемся с казанцами, займусь сам с тобой. Так, еще одну и иди покемарь. Всю ночь не спал. Когда надо будет, разбужу. И подумай заодно, как воевод своих наклонишь за промедление. А я подскажу, если что. Это надо будет сделать обязательно…

Едва не силой заставив княжича Ивана отдохнуть, я вышел из каюты. И невольно сам задумался, черт побери, а почему у меня не получается, только головой работать? Не дурак вроде, а все равно в каждой заварушке впереди на лихом коне. С возрастом стал сдерживаться, но не очень-то и выходит. А ответ напрашивался очень простой. Да потому, что жизнь у меня такая. Если бы сразу сел на свой трон, на все готовенькое, может и по-другому бы вышло. Была бы совсем другая история. Не про того Арманьяка, совсем не того. И не факт, что она была бы такой интересной. И вообще, нехрен голову ломать. Как есть — так и есть. С мечом я появился в этом мире, с мечом и уйду. По-другому не умею.

Тем временем, битва на берегу сошла на нет. Что могло означать только одно — русичей отбросили. В противном случае, они бы уже дали о себе знать. Хотя… далеко не факт. Всякое могло случится. Может преследуют супостата, а может еще чего. В общем, ждем.

Еще раз обошел периметр обороны и, чтобы не терять времени, дернул к себе командиров подразделений, после чего устроил дознание по всей форме, как так могло получилось, что татары застали нас врасплох. Промах стоил нам очень дорогой цены. Только русичей погибло около сорока человек. Еще полтора десятка пропали без вести. Скорее всего трупы унесло течением. Моих холмогорских латников — десять, а личных дружинников — двое. Но не это самое хреновое, самое хреновое то, что были выведены из строя несколько человек из артиллерийской обслуги, кои вообще на вес золота.

Короче, это даже не косяк, это преступление, за которое обязательно должен кто-то ответить. Возможно и головой.

По первоначальным итогам экспресс-дознания сложилась такая картина. Почти всех убитых часовых сняли из луков издалека. К этому времени, подобравшиеся вплавь татары, сидели уже под нашими бортами. Когда они неожиданно вступили в бой, поднялась паника, что позволило основным силам атакующих подойти совсем вплотную.

К счастью, выходило, что особой вины ни на ком нет. Такой вины, которая заслуживает смерти. Не факт, что я сам бы заметил пловцов. Татары вообще провернули чуть ли не гениальную операцию. Но и без наказания не обойтись. Нельзя без него. Люди должны знать, что за храбрость и доблесть их обязательно наградят, но и за малейшую провинность спросят. По полной программе. На этом и держится военная служба.

— Кто из часовых остался в живых? Я о наших людях.

— Только Luka, спитцер из первой полусотни… — быстро ответил Юпп Хансенс и тут же, словно опасаясь, что не успеет, зачастил. — Посечен, но живой. Отличный солдат, храбро бился. Остался на ногах, несмотря на стрелу в ляжке. Заскочил в вражескую лодку и рубился как лев. Он же и поднял тревогу.

— Сюда его… — коротко бросил я.

Через пару минул ко мне привели высокого широкоплечего парня, рыжего как огонь, с некрасивым рябым лицом. На его голове и обеих ногах белели запятнанные кровью повязки. Перед лестницей на мостик, он убрал руки сопровождающих и взошел сам. Покачнулся, но выправился и хрипло доложился:

— Лука сын Луки, кличут Мудём, ваше сияство, милостивый княже. Копейщик первой полусотни!

— Как случилось, что пропустил пловцов к самому борту?

Лука опустил голову и тихо сказал:

— Не знаю, ваше сияство…

— Что можешь сказать в свое оправдание?

Парень молча мотнул головой.

— Признаешь вину?

— Признаю, ваше сияство…

— Значит так…

Отто и Юпп уставились на меня так, словно хотели загипнотизировать.

Зловеще усмехнувшись, я продолжил.

— Вина твоя доказана, спитцер. А посему, понесешь заслуженное наказание, тебе дадут полсотни плетей. Лечить ободранную задницу будешь за собственный счет. А за храбрость и доблесть… а за храбрость и доблесть, присуждаю тебе премию в пять золотых флоринов и назначаю тебя десятником. Премию выплатить немедля, фон Штирлиц, передайте мое распоряжение казначею. Пороть по выздоровлению. Да так, чтобы шкура лохмотьями слезала. Что стоишь? Пшел вон лечиться…

Лука недоуменно уставился на меня. Видать, уже успел попрощаться с жизнью. Хансенс радостно осклабился. Кто-то из ближников утробно испортил воздух. Все тут же принялись возмущенно смотреть друг на друга.

Я с трудом подавил желание расхохотаться. Твою же мать, сущие дети. Ну ничего, я вас сейчас в чувство приведу.

— А вы какого хрена лыбитесь? Совсем охренели? Нахер лишаю жалованья за этот месяц. Всех, кроме себя, оруженосцев и пажей… блядь, их тоже лишаю. Глаза бы на вас не смотрели. Пошли вон. И не дай бог… Август, как там тот засранец?

К счастью, у пажа обошлось только сломанными ребрами. Ванятка с Томасом забились куда подальше и на мои глаза не показывались.

А потом прибежал часовой и доложился, что татарские царевичи весь бой рвались из-под замка, даже дверь пытались ломать подручными предметами. А сейчас требуют немедля представить их пред мои очи.

Ситуация позволяла, никто нас приступом не брал, поэтому я приказал привести царевичей. Мухаммед-Эмин и Абдул-Латиф явились полностью экипированными к бою. В богатых золоченых бахтерцах, с длинными полами и дополнительными зерцалами, при саблях, щитах и даже луках с саадаками. Оба особого гнева и норова не высказывали, правда стояли смурные и обиженные, словно их только что выпороли.

— Что случилось? — я решил уладить дело миром. Хватит, лимит репрессий уже исчерпался.

— Почему ты так нас унижаешь, князь? — окинув меня злым взглядом исподлобья, процедил Муххамед-Эмин.

— Что не так?

— Держишь под замком, как женщин! — выпалил Абдул-Латиф. — А наше место на поле боя! Мы воины в первую очередь!

Я тяжело вздохнул. Бля… вот нахрена мне такое счастье подвалило — нянькой работать? То один в сечу сломя голову лезет, теперь и эти. Наша песня хороша — начинай сначала.

— Скажите, зачем мы сюда пришли?

— Вернуть мне законное место государя Казани! — уверенно ответил Мухаммед-Эмин.

— Так и есть… — стараясь не высказывать раздражения ответил я. — А если случится так, что место возвращать уже будет некому? В битве разное случается — шальная стрела и все. Править некому. Задача не выполнена. Великий князь Иван Васильевич приказал мне хранить вас как зеницу ока, вот я и выполняю его приказ. Что будет, если не выполню, надеюсь понимаете? Зачем мне такое?

— Но!.. — взвился царевич.

— Не спеши… — спокойно прервал я его. — На кону стоит гораздо большее, ты должен это понимать, как государь. Но хорошо, хорошо… больше запирать не буду. Будете при мне, рядом. Но только уговор, ежели ослушаетесь в чем… запру опять. Договорились?

Царевичи со счастливыми мордами дружно поклялись слушаться меня как самого Аллаха. Вот и ладненько. Так и вымуштрую щенков.

Больше никто нас не атаковал, а ближе к вечеру, прояснился исход битвы на суше. На берегу появились русские всадники. Я никак не реагировал на их сигналы и послал лодку, только когда заметил в подзорную трубу воевод Холмского и Дорогобужского. Хрипун-Ряполовский и Ярославский почему-то отсутствовали.

— Будь здрав, князь! — Холмский ловко взбежал по трапу и крепко облапил меня. — Наслышан, наслышан, как вы преграду на реке рвали. Язык рассказывал. Лепо! Самому хану зад припалили! А тут… — он посмотрел на трупы, сложенные в рядок у борта и посмурнел. — Вижу и тут пришлось…

— Пришлось… — я после Холмского пожал руку Дорогобужскому. — При последнем приступе тяжело было, но сдюжили с божьей помощью.

Воеводы истово перекрестились.

Холмский понизил голос и поинтересовался:

— Как государь? Все ли в порядке у него. Зол небось на нас?

— Все в порядке, слава Господу нашему. Но пришлось даже самому кровушкой меч напоить. А зол ли? Скажу честно — зол. Я всяко-разно уговаривал его, но что есть, то есть. Так чего запоздали?

Я прекрасно понимал, что никакой вины за воеводами нет: опоздание на сутки в таких условиях — неимоверная точность, но, чтобы подыграть княжичу Ивану слегка сгустил реальное положение дел.

Дорогобужский досадливо махнул рукой и смолчал. Ответил Холмский.

— Дюже мешали татарове. Ударят — отскочат, ударят и уйдут. То там, то тут, ястри их в печенку. Мы спешили как могли. Обозы даже бросили. Первым сюда Ярославский со своим полком подошел. Его татарове отбили, но тут и Ряполовский подоспел. Хан ушел с основными силами к Казани, мои воеводы преследую его, но мурза Али, все еще где-то на стороне ходит. Вот пока его не прищучим, дела не будет. Сам понимаешь, зады наши открыты. Только отвлечемся, ударит нехристь.

— Со временем прищучим, — пообещал я. — Но идем к государю. На совет сзывает. Не стоит медлить, пуще прежнего разозлится.

Скажу сразу, Иван Молодой отодрал воевод так, что те даже на колени попадали. И все без крика, спокойно и методично. Я прямо погордился за него. Хорошие задатки у парня. Впрочем, вскоре образцово-показательная порка закончилась, и мы перешли к делу.

Лагерь на воде на сегодня решили пока оставить. Завтра перебазируемся ближе к Казани, там и начнем выгрузку. Ну а с мурзой Али вызвался разобраться я сам.

Глава 20

— Готовы?

— Готовы, княже… — заросший до глаз курчавой русой бородой, слегка полноватый крепыш, тысяцкий Козьма Прут, солидно кивнул. — Уж будь покоен, чуть что, прикроем.

— Надеюсь… — серьезно ответил я. — Ка только мы станем, сразу уходите вперед. Но неспешна, постепенно, чтобы татары не заподозрили лихое. Далее полуверсты не отрывайтесь. Понял? Ну, тогда с Богом…

Тысяцкий кивнул, ловко заскочил в седло, пришпорил своего каракового жеребца и умчался в голову колонны.

Итак, мой план начал воплощаться в жизнь. Верней, он начал воплощаться еще вчера, а сейчас наступила его решающая фаза.

Согласно последним данным, часть отряда мурзы Али-Гази ушла на соединение с ханом Ильхамом, который собирал силы, чтобы дать сражение московитам. Сейчас у мурзы осталось не более тысячи сабель, которые он разделил на три отряда, действующие независимо друг от друга. Скажу сразу, действующие очень умело и дерзко. Скорость движения русского войска замедлилась до предела, вместо того, чтобы ускоренным темпом идти на Казань, русичи вынуждены были отвлекать большие силы на охрану обоза и колонны с осадным нарядом. Попытки разбить мурзу ни к чему не привели, татары маячили поблизости русского войска, но боя не принимали, сразу уходили. Долго такое положение дел не могло продолжаться, так как любая затяжка времени была на руку татарам. Воеводы даже не исключали, что Ильхам может получить от Ногайской орды помощь живой силой. Поэтому, с мурзой надо было срочно кончать и чем быстрее, тем лучше.

Я сразу понял, что гонка за Али по просторам ханства ничего не даст. Татары очень мобильны, обозов у них нет, к тому же, эти места они знают, как свои пять пальцев. А еще, казанцы наладили очень хорошую систему наблюдения и прекрасно знают все маневры русичей. Куда не ткни — сидит лазутчик. Нескольких конные разъезды выловили, но сколько их еще осталось — один бог весть.

Выход напросился сам по себе — взять мурзу на живца. На совете мой план воеводы встретили в штыки, они не хотели рисковать осадным нарядом, без которого осада Казани была практически невозможна. Но я, не без помощи княжича Ивана, все-таки продавил решение.

На данный момент диспозиция выглядит следующим образом. Сразу после нашей высадки основная часть русского войска ушла вперед. Я же, вместе с обозом и прочей осадной машинерией за сутки перехода сильно отстал от них.

Лучшей приманки для мурзы придумать нельзя. Нас прикрывает шесть сотен отборных конных ратников из полка Холмского, но ради такого лакомого кусочка, как обоз с нарядом, думаю, мурза должен рискнуть. А чтобы еще сильней подманить его, я приказал охране уйти немного вперед.

Действия Али мне представляются так: часть татар ударит и свяжет боем отряд прикрытия, а остальные обрушатся на беззащитный обоз. К тому времени, как русичи отобьются и подойдут к нам, охранять уже будет нечего. Вполне выполнимая задача и мне очень хочется, чтобы татары поступили именно так. Но посмотрим, загадывать не буду. Чет его знает, что в бритой башке у того мурзы творится.

Спорить не буду, опасно. Даже очень. Но ничего не поделаешь, другого способа угомонить мурзу не вижу. К тому же, я не совсем идиот и подготовил для казанцев несколько веселеньких сюрпризов. Но о них чуть позже.

Я обернулся и окинул взглядом растянувшеюся колонну. Пыль, смрад, надсадно ревет тягловая скотина, ползут еле-еле, все как всегда и везде. Обозы вяжут армии по ногам и рукам, но без них воевать совершенно невозможно. А если и можно, то совсем недолго.

Н-да… в роли командующего обозом я еще никогда не выступал. Вон, мои гасконские оруженосцы морды кривят, зазорно им, что сюзерен такой ерундой занимается. Вот же дурьи головы… Нет, парни неглупые, только гонору чрез меру. Все же гасконцы. А вот Луиджи ничего дополнительно объяснять не надо. В нем ума на роту таких хватит. Кстати, вот и он…

— Сир… — ломбардец подъехал ко мне поближе. — Разрешите, сир…

— Разрешаю.

— Тут такое дело, сир. Хочу испросить вашего разрешения на женитьбу…

Я вытаращил на него глаза. Вот те новость… Только хвалил его за ум и тут на тебе. Твою же мать… Тысячи верст от Европы, хрен его знает, когда вернемся, а он жениться удумал. И лучшего времени не нашел спросить.

— Очень своевременно… Вы, случаем, не заболели, дамуазо? Но ладно, ладно, не кривитесь, шучу я. На ком? У меня в Арманьяке? Кто?

— Здесь, в Москве… — решительно заявил ломбардец.

Я чуть с седла не сверзился. Да нахрена ему в Европе русская баба? Какая польза от такого решения? Любовь? Кака-така любовь, как говорили в одном замечательном фильме. Да он такого слова напрочь не знает. Парень расчетлив как… как еврей. В чем подвох?

— Дамуазо, я начинаю сомневаться в вашем умственном здоровье.

— Я здоров, сир… — твердо ответил Луиджи.

— Тогда немедля объяснитесь. И очень кратко, потому что сейчас не время и не место.

— Извините, при всей вашей щедрости, сир, мне ничего особенного не светит в Европе, сир!.. — отчеканил ломбардец. — Даже если вы меня произведете в рыцарский сан. Поэтому я решил остаться в Москве. Естественно, только с вашего разрешения. Здесь, я достигну гораздо большего. Особенно под патронатом контессы Теодории, в будущем, супруги русского государя. К тому же, таким образом, я смогу стать проводником ваших решений в Московии.

Вот только сейчас до меня дошел замысел ломбардца. Твою же мать… не голова у парня, а клад настоящий. Все верно, в Европе он никто, бастард захудалого ломбардского рода, что будет висеть на нем клеймом всю жизнь, а брак с какой-нибудь родовитой русской боярыней, как вдовой, так и молодухой, автоматом выведет его в элиту русского дворянства. А за продвижением при дворе дела на станет, Федоре тоже нужны свои верные люди. Да и мне в высших эшелонах русской власти не помешают. Умно, спору нет, но… есть одно жирное «но».

— Вы понимаете, что католик на Руси никогда не станет своим? На вас всегда будут смотреть как на чужака. Мой случай, не пример.

— Понимаю… — быстро ответил Луиджи. — Все понимаю, сир… — он слегка запнулся. — Я попробую решить этот вопрос.

— Как?

— Я отрекусь от католичества и стану православным.

Я невольно задумался. Да уж, разрыв шаблона. В наше время религия для людей не пустое место. За свои убеждения на костер идут, но не отрекаются. А этот… Хотя, его набожность всегда была нарочитой, не настоящей, я еще раньше подмечал. Ну и как поступить? Быстро давать разрешение ни в коем случае нельзя. По идее, прямо сейчас, я должен его немедля решительно заклеймить как вероотступника, взять под стражу и по возвращению передать в соответствующие церковные инстанции, то бишь в инквизицию, для соответствующих оргвыводов. Думаю, не надо говорить, каких? Любое другое решение будет выглядеть, ничем иным, как пособничеством. Свои же не поймут. Ну и как поступить? Нет ли здесь провокации?

— Ты соображаешь, в чем мне признаешься?

— Да, сир.

— А не боишься, что я прикажу тебя немедля заковать в цепи за вероотступничество?

— Боюсь, сир… — побледнев, тихо ответил Луиджи. — Я понимаю, кем выгляжу в ваших глазах, но надеюсь на вашу милость.

— Правильно боишься. Почему именно сейчас ты решил ко мне обратиться?

— Все просто, сир… — ломбардец нервно улыбнулся. — Только сейчас я окончательно решился. А если бы промедлил, опять начал бы сомневаться. Надеюсь, вы поймете меня правильно.

— Надейся, больше тебе ничего не остается, — строго и недовольно бросил я, после некоторой паузы. — Считай, что услышан мной. Но вопросы женитьбы и веры обговорим позже.

А для себя решил дать окончательное разрешение только тщательно обдумав ситуацию.

— Благодарю, сир… — ломбардец поклонился, чуть более почтительней, чем обычно. — В любом случае, моя верность вам останется неизменной.

После разговора с Луиджи я выехал на один из холмов, внимательно осмотрелся и дал команду останавливаться. Это место я выбрал еще вчера, во время рекогносцировки и оно как нельзя лучше подходило для задуманного. С правой стороны нас прикрывает река, а с левой — ряд поросших густым лесом, высоких холмов. Татары находятся примерно в той стороне и если все-таки решаться атаковать, то смогут это сделать только через одно место, через вот это широкий распадок. Причем, только в компактном строю, без особой возможности маневра. Ну не полезут же они через лес.

Почти весь обозный люд сразу после высадки заменили вятские ратники, опытные вояки, больше похожие на разбойный люд. Еще те головорезы, закаленные рейдерскими набегами на казанские земли. Командовал ими сотник Вавула Кныш, сухой жилистый мужик, чем-то похожий своей худой аскетичной рожей на иконописного Иисуса Христа.

Подозвав его жестом, я приказал:

— Становимся здесь. Подгоняй зады, чтобы немедля стягивались. Ставьте телеги рядом друг с другом, в несколько рядов. Скотину загонишь в середину. Делай что хочешь, но, чтобы через час все стояли в куче. Смотри, от сих, до сих. Да, с этой стороны, вон до той кривой ветлы. Жопу и начало прикроешь рогатками, да возами, так как я показывал. Понял? Спрошу по всей строгости. С тебя, не с твоих людей. Исполнять… Капитан фон Штирлиц, вы тоже можете начинать. Козьма, выдвигайся со своими. Но как я говорил, постепенно…

Почти сразу закипела работа.

В холмы скрытно ушли несколько разведчиков, среди которых был мой старый знакомый, поджигатель брандеров Тихон Рубец. Задача у них очень ответственная и опасная, вовремя скрытно выявить татар и дать нам сигнал, но парни лихие, сам отбирал, надеюсь не подведут.

Растянувшаяся на половину версты колонна возов и телег, постепенно стала втягиваться на стоянку. Среди них отчаянно матерясь метался Вавула и Аристотель Фиораванти, дрожавший над своей инженерией, как квочка над цыплятами. На первый взгляд дело двигалось очень медленно, но я знал, что быстрее сделать это невозможно. Оставалось только молиться, чтобы хватило времени.

Одновременно с основной колонной выдвинулась череда из двадцати небольших возов, груженных сеном, да прочим хламом и заняла позицию, так чтобы прикрыть табор с противоположной от реки стороны. Возки разворачивали тылом к распадку и устанавливали через одинаковые промежутки, примерно в одиннадцать-двенадцать метров друг от друга. Педантичный шваб, вместе с Хансенсом сам носился с куском бечевы и замерял расстояние.

Почему так?

Да потому, что двадцатичетырехфунтовая пушка, то есть, орудие калибром в сто пятьдесят миллиметров, при стрельбе картечью на дистанции в сотню метров, дает осыпь длиной в тридцать-тридцать пять метров и шириной в шесть-семь-восемь. Это если стрелять свинцовыми кругляшами в контейнере из плотного рогожного куля, а если битым чугуном насыпью, то гораздо обширней. Осыпь довольно неравномерна, но попавшая под нее любая цель, габаритами размером с всадника на лошади, обязательно будет задета.

То есть, установленные через указанные промежутки двадцать орудий, при одновременном залпе устроят сплошную гарантированную зону поражения шириной в двести метров. А распадок, через который нас могут атаковать татары, даже уже.

Причем здесь возы с сеном к орудиям? А это они и есть. На каждую пушку наскоро присобачили сбитую из жердей конструкцию, нагрузили эту конструкцию всяким хламом и теперь, с расстояния, обман распознать довольно затруднительно. Особенно неспециалисту. Очень надеюсь, что среди татар таких специалистов не окажется.

Бутафория легко снимается, а при необходимости, можно палить прямо вместе с ней. Но так опасно, потому что при выстреле, все эти жерди разлетятся по сторонам. Могут и расчеты зацепить.

Время тянулось как резина. Где-то за три часа до наступления темноты, все для встречи татар уже было готово. Ратники заканчивали ставить частокол между орудиями и укреплять его фашинами[58].

Я весь изнервничался, сто раз все перепроверил и заново обдумал. Ну не могут татары не клюнуть на такую приманку. Должно сработать. Вот только когда? Сегодня под вечер, завтра утром или ночью? Ночью — вряд ли. В общем, когда бы не ударили, но лучше пораньше. Встретим как положено. Орудия на позициях, вагенбург[59] готов. Его возведение не должно насторожить казанцев, сейчас любая стоянка войск так оборудуется. Да и не выглядит он сильно укрепленным.

При обозе чуть меньше ста пятидесяти моих латников и сотня вятских головорезов. Чуть поодаль шесть сотен тысяцкого Прута. Должно хватить, особенно если татары попадут под первый залп. Взял бы больше людишек, но это могло отпугнуть татар от решительного удара всеми силами. Все же их не более тысячи. Это сильно ориентировочно, точно не знаю, увы. Сейчас бы авиаразведку провести… Н-да… Разве что ворон попросить об одолжении. Фен рассказывал, что в Китае для таких целей привязывали людишек к большим воздушным змеям и запускали в воздух, даже высказал желание построить подобные, но я только посмеялся. Хотя… когда-нибудь может и попробую. Пущай полетают.

— Ну, когда, мать вашу?! — зло выругался я, в очередной раз осмотрев в подзорную трубу окрестность. — Какого хрена телитесь…

— Не переживайте, ваше сиятельство, — попробовал успокоить меня Отто. — Кусочек лакомый, клюнут обязательно.

— Знаю… — резко оборвал я его и неожиданно заметил, как с холма галопом несется к нам конник. Всадник, а это был Тихон Рубец, едва удерживаясь в седле, крепко обнимал шею лошади.

Подскакав к нам, парень в буквальном смысле свалился с седла и, если бы его не поддержали — упал бы. В плече у бывшего ушкуйника торчала обломанная стрела, а левая рука висела плетью. С рукава тонкой алой струйкой стекала кровь.

— Идут, княже… — закатывая глаза выдохнул он, повиснув на руках латников. — Многа их, кабы не тысяча… Одним отрядом идут, как ты и говорил, оттуда, через распадок к нам выйдут. Скоро здеся будуть…

— Кто тебя так?

— Татарва… — зло прошептал Тихон. — Перестреть пытались… трое… не сомлевайся, чисто ушел, посек их…

Как всегда, перед боем, в сердце плеснулась радость. Клюнули! Клюнули, мать их так!!!

— Молодец! Без награды не останешься! — пообещал я. — К лекарю его… — а потом обернулся к командному составу и весело бросил. — Ну что братия, пора показать мурзе Кузькину мать. К бою, тудыть вас наперекосяк. И к Пруту вестника пошлите, пусть встречает. Шевелитесь, шевелитесь…

Копейщики и стрелки тут же начали строится за фашинами. Бутафорию с орудий немедля содрали, канониры отчаянно суетились, раздувая фитили и обновляя затравки.

А еще через несколько мгновений, на ходу перестраиваясь в лаву, татары выплеснулись из распадка живым бурлящим потоком. Заходили они слегка не так, как я планировал, разделяясь на два отряда, но в целом, задумка удалась. Залп накроет почти всех. Но что-то маловато их на первый взгляд. Где остальные? Ладно, время покажет…

— Трубу! — приняв рупор из рук Шарля, я подождал пару секунд и рявкнул в него. — Пли!!!

В воздух взметнулась серая туча, уши рванул дикий визг — визжали глиняные свистульки, приделанные татарами к стрелам.

В тот же момент хлестко прогрохотали орудия. К казанцам протянулись длинные языки пламени, все немедля окуталось плотным серым дымом.

Когда он рассеялся, стало видно, что практически вся татарская лава превратилась в кровавую мешанину из разорванных человеческих и лошадиных тел.

— С божьей помощью, все покончено… — Отто фон Штирлиц, размашисто перекрестился.

— Не говори гоп… — зло буркнул я на русском языке, натужно пытаясь разобраться, что за тревога меня гложет. А потом, так ничего и не сообразив, заорал в рупор артиллеристам. — Перезаряжаемся!!! Живо, мать вашу! Не расслабляться, ослы беременные! Стрелки и гранатометчики, товсь…

Но как только расчеты начали откатывать орудия, из распадка вылетел еще один казанский отряд. И на этот раз, их было гораздо больше…

Глава 21

Сразу стало ясно, что первая атака была всего лишь разведкой боем, для того, чтобы вскрыть наши огневые позиции. Уж не знаю, как там оно было; или казанцы раскусили нашу хитрость с маскировкой пушек, либо просто мурза Али решил перестраховаться, либо что еще, но такой ход оказался очень неожиданным, ничего подобного даже не предусматривалось в планах вероятного развития боя.

— Кровь и преисподняя, — невольно ругнулся я, но с нотками восхищения в голосе. — А ты хорош, Али-Гази, хорош, ничего не скажешь. Но тебе все равно ничего не светит…

Мурза сделал великолепный ход, но откуда ему было знать, насколько быстро могут перезаряжаться мои пушкари. В наше время, от выстрела до выстрела орудия проходит не меньше получаса, а то и больше. Но только не у меня. Да, расчеты слегка поредели в ночной баталии на нашем плавучем гуляй-городе, но не критически — потери удалось восполнить без особых проблем, так как почти все основные номера остались в строю.

Если бы он начал атаку сразу двумя волнами, послав второй отряд почти одновременно с первым, то тогда у нас обязательно возникли бы проблемы, а так, казанцы ударили уже когда мои начали банить стволы. Вдобавок, они затеяли перестраиваться, дав нам еще пару минут.

Дико верещащие всадники приближались с каждой секундой. Уже взметнулись первые стрелы с татарской стороны и начали работать наши арбалетчики. Болты пачками сшибали всадников вместе с лошадьми, но казанцев это ничуть не задерживало.

Стволы уже прочистили, убрав банниками тлеющие лохмотья несгоревшего пороха и даже успели забить шелковые картузы с новым зарядом. Картузный вариант заряжания, я ввел сразу после того, как взялся за модернизацию артиллерии. Он здорово экономит время и в разы повышает плотность и равномерность сгорания в пороховой камере, особенно в коническом ее варианте. Да, дороговато выходит, льняная ткань не особо подходит, а качественный тонкий шелк закупать приходится в Леванте[60], но оно того стоит.

Бля, да что они телятся!..

Не выдержав напряжения, я опять заорал в рупор.

— Живее, ослы беременные. Запорю уродов…

Но нужды погонять канониров не было, они и так работали с максимально возможной быстротой.

Фейерверкеры уже специальными пробойниками через затравочное отверстие разорвали картузы и засыпали порох в брандтрубки. Одновременно, остальные номера забивали рогожные кули с картечью, на деревянный поддонах, играющих роль пыжа.

Все! Накатывать назад орудия нет нужды — да, прицел сбился, но при залповой стрельбе картечью на коротком расстоянии — это не играет особой роли!

— Залп, залп, вашу мать так перетак!!! — опять завопил я и тут же схлопотал в гребень салада шальную стрелу, проскользнувшую повыше щитов, которыми меня закрывали Шарль и Александр.

Никакого урона она не нанесла, но ледяные мурашки по спине пробежали, а сердце взорвалось бешеной дробью. В меня уже попадали из всего арсенала средневекового ручного метательного оружия, даже как-то раз угостили ядром из рибодекина[61] в битве при Нейсе, но к такому привыкнуть нельзя. Тьфу, блядь, так можно и в штаны наделать…

Орудия дружно рявкнули, когда татарам до нас оставалось всего полтора десятка метров. Клубы плотного черного дыма немедля скрыли происходящее, но я примерно представлял, что произошло на поле боя.

Когда ветер снес гарь, догадки подтвердились. Дико выли раненые, пронзительно ржали, пытаясь встать на ноги искалеченные лошади. Строй казанцев полностью смешался, среди гор трупов хаотично носились толпы татар, пытаясь унять взбесившихся коней. Несколько всадников умудрились перескочить через телеги, но ими уже занялись алебардисты и пикинеры.

Для полноценного разлета картечи не хватило расстояния, атакующих, всего лишь проредили, но нынешних лошадок никто не приучивает к грохоту и вспышкам, поэтому они все разом обезумели и понесли седоков. Ни о какой организованной атаке даже речи не могло идти. Понятное дело, казанцы на лошадях с детства, поэтому справятся, но пока им не до нас. А нам, как раз все на руку.

— Стрелки, не спать!!!

Хлестко рявкнули аркебузы. Выстрелив, аркебузиры отступили перезаряжаться, их место заняли арбалетчики. Плотность огня была невысокой, не то количество стрелков, но каждый выстрел все-равно усиливал неразбериху среди татар. Часть казанцев уже начали группироваться для новой атаки, но большинство все еще пытались справится с лошадями. Эх, сейчас бы их контратаковать в конном строю… Где там, этот чертов тысяцкий Прут, который Козьма? Основной удар пришелся на нас, но русичей тоже пытались связать боем. Хотя и гораздо меньшими силами. Должны уже справиться.

Как бы услышав меня, из-за леска на холме показались первые русские ратники, на таких же низкорослых конях, как и татары. И вообще, они не очень отличались своим внешним видом от наших визави, разве что улюлюкали по-другому.

Исход стычки окончательно решился. Расстроенные ряды татар не смогли ничего противопоставить мощному фланговому удару и были полностью рассеяны. Отряд мурзы Али-Гази перестал существовать. Конечно, части казанцев удалось уйти и со временем они опять организуются, но это будет уже не та угроза.

Ну что, бастард Арманьяк, можешь записать себе в актив еще одну победу. Задумка удалась не в полной мере, но татарам это не помогло.

После боя началась обычная рутина. Ратники потянулись собирать трофеи, сдавшихся в плен татар вязали, а раненых добивали без особых затей. Преследовать отступавших я запретил, и пригласил командиров подразделений к себе на стопку горячительного, так сказать, отметить победу, а также для того, чтобы заодно принять доклады о потерях и отдать приказ готовиться к маршу на Казань.

Ну приступить не успел, потому что, совершенно неожиданно, заметил, как с близлежащего холма неспешной рысцой в нашем направлении стал спускаться одинокий всадник.

Причем, это был татарин, на очень красивом, белоснежном жеребце, в отблескивающем золотом доспехе и с плюмажем из конского хвоста на верхушке шлема.

Вятичи и ратники Прута, как волки ринулись к гостю, еще бы такой трофей сам в руки идет, но я успел остановить их и сам выехал к гостю навстречу.

Даже интересно кто… Парламентер? Так поздно уже, все закончилось, не о чем разговаривать. Да и флажок на пике не белый, а скорее всего, личный вымпел. Впрочем, хватит голову ломать, сейчас все узнаю, поворачивать назад он не собирается, уверенно прет прямо к нам.

Когда казанец подъехал поближе, я рассмотрел его внимательней.

Жеребец великолепный, явно арабских кровей, поджарый как борзая собака, седло и сбруя богатая, украшенная серебряными бляшками, доспех — под стать, юшман украшенный золотой насечкой и усиленный зерцалами, шлем — иерихонка, восточного образца, с поднятой личиной в виде человеческого лица — то есть, татарин явно не простолюдин. Не молод, но еще полон сил. Сам ростом не велик, но крепок статью. Лицо властное, человека, привыкшего повелевать, нос горбатый, борода короткая, ухоженная, на скуле, прямо под левым глазом, хорошо заметный шрам…. Сам мурза Али-Гази? Да нет, вряд ли. Тот уже совсем старик, а этому не больше сорока пяти. Видно, что и в бою успел поучаствовать, на доспехе несколько свежих царапин от стрел или болтов.

Тем временем татарин остановился, не доезжая до нас десятка шагов и что-то выкрикнул на татарском языке.

Вятский старшина Вавула Кныш, едва сдерживая смех, перевел:

— Это мурза Абдалла… Вроде как ближник самого хана Ильхама. На бой тебя, княже, вызывает. Так и сказал, вызываю вашего набольшего, князя Ивана, хозяина Двинской земли…

Несколько русских ратников, видимо понимающих татарский язык, откровенно расхохотались. Через мгновение уже ржали все, кроме моих ближников.

Мурза зло набычился и на ломаном, но вполне понятном русском языке, обратился уже прямо ко мне.

— Я мурза Абдалла, сын Алибека, вызываю тебя, князь Двинский, на бой!

Уже все русичи взорвались хохотом. Я утихомирил их взглядом и поинтересовался у татарина:

— Откуда знаешь меня, мурза?

— Я многое знаю, князь… — отрезал Абдалла.

— С чего ты решил, что я должен биться с тобой, мурза, а не приказать просто тебя взять и привести в Москву на привязи, как барана?

— Ты можешь напустить на меня своих нукеров! — запальчиво выкрикнул татарин. — Но это будет поступок трусливого шакала, а не честного воина! И тогда все узнают, что князь побоялся скрестить сабли со стариком. А взять себя живым, я не дам, так и знай… — он выхватил кривой кинжал и приставил его себе к горлу.

Я задумался. Если судить по современным меркам, такой поступок мурзы попахивает дикой наивностью, граничащей с полным идиотизмом. Но со средневековой точки зрения, все выглядит достаточно пристойно. В наше время, честь, благородство и мужество, удивительным образом, благополучно соседствуют с жестокостью, скотством и коварством. Человек потерял лицо и решил, что самое время его вернуть или умереть с честью, по возможности забрав с собой врага. Я, за свою попаданческую эпопею, уже не раз встречался с подобным. Правда, мурза очень рискует, мое решение взять его в плен, тоже вполне укладывается в рамки средневековой этики. Ответ стандартный: моя честь принадлежит государю, добро пожаловать в цепи. Либо, как вариант: родом не вышел с самим графом Арманьяком биться, давай, до свиданья, марш сдаваться.

— Мой род идет от самого Чингиза! — словно услышав, что я думаю, гордо заявил мурза. — Ты не понесешь урона чести от поединка.

— Почему ты не бежал, как твои товарищи?

— Не сравнивай меня с этими трусливыми шакалами, — тихо ответил мурза. — Я поклялся перед боем именем Аллаха, либо победить, либо умереть…

«Ага, дело в обете, — подумал я. — Тем более, тогда все понятно…»

Как бы ни странно это звучало, татарин был чем-то мне симпатичен. За весь бой, я ни разу не обнажил меча, так может слегка размяться? Так сказать, дать тему для былин уже русским сказителем. На свой манер повторить поединок Пересвета с Челубеем. Опять же, есть у меня некоторые мысли, как использовать мурзу, если оставить его в живых, личным пленником.

Еще немного поразмыслив, я кивнул:

— Хорошо, Абдалла, я снизойду к твоей просьбе. Биться будем конными, если понадобиться, то и пешими. Если ты выиграешь — уйдешь. Если проиграешь и умрешь, я прикажу отправить твои останки домой с почестями. Если проиграешь и останешься в живых, будешь моим личным пленником и поклянешься не причинять себе вреда. Принимаешь, уговор?

— Принимаю! — с готовностью ответил татарин. — Клянусь Аллахом, если проиграю и останусь в живых, не буду причинять себе вреда и стану пленником на твою милость.

— Нужно тебе время для отдыха?

— Нет! — гордо покачал головой мурза. — Я готов!

— Раз так, быть посему…

Готовится к бою мне тоже не было нужды. В доспехах и при оружье уже вторые сутки. И при жеребце есть все необходимое для поединка.

Итак, что мы имеем? У татарина копье, больше похожее на пику, круглый щит, сабля и чекан на длинной рукоятке. Конь прикрыт только стеганой защитой, без латных элементов.

Что при мне?

Я долго выбирал себе оружие для конных сшибок, даже с дуру пробовал двуручник, но остановился на эстоке[62], как лучшем варианте. Тот, что сейчас у меня при седле, был взят трофеем с немецкого риттера, в битве при Нейсе, еще при жизни Карла Смелого. Великолепное оружие: узкий, длинный, четырехгранный клинок, как у стилета, рука прикрыта гардой в виде чаши, но в оригинале ее не было, позже приспособили по моему заказу. Сталь отличная, работы зульских мастеров. Рубить им нельзя, но для пробивания доспехов лучше не придумаешь.

Копье длиннее и толще, чем у татарина, щит-тарч[63], примерно того же класса, что у мурзы. Доспех — полная готика, шлем-салад с бугивером. Седло с высокими луками, как раз для конных поединков.

Да, я буду тяжелей и менее подвижен чем казанец, но лучшая защита даст преимущество.

Конная копейная сшибка, как боевая, так и турнирная, возведена в Европе в ранг искусства. Как может показаться современникам, копье не держат статически перед собой, в надежде, что противник сам наткнется на острие. Им бьют, выбирая уязвимые места, существует множество приемов, тут учитывается все, вплоть до положения тела в седле. Всему этому, учатся с самого детства. Я попал в Средневековье, хотя и с умением сражаться мечом, но, увы, с копьем обращаться абсолютно не умел. И оттого, сознательно уклонялся, под предлогом обета, от турниров. Да и сейчас, нельзя сказать, что познал досконально это искусство. Но, неофитом уже меня не назовешь. Вряд ли татарин сможет меня чем-то удивить, но посмотрим. Никогда не недооценивал своих противников.

Ладно, хватит размышлять, пора начинать…

Отто фон Штирлица, я назначил распорядителем поединка.

Мы разъехались. Шваб поинтересовался готовы ли мы и отмахнул рукой.

Жеребец мурзы, повинуясь хозяину, как большая кошка прыгнул вперед и стрелой полетел на меня. Татарин, прикрываясь щитом, пригнулся в седле, копье держал в левой руке, слегка на отлете, совсем не по европейской манере. Я же, свое вставил в специальную прорезь на тарче. Пригибаться не стал, если что, высокая задняя лука на седле, поможет выдержать удар. Коня не горячил, ни к чему, преимущество в весе и так скажется.

Весь мир сузился до размеров прорези в забрале салада. Татарин стремительно приближался. Понимая, что его пика короче моей, он весь вытянулся вперед.

Выбрав момент и подстроившись под ритм скачки, я без особых затей, саданул прямо в середину щита мурзы.

Тот, попытался уклониться и одновременно ударить меня в шлем, но не успел, как праща вылетел из седла и кубарем покатился по земле.

Придержав лошадь, я развернулся, спешился и, на ходу доставая из ножен мизерикорд, пошел к мурзе.

Тот с трудом встал на колени, ошарашенно мотая головой, со съехавшим набок шлемом.

— Ты сдаешься?

— Будь ты проклят, сын собаки! — злобно завизжал татарин, тщетно пытаясь подняться. — Вы, русы, достойны только рабского ошейника…

Судя по всему, у него была сломана нога, она неестественно выгибалась в колене, когда мурза силился встать.

Вся моя симпатия к казанцу сразу бесследно улетучилась. Искренен в своих проклятьях или просто желает умереть? Неважно, раз так, не обессудь. Но даже не надейся, быстрой смерти я тебе не подарю. Будешь подыхать долго…

Не отвечая, пинком опрокинул его навзничь, прижал коленом и несколько раз ударил мизерикордом в живот, с силой вбивая клинок между пластинами юшмана.

Заскрежетала сталь, мурза, вытаращив глаза, жалобно всхлипнув, сильно дернулся и судорожно засучил ногами, вырывая примятую траву из земли.

Я поднял забрало на саладе, посмотрел ему в глаза, усмехнулся и спокойно сказал.

— У тебя будет время подумать, пока будешь умирать. Над тем, кто раб, а кто нет…

— Убей меня! — обреченно завыл Абдалла.

Но я уже развернулся и пошел к своему коню.

Глава 22

Мурза умирал долго и страшно. Но, к своей чести, всего лишь раз попросил смерти, а дальше только изрыгал проклятия. Меня посещала мысль, приказать его избавить от мук, но эти мысли так и не воплотились в жизнь. Чем все закончилось — не знаю, мы отправились в путь, а татарин так и остался лежать на поле среди трупов. Тут всего два варианта — либо сдох сам, либо прикончили хищники. Жестоко? Нет, совершенно нет. Как я уже неоднократно говорил, человек сам выбирает свой путь. Он предпочел смерть плену, а я всего лишь подкорректировал события. Быстрая смерть — это награда, которую еще надо заслужить. А у Абдаллы с этим не сложилось. Так что, путь к гуриям в раю слегка затянулся. Впрочем, поделом, я о нем почти уже забыл.

Итак, Казань…

Довольно большой город, размером примерно с Москву. Башни каменные, круглые, но не особо высокие. Стены в подавляющем большинстве деревянные, хотя есть участки, сложенные из дикого камня. Укрепления выглядят довольно запущено, но все еще солидно. Внутри, на холме хорошо просматривается ханская резиденция, тоже окруженная стенами. Городские постройки в основном глинобитные, много зелени, из которой выглядывают тонкие башни минаретов. Город окружен рвом, частично заполненным водой. Стоит на берегу Волги, хотя, как мне кажется, совсем не в том месте, где он расположен в современности. Увы, точно не знаю, все вокруг другое. Даже сама река.

Теперь о хорошем.

Пока я возился с мурзой Али-Гази, воеводы успели разбить хана Ильхама и даже захватить городской посад[64].

Хан с остатками войска заперся в городе, а русичи заканчивают блокировать Казань. Но к осаде никто даже еще не приступал.

Я взял под командование всю артиллерию и более ни во что не вмешиваюсь. Есть кому руководить войском. К тому же, воеводы понимают в осадах городов не меньше меня.

Все на первый взгляд выглядит довольно пристойно, но…

— Сир, все готово… — ко мне подбежал с докладом обер-канонир Мунк.

Я окинул взглядом расположение. В строю у меня осталось всего семнадцать пушек, три вышли из строя, лопнули лафеты на марше. Их ремонтируют в срочном порядке, а остальные я выдвинул на позиции в двухстах метрах от городских стен. Напротив, одной из башен — второй слева от главных привратных. Она выглядит хлипче, чем остальные.

Позиция временная, не полного профиля, прикрыта всего лишь рогатками. Первая проба пера, так сказать. Пока незачем основательно обосновываться, все будет зависеть от результата. В котором, я совсем не уверен. Но не буду загадывать. Везенье еще никто не отменял.

— Сначала один пристрелочный… — скомандовал я и взялся за подзорную трубу.

Канонир поднес запальник к брандтрубке. Оттуда резко шибануло дымком, пушка немедля подскочила и басовито рявкнув, выплюнула сноп пламени.

К башне по пологой дуге полетело хорошо различимое черное пятнышко, тюкнуло в нее на высоте в паре метров над землей и выбив яркий сноп искр, ушло рикошетом вверх и в сторону. На кладке, на первый взгляд, не осталось никаких следов. Во всяком случае, я ничего особенного не заметил. Так, небольшой скол. Н-да, ну что тут скажешь… Хотя, рассчитывать на немедленный результат было бы глупо.

Мунк извиняюще пожал плечами: мол, все что мог.

— Продолжайте. Теперь два полных залпа, чугунными ядрами, в одно и то же место. По завершению — с докладом ко мне…

Отдав команду, я вернулся к своим мыслям.

Так, на чем я остановился? Ага…

Да, дела обстоят даже не скверно, а просто отвратительно.

Для начала, я не совсем уверен, что мы в скором времени возьмем Казань. Если вообще ее сможем взять.

Начну по порядку.

Городские стены только выглядят обветшалыми. Согласно предоставленной нашими татарами информации, их толщина достигает на некоторых участках шести-семи метров. Деревянная — только опалубка, а так внутри они плотно забиты валунами и землей. Да, толщина стен башен меньше, но даже их, мои пушчонки будут ковырять до морковкиного заговенья. К тому же, наш боезапас не вечен — железных бронебойных снарядов катушечной формы, на манер охотничьей пули «Блондо» — всего на два полных залпа, чугунных ядер больше, но их тоже хватит ненадолго.

Русские орудия вообще не в счет, каменными ядрами разве что зубцы на стенах сбивать. Да и то, если подтащить их вплотную.

Фиораванти уже собирает свою осадную машинерию, но дело идет очень медленно, готовы всего два порока[65], да и те, пока не вытащили на позиции. Которые еще даже не начинали оборудовать. Осадные башни тоже не готовы, даже наполовину.

Идем дальше. Блокада города получилась только номинальная — охватить город плотным кольцом, не хватает живой силы. Большие отряды расположились только напротив башен и едва успевают купировать вылазки защитников.

Да, можно устроить штурм с нескольких направлений, используя только осадные лестницы, но тогда мы умоемся кровью, без всяких гарантий на успех. Тараны? Ни о каких таранах даже речи не может быть. Стены ими не пробьешь, а все ворота, при первой же опасности приближения к ним врага, будут заложены изнутри каменными блоками. К тому же, чтобы подтащить осадные орудия вплотную, надо сначала засыпать ров.

Заморить голодом защитников тоже не получится — по разведданным запасы продовольствия в Казани очень большие. Фиораванти собирается перекрыть водоводы в город, их расположение известно, но это тоже может не дать своего результата. Быстрого результата.

В общем, сами понимаете, дело сильно затягивается. Если проваландаться до начала холодов, вся эта затея закончится одним большим пшиком.

Вот так-то… Хотя, на самом деле, шансы на успех есть, и не самые малые. Но для этого надо вести планомерную, академическую осаду: плотно блокировать город, вести апроши[66] к городским стенам, рыть тихие минные сапы[67], одновременно использовать осадные башни, стенобитные машины и артиллерию — в общем, задействовать все свои мощности. Но на все это потребуется очень много времени, которого у нас нет. В запасе всего месяц, от силы — полтора.

В общем, они сплошные «но». В реальной истории, в этот поход, город так и не был взят, татары сами сдались. Может и сейчас так получится. Кто его знает. Впрочем, в запасе есть еще пара козырей, правда сработают ли они или нет, я пока не знаю.

Тем временем пушки отгрохотали положенное количество раз. С гораздо более заметным результатом, но до обидного незначительным. Из башни выбило всего лишь несколько камней внешней кладки и все.

Для окончательного решения по целесообразности обстрела, я вызвал для консультации Фиораванти. Мастер долго смотрел в подзорную трубу на башню, что-то бормоча себе под нос, потом вернул прибор и огласил вердикт.

— Не все так плохо, сир. Пусть отсутствие внешних результатов вас не смущает.

— Поясните, мастер.

— Сотрясения вызывают внутренние нарушения кладки, — Аристотель устало оттер грязь на лице замызганным носовым платком. — А они до поры до времени никак не заметны. Но когда настанет критический момент, башня разом превратится в кучу камней.

— И когда этот момент настанет, мастер?

— Увы, не знаю… — ломбардец извиняюще пожал плечами. — Пока неясно. Но обстрел однозначно стоит продолжать. Возможно, с более близкого расстояния. И да, вы правильно выбрали место попаданий. А еще, если будет такая возможность, обработайте вдобавок места сопряжения башни со стеной.

— Понятно. Попробуем. А что у вас?

— Работаем. Первую осадную башню закончим через неделю. Извините, сир, совершенно нет времени… — Фиораванти быстро откланялся и убежал к себе.

— Блять, как же я ненавижу осады… — ругнулся я ему в спину на русском языке.

Вот удивительно муторное занятие. Торчишь на месте месяцами, а при штурме, шанс получить каменюкой по башке, гораздо выше чем в обычном сражении.

Татары наконец ответили на обстрел, на башне сверкнули огни в обрамлении клубков грязновато-серого дыма. Но ядра, а точнее, каменные булыжники, упали с большим недолетом.

Я слегка поразмыслил и отдал команду выдвинуться вперед еще на несколько десятков метров, после чего обустраивать капитальные позиции по полному профилю. То есть, с капонирами, защитными валами, траншеями и передвижными заграждениями. Стены слишком близко, такое расстояние, в случае вылазки, обороняющиеся преодолеют очень быстро, так что не помешает обеспокоиться обороной. И пехотным прикрытием, которым я озадачил Штирлица и Хансенса. А к ним в усиление отправил Луиджи.

А сам отправился навестить Фена. У него, в отличие от строительной площадки Фиораванти, на которой царила страшная суета, дикий ор и бардак, все было чинно и спокойно. И главное, совершенно тихо. Сам китаец, в повязанным на манер банданы платком на голове, сидел на табуреточке и неспешно попивая травяной чаек, молча наблюдал за процессом, лишь изредка подавая непонятные знаки палочкой. А подвизающиеся в него в помощниках подростки из Холмогор, неторопливо и скрупулезно отмеривая черпачками какие-то ингредиенты, ссыпали их в большой глиняный чан. Почти весь свой арсенал, за исключением небольшого количества осветительных ракет, Фен привез в разобранном виде и теперь на полянке громоздились целые штабеля бочонков, мешков, тюков и оплетённых соломкой глиняных бутылей. А еще, все здесь пропахло едким запахом какой-то химией.

— Как идут дела, мастер Фен? — я спрыгнул с лошади и отдал поводья Шарлю.

— Идут, сир, — китаец поклонился мне на восточный манер.

Помощники один в один повторили поклон. С теми же каменными мордочками, как у своего учителя. Я успел заметить, что мой обер-механикус, удивительным образом умел находить общий язык с детьми, которые, в очень скором времени, начинали его копировать. В Холмогорах, за ним вообще бегала целая толпа, почитая за кумира.

— Когда будете готовы?

— Не раньше, чем через три дня, — степенно ответил китаец.

Торопить я не стал, в связи с полной бесполезностью понуканий. Если Фен сказал через три дня, никакими силами заставить его сделать что-либо быстрее, просто невозможно.

Ну хоть так.

Немного пообщавшись с механикусом, я отправился в свой шатер обедать. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. На том и стоим. Но сначала заехал в полевой лазарет, проведать своих раненых бойцов и шалопая Антуана.

Август обосновался на живописной поляне, посередине дубовой рощицы, рядом с расположением моего отряда. Раненые лежали в палатках, которые соорудили из запасных парусов. Несмотря на легкий ветерок, здесь, как и в лаборатории Фена, жутко смердело, только не химией, а кровью и страданиями, хорошо разбавленными вонью медицинских снадобий.

Едва я подошел, как из ближайшей палатки донесся дикий вопль. Впрочем, орали совсем недолго, раздался глухой стук и раненый мгновенно замолчал.

— Август… — тихо позвал я.

— Сир? — из-под полога по пояс высунулся медикус. В правой руке, заляпанной кровью по локоть, он держал увесистую деревянную киянку. А в левой, зловещего вида медицинские щипцы.

— Занят?

— Нет, нет, уже нет…

— Что у тебя?

— Сегодня никто не умрет, — устало ответил Август. — А так, все более-менее нормально. Правда, настойка опия заканчивается. Я рекомендовал ратникам, пить за обедом по чаше травяного настоя, дабы упредить расстройство желудка и для общего укрепления, но они кривятся, мол, горький. Тишком выливают. Вы бы приказали, сир, своей властью. Меня они не слушаются.

— Обязательно прикажу, — пообещал я, а потом, заметив промелькнувшую в палатке Амину, ту самую черкешенку, подарок Мухаммеда-Эмина и поинтересовался у медикуса. — Как твоя помощница, справляется?

Утешаться с девицей у меня душа не лежала, девать ее тоже было некуда, и я отдал «подарок» Августу в помощницы при лазарете. Все же при деле будет.

— Просто отлично, отлично, сир!!! — горячо зачастил медикус. — Очень сообразительная девушка, прямо все на лету схватывает. Умная, трудолюбивая… — потом вдруг запнулся, покраснел и едва слышно попросил: — Не забирайте ее у меня, ваше сиятельство…

— Хорошо, хорошо, — я невольно улыбнулся. — Пусть у тебя будет.

Никак влюбился медикус. И не мудрено. Август отличался очень трепетным отношением к женщинам, ратники подозревали, что вообще еще девственник, а тут такая красавица постоянно под боком. И пусть, не возражаю. Девка мне без надобности. Пока без надобности, а там посмотрим.

— Благодарю за милость, сир… — лекарь полез целовать мне руку.

Пришлось нарычать.

— Сейчас как дам по шее. Знаешь ведь, не люблю. Ну все, все, свободен. А Амину позови ко мне, поговорить хочу.

Черкешенка немедля подошла и застыла потупившись. Свои прозрачные наряды она уже сняла и переоделась в длинное и глухое, черное платье, а голову так повязала платком, что выглядывала только верхняя часть лица. Впрочем, даже в таком монашеском наряде, девушка выглядела очень изящно и привлекательно. В первую очередь, благодаря тоненькой стройной фигурке и громадным жгучим глазам.

За все время владения наложницей, я не перемолвился с ней даже словечком и теперь решил восполнить пробел.

— Все ли хорошо у тебя?

— Благодарю, господин… — на ломаном русском ответила черкешенка. — Все хорошо…

Говорила она с жутким акцентом, но понять ее все же было можно.

— Откуда знаешь русский язык?

— Долго была в… — она запнулась, подбирая слова. — В Торыжке…

— В Торжке?

— Да, да, там… — закивала Амина. — При дворе хана Мухаммеда. Там и научилась у русских. Но еще совсем плохо…

— А как к нему попала?

— Купили у армянских купцов… — коротко ответила черкешенка. — И привезли, как подарок… Но хан меня не трогал, наверное, я ему не нравилась. Или для кого-то другого берег…

Было видно, что эта тема для нее неприятна и я не стал расспрашивать дальше.

— Есть какие-нибудь желания у тебя?

— Нет, князь… — после паузы, ответила наложница.

— Вопросы?

— Почему меня отослал? Любишь мальчиков? — быстро поинтересовалась черкешенка. — Я видела при тебе троих, красивых.

— Нет, только женщин… — едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться, ответил я. — Люблю только красивых женщин.

— Значит, я недостаточно красивая для тебя?

Я честно признался:

— Нет, ты очень красивая.

— Сколько у тебя жен?

— Две, — ответил я и невольно улыбнулся. — Верней, одна жена и одна наложница.

— Мало, — осуждающе заявила Амина. — Я могла бы стать второй… женой или наложницей.

— Нет, не могла.

— Нет, так нет, — легко согласилась черкешенка.

— А хотела бы?

— Ты сильный, красивый и добрый, почему нет? — удивилась Амина. — Женщине место рядом с мужчиной, самой нельзя.

— Я найду тебе хорошего мужчину, — пообещал я. — Но позже. А пока будь при Августе. Он тебя не обижает?

— Обижает? — в глазах наложницы плеснулась веселая улыбка. — Нет, не обижает. Он хороший и смешной. И очень умный. Твой личный лекарь?

— Да, мой.

— Значит богатый, — сделала вывод Амина. — Тогда, я пока буду при нем. Но, если передумаешь, забери меня. Не пожалеешь.

— Обещаю…

Поговорив с черкешенкой, я обошел раненых. А вот Антуана так и не нашел. Чертов мальчишка, после того, как его проведали остальные пажи, сбежал из лазарета. Мальчишек, в целях наказания, я отлучил от службы и приказал неделю не показываться на глаза. Что они успешно и осуществляли. Где шастали — бог весть. Правда харчеваться у Себастьянки не забывали.

— Теперь точно шкуру спущу! — строго пообещал я себе, приказал Шарлю и Александру немедля разыскать сорванцов и отправился обедать.

Едва справился с чесночной похлебкой и фаршированной бараньей ногой, как прибыл посыльный с приказанием явиться к княжичу Ивану. Оный, вместе с воеводами собирался немедля совершить рекогносцировку: объехать по периметру весь город и проинспектировать подразделения.

Пришлось присоединяться. Тем более, что намерение правильное, всем рулят воеводы, но Иван главнокомандующий и должен увидеть обстановку своими глазами.

Отправился без сопровождения, Шарль с Александром все еще искали пажей, а Отто с Луиджи, занимались артиллерийскими позициями. Впрочем, ничего страшного, у княжича своего эскорта хватает.

Объезжали город почти до самого вечера. Иван живо интересовался всем, задавал много толковых вопросов, при необходимости строго спрашивая с воевод. Вот только лез под самые стены, что меня сильно беспокоило. И меня не особо слушал, щенок. Толпа собралась приметная, татары тоже не дураки, могут распознать, что сам государь город объезжает и устроить какую-нибудь пакость, по типу вылазки. Вон, уже даже обстреливать пытались.

И опасения очень скоро воплотились наяву.

Из ворот ближайшей башни появились всадники и наметом полетели к нам. И много, около полутора сотен.

Мы вполне успевали уйти, но тут, как назло, жеребец княжича попал ногой в рытвину и на полном ходу рухнул. Ивана сразу подхватили и усадили на другую лошадь, а наперерез татарам рванули другие отряды русичей, но время было упущено, казанцы набрали ход и могли первыми добраться до нас.

— Со своими, за мной… — приказал я Путяте, главе княжих телохранителей. — Живо, придержим татарву…

Развернул коня, пришпорил его и поскакал галопом навстречу казанцам. За мной понеслись около полусотни тверских ратников.

Сшиблись с казанцами, опрокинули головных, а остальных связали боем. Задумка удалась, татары сосредоточились только нас.

Завертелась стремительная карусель конной рубки. Я успел свалить троих, мельком заметил, что русская конница уже на подходе, приближается сразу с двух сторон, но тут… неожиданно вылетел из седла и плашмя грохнулся на землю. А потом меня куда-то потащило и наступила кромешная темнота…

Глава 23

Сознание вернулось моментально, без всякого раскачивания. Еще мгновение назад плавал в абсолютной темноте, и тут же, сразу, все слышу и чувствую.

Чувствую, что голову разрывает жуткая ритмичная боль, как будто, кто-то методично забивает в нее молотком гвозди, лицо горит, словно по нему прошлись наждачным камнем, а вся левая сторона тела тупо ноет, как десна, через которую напролом лезут новые зубы. Во рту все спеклось, язык прилип к небу, а желудок разрывает сосущая тошнота. Пахнет прогорклым маслом, горелой кашей, какими-то незнакомыми специями, давно немытым человеческим телом, мочой, дерьмом и тухлятиной.

Тепло, даже душно, но лежу на чем-то очень холодном и твердом, а откуда-то дует сквозняк, леденя голые ноги. Щиколотки и запястья, что-то стягивает, наверное, кандалы.

А еще, совсем неподалеку слышится приглушенная татарская речь…

Все эти ощущения по совокупности привели к запоздалому выводу — я в плену!

В голове мгновенно промелькнули последние кадры, которые зафиксировал мозг, прежде чем отключится.

Рубился с татарами…

Свалил троих…

Одного опрокинул вместе с конем, ударив грудью своего жеребца, второго снес, ткнув копьем, а третьего посек саблей, отрубив кусок плеча вместе с рукой…

А потом? Потом, непонятно каким образом вылетел из седла, словно меня сдернули…

Твою же мать! Все верно, аркан! Кто его бросал, я в суматохе боя прошляпил, но бросали откуда-то сзади, потому что я вывалился из седла через круп жеребца.

Потом помню, меня куда-то тащило, но очень недолго. Все правильно, если бы меня протащили на веревке хотя бы с полсотни метров, я бы уже ничего не ощущал. А так, вроде бы даже кости целые, подрано только мясо, да и то, не особо сильно. Но как так получилось? Кто-то из русов обрубил веревку или пришиб того, кто бросал? Да и хрен с ним, это неважно, важно то, каким образом я оказался в плену. Вот это действительно загадка. Отряд татар однозначно разбили, русов было в три раза больше. Пока валялся в беспамятстве, меня должны были подобрать свои с поля боя. Почему не подобрали? Посчитали мертвым? Просто не посчитали нужным? Ну, суки…

Черт, понял!!! Рубились уже почти ночью, а в темноте под самым носом у татар никто искать не будет. А по ночам на место сшибок лезут горожане, чтобы поживиться хабаром с трупов. Сам видел… Вот меня и подобрали, рассчитывая получить награду за еще живого знатного руса. По доспеху сразу видно, что непростой человек.

Теперь все понятно, но мать его ети, мне от этого не легче. Да уж… всякое случалось, и падать с коня в сече, и улепетывать с поля боя тоже, но в плену я еще ни разу не был. Сука, съездил на войну, называется…

Попробовал отрыть глаза, но не смог это сделать, все лицо покрывала сплошная корка запекшейся крови.

Только собрался ее сдирать, как невдалеке послышались чьи-то приближающиеся тяжелые шаги. Что-то скрежетнуло, потом пронзительно завизжало, а дальше меня ухватили за ноги и грубо куда-то вытащили. Надо понимать, из камеры в коридор.

Затем последовала повелительная фраза на татарском и почти сразу за ней сильный пинок. По ребрам словно кувалдой заехали, но я диким усилием воли сдержался, чтобы не застонать и продолжил изображать беспамятство. Черт его знает, что от меня хотят, так что пока лучше побыть без сознания.

Сиплый голос что-то раздраженно забормотал, ему ответил второй, более молодой, но хрипловатый. Больше меня не били, просто ухватили под руки и опять куда-то понесли. Верней, потащили.

Я воспользовался моментом и еще раз попробовал проанализировать свое положение.

То, что я в зиндане, или как у них там темницы называются — это понятно. Но знают ли татары кого взяли в плен? По обращению не похоже. Вряд ли бы они пинали как мешок с картошкой самого зятя русского государя. Наоборот, с него бы пылинки сдували, так как князь Двинский очень сильный козырь в торгах с Иваном. Ну да, все верно, каким-то счастливым провидением, я в тот день не стал облачаться в свою готику, а экипировался, как обычный русский знатный воин. Даже меч саблей заменил. А морда у меня так разбита, что и за китайца сойду. То, что чернявый — не беда, таких среди русов большинство. Длинные патлы тоже не доказательство, я раньше думал, что русские поголовно в скобку стригутся, но сильно ошибся — бояре все как один патлатые, словно диаконы из церковного хора. К тому же, я недавно волосья слегка подстриг, как всегда перед войной. И опять бороду на русский манер отпускать стал.

Уф… лучше бы так, потому что если опознают меня… Это наделает великому князю, да и мне тоже, столько проблем, что хрен разгребешься. Вся политика в отношении Казанского ханства псу под хвост пойдет. Сбежать бы… но я не настолько наивен, чтобы об этом думать серьезно… В осажденном городе, да еще и в темнице, считай, как на подводной лодке. Но посмотрим, всяко разно может случится. В свою счастливую планиду я твердо верю.

Меня протащили по лестнице вверх, потом остановились, прозвучал осторожный стук, дверь с легким скрипом отворилась. Повеяло теплом, пряным, сладковатым запахом и… ароматом зеленого чая с жасмином…

Меня втащили в комнату, без церемоний вздернули на ноги и посадили на кресло. А дальше, ухватив за волосы задрали голову и положили на морду мокрую теплую тряпку. Затем принялись бесцеремонно ощупывать, сгибать и разгибать руки и вертеть моей башкой. Наверное, осматривали на предмет повреждений. Или прикидывали, как ловчей пытать будут. Бля…

Одновременно с процедурами, в комнате происходил неспешный разговор на татарском языке, разговаривали двое, вот только не те, кто меня притащили.

Через несколько минут, видимо дождавшись, когда корка запекшейся крови размякнет, мне этой же тряпкой, начали вытирать лицо. Грубовато и одновременно сноровисто. А после окончания моциона, отвесили несколько хлестких пощечин.

Вот тут я решил, что самое время приходить в себя. Ясен перец, на допрос притащили. Буду дальше изображать, могут и прижечь чем, дабы Ваньку не валял. Я бы прижег, к примеру.

Вполне искренне застонал, потому что все тело после транспортировки, прямо разрывало болью и открыл глаза. Верней, всего один, правый глаз. Второй удалось распялить только до маленькой щелки, да и то, он сразу же закрылся.

Так… дыбы и прочего пытошного инструмента нет — уже хорошо.

Небольшую комнатушку с низким потолком ярко освещало несколько масляных светильников, в углу на треноге курилась чаша с благовониями.

Передо мной сидел за столом немолодой, моложавый мужик в белоснежной чалме, с аккуратно подстриженной бородой и в перепоясанном кушаком халате из дорогой ткани. Рядом с ним стоял толстячок, одетый в том же стиле как первый, но сильно попроще. На толстой румяной физиономии присутствовали только жиденькие брови, остальная растительность напрочь отсутствовала.

Этот, заметив, что я наконец пришел в себя, довольно осклабился и хлопнув меня по плечу, пропищал удивительно тонким голосом на ломаном русском языке:

— Карош, рус! Батыр! Будешь жить!

После чего толстячок подхватил с лавки обшитый кожей большой чемоданчик, почтительно раскланялся с бородатым и свалил.

А вместо него…

Два вооруженных татарина приволокли закованного в цепи, совсем еще молодого изможденного парня в одних исподних штанах. Он едва держался на ногах, весь был покрыт вспухшими багровыми рубцами, русая волнистая борода и волосы слиплись в кровавые сосульки, лицо превратилось в кровавую маску, а вместо правого глаза, зияла пустая глазница, залепленная черно-бордовой коркой.

— Он? — татарин в чалме показал на меня пальцем.

Мне словно иглу в сердце загнали. Твою же мать, точно подозревают, что я князь Двинский. Парень… я тебя ни в чем не виню, вижу, что с тобой сотворили, но…

Пленник помедлил, всматриваясь в меня единственным слезящимся глазом, а потом отрицательно мотнул головой.

«Спасибо братка… — облегченно подумал я. — Ежели выкарабкаюсь… отомщу, так и знай. Слово даю…»

Татарин спросил у пленного:

— А кто тогда?

— Не знаю… — прохрипел парень. — Видел мельком… вроде… а может нет…

После чего уронил голову на грудь и замолчал.

Бородатый досадливо скривился и что-то сказал охранникам. Те тут же уволокли пленника.

В комнате повисла тишина. Татарин пристально меня рассматривал, мелкими глотками отхлебывая чай из пиалы.

Я демонстративно повертел головой по сторонам и спросил:

— Ты вообще кто такой?

Хотел подпустить в голос наглости, но особо не получилось, во рту все пересохло и вышел всего лишь невнятный, жалкий хрип.

— Кто я? — на чистом русском языке, с едва заметным акцентом, вполне доброжелательно переспросил бородатый. — Я Юсуф. А вот кто ты, боярин?

Я скосил глаза на мою саблю и иерихонку[68] на столе перед Юсуфом, потом глянул на мой же юшман, вместе с поножами и наручами, лежащий на сундуке в углу комнатушки. Да уж, при всем желании выдать себя за простого воина не получится. Саблю с этой броней мне подарил в свое время сарацинский купец Аль-Хоттаби. Бешеных денег такое оружие стоит, явно не по карману простолюдину. Разве что с кого снимет. Но даже в таком случае, носить не будет, сразу продаст. К счастью, пистолей и аркебузы нет, не брал я их с собой, а то возникло бы много лишних вопросов.

И нехотя выдавил из себя:

— Не боярин, рылом пока не вышел. Иван Беседа я, сотник князя Тверского. Из Твери.

Назвался абсолютно реальным именем, вот только настоящего Ивана посекли насмерть еще во время боя на плавучем гуляй-городе.

Татарин кивнул, вытащил саблю из ножен, бережно провел пальцем по клинку и поинтересовался:

— Достойное оружие, красивое и дорогое. Откуда оно у тебя?

— Наследство, еще дед мой снял с одного ордынца… — с вызовом буркнул я.

— А чего не продал?

— Зачем дедовскую славу порочить? Чай не нищий.

— Знаешь, что на клинке написано?

— Нет. Зачем мне? Дал бы лучше попить, глотка у меня ссохлась.

Хаким осуждающе покачал головой, отхлебнул чая из своей пиалы, потом налил светло-янтарной жидкости из бронзового чайника во вторую чашу и подвинул ее ко мне.

— Ну что же, пей сотник Иван. Разговор у нас будет долгий.

— Отчего не поговорить… — я живо сграбастал скованными руками пиалу и жадно отхлебнул. И тут же чуть не заорал — разбитые губы полыхнули огнем. Но сухость во рту сразу немного отпустило, сразу стало легче дышать.

Хаким усмехнулся, глядя на меня и задал вопрос.

— А знаешь ли ты, сотник Иван, такого князя, Ивана Двинского?

— Знать особо не знаю, но слышал и сам видел такого князя, — не стал я отказываться. — В черной фряжской броне оный ходит. Бородищу не по-нашему стрижет, аки у козла. В большой силе, зять самого государя, дочку евоную, княжну Александру за себя взял. Ловко саблей машет и остальным оружьем, знатный воин. Давеча, мурзу вашего срубил на поединке.

— Когда, кого? — татарин пристально посмотрел на меня.

— Дык, дня три назад. Когда ваши обоз наш хотели разбить. Но то приманка была, оный князь и придумал, как заманить. А какого мурзу посек — бог весть. Сам не видел, мне сказывали те, что там были. Вроде, Абдулаха какого или еще кого…

— Говори, говори, сотник Иван, — поощрительно кивнул Юсуф, — я слушаю.

Мне очень хотелось заговорить татарина, рассказать ему то, что казанцы сами со стен видят, вдобавок наплести с три короба разной чуши, сделать все, чтобы потянуть время и избежать пытки, но… Но всплеснувшаяся внутри гордость, заставила сделать совершенно обратное. Хер вам! Тут обычный русский парень под пытками меня не выдал, а я, граф божьей милостью, буду соловьем заливаться? Не бывать этому.

Быстро осушил до дна чашу с чаем и демонстративно уронил ее на пол. А потом спокойно сказал:

— А недосуг мне с тобой разговоры разговаривать.

— Вот как? — Юсуф удивленно вздернул брови.

— А как иначе? На том и стоим.

— Жить не хочешь? — татарин с легким презрением улыбнулся.

— Хочу, а кто не хочет? — я тоже усмехнулся. — Только честь подороже жизни будет. Ты по-другому считаешь?

— Подумай о том, что тебя ожидает, сотник Иван. С тебя живьем сдерут кожу и скормят собакам.

Я пренебрежительно хмыкнул:

— О себе лучше подумай. За меня и остальных русичей с тебя спросят. Недолго уже осталось. О выкупе речь будем вести?

Юсуф промолчал.

— Нет? — переспросил я. — Тогда иди нахер, пес поганый.

Бешеный стук сердца в груди заглушал слова. Страшно было так, что даже челюсти сводило. Черт… в бою никогда так не боялся. Впрочем, как ни крути, там совсем другое дело…

Юсуф щелкнул пальцами и, что-то коротко сказал ввалившимся в комнатку надзирателям. Думал, что они сразу потащат в пытошную, но ошибся, те просто заволокли меня обратно в камеру, правда, перед расставанием, не забыли пригладили плетками. Но без фанатизма. Так, в двух местах кожу просекли и все.

— Я вам эти нагайки в жопу засуну, псы шелудивые!!! — заорал я им в спину, за что удосужился еще несколько пинков.

Но, как ни странно, на этом все закончилось.

— Мать вашу… — ругнулся я по инерции и осмотрелся.

Камера низенькая, в рост не встанешь, со стороны коридора сплошная, кованная из толстых железных прутьев, решетка. Напротив, еще камеры, идут рядком, но есть там кто или нет — рассмотреть невозможно — все скрывает полумрак. Хотя кто-то едва слышно стонет — значит есть.

Неожиданно послышались приближающиеся медленные шаркающие шаги и скрип. Через несколько минут, с обратной стороны решетки, появился высокий, заросший до глаз сбившейся в колтуны бородой, сильно сгорбленный старик, в грязном рубище. Он едва шел, подволакивая странно полусогнутые ноги и с трудом тянул за собой тележку с отвратительно смердевшей гнилью бочкой.

Остановившись напротив, он плеснул черпаком в глиняный черепок бурого варева и с трудом согнувшись, толкнул его по полу между прутьями решетки в камеру. Потом точно так же просунул вторую плошку.

— Как тебя зовут, старик? — тихо спросил я. — Ты русич?

Тот сильно вздрогнул, словно его перетянули плетью, быстро опустил голову и не ответив, потащил тележку дальше.

— Не бойся, скажи! — прошептал я ему вслед, но ответа так и не дождался.

И едва не прикусил себе язык от испуга, когда услышал за спиной хриплый надтреснутый голос. Голос доносился из скрытого мраком угла, причем, говорили на русском языке.

— Русич он, из Твери. Осипом кличут… — прохрипел неизвестный. — Но сам не ответит тебе, боярин…

— Почему? — я всмотрелся и наконец разглядел у дальней стены, что-то напоминающее кучу тряпья.

— Язык… ему урезали уже давно… — голос прервался надрывным кашлем, — … и не старик он, едва три десятка годков минуло… а ходит так, потому что поджилки подсекли, дабы не сбежал…

— Твою мать… — не сдержавшись выругался я. Седой выглядел, как древний старец. Это сколько же надо перенести, чтобы так постареть? Будь моя воля, я бы в городе всех подчистую вырезал за такие измывательства. Но ничего, может и будет…

— Вот так-то, боярин… — куча тряпья зашевелилась и из угла выполз страшно худой, покрытый сплошной коркой грязи, голый человек. Он полз только на руках, ноги безвольно тащились за ним по полу. Добравшись до миски, он прямо руками стал запихивать себе в рот бурую кашицу.

— А ты кто? — подождав, пока он закончит есть, поинтересовался я.

— Я — Лука… — коротко ответил калека, потом показал на вторую миску и вопросительно посмотрел на меня.

— Ешь…

Несколько минут в камере было слышно только жадное, перемежающееся кашлем чавканье. Покончив с едой, Лука на некоторое время замолчал, а потом опять заговорил:

— Лука я, вятский. Уже почитай год в полоне.

— Что с ногами?

— Дык, хребет перебили… — обыденно объяснил калека. — После того, как бежал… в третий раз…

— А после первого и второго? — машинально поинтересовался я.

— По первому разу шкуру со спины и задницы спустили. А по второму, — Лука откинул слипшиеся пряди волос повернул голову боком ко мне. — Ухи обрезали. Вот так-то боярин…

— С чего взял, что я боярин?

— По голосу узнал… — язвительно хмыкнул Лука. — Да полотно на подштанниках дорогое, тонкое, да борода стриженная, да патлы длинные. Я приметливый…

— Не боярин, сотник я.

— А мне все одно… — безразлично ответил калека.

— Меня в бою в полон взяли. А ты чего здесь сидишь?

— Дык, жду, когда на кол за побег посадют, али зверью прилюдно скормят, — Лука криво усмехнулся. — Тока все не садють и не садють. Видать, не до меня им. Чуял, татарва болтала, хана наши разбили, а теперича к граду приступают?

— Приступают.

— Ну и как, скоро возьмут?

— Не скоро, — честно ответил я. — Если возьмут вообще.

— Плохо, — Лука немного помолчал, а потом спросил у меня. — А ты, сотник, чего собрался делать?

— Плясать… — зло буркнул я в ответ.

— Не злись, сотник… — примирительно прохрипел Лука. — Можить за выкуп договорился, али как?

— Али как. Скажи лучше, где мы? Ну… что рядом, сколько татарвы, все что знаешь…

— Бежать никак собрался? — хмыкнул калека. — Ишь, какой скорый…

— Какой есть.

По коридору прошелся один из надзирателей, пришлось замолчать. Лука заговорил первым.

— Руки ноги у тебя целые, сотник?

— Вроде целые… — я попытался встать, опираясь руками об стену и встал, правда пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать. Дико болели все мышцы и подранная кожа на боку, но кости, к счастью, остались целые.

«Если слегка размяться… — довольно подумал я. — То не все так плохо. Через не могу, должно получиться. Вот только что?..»

— Целые, хвала господу нашему, — удовлетворенно прошептал Лука. — А духу хватит?

— Чего-чего, а духа точно хватит… — ответил я, все еще не понимая, к чему клонит калека. Ну ладно, расскажет он мне, что, где и сколько. А дальше? Надзирателей куча, и я не птичка, чтобы через решетку пролететь. Гвоздь бы какой завалященький, да где его возьмешь. Да и с гвоздем… Кандалы не на замках, заклепаны, далеко в них не убежишь…»

Калека пристально посмотрел мне в глаза, помолчал, а потом решительно сказал:

— Раз так, значитца, сотник, тогда слушай меня. Я здеся все знаю, тока мне уже без пользы…

Глава 24

— Да, без пользы… — повторил Лука, ненадолго замолчал и продолжил: — Темница под землей, неподалеку от одной из башен. Ход в нее отсюда заложили, но есть другой, во второе узилище. Оно тоже подземное, рядом здесь. Узников оттуда недавно перевели в главную темницу, она под ханским дворцом, а вместо них туда недавно перетаскали разный припас воинский, ибо то место, где его раньше хранили, стало подтапливать.

Я моментально насторожился.

— Откуда знаешь?

— Не перебивай, сотник! — строго оборвал Лука. — Я все знаю, долго сижу, все слышу и примечаю…

Он недоговорил и снова зашелся в грудном, глухом кашле. Откашлявшись, калека отхлебнул воды из черепка, долго отплевывался и только потом снова заговорил.

— Для себя примечал, сотник, но вишь, как вышло, не судьба теперь…

— Ладно, верю. Что еще?

— Опять спешишь… Кхе-кхе… твою же мать… так вот, уже из него есть выход прямо в башню. А дале, как уже получится. Можно в ров сигануть, он с водой, али что еще… но сам понимаешь, тудой еще добраться надо…

— Понимаю. Продолжай.

— Тутой раньше тюремщиков поболе было… — начал Лука, — но как наши начали приступать, оных на стены забрали, оставили только четверых, они друг друга по двое сменяют. Сейчас Мустафа и Фарид, скоро придут Али и Ибрагим. Али, тот добрый, иногда даже кости за собой догрызть отдает, не бьет почти. Он как приходит, сразу дрыхнуть заваливается. А вот Ибрагимка, сволота… — калека зло сплюнул. — Первым делом узников сечь починает. Пока не перепорет всех, не угомонится. Смекаешь? Ты еще сильный, как зайдет…

Я молча показал ему свои кандалы. Сильный то сильный, но голыми руками в этих железяках, справится с вооруженным здоровым мужиком будет трудновато. Особенно без шума. Твою мать… в железе даже полного шага не сделаешь, семенить приходится. И на ручных кандалах цепь длиной всего сантиметров пятнадцать.

Лука пожал худыми плечами.

— Тама, в каморке, есть инструмент кузнеца. Сымешь, али цепи пересечешь. А до того… — калека уполз в угол и долго там шебаршился, а когда вернулся, протянул мне на ладони длинную деревянную щепку. — Вот, держи… на раз должно хватить… Дале разберешься…

Я потрогал пальцем острый конец деревяшки. Вроде твердое. Глупо надеяться на то, чтобы пробить доспех, этим даже одежду не проткнешь, но в глаз или в голое горло войдет как по маслу. Хотя хватит только на один удар. Ну хоть что-то…

Лука помолчал, а потом, с неожиданной жесткостью сказал:

— Но есть условие одно.

— Какое?

— Перед тем, как уходить будешь, прибьешь меня! — жестко ответил Лука. — У самого рука не подымается, сколько раз хотел, но не смог. А от своего смертушку принять, все же лучшее будет, чем от татаровей. Отказываться даже не думай, немедля закричу, сдам тебя. Понял, сотник?

Я не стал отговаривать. Мужик понимает, что уже не жилец и сделал свой осознанный выбор.

— Хорошо.

— Клянись в том, господом нашим! — потребовал Лука.

— Какое дело господу до моих клятв? Слово свою даю. А оно тверже камня.

— Пусть так… — после паузы согласился калека. — Тока… тока сделай все быстро…

— Родичи у тебя есть? Чтобы весточку передать, ежели живой останусь.

Лука отмахнулся.

— Лишнее оно. Нет никого. А ежели кто есть, тем до меня дела нет. Давай дальше, задавай вопросы, так оно сподручней будет…

На выяснение подробностей ушло совсем немного времени. Многого Лука просто не знал, но того, что он сообщил, для начала должно было хватить. А дальше… дальше как получится… Бежать я решил твердо. Хотя бы попытаться это сделать, потому что выбора у меня другого нет. Висеть на стене поживой для ворон как-то не улыбается. Не факт, что так и случится, Юсуф мог просто меня пугать, но я никогда не ждал от судьбы милостей и не собираюсь.

Выпытав все что смог, я принялся осторожно разминаться, а калека уполз к себе угол.

Сердце колотилось как бешенное, голова продолжала раскалываться, но боль в мышцах стала не такая острая. Подвижность постепенно восстанавливалась. До полной кондиции, конечно, я не дойду, но и этого должно хватить на первое время.

— А я знал… знал… — Лука снова заговорил.

— Что знал? — я в последний раз присел и привалился к стене. После чего оторвал лоскут ткани от подштанников и принялся наматывать на тупой конец щепки.

— Бабка одна напророчила… — спокойно ответил калека. — Сука, старая… Грит, примешь ты смертушку от своего, да рад ей будешь, как лучшему гостинцу…

— А ты что?

— Дык, посек старую, дабы чушь не молола. А внучку евоную, на потеху братве отдал… — Лука хмыкнул, помолчал, а потом добавил. — Ушкуйничал я, всякое непотребство творил. Много греха на душу взял. Думал бога за бороду держу, а оно вишь как обернулось… Но ни о чем не жалею, слышишь сотник, ни о чем. Славно пожил.

— А как к татарам в плен попал?

— Дык… — Лука в очередной раз сплюнул. — Один татарский купец великую награду за меня учинил, за то, что… неважно за что… Так мои меня же и выдали ему, козлы повапленные. Грят, мол, за то, что укрывал от них добро с добычи…

— А ты укрывал?

— Бывало… — невозмутимо ответил калека. — Судить меня будешь?

— Бог тебе судья.

— А ты о чем-нить жалеешь, сотник?

— Нет. Всякое случалось, но бабок я не сек. И добычу не крысил.

— Да пошел ты… — зло буркнул Лука. — Ни о чем не жалею, понял?

— Мне все одно. Лучше скажи, много русских рабов в Казани?

— Хватает… — уже спокойней ответил калека. — Тех что постоянно, ну, которые при местных в услужении, около трех с половиной сотен, а может и все четыре. Многие не задерживаются, их дале, к ногайцам переправляют. Здесь рынок есть, на нем и торгуют.

— А как городские к русским рабам относятся?

— Всяко разно… — тяжело вздохнул Лука. — Кто и за людей даже держит, но таких на пальцах перечесть можно. Большей частью за скотину почитают. Девкам али бабам лучшее, у них судьбинушка одна. Мальцам хужее, особенно тем, кто пригожий. Местные на сие падкие, не простые, а те что побогаче, особенно из дворца ханова, ну сам понимаешь. А часто вообще оскопляют… С мужиками разговор короткий, чуть что… Короче, на Осипа глянь…

— Веру принуждают сменить?

— Кого как… — усмехнулся Лука. — Мне предлагали.

— И что?

— Дык, сменил… — спокойно ответил калека. — Повысили, стал надсмотрщиком. Тока не особо помогло. Поймали на том, что купца одного обокрал и взад определили. Осуждаешь?

— Я тебе уже говорил, мне все одно. Не передо мной отвечать будешь.

— Может зачтется мне там за тебя? — просительно, с жалобой в голосе, поинтересовался Лука.

— Обязательно зачтется, — уверенно пообещал я, хотя был в этом совсем не уверен.

— Пусть так… — прошептал калека. — Ну вот, прям легшее стало, когда душу облегчил. Ну что, сотник, готов? Совсем скоро смена придет, я нутром время чувствую.

— Готов.

— Значитца так… — горячо зашептал Лука. — Как подойдет, я его поносить всяко стану, чтобы на меня отвлекся, а дальше дело за тобой. Пробуй сделать по-тихому, можыть Али еще не заснул, чтобы, значитца, его не всполошить. Ибрагимка в кольчуге ходит, на башке шапка мисюрчатая, но шея и морда спереди открытые. И при сабле. Вот и смекай. И да, Осипа ежели на пути встретишь — руби. Заорет, выдаст, сука…

Время потянулось, как резина, но ждать долго не пришлось. Где-то далеко в коридоре залязгали засовы, после чего до нас донесся оживленный разговор на татарском языке.

— Пришли, — шепнул Лука. — Радуются, грят вроде бы на подходе ногайцы с сильным войском. Сейчас сменятся, и Ибрагимка примется за свое. Готов?

— Говорил тебе уже. Переползи к той стене… да, к той. Там сиди…

— Как скажешь, сотник…

Лука оказался прав, очень скоро по темнице пронеслись вопли боли. Ибрагим оказался верен своей привычке и приступил к методичной экзекуции, переходя от камеры к камере.

Крики приближались, я сел на корточки у стены напротив Луки, деревянную щепку зажал между задней поверхностью бедра и икрой. Никакого волнения не было, наоборот, меня всего переполняла холодная решимость и уверенность. В то, что все получится — свято верил. Ибо без веры на такое дело идти нельзя.

Наконец заскрипела дверь в нашей решетке. Ибрагим оказался низеньким, но крепким коротышкой, с каким-то крысиным, острым личиком. Но, вопреки обещаниям Луки, был без доспеха, в одном халате. К счастью, при сабле, а за его кушаком торчал длинный кривой кинжал, с изогнутой рукояткой.

Переступив порог, он злорадно ощерился и поигрывая плетью, первым делом шагнул ко мне.

— Свинья паршивая! — как было уговорено заорал Лука, а потом разразился длинным потоком брани на татарском языке.

Ибрагим резко сменил направление и обрушил на калеку град ударов. Тот сжался в комочек, закрывая руками голову, почти сразу же замолк, но татарин все никак не мог угомониться, свирепо полосуя Луку.

Пользуясь тем, что на меня Ибрагим не обращал никакого внимания, я сжал щепку в кулаке, как тычковый кинжал и спокойно ждал удобного момента.

А когда татарин наконец обернулся, вскочил, и как разогнутая пружина в броске вбил ему кусок деревяшки в правый глаз. Слегка промазал, но щепка скользнула по кости и с хлюпаньем вошла в глазницу по направлению к лобной доле мозга.

Татарин тихонько взвизгнул, но я уже сбил его с ног, и прижимая к полу всем своим весом, зажал ладонью рот.

В камере поплыл густой смрад кишечных газов, Ибрагим сильно дернулся, захрипел, пачкая мне руку слюнями и почти сразу же затих.

Я первым делом выхватил саблю из ножен и прислушался. Но услышал только всхлипывающий шепот Луки. Калека истово молился, невпопад смешивая в кучу разные молитвы. В коридоре пока было тихо.

— Господи, ежи еси на небеси… богородица святая… да пребудет имя твое…

Я угомонил бешено бившееся сердце несколькими глубокими вдохами, содрав кушак с татарина, продел через ножную цепь, подтянул повыше левой рукой, чтобы не бряцать железом по камню, поудобней ухватил саблю, но тут неожиданно услышал шаркающие шаги Осипа.

Лука очень быстро сориентировался и снова завизжал, как будто его продолжали пороть, а я, дождался, пока невольник добрался почти к нашей камере и выскользнул в коридор.

Увидев меня, парень заполошно замахал руками, замычал и принялся неловко разворачиваться.

Коротко свистнула сабля, невольник медленно и беззвучно осел на каменные плиты пола. Из разрубленного затылка густо потекла черная кровь.

Не останавливаясь, я обошел его и засеменил по коридору. Извини дружище, что за тебя решил, но смерть всяко-разно лучше будет такой жизни.

В темнице стояла мертвая тишина, все узники, едва завидев меня, мгновенно уползали вглубь своих камер.

Кроме одного.

Тот самый парень, которого приводили на опознание, стоял на коленях возле решетки, обеими руками вцепившись в прутья. На его лице читалась отчаянная, молчаливая надежда.

Ну что же, уже можешь считать, что повезло тебе. Не оставлю, даже если придется тащить на плечах.

Показав ему жестом, что скоро вернусь, я пошел дальше и остановился, только добравшись до каморки, где по словам Луки, должен был находится второй надзиратель.

Слегка помедлив, я осторожно потянул на себя дверцу. В нос ударил одурманивающий запах жареной с пряностями баранины. Как и обещал калека, Али мирно похрапывал, завалившись у столика на тюфяке. Услышав скрип несмазанных петель, он что-то пробормотал, но даже не повернулся на шум.

«Баю-бай, спи крепко, дружок…» — со злорадством подумал я, приблизился в несколько мелких шажков и коротко рубанул его сверху вниз по шее. А потом, уже не обращая внимания на судорожно сучившего ногами надзирателя, метнулся в входной двери в темницу.

Она оказалась заперта на засовы изнутри, но я все-равно добавил к ним толстенный запорный брус, затем проверил другой ход и только потом позволил себе немного расслабиться.

Ноги дрожали и гуляли сами по себе, словно собирая сорваться в танец, а с тела сплошным потоком лился пот, но в мозгах билась бешенная радость. Далеко не все уже закончилось, но, если даже суждено сдохнуть, умру в бою, забрав с собой сколько смогу врагов.

Постояв несколько секунд, я заскочил в каморку надзирателей, запихал в рот пару кусков остывшей баранины из котелка, стоявшего на столике, затем вернулся в свою камеру.

— Ну как? Получилось? — лихорадочно зашептал Лука. — Когда сечь меня будешь?

— Получилось… — коротко ответил я, подбирая с пола большую связку ключей. — Остальное чуть погодя, не время пока…

— Помни, ты обещал, сотник, обещал…

— Обещал — значит сделаю…

Ключ к камере в которой сидел русич, подошел почти сразу, я подождал пока он выберется, запер ее обратно, а потом засеменил искать кузнечные принадлежности. Парень без вопросов последовал за мной. Выглядел он неважно, шатался как пьяный, но на ногах держался.

Нам сегодня определенно везло, закуток, где узников заковывали в кандалы и сбивали цепи с трупов, нашелся очень быстро. Русич первый схватил молоток и показал мне на наковальню.

— Как кличут тебя, парень?

— Степаном… — коротко ответил парень и умело вышиб пробойником первую заклепку.

— Меня, как я понял, знаешь?

— Знаю.

— Почему не выдал?

— А ты, княже, меня бы выдал? — Степан сунул мне в руки молот. — Вот так… бей прямо по середине…

— Нет, не выдал бы.

— А чего спрашиваешь тогда? Я может и родом не вышел, но честь не хужее тебя умею блюсти… — парень потер запястья и гордо посмотрел на меня.

— Так и надо, Степа. А теперь за ноги принимаемся.

Покончив с ножными кандалами, Степан поинтересовался.

— Говори, князь, что дале?

— У меня еще одно дело есть, а ты иди облачайся в татарскую одежу. Броня ихняя там же, в каморке на гвоздиках висит…

— Я мигом… — Степан выбежал из кузни, а я пошел в нашу камеру, выполнять просьбу Луки.

— Пора, да? — жалобно поинтересовался калека.

— Да, пора.

— А я передумал! — вдруг выкрикнул Лука, быстро отползая от меня. — Нет, не хочу, не надо…

— Подумай, что с тобой сделают, когда мы уйдем. Больно не будет, обещаю.

— Не надо-о-о, прошу… — калека забился в угол, сворачиваясь калачикам. — Уходи, пусть, не могу-уу… еще чутка пожить хочу…

— Ну и хер с тобой… — сплюнув от отвращения, я закрыл на замок решетку в камере и побежал к Степану.

Через полчаса мы с ним уже ничем не отличались от среднестатистических татарских воинов. Длинные стеганные халаты, поверх них кольчуги, усиленные на груди металлическими бляшками, с короткими рукавами и полами до середины бедра. На головах мисюрки[69] с кольчужными бармицами[70], закрывающие пелериной плечи, с прорезями только для лица, за спинами круглые деревянные щиты, окованные по краям железом. При саблях, кинжалах и коротких копьях.

Вот только побитые, неазиатские рожи, слегка выбиваются из образа. Меня с некоторой натяжкой еще можно принять не за славянина, а вот Степан со своей рязанской мордой, ну никак на татарина не походит.

Но эту проблему мы решили, а точнее, попробовали решить, вымазав физиономии сажей. Авось прокатит. Так, что там у нас дале?

Повертел в руках трофейную саблю и сплюнул от досады. Дерьмо-дерьмом, сталь хреновая, кривая чрезмерно, только с коня ей работать и даже туповатая.

А потом вдруг вспомнил, про свою, что лежала на столе у Юсуфа и стремглав понесся в допросную, на бегу горячо молясь, клинок остался на месте.

— Господи, не оставь, дай еще чутка милости твое, а дальше я сам… Он же следом за мной вышел, и без клинка… молю тебя Господи…

Уж не знаю, дошла моя молитва до верховного небесного главнокомандующего, либо просто господа удача была сегодня в хорошем настроение, но подарок сарацинского купца Хоттабыча оказался на то же месте.

Подвесив саблю к поясу, я ухватил из остывшей жаровни уголек и крупно написал на побеленной стене древнеславянскими литерами.

«Я приду за тобой, Юсуф. Жди. Князь Иван Двинский…»

Довольно улыбнулся и поспешил к Степану.

Уж не знаю, как все повернется дальше, но даже загадывать не хочу. Есть сабля, башка работает, ноги держат — вот все, что мне надо на данный момент.

А остальное… остальное мы с боем возьмем.

Глава 25

— Убей меня, сотник!!! — страшно взвыл Лука в своей камере. — Супротив воли пореши, молю. Убе-е-ей….

Я пропустил вопль мимо ушей. Некогда возиться, да и незачем. Не я, а сам калека поставил на себе крест.

Степан вопросительно посмотрел на меня.

— Можыть…

— Забудь… — коротко бросил я ему. — Ты татарский язык знаешь?

— Так себе, — так же лаконично ответил парень.

— Сойдет… — я остановился у двери, ведущей в подземный проход. Собранная из толстых дубовых плах и окованная железом, она выглядела очень мощно, правда сразу было видно, что ее давно не открывали, засовы, петли и скрепы густо покрывала ржавчина.

Холодно лязгнув, провернулся засов, я убрал запорный брус и налег плечом на дверь, но она не поддалась даже на сантиметр.

В голове мелькнула страшная мысль, что она закрыта с обратной стороны. Сердце сразу забухало словно барабан, а по лицу пробежали капельки холодного пота.

— Твою мать… — я попробовал еще и едва не заорал от счастья, услышав мерзкий скрип — дверь наконец поддалась. Правда, чтобы открыть ее окончательно, потребовалась помощь Степана.

В лицо пахнуло сыростью и цвелью. Степа поднял повыше масляный светильник — тусклый свет высветил узкий сводчатый проход. На выложенных обожженным кирпичом стенах поблескивали влажные потеки, на полу лежал густой слой пыли, густо исчерченный дорожками мышиных следов.

— Ну, с Богом. Иди за мной, буде придется рубиться, вперед не лезь, стой плечом к плечу.

— С Богом, плечом к плечу… — эхом повторил за мной Степан.

Уже через пару десятков шагов мы наткнулись на решетку, склепанную из толстых железных полос. К счастью, она была приоткрыта, но петли намертво заклинило и пришлось пользоваться древком копья как рычагом.

Дальше проход расширялся, но потолок сильно просел и его подпирали набухшие от сырости бревна.

А еще через несколько минут мы наткнулись на очередную двери. Но она была снята с петель и прислонена к двери, а сам дверной проем был заложен кирпичами из необожженной глины. Кладка выглядела довольно старой и не особо крепкой — во многих местах раствор на швах осыпался.

Я задержал дыхание и прислушался, но ничего так и не услышал. Постоял немного, несколько раз глубоко вздохнул и подал знак Степану.

— Разом…

Кладка поддалась с первого раза, правда грохот осыпавшихся кирпичей смог бы разбудить даже мертвого, не говоря уже за живых.

По инерции рухнув на пол, я быстро перекатился и вскочил на ноги. Мы очутились в большой комнате, почти полностью заставленную каким-то хламом. Но особо осматриваться уже не было времени, потому что из коридора донесся топот и недоуменные крики.

Едва успев выскочить навстречу, я наткнулся на первого татарина и с разбега сшиб его щитом. Второй резко остановился, перепугано вытаращив на меня глаза, замахал руками, но тут же рухнул на пол, булькая хлынувшей из горла кровью — стараясь упредить крик, я вбил клинок ему под подбородок.

Степан с хрустом приколол первого казанца, я пробежался вперед по коридору, но никого больше не обнаружил. Быстро накинул запорный брус на входную дверь и вернулся назад.

Судя по всему, мы попали в точно такую же темницу из которой сбежали, но только слегка больше размером. Лука оказался прав, ее переоборудовали в склад: все почти полностью было заставлено разным полезным хламом, пучками стрел в корзинах, связками копий и прочим воинским снаряжением. Но больше всего здесь было бочек. Верней бочонков высотой мне до середины бедра. Крепко сбитых и промазанных смолой по швам. Они громоздились в камерах и даже стояли штабелями в проходе. А убитые татары оказались не строевиками по своему внешнему виду, оба старые и лысые, с седыми бородами — явно подвизались в качестве кладовщиков.

Освещение в складе почти полностью отсутствовало, только в начале коридора у двери мерцала маленькая масляная лампа. А еще, помимо смрада сырости и пыли, здесь ощущался очень знакомый запах.

— Что за… — я покрутил головой и глубоко втянул носом воздух. — Да ну…

Шагнул к ближайшей бочке, еще раз принюхался, потом резким ударом рукоятки сабли вышиб крышку, и вспорол пергаментную подложку.

И еще до того, как растер на ладони темную мягкую мякоть с вкраплениями твердых зернинок, уже понял, что здесь хранится.

— Огненное зелье! — охнул Степан. — Етить… да сколько же его…

— Лампу убери… — строго приказал я и аккуратно приладил крышку на место.

— Дык, а ежели… — не унимался парень. — Можыть…

— Как?

— Ну… — Степан смутился. — Поджечь, али как еще…

— Помолчи пока… — я принялся ломать голову над тем, как безопасно инициировать взрыв.

Нет, рвануть, устроив примитивный фитиль, совсем не проблема, вот только для этого надо знать куда самому бежать и как долго бежать. Устраивать мученическое самопожертвование я еще не готов. Когда уже не будет другого выхода — посмотрим, а пока рано. Лука упоминал, что рядом с темницей башня, но насколько рядом? Опять же, стены битком забиты татарами, и никто нам не даст гулять как у себя дома. Тут бы какой-нить завалященький дистанционный радиодетонатор, но за ним надо будет нырять лет эдак на пятьсот вперед. Ладно, нехрен голову ломать. Допустим, если рассыпать порох по полу, а над ним подвесить лампу, так, чтобы огонек мог постепенно перепалить веревку? Теоретически вполне достижимо, но опять же, для этого надо знать хотя бы примерно, за какое время мы выберемся за стены. А вот с этим большая проблема. Не факт, что вообще выберемся. Надо долго думать, экспериментировать, а на это нет времени. Сука, вот же засада…

Так и не придумав ничего толкового, я бросил Степану.

— Забудь.

— Как это забыть? — закипятился парень. — Подмогнем же нашим. Я могу сам!

— Забудь, сказал… — прикрикнул я. — Рано еще в мученики записываться.

— Как скажешь, княже… — набычился Степан.

— Правильно, если жить хочешь, как скажу — так и сделаешь, — властно кивнул я. — Хотя, подожди… Давай так… — после чего опрокинул открытый бочонок на пол. — Не стой, вышибай днища из остальных…

Очень скоро на полу выросла целая гора бурого порошка. Вдобавок мы расшибли по паре бочонков в каждой камере и густо обсыпали порохом остальные. Не знаю, зачем я это сделал, просто по какому-то наитию. Наверное, на тот случай, если придется отступить сюда обратно. И взлететь на воздух вместе с татарами. И такой вариант не стоит исключать.

После того как закончили, я хлопнул Степана по плечу.

— Идем, друже. Еще даже полдела не сделано.

Коридор, еще один, винтовая лестница, комната, немудрящая мебель, за столом, уперев голову в сложенные руки, дремлет казанский воин.

Заслышав шаги, он вскинулся, но сабля оказалась быстрей. Голова опрокинулась набок, держась только на куске кожи, а сам татарин без звука сполз по стене.

Нам пока везло, неимоверно везло, но долго так продолжаться не могло. Я это прекрасно понимал и совсем не удивился, когда за дверью послышался разговор. Люди почти кричали и их было много. Не меньше десятка, а может даже больше.

Ну что же, назад хода нам нет, только вперед. И тянуть смысла нет.

Перекрестился, поправил шлем на голове и потянул тяжелую дверь на себя.

Помещение напоминало собой нижний, возможно подземный этаж башни. В нем находились десятка полтора татарских ратников. Строевиков, прекрасно экипированных воинов. Двое из них сидели на лавках за длинным столом и яростно спорили о чем-то, а остальные стояли на коленях и истово молились. Их всех объединяло какое-то странное возбуждение, природу которого я так и не понял. Да и не старался понять.

Никто из них даже не обернулся на скрип двери. Не веря в свою удачу, я нашарил взглядом винтовую лестницу, ведущую вверх и пошел к ней. Но едва сделал пару шагов, как раздался громкий окрик. Один из сидевших за столом казанцев требовательно махнул рукой, приказывая подойти к нему.

«Вот и приехали… — почему-то весело, подумал я. — Ну что, последний и решительный? Эх, понеслась залетная. Кто не спрятался, я не виноват…»

Шагнул к татарину и резким косым ударом сабли развалил ему голову, полосонул второго, а потом, пользуясь возникшей суматохой, врубился в остальных.

Полуразворот — короткий секущий удар — смена направления, еще один полуразворот, тычок ребром щита и еще один мах — я заходил так, чтобы татары мешали друг другу.

К тому времени, как они окончательно опомнились, на полу корчилось уже шесть человек. В мозгах методично работал счетчик, подсчитывая сколько жизней надо забрать, чтобы обрести свободу.

Один из казанцев, зажимая рвущийся из шеи кровавый фонтан, отшатнулся и опрокинул одну из ламп на треногах. Чадно вспыхнула солома на полу. К сладковатому, душному запаху крови, добавился отвратительный запах гари. Все погрузилось в полумрак, добавивший страшного гротеска в происходящее.

Я не защищался — только атаковал, стараясь уходить от ответных ударов в движении. По мне попадали, но вскользь — не принося никакой боли. Все вокруг странно замедлилось — меня охватила одуряющая сладостная эйфория, усиливающая с каждым ударом, с каждой смертью.

Степана не видел, только фоном улавливал сквозь лязг стали об стали, хрипы и стоны, его яростный матерок.

На кураже попытался ввинтится между двумя татарами, но наткнулся на удар копьем и только чудом снялся с навершия, разодравшего кольчугу на боку. Косо рубанул по ощерившейся морде, вывернул руку в обратном махе и секанул копейщика, усилив движение разворотом бедер.

Не успев притормозить, наткнулся на стену, разворачиваясь, мячиком отскочил от нее, с трудом разглядел сквозь кровавый туман в глазах, сбегающих откуда-то сверху татар и ревя, как медведь, кинулся им навстречу.

В финале олимпиады, я бился с венгром, который, честно говоря, был гораздо лучше меня подготовлен. Как я его победил, до сих пор не понимаю, мало того, в этом меня пришлось убеждать, потому что сама схватка напрочь стерлась из памяти. Вот и сейчас, я очнулся только наверху башни, но как там очутился, так и не смог вспомнить.

Все тело страшно саднило, ломило даже кости, но каким-то странным образом, я все еще был жив. Мало того, стоял на ногах, у которых, корчился в луже крови какой-то человек, сгибаясь и разгибаясь как пружина.

Так… рубился внизу, татары так и не смогли организоваться, нападали фактически по одному… Дальше спустилась подмога сверху, я ринулся им навстречу… Черт, на этом все, дальше ничего не помню…

Повел взглядом по стенам и с недоумением обнаружил, что почти все казанцы, что на них находились, стояли на коленях, словно на молитве. Некоторые из них закрывали себе голову руками, а некоторые завороженно смотрели куда-то вверх.

Сам поднял голову и в буквальном смысле оцепенел, разглядев как в черном небе с сухим треском расцветают ослепительно сверкающие бутоны, рассыпаясь над городом сотнями и тысячами пылающих клякс. И только после того, как проследил за огненными струями, взлетающими из русского лагеря, понял, что это такое.

— Красавец ты мой косоглазенький. Быть тебе бароном, клянусь божьей милостью… — радостно прохрипел и потащился вниз, по пути закрыв на засовы двери, ведущие из башни на стены.

Уже внизу, лихорадочно зашарил взглядом по трупам и заорал:

— Степа, мать твою!

Из-за перевернутого стола донесся тихий хриплый шепот.

— Здеся я, княже…

— Где? — я метнулся на голос и упал на колени, возле сидящего у стены русича. — Жив, чертушка?

Но сам уже понял, что с такими ранами русич останется живым очень недолго. Левая рука у него заканчивалась кровавым обрубком, кисть отсутствовала, плечо располосовали до кости, а в животе торчал обломок копейного древка.

— Получилось, княже? — с надеждой поинтересовался парень.

— Получилось…

— Добре! Эх… ловко ты их полосовал… — на лице Степана проявилась счастливая и какая-то детская улыбка. А потом он решительно потребовал: — А теперь тащи меня вниз, княже. Живее, Иван Иванович, живее, татарове могут встрепенуться…

Я не стал ничего спрашивать. И так все понятно. Отговаривать тоже не стал. Степа уже все решил для себя, кто я такой, чтобы перечить.

Левая рука у меня висела плетью, я сунул саблю за пояс, ухватил парня за шиворот правой и надсаживаясь, потащил к лестнице в темницу.

Добравшись, прислонил к стене, снял со стены лампу и присел рядом.

— Откуда ты, Степа?

— Из Твери… — судорожно втягивая в себя воздух, прохрипел парень. — Тверской я, поповский сын. Степкой Помыслом кличут. Ты это… матушке с батюшкой, ежели доведется… скажи… скажи, что… не предал я веры русской…

— Не сомлевайся, Степан Помысл, все скажу, слово даю… — пообещал я и подвинул лампу к парню. — Ну, с богом…

— С Богом… — повторил русич и здоровой рукой оттолкнул меня. — Все, поспеши, княже… Как почувствую, что отхожу, запалю. Не обессудь, если не успеешь…

— Должен успеть… — опираясь на саблю, я встал и не оглядываясь побежал к выходу.

Но уже на лестнице, силы внезапно закончились. Ноги отказались держать, я упал на колени и бешено затряс головой, стараясь прогнать подступающее беспамятство из головы.

— Ну, давай… Давай, сука!!! Немного осталось… — заорал сам на себе и пополз по истершимся ступенькам вверх.

Не знаю, как я выбрался на верхушку башни, наверное, только из-за дикого желания жить.

Дополз до парапета, заглянул вниз и принялся яростно стаскивать с себя обрывки кольчуги и поддоспешника. У основания были навалены валуны и до рва с водой предстояло пролететь метра три.

Обстрел уже прекратился, город горел, татары пришли в себя и начали ломиться со стен в башню.

Скинув с себя все лишнее, я торжественно поцеловал крестообразную гарду сабли как распятие, быстро пробормотал молитву, разбежался и раскинув руки, словно крылья, прыгнул вниз.

Бешено засвистел, обжигая лицо, ледяной воздух. Все тело наполнилось легкостью, мне даже на мгновение показалось, что я сейчас полечу, но уже через мгновение, я с головой погрузился в отвратительно смердевшую жидкость.

Каким-то чудом умудрившись не потерять сознание, я бешено забарахтался, выталкивая себя на поверхность воды.

— А-а-а, хер вам… — оплевываясь заревел, все еще не веря, что остался в живых и загребая одной рукой, поплыл куда-то в темноту.

Удача… Ты можешь все досконально рассчитать, но даже самый проработанный план рухнет, если эта капризная госпожа будет на тебя чем-то обижена. Вырваться из плена, порубить пару дюжин татар, прыгнуть с высоты двадцати метров и не разбиться, вдобавок, умудриться не утонуть со сломанной рукой… Это… Даже не знаю, как сказать…

Добравшись до берега, я с трудом выполз на него, отдышался, встал на ноги и шатаясь от дикой усталости, побрел в сторону огоньков русского лагеря.

Но едва прошел с десяток шагов, как позади раздался ревущий гул, земля дрогнула, а меня бросило на колени.

Из-под основания башни вырвалось несколько длинных языков пламени, а потом… потом она накренилась и просто рассыпалась на груду обломков. Следом за ней, точно так же, осыпался здоровенный кусок стены. Все вокруг затянуло плотной тучей пыли.

— Господи… — восхищенно пробормотал я и без сил рухнул на землю. Встать на ноги уже не смог и дальше только полз.

Сколько полз — не знаю, совершенно потерялся во времени. А когда услышал разговор на фламандском языке, почти свихнулся от радости и заорал что есть сил:

— Сюда, мать вашу, ослы беременные! Встречайте господина, ублюдки, недоделанные…

— Сир? — рядом со мной кто-то бухнулся на колени и заблажил голосом Уве Фогеля, арбалетчика из моей личной дружины. — Матерь божья! А я говорил, говорил, жив его сиятельство. А ежели башня рухнула, сталбыть он к этому руки приложил. Гребаные святые угодники, надо было с кем-нить забиться на десяток флоринов…

— Запорю нахрен, свинские морды… — сварливо прохрипел я и потерял сознание.

Глава 26

— Еще немного, сир… — Август срезал ножиком нить на шве, промокнул пучком корпии капельки крови и принялся сноровисто забинтовывать мне плечо.

Да уж, извалтузили меня татары славно, но по какому-то дичайшему стечению обстоятельств, обошлось без серьезных ранений и увечий. Несколько порезов, ушибы и разорванная копьем кожа на боку не в счет. Даже с рукой, вроде бы обошлось без перелома. Вроде — потому что рентгена пока не изобрели и приходится полагаться на слова лекаря.

— Вот и все, сир… — медикус отступил на шаг.

— Спасибо, Август, вы как всегда на высоте… — я поблагодарил его, взял со стола бокал с вином и сделал маленький глоток. Нажраться хочется невыносимо, и не мудрено после такого-то, но пока сдерживаю себя, обхожусь вином и медом. К тому же, изнутри щека разорвана, да губы потрескались до крови, так что напитки покрепче жгутся, словно серная кислота.

— Сир? — медикус изумленно уставился на меня.

— Вы что-то хотели сказать, Август?

— Ничего, сир… — лекарь смешался и опустил взгляд.

Я хотел на него рявкнуть по своему обычаю, мол, нехрен сопли жевать, но вместо этого вежливо сказал.

— Я настаиваю, чтобы вы ответили.

— Сир… — Август помедлил, а потом выпалил. — Сир, вы в порядке?

— Думаю, вы лучше меня знаете ответ на это вопрос.

— Сир… — медикус еще больше смутился. — Я не о физическом здоровье, а об… душевном…

И в ожидание возмездия за такую неслыханную дерзость зажмурился.

— Поясните, — приказал я, хотя уже догадался, о чем ведет речь лекарь.

— Вы… вы… — отчаянно запинаясь, выдавил из себя Август, — вы стали не похожи на себя, сир. Раньше… раньше, вы бы меня уже раз десять пообещали четвертовать, кастрировать или посадить на кол, а сейчас… сейчас, ничего подобного. Хотя, я несколько раз сделал вам больно, очень больно. И еще, вы отозвались обо мне лестно, чего вообще ни разу раньше не случалось. И даже поблагодарили…

— Не обращайте внимания, мастер Август… — спокойно бросил я. — Все в порядке, вы достойны похвалы. Лучше позовите моих шалопаев.

А сам про себя усмехнулся. Да, обер-медикус очень верно подметил. Нет, конечно, я не сошел с ума, но плен и последующий побег довольно странно на меня подействовали. Бесследно испарились злость и кураж, сменившись холодной рассудительностью и спокойствием, все мое гасконское буйство и гонор тоже куда-то подевались. Я словно… словно повзрослел, что ли. А еще, я переосмыслил очень многое и понял, что… Хотя, об этом позже.

Август спешно прихватив свой инструментарий смылся, а вместо него в шатер вошли оруженосцы, а за ними пажи и опустив головы выстроились по ранжиру передо мной.

Я молча окинул их взглядом. До сих пор казнят себя парни, хотя я их ни в чем не виню. Так уж сложилось, во многом, по моей собственной вине. Да, ни по чьей-то, а по моей собственной. Нехрен было дураку лезть.

Все так и случилось, как я и думал. Меня сняли с седла арканом, но утащить не успели, татарина сразил кто-то из русичей. Схватка сместилась в сторону, потом наступила темнота, под прикрытием которой меня и утащили в Казань мародеры. Пажи и оруженосцы, узнав, что я не вернулся из боя, ринулись под стены и провели всю ночь в поисках, но не успели всего на несколько минут, меня уже там не было. После чего, в присутствии нашего капеллана дали обет: сражаться с татарами до тех пор, пока не найдут меня живым или мертвым. Вдобавок, все это время хранить молчание и не употреблять вина. Н-да… идиотизм чистой воды, хотя все по канонам нынешнего времени. Кстати, все мои дружинники и ратники из Холмогор вместе с командным составом дружно поклялись сделать почти то же самое. Только без молчания и сухого закона.

Один Фен оказался умней всех и авральным методом закончив собирать свои ракеты, устроил обстрел, дабы быстрей сподвигнуть татар к сдаче либо на крайний случай сделать их сговорчивей к моему обмену или выкупу. И в чем-то угадал, сильно облегчив мой побег.

Русичи тоже меня искали, а после того, как поиски среди трупов не увенчались успехом, резонно решили, что я в плену. Но, к счастью, бояре с княжичем Иваном не стали торопить события и требовать моей выдачи, дожидаясь, когда сами татары дадут об этом знать.

Еще немного помолчав, я спокойно сказал:

— Дамуазо, говорю вам в последний раз, я ни в чем вас не виню. Хватит изображать из себя девственниц перед обрядом дефлорации. Я понятно выразился?

Последовал немедленный дружный ответ:

— Понятно, ваше сиятельство!

Впрочем, покаянное выражение на мордах у парней осталось. И это очень правильно, господин всегда может передумать и взгреть по первое число.

— В таком случае, позвольте поинтересоваться, вы забыли о своих обязанностях, дамуазо? Я желаю облачиться в доспехи.

Парней словно пришпорили, уже через двадцать минут, я вышел из шатра полностью экипированным. На этот раз, полностью в западном стиле: готический комплект доспехов и меч, верней эспада. И тарч не забыл, закинул за спину. Да, неудобно, тяжело и даже больно, ползаю словно зимняя муха, но ранения совсем не повод отказываться от неписанных правил — чай не на придворном приеме, а на войне.

Приветствуя меня, выстроившиеся рядом с шатром ратники, дружно стали на одно колено.

Невдалеке вразнобой саданули пушки. По моему приказу орудия выдвинули к рухнувшей башне, чтобы шугать картечью татар, если они удумают возводить укрепления на месте пролома. Что они успешно и осуществляют.

Я потрепал прянувшего жеребца по холке, чудом сдержав стон, одним движением вскочил на седло, и подъехал к строю.

Говорить ничего не хотелось, но народ ждал и пришлось заставить себя выдавить несколько слов.

— Будем жить… — тихо сказал я. — Будем жить себе на славу и на страх врагам!

Ратники торжествующе взревели и заколотили кулаками в латных перчатках по щитам.

Я проехался вдоль строя, после чего направил коня к ставке княжича Ивана. Впереди ехал Луиджи с моим личным вымпелом на копье, по бокам как привязанные держались Шарль и Александр. Эскорт из двух десятков дружинников следовал сзади. Теперь без них никуда. Вообще.

Весть о моем возвращении моментально пролетела по русскому войску, но никто меня еще не видел. И теперь, все толпились и восхищенно пялились на меня, то и дело срываясь на восторженный рев. А некоторые и вовсе стояли на коленях, истово крестясь, словно при виде ангела небесного.

А мне… мне было плевать. Я раз разом пытался ответить себе на вопрос: что я здесь делаю, но так и не находил ответа. Ладно, помог Руси, слегка подстегнул развитие, сделал сильней — это как раз понятно, я сам россиянин, но какого хрена полез воевать? Без меня что ли, не справились бы? Справились, пускай не сразу. Ну да ладно, что сделано — то сделано, уже не воротишь. Впредь умней буду. Осталось совсем немного.

В расположении ставки меня никто не встречал, видимо в отместку за то, что сразу после возвращения, я не принял воевод вместе с Иваном Молодым.

Луиджи слетел с коня и вознамерился помогать слезть мне с седла, но я взглядом отогнал его и спрыгнул сам. Постоял немного, пережидая пока пройдет головокружение и шагнул в шатер.

Нашел взглядом в полумраке Ивана и сдержано поклонился ему.

— Исполать тебе, государь…

Княжич подскочил и крепко обнял меня.

— Иван Иваныч, как же это… Уж не чаял увидеть тебя живым…

Воеводы мазнули по нему осуждающими взглядами и разом загомонили, изображая радость. Но выглядела она натужной, не особо искренней. Видимо решили, что уже восстановили полное влияние на княжича, а тут такой облом. Понимаю, понимаю, но хрен вам по всей морде, подыхать я не собираюсь. Потерпите еще немного.

У татарских царевичей Мухаммед-Эмина и Латифа, что тоже присутствовали в шатре, так вообще рожи скривились, словно им зад кол забили. А этим вообще хрен на всю морду. Пусть скажут спасибо, что вообще замечаю.

Иван зло зыркнул на соратников, подвел меня к своему креслу и почти насильно усадил.

— Присядь, Иван Иваныч, грят, что бусурмене посекли тебя крепко.

— Врут… — коротко ответил я. — Жив и здоров.

— Ну рассказывай, рассказывай… — потребовал княжич. — Как удалось-то бежать?

— Ничего особенного. Тех, кто помешать пытался — посек, спрыгнул со стены в ров с водой, выполз к своим, вот и все.

— А башня, башня-то, тоже твоих рук дело?

— Не моих… — твердо ответил я. — Но знаю кто. Со мной пробивался плененный тверской ратник, Степан Помысел. Крепко бился, но посекли его, дальше не смог идти, вот он по своему желанию остался и подпалил погреб с огневым зельем.

— Не оставим милостями семью оного воя! — горячо пообещал Иван. — Слово даю. Большое дело сделал, ведь татары сразу после того, как твой умелец стал огонь пущать, да стены упали, послов прислали, мириться хотят. Но мы их пока не приняли. Что скажешь, Иван Иваныч?

— Решай сам, а мое слово такое, полная сдача на твою милость, без условий, — спокойно ответил я, — либо гнать взашей и штурмовать до полной победы. Ибо если сейчас спуск дадим, почитай зря начинали.

Воеводы недовольно закрутили бородами, зароптали, но высказался один Холмский.

— Можыть сначала выслушаем казанцев, а потом будем решать? Так оно верней будет, государь?

— Так и сделаем, — после недолгого раздумья решил Иван. — Пущай приходят. Останешься с нами, князь, или к себе отдыхать отправишься? Смотрю с лица сходишь ты, видать тяжело.

— Останусь… — усмехнулся я, смотря на разочарованные морды воевод. Хотя, на самом деле, больше всего хотелось плюнуть на все, нажраться и завалиться спать.

Очень скоро в шатре княжича появились несколько почтенных старцев в белоснежных чалмах. Очень ожидаемо они пытались выторговать даже не капитуляцию, а предлагали просто восстановление протектората русского государя над Казанским ханством, с сохранением правления хана Ильхама.

Переговоры продлились почти до вечера, но с мертвой точки так и не сдвинулись. Татары упорно стояли на своем и не поступались не на пядь. Скорее всего, просто затягивали время.

Мне все это надоело до чертиков. Я склонился к княжичу и шепнул ему.

— Дозволь слово молвить.

Иван кивнул.

— Гони ты их взашей. Слово даю, к утру припрутся и на коленях будут уговаривать о милости.

Иван Молодой помолчал и коротко сказал, как отрубил.

— Пошли вон…

Скажу сразу, все случилось, как я и пообещал.

Всю ночь Фен обрабатывал Казань ракетами, а с рассветом опять приперлось посольство, уже гораздо более сговорчивое.

В общем, город сдавался на милость только с одним условием: обеспечить безопасность ханской семьи с самим ханом Ильхамом.

Я в переговорах практически не участвовал, но после того как все утряслось, выдвинул Ивану несколько своих требований, которые он и удовлетворил. А требования простые, назначить городским воеводой на сутки и дать в подчинение полк ратников.

К полудню отворили ворота, защитники сложили оружие и были заперты в казармах. Русское войско вступило в город.

Я сразу направился к темнице в которой сидел. Она каким-то чудом уцелела во время взрыва. Туда же притащили Юсуфа, оказавшегося главой какой-то ханской службы дознания. Его безоговорочная выдача была условлена во время переговоров.

Спустился и первым делом прошел к камере, где остался Лука. Но никого там не обнаружил. Калека нашелся в пытошной. Его труп висел на крюке, подвешенный за ребро. Там же валялись истерзанные мертвые тела остальных узников, в живых не осталось никого.

— Эх, Лука, Лука, прогадал ты парень… — тихо вздохнул я, смотря на изувеченное тело калеки, а потом обернулся к стоявшим на коленях охранникам зиндана. — Помните, что я обещал вам?

Татары молчали, не осмеливаясь поднять на меня взгляд.

— Значит помните, — сделал я вывод и после паузы приказал: — На кол немедля.

Тюремщиков потащили на выход, они истошно выли, суча ногами и руками, но я уже забыл о них и шагнул к Юсуфу.

— Прочитал мое послание, Юсуф?

— Прочитал… — тихо, но спокойно ответил татарин.

— Готов?

— Готов… — эхом отозвался казанец.

— Повесить его за шею на стене… — коротко приказал я. — Все честно Юсуф, не обессудь…

— Твоя воля… — татарин гордо поднял голову. — Но выполни последнюю просьбу, скажи мне, ты князь Двинский?

— Нет, не князь, граф божьей милостью Жан VI Арманьяк… — после секундной паузы ответил я. — А князем Двинским… когда-то был…

И не оглядываясь пошел на выход. Вскочил в седло и направился к рыночной площади.

В городе к этому времени началась кровавая резня. Я приказывал убивать только тех, у кого найдут рабов, но ратники вошли в раж и уже особо не разбирали, кто попадает под меч. Обычное дело, кровь делает из людей зверей.

А останавливать их у меня не было никакого желания.

Неожиданно, совсем рядом раздались крики на русском языке.

— Не дам, не дам… — надрывно кричала какая-то женщина. — Что ж вы творите, ироды, не замай, говорю…

Я свернул в распахнутые ворота. В небольшом дворике при богатом доме, худая пожилая женщина в драном восточном платье, раскрыв руки, закрывала собой прижавшихся в стене нескольких татарок с детьми. Мужчины уже лежали порубленными в лужах крови.

— Ироды, бога на вас нет… — ожесточенно кричала она, коршуном бросаясь на подступающих с гоготом ратников. — Не дам… — увидев меня, баба бросилась под ноги коня и взмолилась. — Боярин, молю тебя, не дай сотворить грех…

Я подал знак ратникам остановиться.

— Как тебя зовут?

Женщина запнулась, словно вспоминая, а потом тихо ответила:

— Агафьей звали, боярин.

— Сколько тебе лет?

— Сколько? — озадачилась баба. — Дык… мабуть до трех десятков еще не дожила…

Я про себя зло чертыхнулся, выглядела она минимум на пятьдесят.

— Сколько в рабах?

— Почитай, с малолетства… — еще тише прошептала Агафья.

— Это у тебя, что? — я показал на вросший в кожу ошейник на ее шее.

— Сам будто не знаешь? — неожиданно зло выкрикнула женщина.

— Почему тогда защищаешь?

— А чем бабы с дитями малыми провинились? Нешто вы бусурмене?

— А им значит можно? — спросил я у нее. — Или не тебя еще малолеткой в рабы взяли? А рубцы на теле от плетей, сами по себе проявились?

— Не дам! Вот мой сказ! — вместо ответа Агафья отпрянула и снова закрыла собой татарок. — Секите вместе!

Русские ратники вопросительно посмотрели на меня.

— Рубите, оставьте только детей… — тихо приказал я. — Чтобы и внукам своим завещали, что будет, ежели удумают рабов брать…

— Креста на тебе нет! — обреченно взвыла Агафья.

— Прости женщина, но так надо… — шепнул я и выехал со двора.

К исходу дня русичи вырезали почти треть населения Казани. Казармы с запертыми разоруженными воинами сожгли дотла. Практически всю знать, разве что за исключением немногих сторонников русской партии, тоже пустили под нож. В живых остался только хан Ильхам с семьей. Иван Молодой ни во что не вмешивался, потому что указание так поступить отдавал сам великий князь. Хотя, честно говоря, во многом побоище вышло из-под контроля, как это почти всегда случается.

В реальной истории почти то же самое сделал с Казанью Иван Грозный, внук нынешнего государя. И разом решил казанский вопрос. Ну что же, будем считать, что и мы решили.

Выбрав момент, я взял под локоть Муххамеда-Эмина, подвел его к окну и показал на город.

— Видишь, царевич, как случилось?

— Вижу… — тихо прошептал парень.

— Накрепко запомни, на что обретешь свой народ, ежели удумаешь хвостом вилять… — встряхнул его и рявкнул. — Отвечать, щенок!

— Понял… — быстро ответил царевич.

— Вот и молодец… — я пригладил на нем кафтан и подтолкнул к трону. — А теперь правь…

А сам спустился во двор, где уже собрали всех городских рабов.

Молодые, старые, увечные и здоровые, женщины, мужчины, старики и дети, все они разом скрестили на мне свои взгляды.

Мне хотелось сказать им многое, но так и не подобрав нужных слов, я выдавил из себя всего пару фраз.

— Все закончилось. Теперь вы свободные люди.

К моему дикому удивлению, никакой радости, по крайней мере внешне, бывшие рабы не высказали, так и продолжая молча на меня смотреть.

— Вы все свободные… — в легком замешательстве, повторил я.

— А кому мы нужны? Куда идти-то? — вдруг прозвучал вопрос откуда-то из глубины толпы.

— Куда? — невольно повторил я, а потом найдя решение вопроса, громко выкрикнул. — А есть куда! Всех, кто хочет, к себе в вотчину заберу, в Двинскую землю. Всем дело найдется. Всем земли хватит.

Ну а как, по-другому? Почитай все они крестниками моими стали, теперь нельзя бросать. Будут потихоньку учиться заново жить.

Закончив с рабами, я погнал Ванятку за флягой с арманьяком, хватил добрый глоток, уселся на скамейке в ханском саду и крепко задумался.

А сам я? Что дальше?

И рявкнул в голос:

— А вот что!

Надоело, хочу домой. В Арманьяк. Хватит режим бога включать, может так аукнуться, что костей не соберешь. Фортуна уже предупредила, что может случится, ежели я не перестану быть в каждой дыре затычкой. А посему — баста.

Итак, в Казани я пробуду еще максимум пару седмиц, после чего вместе с княжичем отправлюсь в Москву. Далее предстоит обговорить кое-какие дела с великим князем Иваном, затем маршрут лежит в Холмогоры.

А оттуда, как только откроется навигация, семью в полном составе в охапку и с первым кораблем в Европу.

Все, хватит. Всем чем мог — я уже Руси помог. Прорубил окно во внешний мир, заложил основы торговли, флот, пушки, полезные ископаемые, полезные науки, да много чего. Даже водку гнать и правильно селедку с икрой солить. Куда больше? В геополитические игры играть я не мастак, уж извините, дальше сами. Осталось только Ивана полноценным государем сделать, но этим я могу заниматься и в Европе. Между своих дел, коих накопилось великое количество. И вообще, может… может, я сам королем стать хочу…

— Королем? — немного оторопев от такого размаха, вслух поинтересовался я сам у себя. — А почему бы и нет? Его величество Жан VI… а что звучит. Можно и задуматься…

Эпилог

В богато обставленной комнате на невысоком постаменте стояло большое резное кресло, очень похожее на трон. На его спинке с одной стороны небрежно висела горностаевая мантия, а с другой — простая, по виду очень старинная, корона о пяти зубцах. В самом кресле сидел худощавый пожилой мужчина. С его шеи свешивалась на шитый серебром и драгоценными камнями колет черного бархата, простая золотая цепочка, заканчивающаяся маленьким скромным медальоном в виде овечьего руна, в котором любой знаток геральдики мгновенно опознал бы один из самых значимых орденов Европы — Орден Золотого Руна. На коленях у мужчины лежал узкий длинный меч с причудливой гардой изысканной работы, в богато украшенных ножнах.

Глубоко изборожденное частыми морщинами лицо с хищным, гордым профилем и густая седина в волосах, лихо закрученных усах и бородке клинышком, свидетельствовали о том, что мужчина уже очень стар.

Глаза его были закрыты, судя по всему, хозяин кресла мирно спал или просто дремал.

Неожиданно на лице старика проявилось какое-то странное выражение, он напрягся и нащупал рукой рукоятку меча.

— Что, опять? — не открывая глаз, с безмерным удивлением прошептал он, но тут же безвольно обмяк в кресле.

Скрипнула дверь, в комнату вошел еще один пожилой мужчина, в богатой, расшитой золотом ливрее, но совершенно гражданского вида. Неслышно ступая он подошел к креслу и почтительно прошептал:

— Ваше величество, прибыл посол с верительными грамотами от испанского короля…

Старик в кресле не ответил.

— Ваше величество, вы сами назначили… — мужчина вдруг осекся, упал на колени перед троном, схватил за руку старика и приложил палец его запястью. — Господи… — лихорадочно шептал он. — Господи, молю тебя…

Но его молитвы были тщетны, старик так и остался неподвижным.

Тогда мужчина встал, смахнул обшлагом ливреи слезы с глаз и торжественно сказал:

— Король умер! Да здравствует король!

Так и закончилась длинная и богатая неимоверными приключениями, история бастарда Арманьяка. Или началась новая? Кто его знает. Возможно, со временем, кто-нибудь нам об этом расскажет.

Конец.

Днепропетровск. 2020 год.

Примечания

1

Требушет, также требюше (от фр. trébuchet — «(рычажные) весы с коромыслом») — средневековая метательная машина гравитационного действия

2

Аркбаллиста — средневековая двухплечевая деформационная тенсионная метательная машина, представляющая собой большой станковый арбалет на колёсном лафете.

3

Галеон (исп. galeón, также галион, от фр. galion) — большое многопалубное парусное судно XVI–XVIII веков с достаточно сильным артиллерийским вооружением, использовавшееся как военное и торговое.

4

каракка (итал. Carасса, исп. Carraca) — большое парусное судно XV–XVI веков, распространённое во всей Европе. Отличалось исключительно хорошей по тем временам мореходностью.

5

туаз — французская мера длины до введения метрической системы, равно примерно 1,85 метра

6

кафтан — верхняя, преимущественно мужская одежда. Кафтан представлял собой распашную одежду свободного покроя или приталенную, застёгивавшуюся на пуговицы или завязывавшуюся на тесёмки. Длина была различна — длиннополый (до щиколоток) или короткий (до колен)

7

дамаст (дама́, камка, камчатка) — ткань (обычно шёлковая), одно- или двухлицевая с рисунком (обычно цветочным), образованным блестящим атласным переплетением нитей, на матовом фоне полотняного переплетения.

8

ферязь — старинная русская одежда (мужская и женская) с длинными рукавами, без воротника и перехвата. Применялась как парадная верхняя одежда боярами и дворянами. Надевалась поверх кафтана.

9

пернач, шестопер — холодное оружие ударно-дробящего действия. Представляет собой разновидность булавы, к головке которой приварено шесть (реже более) металлических пластин — перьев.

10

шоссы — предназначенная для мужчин разновидность колготок, зачастую имеют гульфик или специальную ластовицу. В Средние века — обычный предмет мужского гардероба.

11

сорока — старинный русский головной убор замужних женщин или его часть. Был широко распространен в центральной и южной России. Была самым богатым из женских головных уборов; к началу XX века сорока вышла из употребления.

12

герса — опускная решетка в крепостных воротах. Подъем и спуск герсы производятся канатной системой с помощью противовесов

13

барбакан — фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость

14

машикули — навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен, предназначенные главным образом для вертикального обстрела штурмующего стены противника, забрасывания его камнями и т. п.

15

донжон — главная башня в феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен. Крепость внутри крепости. Наряду с оборонительной функцией донжоны служили жилищем феодалов

16

шапель — дешевый шлем, производившийся в Европе с XIII до XVII в. Имел цилиндрическую, цилиндрическую с конусом или сфероконическую форму с широкими полями, частично закрывающими плечи. Защиты лица не было

17

фальшион (лат. falx — «коса») — европейское клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой.

18

гамбизон — набитый уплотняющим материалом и простеганный поддоспешник.

19

шаперон (фр. chaperon) — средневековый головной убор. Представлял собой капюшон с длинным шлыком и пелериной. В парадном варианте превращался в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами.

20

винград — у гладкоствольной пушки: прилив на казенной части в виде шара

21

легвант — утолщение дульной части орудия

22

цапфы — выступы цилиндрической формы на середине ствола орудия, вставляемые в цапфенные гнезда станка. Изобретение цапф значительно упростило вертикальную наводку артиллерийских орудий

23

штеххелм (нем. Stechhelm) — тип шлема конца XV — всего XVI в. для копейной сшибки на турнирах с мощной защитой шеи и лица. Неподвижно крепился к кирасе

24

аркебуза — гладкоствольное дульнозарядное фитильное ружье. Изобретено в 1379 г. в Германии. В XV в. аркебуза трансформировалась в ручное огнестрельное оружие. Калибр около 20 мм. Приклад изогнутый, при стрельбе брали под мышку.

25

юшман (от перс. джавшан) — кольчато-пластинчатый доспех с кольчужными рукавами до локтя и полами до середины бедра. Пластины, вплетенные в кольчужное полотно, доходят почти до шеи. Застегивался спереди как кафтан на застежки, приклепанные к передним пластинам. Производился с XIV до XVII в.

26

готический доспех — полный рыцарский доспех с сер. XV до нач. XVI в. Отличался большой гибкостью и свободой движений за счет некоторого снижения уровня защиты. Как правило, имел сильное гофрирование и рифление металлических пластин, позволяющее увеличить прочность и уменьшить вес лат.

27

дамуазо (фр. damoiseau от лат. domicellus) — название сыновей феодальных сеньоров, пока они подготовлялись в качестве пажей и оруженосцев к принятию рыцарского сана

28

сабатоны — латные башмаки с узкими или широкими носами, элемент защиты ступни рыцарского доспеха. С внешней стороны всегда изготавливаются из стали

29

латная юбка — элемент доспеха. Являлась продолжением кирасы и как бы частью ее. Могла по длине доходить до колен.

30

тассеты — дополнительная защита бедер в виде крепившихся к латной юбке металлических пластин

31

горжет — стальной воротник для защиты шеи и горла. Горжет был частью старинных доспехов и предназначался для защиты от мечей и других видов холодного оружия

32

салад — группа шлемов конца XIV — начала XVI в., ведущая свое происхождение от бацинетов, различных по форме (от похожих на каску до похожих на шляпу), но имеющих в качестве общей черты наличие длинного назатыльника

33

бугивер — элемент шлема, для защиты подбородка.

34

эспада (исп. espada) — испанский одноручный меч с прямым узким обоюдоострым клинком. Мог оснащаться сложной корзинчатой гардой

35

мулине — в фехтовании: связки из различных приемов

36

мизерикорд — кинжал милосердия. Им добивали раненых на поле боя. Имел узкое граненое либо плоское с ромбовидным сечением лезвие для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов

37

тарч — название щитов, применяемых европейскими рыцарями в XIII–XVI вв. Выгнутые щиты различной формы, обычно имевшие локтевое крепление, один ремень надевался на предплечье, а второй зажимался в ладони. На правой стороне иногда делался вырез, предназначенный для фиксации копья

38

бастард (оружие) — «полуторный меч», «длинный меч». Из некоторых источников следует, что названием своим он обязан тем, что крепился не к поясу владельца, а к седлу лошади

39

колесцовый замок — механическое приспособление на оружии, предназначенное для воспламенения пороховой затравки. В колесцовом замке искра возникает вследствие трения зубчатого колесика о пирит. Завод пружины, вращающей колесо, производится специальным ключом

40

дестриер (дестрие, декстер) — средневековая порода рыцарских боевых коней. Очень высокие, мощные кони, достигающие около тонны веса и роста в холке 180–200 см, хотя особенно ценились выучкой, выносливостью и породой, а не большим ростом

41

курсе — порода рыцарских лошадей, менее массивная, чем дестриеры.

42

исполать(др. слов.) — хвала, многие лета.

43

эскадра (фр. escadres) — эскадрон.

44

копье (военный организационный термин времен Средневековья) — состояло из тяжеловооруженных всадников, стрелков, кутюльеров и прочего вспомогательного персонала.

45

куяк (от якутского куйах — доспех, броня) — общее название восточных и русских доспехов бригантинного типа, а также бригантинных доспехов коренных жителей Аляски, имевших конструкцию, аналогичную доспехам воинов коренных жителей Республики Саха

46

спитцеры — пехотное подразделение, вооруженное пиками (списами) списа — пехотная пика. Имела трехгранный наконечник и древко длиной обычно 3–5 м

47

павеза — большой щит прямоугольной формы, нижняя часть могла иметь овальную форму. Павеза часто снабжалась упором, иногда на нижнем крае делались шипы, которые втыкались в землю.

48

сулица — разновидность метательного оружия. Представляет собой дротик, метательное копьё, имеющее железный наконечник длиной 15–20 см и древко длиной 1,2–1,5 м.

49

жильцы московские — жильцами называлось некоторое количество детей дворян, детей боярских, стряпчих и стольников, которые должны были всегда жить в Москве и быть готовы к службе и войне. Жильцы считались охранным войском, но использовались для различных поручений, например, развозить государевы грамоты.

50

бармы — широкое оплечье или широкий воротник с нашитыми на него изображениями религиозного характера и драгоценными камнями, надеваемый поверх парадного платья; часть парадной княжеской одежды, а к концу XV века — великокняжеской, потом царская регалия. Древнерусский аналог византийского лора — детали парадного императорского облачения.

51

тягилей (тегиляй) — простеганный в несколько слоев материи, конского волоса или ваты, длинный и толстый безрукавный кафтан с высоким стоячим воротником, использующийся в виде дешевого доспеха незнатными воинами и ополченцами. При всей своей простоте, надежно защищал от стрел. Мог быть усилен металлическими заклепками и бляшками.

52

десница (древнеслов.) — рука.

53

елмань (тур. jälman — верхняя часть сабли близ острия) — расширение в так называемой «слабой части клинка», в верхней трети клинка от острия, характерное для восточноевропейского и азиатского холодного оружия сабельного типа. Служит для усиления рубящего удара за счет инерции клинка

54

цейхвахтер — офицер морской артиллерии, имевший в своем ведении орудия, станки и снаряды.

55

бригантина (бриганта) — доспех XIII–XVII вв. из стальных пластин на кожаной или тканевой основе с перекрыванием пластинами краев друг друга. Бригантина с латной зашитой конечностей составляла латно-бригантинный доспех. Также существовал кольчужно-бригантинный, шинно-бригантинный и полный бригантинный доспех

56

шуйца(древнеслов.) — левая рука.

57

гиппокрас — горячее вино со специями.

58

фашина (нем. Faschine) — связка прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями (вицами) или проволокой. Применяется в фортификационном деле для оборудования полевых укреплений, заваливания рвов, укрепления откосов

59

вагенбург (нем. wagenburg) — передвижное полевое укрепление из повозок в XV–XVIII вв. Русский аналог названия — гуляй-город.

60

Левант — общее название стран восточной части Средиземного моря

61

рибодекин — легкая повозка (колесный лафет, тележка) с установленными на ней двумя или более малокалиберными орудийными стволами. По сути представляет собой несколько отлитых из меди или железа пушек, которые установлены на деревянную двухколесную платформу и из которых можно вести залповый огонь

62

эсток (фр. estoc) — двуручный, узкий меч с четырехгранным клинком, он предназначался для уколов в случае потери или поломки всадником пики. Мог оснащаться сложной гардой.

63

тарч — название щитов, применяемых европейскими рыцарями в XIII–XVI вв. Выгнутые щиты различной формы, обычно имевшие локтевое крепление, один ремень надевался на предплечье, а второй зажимался в ладони. На правой стороне иногда делался вырез, предназначенный для фиксации копья

64

городской посад — постройки сразу за городскими стенами. Обычно там располагались рынки и поселения ремесленников.

65

пороки — общее русское название осадных метательных машин: баллист, требушетов, онагров и им подобных.

66

апроши — зигзагообразные осадные траншеи, применялись для защищенного от обстрела, подхода к городским стенам.

67

тихие сапы — подземные галереи, подводимые под городские стены и башни, для закладки минных зарядов.

68

иерихонка — тип средневекового шлема. Состоит из железной или стальной тульи с остроконечным верхом, снабженной элементами для защиты ушей, плоским козырьком, скользящим наносником (узкая железная полоска, защищавшая лицо от поперечных ударов), нередко — пластинчатым назатыльником. Науши и назатыльник крепились к тулье посредством кожаных ремней или реже — цепочек

69

мисюрка — тип шлема. Представлял собой небольшой чашеобразный шлем, закрывающий только верх головы, к краям которого обязательно крепилась кольчужная бармица, которая достигала большой длины и полностью или частично закрывала лицо, шею, плечи. Изредка к мисюрке могли крепиться науши и стрельчатый наносник.

70

бармица — элемент шлема в виде кольчужной сетки (иногда вместо кольчуги использовался ламелляр или кольчато-пластинчатое полотно), обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях — грудь и нижнюю часть лица.

Content

Александр Башибузук
Страна Арманьяк. Князь Двинский. Глава 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания