ЯКОБ ТИК

ЗИГФРИД

РОМАН

ПРЕДИСЛОВИЕ

Сказывают, что жили в давние времена в северном крае девушки, хранившие символы и талисманы Журу, злого духа. И вот как-то раз одна из этих девушек убежала из деревни, чтобы найти себе мужа.

Уже стемнело, когда она оказалась в лесу и начала устраиваться на ночлег прямо под открытым небом. А проснувшись, заплакала от страха, потому что вдруг услышала мужские голоса.

Один из них говорил:

— Жениться я не собираюсь, ну, разве что встречу раскрасавицу…

Тут-то мужчины и увидели сбежавшую из деревни девушку, и тот, кто говорил про женитьбу, нашел, что она хороша собой. Надо сказать, и он пришелся ей по душе.

И молодой охотник спросил:

— Хочешь стать моей женой?

Девушка ответила:

— Да, хочу.

И он увел ее с собой.

А был он из рода, происходившего от птиц. Старики справили брачный обряд, а потом молодые пошли искупаться в ручье. На берегу его росла волшебная трава, и они натерлись ею перед тем, как окунуться в воду.

И тут же превратились в птиц.

Через некоторое время самка почувствовала, что в ней зародились яйца, живот ее рос и рос и, наконец, стал таким большим, что она уже не могла ходить.

«Сдается мне, что не яйца я вынашиваю, — подумала самка, — верно, это ребенок».

Прошло несколько месяцев, и родила она двух детей. Мальчика и девочку.

Они быстро росли.

Сильный и ловкий, мальчик любил охотиться с луком и стрелами, поэтому мать предупредила его однажды:

— Сынок, никогда не убивай птиц!

Шло время, а мать еще ни разу не видела своих детей спящими. Но вот как-то ночью она решилась пойти взглянуть на них и была страшно испугана, потому что увидела у девочки семь звезд во лбу, а голову мальчика как бы обвивала целая змея из звезд.

И отец пришел взглянуть на детей и тоже испугался:

— Сам я птица, почему же у меня человеческие дети?

Он отправился к колдуну-карлику и спросил:

— Как могло случиться, что я сам птица, а дети — мои люди?

И колдун-карлик ответил ему:

— Не сомневайся, это твои дети. Когда ты лежал с женой, она смотрела на небо, потому на их телах и запечатлелись звезды.

Пока отец беседовал с карликом, мать пошла погулять. А сын схватил лук, стрелы и отправился на охоту.

Бродя по лесу, он увидел птиц и перестрелял их всех. Потом вернулся домой.

Когда же пришла мать, он ей сразу сказал:

— Мама, я убил всех птиц. Хочешь посмотреть?

Они пошли туда, где охотился мальчик, и мать увидела, что он убил отца и всех его родных. Она запричитала:

— Сынок, ты убил отца и всех родных. Кто теперь нам поможет, как мы жить будем?

Но мальчик возразил:

— Не печалься, мама, я добуду все, что нам потребуется.

После этого мать с детьми решили идти на землю своих предков. По дороге мать обратилась к мальчику:

— Сын мой, что я скажу моему суровому народу? Когда я уходила оттуда, я была девушкой, а сейчас возвращаюсь с детьми. Ваш дед прикажет запереть меня в доме для наказаний, чтобы я никогда больше не видела мужчин.

— Успокойся, мать. Я покончу с такими обычаями.

И они отправились дальше. Когда же они пришли в деревню, где жили родные матери, мальчик схватил огромный камень и бросил его в дом для наказаний, и тот развалился, а все женщины, которые были там заперты, разбежались. Камень был так тяжел, что весь ушел в землю и увлек за собой развалины дома.

Увидев это, дед испугался мальчика. И все люди той северной земли стали бояться его.

И тогда дед сказал:

— Я всегда вас уважал, но сделайте так, чтобы все было как раньше, восстановите то, что разрушено.

Мальчик ответил своему деду:

— Я тоже хотел бы, чтобы все было на своих местах.

Он достал камень и положил туда, где тот лежал раньше. С тех пор они хорошо зажили вместе с сородичами.

Но через некоторое время дочь той женщины заболела, потому что у нее все еще не было мужа.

Тогда ее брат сказал матери:

— Разреши мне полечить сестру. Я один могу вылечить ее, потому что только я знаю, где искать лекарство от этой болезни.

Мать согласилась, и юноша увел сестру на небо, ведь он вовсе не хотел, чтобы она выздоровела…

Это ее мы видим теперь на небе и называем созвездием Семи звезд, Плеядами.

Через некоторое время мать, видя, что дети долго не возвращаются, отправилась на поиски.

Когда она проходила мимо ручья, ее проглотила огромная змея.

Вернувшись домой, сын не нашел матери и в свою очередь отправился на поиски. Везде, где он проходил, после него оставались его дети. Наконец он нашел свою мать и тоже взял ее на небо.

Она стала созвездием, которое мы называем Пинон, или Большая Змея.

И все это случилось во времена наших предков, когда люди еще были похожи на птиц.

И пели на одном языке одни слова:

Путь пилигрима

К вершинам вдаль,

Где сладким жалом

Станет печаль.

АЛЬГАМБРА

Небесный свод над Бургундией был высок и светел. Тонкие, как лезвие рыцарского меча, лучи утреннего солнца проникали во дворец через семь имевшихся здесь дверей и через окна над ними, в которые были вставлены плиты из прозрачного, красивого просвечивавшегося камня. Призрачный поток света усиливали очень белые стены с расписными фресками у столь же белого потолка, разлинованного голубыми балками. В них упирались пестрые возглавья деревянных, окрашенных в голубой цвет и покоившихся на круглых подножьях, колонн.

Все в будничной столовой бургундского дворца было красиво, отличалось веселой нарядностью и роскошью. Королевские кресла из черного дерева и слоновой кости, украшенные львиными головами и обложенные вышитыми пуховыми подушками; благородные светильники и треножники для курений у стен; вазы, сосуды, обвитые мелкими цветами кувшины с большими ручками, стоящие на особых подставках. Дворец блистал.

Во время трапез в столовой раздавались только приглушенные звуки. Ноги слуг неслышно ступали по подстилкам, а беседа королей в виду их особой значительности бывала немногословной и тихой.

Три короля, три брата владели славной Бургундией. То были Гунтер, Гернот и младший — Гизельхер-удалый. После смерти Данкрата, бывшего короля Бургундии, они приняли власть над страной от своей матери Уты.

Кресла обычно расставлялись попарно. Самый старший из сыновей, Гернот, сидел рядом с той, что его родила, а двое младших братьев рядом с юной королевной, красавицей Кримхильдой, дочерью Уты.

Ута носила спускавшийся ниже плеч парик, — голубой, золотистый или русый — весь в мелких-мелких завитках, отороченный снизу бахромой и увенчанный плотно прилегавшей к нему диадемой. Прическа, немного похожая на головную повязку сфинкса, сердцевидно извивалась по белому лбу, с обеих сторон на щеки падало по несколько прядей или кистей. Глаза Уты нисколько не соответствовали рту, ибо они были строги, холодны и малоподвижны, а рот резной и странно углублен в уголках. Обнаженные белые, прямо-таки божественные руки, которыми управляла госпожа за едой, были на близком расстоянии не менее значительны, чем издали.

Госпожа, сидевшая напротив, по-видимому, гостья, была очень изящной и нарядной. Ела она, правда, без особой охоты, только обычая и порядка ради. Она брала, например, жареную утку, откусывала, едва открыв рот, небольшой кусочек от грудной части и бросала ее в объедки.

Гернот всегда беспокоился, как бы не взбунтовался его желудок, и его часто прошибало холодным потом…

Иногда на ступеньке помоста, у ног хозяев, сидел и грыз что-нибудь Отто, холостой карлик. Хотя вообще-то он обычно ел за хорошим господским столом, где кормились также начальник кухни Румольт-смелый, чашник Синдальт, постельничий Хунальт, конюх Данкварт, стольник Ортвин Меуский.

В дальнем углу покоя обычно сидел старик-арфист по имени Тассо, который медленно перебирал струны узловатыми пальцами и напевал:

Безмолвно девочка сидела,

Скрестив ручонки на груди,

И неотступно вдаль глядела,

Свет различая впереди.

И чередою просветленной

Подснежники, нежнее сна,

Клонились к юбочке зеленой,

Зиме пригрезилась весна.

Пернатые не щебетали

На ветках трепетных своих,

Молчать они предпочитали,

Неуловимый ветер стих.

И при дороге отдыхая,

Спросил малютку пилигрим:

«Поведай мне, мечта какая

В твоей душе, где мир мне зрим?»

Проговорила в грусти смутной,

Головку жалобно склоня:

Когда бы в спаленке уютной

Укрыла матушка меня!

Она бы пела: «Баю: баю»,

И, слушая небесный стих,

Я знала бы, что засыпаю,

Что я счастливее других.

Во мне былое шевельнулось,

Я как дитя в родной тиши.

Пережитое всколыхнулось

Листвою в глубине души.

И вот я в комнате у деда

Покойный дед любил меня.

Смотрю картинки, непоседа,

И грежу среди бела дня.

Альбомы разные листая

На пестром мраморе стола,

Я, словно рыбка золотая,

В прозрачной заводи плыла.

С моей сестрою скит я строю,

Мы с нею под столом сидим,

Любимой заняты игрою,

Мы в книгу, замерев, глядим.

Мы видим в нашей детской келье,

Отгородясь от суеты,

В лесах и в сумрачном ущелье

Пустыннические скиты.

Когда невольно в жарком споре

Дед о сомненьях говорит,

Однако деве мудрой вскоре

Сдается, Библией побит,

Мы видим в книге поношенье

Отшельнической седины:

Сомнением во искушенье

Анахореты введены.

Вокруг резные статуэтки…

В шкафу чудес не сосчитать —

Ракушки редкостной расцветки

Блестящим камешкам подстать.

Меня случайность огорчила,

В чем признаюсь начистоту,

Мне кошка на плечо вскочила,

Спугнув прекрасную мечту».

Ей пилигрим сказал: «Сиротка,

Я тоже был с тобою там,

Иду всегда и всюду кротко

Я за тобою по пятам».

В ответ малютка: «Что со мною!

Себе я кошкою кажусь,

Не дрогну перед крутизною,

Я коготками удержусь.

По веткам двигаюсь прыжками,

Пускай передо мной скала,

Я в небесах, под облаками,

Лечу! Прощайте! Я — стрела!»

Ей пилигрим сказал: «Сиротка,

Я все равно с тобою там.

Твоя душа — моя находка,

Вовек не разлучиться нам».

Девица тихо продолжает:

«Хотя вокруг полдневный зной,

Меня прохлада ублажает,

Колонна прямо надо мной.

О залы, залитые блеском!

О, неумолчный водомет!

Меня чаруя нежным плеском,

Он песнь цветистую поет.

Я в залах сказочной Альгамбры,

Расцвечен грезами чертог,

Я запах ладана и амбры,

Я фимиам и я цветок.

Кто я? Быть может, я услада

В шатре причудливом, цветном

Или внезапная прохлада

Луча в потоке водяном?

Не птица ли, душа чертога,

Я, выпавшая из гнезда,

И не нужна ли мне подмога,

Чтобы летать и петь всегда?

О, душный запах померанца,

В моей крови ты приживись!

Я так легка, я жажду танца

На звонкой струйке, бьющей ввысь.

Я нежусь в мраморной постели,

Мой коврик мне милей земли,

Вокруг меня цветы запели,

Тогда как птицы — зацвели.

Стихи, созвездья золотые,

Шатер лазури, высота,

Приблизьтесь, дали пресвятые,

Мир, поцелуй меня в уста!

Сердечко ранено глубоко.

Послушай, как стучит оно,

Так одиноко-одиноко,

Далеким счастьем прельщено.

Знать не хочу газетной прозы

И толстых философских книг,

Нет сладостней метаморфозы

Я вся преобразилась вмиг.

Из куколки освобождаюсь,

Плыву под сенью лепестка,

Звучу, порхаю, возрождаюсь,

Целует ветер мотылька.

Мечта моя! Скажи правдиво:

Душой неужто покривлю,

Рассеиваясь нерадиво?

Неужто трезвость во хмелю?

Кого пресытила услада,

Что я в крови моей храню?

Приметы девственного хлада

Кто выдал солнечному дню?

Неутолимое томленье,

О, ласточка моей души,

Над водометом в отдаленье

Попробуй сердце потуши!

Глоток, нет, поцелуй мой жгучий,

Цветок, пчела и уголек,

Росток, нет, лакомка летучий,

Меня не выдай, мотылек!

С ветлотенистым этим залом,

С каймою звучно золотой

Облечена, как покрывалом,

Душа моя с моей мечтой.

Как вожделенье опьяняет

Среди душистых лепестков

Так шлем воинственный пленяет

Красою розовых венков.

Отрадно мне в прохладных залах

На всех колоннах лепетать,

Купаться в плещущих кристаллах

И золотую сеть сплетать.

Поймаю солнышко в тенета,

Приглажу золото лучей

И ввергну в холод водомета,

Чтобы сияло горячей.

Кристаллы расцветив седые,

Играет на заре мороз,

Играют вина молодые,

В которых ток бессмертных лоз.

Покров над водометом львиным,

Ты, тень моих теней и взлет,

Младенцем ты прильнул невинным

К моей груди, сладчайший гнет.

Как я люблю обитель нашу,

Где розы гордых львов пленят,

Поднявшись мраморную чашу,

В которой капельки звенят.

Абенсеррахов зал пространный,

Где кровь кричит, как в страшном сне,

Где нанесла другим я раны,

Где наносили раны мне.

Плач, вопли, стоны, причитанье,

Скорбь духов, неумолчный хор,

Прервите вечное роптанье!

Нет вам покоя до сих пор?

Прочь! Прочь! Скорее, ради Бога!

Стремглав бежать я предпочту

Туда, где посреди чертога

Мой сад в таинственном цвету.

Сокровищница Линдахары,

Альгамбры вечная весна,

Как и в правленье Делькамары

Вся скорбь любви в тебе слышна.

Сад, где всю ночь луне в усладу

С ней водомет ведет игру,

Где розы берегут прохладу

Для солнечных лучей в жару.

Лимоны, мирты, апельсины

Мою купальню сторожат

Благоуханные глубины,

Овеяв душу, освежат.

Ты вертоград — подобье рая,

Где возвещают письмена:

Земной цветок — свеча живая,

Что небесами зажжена.

О, алебастровое ложе

Вскипающей голубизны!

С тобою только небо схоже

В томленье трепетной луны.

Под сенью мраморной ограды,

Как сердце у меня в груди,

Ты, вертоград моей отрады,

Утрат моих не береди!

Сдается мне, в цветах пахучих

Таится мой бессмертный дух,

И на кустарниках колючих

Остался мой летучий пух.

Я выводок и я наседка,

Я птица, гнездышко, яйцо;

Меня раскачивает ветка

Там замыкается Кольцо.

Мне кажется, что я резная,

Рисунок, зданье, лепесток,

Я водяная пыль сквозная,

Над водометом завиток.

Кто пояс развязал девичий,

Кто мой веночек расплетал

И, не желая знать приличий,

Цветы на солнце разметал?

Шаги послышались мужские,

Отважен юноша на вид,

Опасны воины такие,

В руках он держит верный щит.

Он молвит: «Ради Линдахары,

Гасул, я терпеливо жду,

Когда пленительные чары

Развеет лик ее в саду.

Свое волшебное явленье

В щите моем она узрит

И наконец мое томленье

Сердечком детским усмирит.

В себе ты девственно замкнулась,

Тоске безмолвной предалась.

Альгамброю ты обернулась

Не прежде ей, чем родилась?

И до рожденья ослепляла

Ты совершенством этих стен,

Ты духов духом вдохновляла,

Чего же ты ждала взамен?

Являя зеркало томленью,

Твои разрознили черты,

Но, не противясь просветленью,

Единство увенчала ты,

Все, что боролось и болело

В самосожжении сердец,

В груди твоей навеки цело,

В тебе воскресло наконец.

Ты вся в творенье несравненном,

Вся в этих явных чудесах,

Луч света в камне драгоценном,

Звезда в пустынных небесах.

В тебе Альгамброй восхищаюсь,

Себя в Альгамбре видишь ты.

Я к Линдахаре возвращаюсь,

Мои сбываются мечты.

Звезда мне душу окропила,

Как тишина в ночной тени;

Невеста собственного пыла,

В мой щит, как в зеркало, взгляни!

Твой поясок завязан снова,

И твой венок девичий цел,

Спасти Гасула ты готова,

Свет Линдахары я узрел».

Я в щит Гасула заглянула

И, тронута его мольбой,

Сама себе чуть-чуть кивнула,

Завороженная собой.

Все сгинуло вокруг нежданно,

Лишь все цветы моей весны

Остались целы, как ни странно,

И в мой веночек вплетены.

Нет больше скучной Альгамбры,

Она во мне, а я одна,

Я запах ладана и амбры,

С Гасулом я разлучена».

Слова малютки отзвучали,

И пилигрим едва дышал,

Цветник причудливый в печали

Слезами странник орошал.

Промолвил он: «В твоем сиянье

Я тихо плакал до сих пор,

Чтобы в сердечном обаянье

Утешить радугою взор.

О, принеси мне лист масличный,

Голубка мирная, спеши!

Вокруг простерся мир безличный,

Нигде не встретишь ни души».

Малютка так бы и бежала,

Но задал странник ей вопрос:

«Неужто ты боишься жала,

Которым ранит кровосос?»

В ответ промолвила девчушка:

«Мне страшен разве что паук!»

А пилигрим сказал ей: «Мушка!

Плясунью выдает испуг».

Малютка возразила строго:

«Господь не причиняет зла!

Вся эта нечисть не от Бога,

Угодна Богу лишь пчела.

Пожалуй, змей терпеть согласна

Я в тихой комнате моей,

Но пауков боюсь ужасно —

Паук страшнее всяких змей.

Пускай, летая до упаду,

Жук майский в сумерках жужжит,

Он зеленеющему саду,

Самой весне принадлежит.

Пусть блохи скачут, можно даже

К ним присмотреться, их ловить

Клопы назойливые гаже —

Клопов приходится давить.

И я, проведав деток бедных,

Постыдный выдаю секрет:

От насекомых этих вредных

Богатым тоже спасу нет».

А пилигрим спросил: «Как можно,

В Альгамбре дивной затворясь,

Увидеть мир, где все ничтожно,

Болото, где разврат и грязь?»

Она сказала: «Я в смятенье

Мечтала рай нарисовать,

Без человека в запустенье

И солнцу там несдобровать.

Картины я не написала,

Недостает мне мастерства,

Сердца бы песней потрясала,

Но где же, где найти слова?

Оцепенело все живое,

На птиц напал великий мор

Вздыхает эхо гробовое,

В крови язвительный раздор.

Свой звездный лик, смертельно бледный,

Сокрыло небо в тусклой мгле

Передо мною ангел бедный

Лежит в оковах на земле».

Ответил странник: «Не взовьешься,

Сиянием окрылена,

Ты, бедный ангел, к свету рвешься,

Но солнцем ты ослеплена.

Твое призванье — светиться,

Пускай ты ввергнута во тьму,

Святого образа частица,

Дай к сердцу я тебя прижму!».

К нему прильнув, она страдала,

Ему позволив сострадать,

Грядущего не разгадала,

Хоть не могла его не ждать.

Так, возносясь над быстротечным,

Друг с другом чувствуя тепло,

Они уже дышали вечным,

И время к вечности пришло.

Спросил паломник в изумленье:

«Сердечко ли твое стучит?

Откуда это просветленье?

Что там сияет, что звучит?»

Малютка кротко в даль всмотрелась,

Вперяя взор в ночной простор,

И вся, как небо, разгорелась,

Где пламенеет звездный хор.

Она сказала: «Что творится?

Сердечку не забиться так

И волосам не заискриться,

То раздается мерный шаг».

Сиянью не было предела,

Вел путник под уздцы осла,

Та, что на ослике сидела,

Чиста, как лилия, была.

Увидев ангела в оковах,

Она покинула седло.

Явив отрадный мир в покровах,

Надежду слово принесло!

«Твои лишения суровы,

Но ты стремишься только в рай;

Разрушит Бог твои оковы,

Ты в рай вернешься, так и знай!

Не избегай моих объятий,

Послушай, бедное дитя,

Любовь становится дитятей,

Во мне тебя же обретя.

Свою дорогу твердо зная,

Отправься в дальние края,

За мой подол держись, родная,

Я тоже матушка твоя.

Баюкать в яслях будешь братца!

Развяжет он тебе крыла,

Чтобы до райских кущ добраться

Освобожденная могла.

Там нет зловредной паутины,

Чарующей Альгамбры нет,

Но там увидишь ты картины

Получше тех, что выбрал дед».

В ответ малютка: «Я повсюду,

У всех ворот, у всех дверей

За твой подол держаться буду,

Садись на ослика скорей!».

Спросила дева: «А скиталец,

Который там в грязи лежит?»

Малютка вспыхнула: «Страдалец!

Он сам за мною побежит!»

Услышал странник это слово,

Приободрился, встал затем

В преддверье Рождества святого

Он держит путь на Вифлеем.

Марией прозывалась дева,

Иосиф ночью вел осла,

И до пастушеского хлева

Дорога гладко пролегла.

Теперь скажу без промедленья,

Чей путь мы вскоре повторим:

Малютка — знаменье томленья,

Воображенье — пилигрим.

Старый Тассо прищурил белесые глаза на кресло, в котором обычно располагалась королевна Кримхильда. Юной красавицы сегодня на трапезе не было.

Из-за разноцветного готического окна замка раздавалось птичье пение:

Как золотая

Тень на жнивье —

Жизнь отлетает

В небытие.

Есть ли уловки

Годы сдержать?

Без остановки

Им пролетать.

Радость лишь может

Время спасти,

Радостный множит

К счастью пути.

Как же он славен

И умудрен!

Час его равен

Бездне времен!

Пьет он лобзанья

Словно вино, —

В светлом сиянье

Сладко оно!

КРИМХИЛЬДА

Пробудилась Королевна Кримхильда с тоскливым чувством непоправимости: всего лишь ощущение, как и в тот миг, когда она засыпала, но только внезапное и острое. И, ощущая чье-то присутствие подле своей постели, она ощутила одновременно, что этим присутствием все бесповоротно расстраивалось. Ощущение нахлынуло новой, второй волной, и с нею она переступила порог сознания, зная теперь, что надо ей было бы, лишь рассветет, поспешить к берегу моря, чтобы осознать свой сон. И Кримхильда снова попыталась ускользнуть в спасительную дрему, к своему ангелу, даже надеясь, что, возможно, этот чужой, неотрывный взгляд, который она продолжала чувствовать на себе, вдруг окажется взглядом отлетевшего ангела.

— Господи, помилуй! — прошептала королевна.

И затем она спросила из глубины своего сна:

— Ты — мой рыцарь?

Ответ был невнятен, и голос незнаком.

Что-то вздохнуло в ней.

— Ты не мой рыцарь… Уходи…

— Госпожа, — голос звучал робко, почти просительно. — Госпожа, вас уже ждут… ваша матушка, братья, гости, пожалуйте трапезничать.

— Кто? — словно не расслышав сказанного, спросила Кримхильда. — Кто здесь?

Солнечный свет резал глаза. Вторгаясь с южной стороны и наискось врезаясь в сводчатый потолок, острые стрелы солнца наполняли комнату теплом и светом утра. Под лучами заиграл пол, выложенный поблескивающими мозаичными плитками, засверкал тщательно начищенный канделябр со свечами и цветами, поток света охватил и дальний угол, где стоял стул и два небольших кресла.

— Кто со мной? — прошептала Кримхильда и, наконец, будто очнувшись, разглядела лицо своей служанки. На коленях у той лежал свиток, из которого она читала королевне ночью.

Будто дождавшись какого-то знака, служанка начала:

«Двое ворот открыты для снов: одни — роговые,

В них вылетают легко правдивые только виденья,

Белые створы других изукрашены костью

слоновой

Маны, однако, из них только лживые сны

высылают,

К ним, беседуя, вез Анхиз сивиллу с Энсем,

Костью слоновой блестя, распахнулись ворота

пред ними,

К спутникам кратким путем к судам

Эней возвратился,

Тотчас вдоль берега он поплыл в Кайетскую

гавань.

С носа летят якоря, корма у берега встала…» Королевна знала все это назубок. Она слушала, чтобы еще раз услышать знакомое, как слушают одну и ту же музыку. Такое отношение к книгам было вполне понятно, ибо в подавляющем большинстве фабула их ничего не значила для Кримхильды, а лишь красота слова и изысканность оборотов речи трогали ее.

Девушка читала превосходно: плавно, правильно, внешне непритязательно, со сдержанным драматизмом и столь естественно владея словами, что самые трудные книжные места приобретали в ее устах легкость импровизации и разговорную удобопроизносимость. Ее чтение проникало в сердце Кримхильды и отзывалось легким птичьим трепетом. Часто королевна так и засыпала, убаюканная этим ломким, но приятным голосом, который говорил так легко и умно. Но часто бывало и так, что она вмешивалась в чтение, поправляла выговор служанки, обращая и свое, и ее внимание на художественные достоинства необычной риторической прикрасы.

— Ты так хорошо читаешь, — сказала, потягиваясь, Кримхильда. — Тебе, наверное, тоже нравятся эти сказки больше других?

— Мое стремление, — ответила служанка, — угодить тебе, госпожа.

— По-твоему, эти песни красивы? — улыбнулась Кримхильда, расстегивая ночную рубашку.

— Да, довольно красивы, — сказала служанка. — Пожалуй, и красивы, и приторно — нежны.

Совершенно обнаженная, Кримхильда стояла посредине комнаты. Ее тело светилось каким-то волшебным блеском утренних лучей, преломленных радужной мозаикой готических окон. Глубоко вздохнув, она встряхнула своими белокурыми локонами и рассмеялась звонко, будто зазвенели первые весенние капли.

— Милая моя Фанни, — сказала она, вытянувшись, как стрела, — я не хочу идти к гостям; сначала ты прочтешь мне один из своих любимых рассказов, а потом… — она мягко прищурилась, — потом я тебе тоже что-то расскажу…

Фанни взяла старую толстую книгу, лежащую на подоконнике, открыла заложенную со вчерашнего дня страницу и начала медленно читать:

— В одном из отдаленных уголков белого света жил рыцарь, которого обыкновенно звали Белокурым Экбертом. Он был лет двадцати пяти или около того, высокого роста, короткие светлые волосы, густые и гладкие, обрамляли его бледное лицо со впалыми щеками. Он жил тихо, замкнуто, никогда не вмешивался в распри соседей и редко появлялся за стенами своего небольшого замка. Жена его столь же любила уединение, оба были сердечно привязаны друг к другу, и только о том горевали, что Бог не благословил их брака детьми.

Гости редко бывали у Экберта, а если и бывали, то ради них не делалось почти никаких изменений в обычном течении жизни супругов — умеренность господствовала в доме, где, казалось, сама бережливость правила всем. Экберт только тогда бывал весел, бодр, когда оставался один, в нем замечали какую-то замкнутость, какую-то тихую, сдержанную, обычно неприсущую молодым людям меланхолию.

Чаще всех приходил в замок Филипп Вальтер, человек, к которому Экберт был душевно привязан, находя образ мыслей его весьма сходным со своим. По-настоящему Вальтер жил в другом королевстве, но иногда по полугоду и более проводил в окрестностях замка Экберта, где собирал травы и камни и приводил их в порядок. У него было небольшое состояние, и он ни от кого не зависел.

Экберт нередко сопровождал Вальтера в его уединенных прогулках, их взаимная привязанность, дружба росли и крепли с каждым годом.

Туманным осенним вечером Экберт сидел с женой и другом у пылающего камина. Пламя ярко освещало комнату, играя на потолке. Сквозь окна глядела темная ночь. Деревья во дворе стряхивали с себя холодную влагу.

Вальтер пожаловался, что в такое время и такую погоду ему не хочется пускаться в дальний путь, и Экберт предложил другу остаться у него, чтобы провести часть ночи в откровенной беседе, а затем отдохнуть до утра в одной из комнат замка.

Вальтер согласился.

В камин подложили дров, подали ужин, вино, разговор друзей стал живей и откровеннее.

После ужина, когда слуги убрали со стола и удалились, Экберт, взяв Вальтера за руку, доверительно сказал:

— Друг мой, не угодно ли вам выслушать рассказ моей жены о ее приключениях в молодости? Признаться, он может показаться вам довольно странным.

— Буду очень рад, — отвечал Вальтер. Все трое придвинулись к камину.

Наступила полночь. Месяц то прятался, то вновь выглядывал из-за бегущих по небу облаков.

— Я не хотела бы быть навязчивой, — начала Берта, — муж мой говорит, ваш образ мыслей так благороден, что несправедливо было бы что-либо таить от вас. Только, как ни странен будет рассказ мой, не примите его за сказку.

Я родилась в деревне, отец мой был пастух. Хозяйство родителей моих было незавидное, часто они не знали даже, где достать хлеба. Но больше всего меня огорчало то, что нужда эта вызывала частые раздоры между отцом и матерью и была причиной горьких взаимных упреков. Кроме того, они говорили беспрестанно, что я простоватое, глупое дитя, неспособное к самой пустячной работе. И точно, я была до крайности неловкой и беспомощной, все у меня валилось из рук, а посему я не училась ни шить, ни прясть и ничем не могла помочь в хозяйстве, и только нужду моих родителей я понимала хорошо, очень хорошо.

Часто, сидя в углу, я мечтала о том, как бы я стала помогать им, если бы вдруг разбогатела, как бы я осыпала их серебром и золотом, как бы наслаждалась их удивлением. Вокруг меня носились духи, они показывали мне подземные сокровища или дарили мне булыжники, превращавшиеся затем в драгоценные камни. Одним словом, меня занимали самые необыкновенные фантазии, и когда мне приходилось встать, чтобы помочь матери, я становилась еще более неловкой, потому что голова моя кружилась от разных бредней.

Отец всегда был зол на меня за то, что в хозяйстве я была тягостным бременем. Иногда он даже обходился со мной жестоко, и редко удавалось мне услышать от него ласковое слово одобрения.

Так мне исполнилось восемь лет, и родители не на шутку задумались, как научить меня хоть чему-нибудь. Отец полагал, что я поступаю так из упрямства и лености, из любви к праздности, короче говоря, он стал стращать меня угрозами. Но так как они оказались бесплодными, то он наказал меня жесточайшим образом, приговаривая, что побои будут возобновляться каждый день, потому что я упрямая, глупая, непослушная и ни к чему не пригодная бездельница.

Всю ночь я горько проплакала. Я чувствовала себя совершенною сиротой, испытывая к себе такую жалость, что хотелось умереть. Я боялась наступления утра, я не знала, на что мне решиться. Мне так хотелось стать ловкой, понятливой, любимой дочерью! Я была близка к отчаянию…

Когда стало заниматься утро, я потихоньку поднялась с постели и почти безотчетно отворила дверь нашей хижины.

Я очутилась в чистом поле, а чуть позже — в лесу, куда едва начали проникать первые лучи солнца. Я бежала и бежала — без оглядки, не чувствуя усталости, меня гнали страх и нежелание вновь быть униженной. Все казалось, что отец нагоняет меня и, раздраженный моим побегом, еще суровее накажет, едва настигнет.

Когда я вышла, наконец, из лесу, солнце стояло уже довольно высоко, а впереди виднелось что-то темное, окутанное густым туманом. И мне пришлось карабкаться по кручам, пробираться извилистыми тропинками между скал, и тут-то я поняла, что нахожусь в ближних горах. И с особой остротой почувствовала одиночество и страх.

Я росла на равнине и никогда не видела гор. В самом слове «горы» было что-то страшное для моего детского ума. Но вернуться назад у меня не хватило духу — все тот же страх гнал меня вперед. Я робко озиралась, когда ветер начинал свистеть в вершинах деревьев или когда в дневном уже воздухе слышались удары топора. А когда, наконец, мне встретились люди и я услыхала незнакомый говор, то чуть не упала в обморок от ужаса.

Так, томимая страхом, голодом и жаждой, я прошла несколько деревень. Я просила милостыню, а на вопросы любопытствующих отвечала уклончиво и сбивчиво.

Проблуждав дня четыре, я попала на тропинку, которая все более уводила меня в сторону от большой дороги.

Теперь скалы выглядели совсем иначе, как-то странно. Утесы громоздились на утесы, и все время казалось, что они вот-вот рухнут от малейшего порыва ветра. Я не знала, идти ли мне дальше…

Было как раз самое лучшее время года, и ночи до сих пор я проводила в лесу или в заброшенных пастушьих хижинах. Тут же мне вовсе не попадалось человеческое жилье, я не чаяла даже наткнуться на него в такой глуши.

Скалы с каждым часом становились все страшнее, не раз я проходила по краю бездонных пропастей. Наконец, и тропинки, что бежала впереди меня, не стало. Я была безутешна — плакала и кричала, и голос мой отдавался в ущельях жутким эхом. Наступила ночь, и я, выбрав себе местечко, поросшее мохом, захотела отдохнуть. Но не могла уснуть, слыша необычные ночные звуки: то рев диких зверей, то «жалобы» ветра между скал, то крик незнакомых хищных, злых птиц. Я молилась и заснула только под утро.

А проснулась, когда солнце уже светило мне в лицо. Передо мной возвышалась крутая скала, я взобралась на нее, в надежде увидеть выход из этого царства пугающих меня скал или, быть может, какое-нибудь жилище. Но, стоя наверху, я увидела, что все вокруг было таким же, как и возле меня… Стояла туманная мгла. Начинающийся день был серым, пасмурным. Вокруг не было ни деревца, ни лужка, ни кустарника, если не считать нескольких чахлых, унылых кустиков, одиноко торчащих в узких расщелинах скал.

Не могу передать, с какой тоской желала я увидеть хоть одного человека, пусть даже он и напугал бы меня. Меня терзал нестерпимый голод, я села на землю и решила умереть. Но привязанность к жизни заставила меня спустя некоторое время подняться и снова идти вперед, тяжко вздыхая и обливаясь слезами.

Наконец я так устала и силы мои настолько истощились, что я едва помнила себя. Я не хотела жить и все-таки боялась смерти.

К вечеру местность повеселела. Мысли и желания мои оживали вместе с природой, жажда жизни охватила душу.

Вдали мне послышался шум мельницы, я заторопилась, и как хорошо, как легко стало на сердце, когда я наконец действительно достигла конца голых скал. Я снова увидела перед собой леса и луга, далекие приветливые горы. У меня было такое чувство, словно я перешла из ада в рай, мое одиночество и моя беспомощность перестали казаться страшными.

Вместо ожидаемой мельницы нашла я водопад, и радость моя оттого несколько уменьшилась. Я зачерпнула ладонью воды из ручья и вдруг мне послышался в стороне тихий кашель. Никогда я не бывала так неожиданно обрадована, как в эту минуту. Я пошла на звук и увидела на краю леса отдыхающую старуху. Она была почти во всем черном: черный капор закрывал ей голову и большую часть лица, черное платье было поношенным, но опрятным.

Я подошла ближе к ней и попросила помощи. Она усадила меня подле себя, дала хлеба и немножко вина. Я начала жадно есть, а старуха, внимательно разглядывая меня спокойными глазами, пронзительным голосом запела духовную песнь.

Боже! Боже! Неужели

Эти руки, взор, уста

Мне даны? На самом деле

Мне сияет высота?

С неба мутная завеса

Ниспадает на леса

Где весенний праздник леса?

Где былые голоса?

Ветры где? Умолкли в пуще?

Неподвижен небосклон?

Мертвый сон, такой гнетущий

Всю природу ввел в полон.

Душу смутный страх неволит,

Закричишь — ответа нет,

Только вздох беззвучный молит:

Солнце! Выйди! Дай нам свет!

Гуще тени, ниже тучи,

Сумрак пажити покрыл,

Потемнели склоны, кручи,

Долы сумрачней могил.

Взгляд, в просторы устремленный,

Возвращается назад,

Мрак воздвиг свои заслоны,

Тучи темные висят.

Простираю с плачем руки,

Умереть мне в самый раз.

Смолкли жаворонка звуки,

Пламень солнечный угас.

Ну, к чему мне жить в пустыне,

Где во тьме зловещей даль,

Где веселья нет в помине

И везде со мною ныне только ужас и печаль.

Вдруг пронесся ветр летучий,

Над цветами, над травой,

Словно тронул струнный строй

И соткал узор созвучий.

Яркий блеск проник уже

Сквозь седой венец тумана

Тьма разорвана нежданно

На далеком рубеже.

И дохнуть я не рискую.

Вижу: алая стрела,

Раскаляясь добела,

Пала в дол, где я тоскую.

Трепещу, узрев зарю:

Может быть, весна настала?

Новой радости начало?

Словно духом воспарю?

Хлынула волна восхода

По лугам, по морю трав,

Взмыла к высям небосвода,

Всю природу раскачав.

Лес разбужен трелью птичьей,

Вострепенулся звонкий хор,

Мчатся птахи за добычей

Из чащобы на простор.

Я забыла и себя, и свою спасительницу. Мысли и взоры мои мечтательно блуждали между золотистыми облаками.

Мы взобрались на холм, осененный березками. Внизу расстилалась долина, тоже в зелени берез, среди которых виднелась маленькая хижина.

Веселый лай раздался нам навстречу. Маленькая собачонка, радостно виляя хвостом, кинулась к старухе, потом подбежала ко мне, обнюхала меня со всех сторон и снова вернулась к хозяйке, радостно подпрыгивая и повизгивая.

Спускаясь с пригорка, я услыхала какое-то чудное пение, невозможно было понять, кто поет, — таким странным показался голос:

Уединенье —

Мне наслажденье,

Сегодня, завтра,

Всегда одно:

Мне наслажденье —

Уединенье.

Эти немногие слова повторялись снова и снова. Звуки этой песни я бы сравнила разве только со сливающимися вдали звуками охотничьего рога и пастушеской свирели.

Любопытство мое было до крайности возбуждено. Не дожидаясь приглашения старухи, я вошла вслед за ней в хижину.

Несмотря на сумерки, я заметила, что комната была чисто прибрана, на полках стояло несколько чаш, на столе какие-то невиданные сосуды, а у окна в блестящей клетке сидела птица. Та самая птица, что так чудно пела.

Старуха кряхтела, кашляла, суетилась и, казалось, не могла найти себе покоя. Она то гладила собачку, то разговаривала с птицей, которая на все ее вопросы отвечала все той же песенкой. Мне казалось, что старуха напрочь забыла обо мне.

Рассматривая ее я не раз приходила в ужас. Лицо ее находилось в беспрестанном движении, голова тряслась, вероятно, от старости, так что я никак не могла словить, соединить в целое ее образ.

Отдохнув немного, она засветила свечу, накрыла крохотный столик и принесла ужин. Казалось, только тут она вспомнила обо мне и велела взять один из плетеных стульев.

Я уселась напротив нее, между нами стояла свеча.

Старушка сложила свои костлявые руки и, громко молясь, продолжала гримасничать, да так, что я чуть не захохотала, но удержалась, боясь рассердить Богом, чудом посланную мне спасительницу.

После ужина она опять стала молиться, а затем указала мне на постель в низкой узенькой комнатке. Сама же легла в большой. Оглушенная всем происшедшим, я быстро заснула, но среди ночи с беспокойством просыпалась, слыша то старухин кашель, то ее разговор с собакой и птицей. Птица вела себя спокойнее всех нас, но тоже несколько раз потихоньку напевала слова из своей песенки. Все это вместе с тихим шелестом берез за окном и трелями невидимого соловья составляло такую странную смесь, что мне казалось, будто я еще не проснулась, а просто из одного сновидения попала в другое, более удивительное.

Поутру старуха меня разбудила и почти тотчас же усадила за работу. Мне велено было прясть, и я, не слыша оскорблений и недовольных окриков, вскоре выучилась этому. Еще я должна была ухаживать за птицей и за собакой, что доставляло мне немало удовольствия.

Я скоро освоилась с хозяйством, и все предметы вокруг стали знакомыми; мне уже казалось, что все так и должно быть, как есть, я перестала думать о странностях старухи, о том, что жилище наше так необычно и так отдалено от людей, и что птица — не простая птица. Красота ее всегда бросалась мне в глаза. Ее оперенье сияло всевозможными цветами, шейка и спинка переливались нежнейшей лазурью и ярчайшим пурпуром, а когда она начинала петь, то так гордо раздувала перышки, что становилась еще великолепнее.

Старуха часто уходила, а возвращалась не раньше вечера. Я выбегала вместе с преданной собачкой ей навстречу, а она называла меня своим дорогим дитятей, доченькой. Никто еще ко мне так не относился, и я полюбила ее, наконец, от чистого сердца, со всем пылом несчастного некогда ребенка. Мне было хорошо и покойно с ней.

По вечерам она учила меня читать. Я скоро освоилась и с этим искусством. Чтение стало для меня в моем уединении источником радости. Я с упоением читала то, что было у старушки — несколько старинных рукописных книг с чудесными сказками.

До сих пор дивлюсь себе, припоминая тогдашний мой образ жизни: не встречаясь ни с кем, я была замкнута в тесном семейном кругу, ведь не только старушка, но и собака, птица, они были для меня членами семьи. Но впоследствии я никак не могла вспомнить странной клички собаки, хотя часто тогда ее окликала.

Так я прожила у старушки четыре года, мне было уже около двенадцати. Моя покровительница становилась ко мне все доверчивее и, наконец, открыла свою тайну. Оказалось, что птица каждый день откладывает по яйцу, в котором находится или жемчужина, или драгоценный камень. Я и прежде замечала, что старушка потихоньку шарит в клетке, только никогда не обращала на это особенного внимания.

И вот наступило время когда она поручила мне собирать в ее отсутствие яйца и бережно складывать в те необыкновенные сосуды, которые так удивили меня, когда я в первый раз переступила порог этой хижины.

Она оставляла мне пищу и долго, несколько недель, месяцев не возвращалась домой. Прялка моя трещала, собака лаяла, чудесная птица пела, а в окрестностях было так тихо, что я не вспомню за то время ни одной бури, ни одного ненастного дня.

К нам не забредал странник, заблудившийся в лесу, дикий зверь не приближался к нашему жилищу. Я была весела и работала с удовольствием помногу каждый день. Быть может, человека следовало бы считать истинно счастливым, если бы он мог так спокойно прожить до самой смерти.

Из того немногого, что мне удалось прочитать, я составила для себя удивительное понятие о людях, и обо всем судила по себе и своему окружению. Когда я думала о веселых людях, то не могла вообразить их иначе, как маленькими собачками. Роскошные дамы казались мне такими, как моя прелестная птица, а все старые женщины походили на мою удивительную старушку.

Я любила читать о любви и воображала себя героиней всевозможных историй. Мне представлялся прекраснейший в мире рыцарь, я наделяла его самыми благородными чертами характера и всерьез душевно сокрушалась, боясь, что он не ответит мне взаимностью. Тогда, чтобы расположить его к себе, я мысленно, а иногда и вслух, произносила трогательные речи…

С тех пор, как меня начали посещать такие фантазии, мне начало нравиться оставаться одной — я становилась полной госпожой в доме.

Собака очень привязалась ко мне и послушно исполняла мою волю, птица охотно отвечала на все вопросы своей песней, сидеть за прялкой было удовольствием — в глубине души не хотелось никаких перемен в моем состоянии.

Старушка, возвращаясь после долгого отсутствия, хвалила меня за прилежание и говорила, что с тех пор, как я занимаюсь ее хозяйством, дела идут гораздо лучше. Она всегда отмечала, что я еще чуть-чудь подросла, а цвет моего лица доставляет ей удовольствие, одним словом, обходилась со мной, как с родной и любимой дочерью.

— Ты радуешь меня, дитя, — сказала она однажды, — если и впредь будешь такой славной, тебе всегда будет хорошо. Запомни: худо бывает тем, кто уклоняется от прямого пути, не избежать им наказанья, хотя, может быть, и запоздалого.

Покуда она говорила, я, будучи от природы живой и проворной, казалось, была занята другим и не обращала внимания на слова, но ночью я припоминала их и не могла понять, что же разумела под сказанным старушка. Я никак не могла понять до конца смысл ее слов, но мне почему-то все время казалось, что рядом с ними вспыхивает блеск драгоценных камней, которыми одаривала скромное жилище удивительная певунья в клетке.

Мне минуло четырнадцать. И какое это несчастье для человека, что он приобретая рассудок, теряет вместе с тем невинность души. Мне стало ясно, что только от меня зависит, унести ли в отсутствие старухи птицу и ее драгоценности, отправившись на поиски того мира, о котором я читала, или нет. А там, может быть, найти того прекрасного рыцаря, который, несмотря на свою нематериальность, захватил все мои помыслы.

Сначала мысль эта не особенно меня волновала, но однажды, когда я сидела за прялкой, она полностью овладела мной. И я так углубилась в нее, что мысленно уже видела себя в богатом уборе, окруженной рыцарями и принцами. После таких мечтаний было неприятно, оглядевшись вокруг, увидеть убогую обстановку бедного жилья и себя в обносках. Старушка ничего не замечала, ей было достаточно того, что я при ней.

Однажды покровительница моя вновь собралась в дальний путь, предупредив, что на этот раз ее отсутствие будет более продолжительным. На прощанье она дала мне несколько наставлений по хозяйству, но я ее почти не слушала — какой-то страх охватил меня.

Долго я смотрела ей вслед, не понимая причины своей внезапной тревоги. У меня было такое чувство, словно я вот-вот что-то изменю, приму какое-то решение, хотя совершенно не отдавала себе отчет, какое именно.

Никогда я не заботилась более прилежно о собачке и птице, они стали милее моему сердце, чем когда-либо. Спустя несколько дней после ухода старухи, я проснулась с твердым решением бросить хижину и унести с собой птицу. Мне захотелось увидеть другую жизнь. Сердце во мне болезненно сжималось, в душе шла какая-то борьба, словно состязались два враждебных духа. Мгновеньями мое тихое уединение представлялось прекрасным, но затем меня снова захватывала мысль о незнакомом, но чарующем мире.

Собачка, что-то чувствуя, прыгала вокруг меня, заглядывая в глаза. Но нечто толкало меня, не давая больше времени на раздумья. И вдруг я схватила собачку, крепко привязала ее в комнате и взяла в руки клетку с птицей. Собака, удивленная и испуганная таким непривычным для нее обращением, рвалась с поводка и визжала, она смотрела на меня умоляющим взглядом, но я боялась брать ее с собой. Затем я спрятала в мешочек один из сосудов с драгоценностями, оставив остальные на месте.

Птица начала как-то чудно вертеть головой, когда я вышла с ней за двери. Собака выла, силясь оборвать ремешок. Она хотела побежать за мной, но поневоле должна была остаться.

Избегая диких скал, я пошла в противоположную сторону.

Долго еще слышался лай и визг собачки, и это доставляло мне боль.

Птица несколько раз встрепенулась, собираясь запеть, но, вероятно, непривычность обстановки останавливала ее.

Чем дальше я отходила от хижины, тем слабее становился лай собачки и, наконец, совсем утих. Я плакала, несколько раз мелькнула мысль о возвращении, но любопытство, тяга к неизведанному влекли меня вперед.

Я миновала холмы и прошла через лес, когда же начало смеркаться, вынуждена была зайти в деревню. Я страшно робела, входя на постоялый двор. Мне отвели комнату и разостлали постель. Сон мой был довольно спокойным, только под утро пригрезилась грозившая мне старуха.

Путь был довольно однообразным, но чем дальше я уходила, тем тревожнее становилось от воспоминаний о старухе и собаке. Я думала, что, вероятно, собака без моей помощи умрет от голода, а когда шла лесом, то ждала, тревожно оглядываясь, что старуха вдруг выйдет ко мне из-за деревьев.

Так я шла, вздыхая и плача, когда же во время отдыха ставила клетку на землю, птица начинала петь свою чудную песню и живо напоминала мне покинутое прекрасное уединение. А так как человек по природе забывчив, то мне начинало казаться, что первое мое детское путешествие было не так печально, как это. Я желала даже снова оказаться в прежнем положении.

По дороге я продала несколько самоцветов и после долгого пути пришла в какую-то деревню.

Уже при самом входе в нее мне стало как-то странно на душе, я испугалась, сама не зная, отчего. Но скоро я поняла, в чем дело. Это была та самая деревня, где я родилась. Как я была поражена! Тысячи воспоминаний ожили во мне, и радостные слезы ручьями полились из глаз.

Многое в деревне переменилось, появились новые дома. Другие, из тех, что строились на моих глазах, обветшали, кое-где были видны следы пожара, все оказалось гораздо теснее и меньше, нежели мне до сих пор представлялось.

Я бесконечно радовалась, что после стольких лет увижу родителей. Я нашла наш домик, увидела знакомый порог, дверная ручка была прежней, а дверь — будто я только вчера ее за собой затворила. Сердце мое неистово колотилось. Я поспешно отворила дверь — в комнате сидели чужие люди, они с удивлением посмотрели на меня. Я спросила о Мартине, пастухе. Мне ответили, что вот уже три года, как он и его жена умерли.

Громко зарыдав, я бросилась прочь из деревни.

А я было так тешилась мыслью поразить их своим богатством! Мечты моего детства сбылись самым удивительным образом — но все напрасно, родители не могут порадоваться со мной, и то, что я лелеяла как лучшую надежду в своей жизни, навсегда погибло.

Я добралась до красивого городка, где наняла себе небольшой домик с садом, и взяла в услужение девушку. Хотя свет и не казался уже мне таким чудесным, как я воображала, но я понемногу забывала о старушке и о своем прежнем местопребывании и жила довольно счастливо.

Птица давно уже перестала петь, и я немало была напугана, когда однажды ночью она вдруг снова запела свою песенку, хотя и не совсем ту, что прежде. Она пела:

Уединенье,

Ты в одаленье,

Жди сожаленья,

О преступленье!

Ах, наслажденье —

В уединенье.

Всю эту ночь напролет я не могла сомкнуть глаз — в памяти моей пробудилось минувшее, я сильнее, нежели когда-либо, чувствовала всю бесчестность моего поступка. Заснуть мне удалось только под утро, а когда проснулась — вид птицы стал мне противен. Меня раздражало, что она не сводила с меня глаз, ее присутствие меня беспокоило.

Она, не умолкая, пела незатейливую песню, звеневшую громче и сильнее, чем в былое время. Чем больше я смотрела на нее, тем страшнее мне становилось. Наконец я отперла клетку, всунула руку и, схватив птицу за шейку, сильно сдавила. Птица жалобно взглянула на меня, я разжала пальцы, но она была уже мертва. Я похоронила ее в саду.

С этого времени я начала бояться своей служанки, думая о совершенных мной проступках. Я воображала, что она, в свою очередь, когда-нибудь обворует меня или даже убьет… Давно я уже знала молодого рыцаря, который мне чрезвычайно нравился, и я отдала ему руку. Тут, господин Вальтер, конец моей истории.

— Если бы вы видели ее тогда! — горячо подхватил Экберт. — Видели ее красоту, какую-то щемящую, непостижимую прелесть, сообщенную ей странным воспитанием. Она казалась мне истинным чудом, и я ее любил сверх всякой меры. У меня не было никакого состояния, и если я живу теперь в достатке, то всем обязан ее любви. Мы здесь поселились и никогда еще не раскаивались в нашем браке.

— Однако ж мы заговорились, — сказала Берта, — на дворе глухая ночь, пора спать.

Она встала и направилась в свою комнату. Вальтер, поцеловав ей руку, сказал:

— Благодарю вас, сударыня, я живо представляю вас со странной птицей и то, как вы кормите маленького Штромиана.

Вальтер тоже отправился спать.

Один Экберт беспокойно ходил взад и вперед по комнате. «Что за глупое созданье человек, — рассуждал он, — я сам настоял, чтобы Берта рассказала свою историю, а теперь раскаиваюсь в этой откровенности. Что, если он употребит ее во зло? Или сообщит рассказанное другим? А не то, ведь такова природа человека, его охватит непреодолимое желание завладеть нашими камнями и он начнет притворяться, обдумывая тем временем свои планы».

Ему пришло на ум, что Вальтер не так сердечно простился с ним, как следовало ожидать после такого откровенного разговора. Раз уж в душу запало подозрение, то каждая мелочь, безделица укрепляет его…

Затем Экберт начал упрекать себя в низкой недоверчивости к славному своему другу, но не мог все же избавиться от нее. Всю ночь он провел в раздумьях и спал очень мало и беспокойно.

Берта занемогла и не вышла к завтраку. Вальтер, которого это, по-видимому, не слишком обеспокоило, расстался с рыцарем довольно равнодушно. Экберт не мог понять его поведения. Он пошел к жене. Берта лежала в горячке и говорила, что, верно, ночной рассказ довел ее до такого состояния.

С этого вечера Вальтер редко посещал замок своего друга. Он приходил ненадолго и говорил о самых незначительных предметах. Такое поведение мучило Экберта, и хотя он старался скрыть это от Берты и Вальтера, но всякий легко мог заметить его душевное беспокойство.

Болезнь Берты усиливалась. Врач был встревожен. Женщина сильно побледнела, а взгляд становился все лихорадочнее. Однажды утром она позвала к себе мужа, отослав служанок.

— Мой друг, — сказала она. — Я должна открыть тебе то, что едва не лишает меня рассудка и разрушает здоровье, хотя это может показаться совершенным пустяком. Ты знаешь, что когда заходила речь о моем детстве, я, как ни старалась, не могла вспомнить имени старухиной собачки, за которой я так долго ухаживала. Вальтер же в тот вечер, прощаясь со мной, сказал вдруг: «Я живо представляю, как вы кормите маленького Штромиана». Случайно ли это? Угадал ли он кличку или знал его прежде и произнес с умыслом? А если так, то какую связь имеет этот человек с моей судьбой? Я много раз хотела уверить себя, что мне это только почудилось, но нет, это так, это, наверное, так. Невероятный ужас овладел мною, когда посторонний человек таким образом восполнил пробел в моей памяти. Что ты на это скажешь, Экберт?

Экберт взволнованно глядел на страждущую жену и молчал, думая о чем-то. Потом произнес несколько утешительных слов и вышел.

В неописуемой тревоге ходил он взад и вперед в одной из дальних комнат. В продолжение многих лет Вальтер был его единственным собеседником и, несмотря на это, теперь это был единственный человек в мире, существование которого пугало и мучило Экберта. Ему казалось, что на душе у него станет легче и веселее, когда он столкнет его со своей дороги. Экберт взял арбалет и пошел рассеяться на охоте.

Случилось это в суровый вьюжный зимний день. Глубокий снег лежал на горах и пригибал к земле ветви деревьев.

Экберт уже долго бродил по лесу, пот выступил у него на лбу, он не нашел дичи, и это еще больше его расстроило. Вдруг что-то зашевелилось невдалеке. Это был Вальтер, собиравший древесный мох. Сам не понимая, что делает, Экберт прицелился. Вальтер в это время оглянулся и молча погрозил ему пальцем. Но стрела уже сорвалась… Вальтер упал.

Экберт на миг почувствовал, что на сердце у него стало легко и покойно, но затем ужас погнал его к замку, до которого было неблизко, потому что, сбившись с дороги, он забрел далеко в лес.

Когда он вернулся, Берты уже не было, не было на этом свете. Перед смертью она много еще говорила о Вальтере и о старухе.

Долгое время Экберт жил в полном уединении. Он и прежде часто бывал подавлен — странная история жены тревожила его и он опасался какого-нибудь несчастья. Теперь же он вовсе потерялся. Тень убитого друга неотступно стояла перед его глазами, терзала совесть.

Иногда, чтобы отвлечься, ездил он в соседний большой город, появлялся там в обществе и на празднествах. Ему хотелось какой-нибудь дружеской привязанности, чтобы она заполнила пустоту в душе и вытеснила оттуда воспоминания о Вальтере. Он трепетал от желания иметь друга, ибо был уверен, что это спасет его от душевных мук. Он так долго и безмятежно жил с Бертой, дружба с Вальтером в течение многих лет доставляла ему столько радости, но теперь они оба унесены смертью, и так внезапно, что бывали минуты, когда его жизнь казалась ему какой-то странной сказкой, а не чем-то достоверно существующим.

Молодой рыцарь Гуго фон Вольфсберг привязался к тихому, печальному Экберту и, видимо, питал к нему чувство непритворной дружбы. Обрадованный и удивленный, Экберт тем охотнее готов был ответить на его чувства, ибо вовсе их не ожидал. Они стали часто видеться, рыцарь старался оказывать Экберту всякого рода любезности, они не выезжали друг без друга, показывались в обществе всегда вместе, словом, стали неразлучны.

Но Экберт бывал весел только на короткое время, чувствуя, что Гуго любит его по неведению. Тот ведь не знал его истории, и Экберт начал испытывать непреодолимое желание открыться ему, чтобы увериться, подлинный ли это друг. Но сомнения и страх возбудить к себе презрение удерживали его. Иногда он был убежден в собственной низости и думал, что ни один человек, хоть немного знающий его, не смог бы его уважать. При всем этом Экберт не в силах был превозмочь себя.

Однажды во время прогулки верхом он рассказал Гуго все и затем спросил, может ли тот любить убийцу. Друг был расстроган и пытался утешить его. Экберт вернулся с ним в город с облегченным сердцем.

Но, казалось, над ним висит проклятье. Как раз после порыва откровенности Экберт начинал терзаться подозрениями, потому что едва они вошли в ярко освещенную залу, как выражение лица его друга ему не понравилось. Ему почудилась злобная усмешка, ему показалось странным, что Гуго мало с ним разговаривает, а много говорит с другими, не обращая на него внимания.

В зале находился один старый рыцарь, который был всегдашним недоброжелателем Экберта и часто выпытывал о его жене и богатстве, к нему-то и подошел Гуго и завел с ним тайный разговор, в продолжение которого оба поглядывали на Экберта. А тот увидел в этом подтверждение своих подозрений, решил, что его предали, и им овладела ужасная ярость. Пристально вглядываясь в друга, он увидел внезапно лицо Вальтера, знакомые, слишком знакомые черты его. Продолжая вглядываться, он окончательно уверился, что не кто иной, как Вальтер разговаривает со старым рыцарем. Ужас был неописуем. Он бросился вне себя из комнаты, в ту же ночь оставил город и, беспрестанно сбиваясь с пути, возвратился в замок.

Тут, как беспокойный дух, он метался по комнатам и не мог сосредоточиться на какой-нибудь мысли. Одно ужасное видение сменялось другим, еще более ужасным, и он ни на миг не сомкнул глаз. Иногда ему казалось, что он обезумел, и что все — это плод его разыгравшегося воображения. Затем он снова вспоминал черты Вальтера, и с каждым часом превращение казалось ему загадочнее.

К утру он принял решение — отправиться в путешествие, чтобы привести свои мысли в порядок. Экберт решил навсегда отказаться от поисков дружбы, от общества людей.

Он ехал, не выбирая пути, даже не обращая внимания, какие места проезжает. Проскакав таким образом, почти не останавливаясь, несколько дней, он вдруг заметил, что заблудился в лабиринте скал, откуда не было возможности выбраться. Наконец повстречался крестьянин, который указал ему тропинку, пролегавшую мимо водопада. Экберт хотел из благодарности дать ему денег, но крестьянин отказался. «Ну, что ж, — подумал Экберт, — уж не воображу ли я сейчас опять, что это не кто иной, как Вальтер». Он оглянулся и увидел, да, верно, это был Вальтер.

Экберт пришпорил коня и погнал во весь дух. Он скакал до тех пор, пока лошадь не пала под ним. Дальше он продолжал путь пешком.

Погруженный в свои мысли, взобрался на пригорок. И тут ему почудился близкий веселый лай, шум берез, он услыхал чудесные звуки песни:

В уединенье

Вновь наслажденье,

Здесь нет мученья,

Нет подозренья,

О наслажденье

В уединенье!

Тут рассудок у Экберта помутился. Он не мог разобраться в загадке — то ли он теперь грезит, то ли некогда жена Берта только привиделась ему во сне. Чудесное смешалось с реальным, окружающий мир был зачарован, и он не мог овладеть ни одной своей мыслью, ни одним воспоминанием.

Согнутая в три погибели старуха, кашляя и опираясь на клюку, поднималась на холм.

— Принес ли ты мою птицу, мой жемчуг, мою собаку? — хрипло закричала она. — Смотри же, как преступление влечет за собой наказание: это я, а никто иной, была твоим другом Вальтером, твоим Гуго.

— Боже, — прошептал Экбет, — в каком страшном уединении провел я свою жизнь!

— А Берта была сестра твоя…

Экберт упал на землю. Старуха продолжала:

— А зачем она так вероломно покинула меня? Все кончилось бы хорошо, конец ее испытаниям приближался. Она была дочерью рыцаря, отдавшего ее на воспитание пастуху, дочерью твоего отца.

— Почему эта ужасная мысль всегда мучила меня, почему я это предчувствовал? — вскричал Экберт.

— Потому что однажды в раннем детстве ты слыхал, как об этом рассказывал твой отец. В угоду своей жене он не держал при себе дочь от первого брака.

Лежа на земле, обезумевший Экберт умирал. Глухо, смутно слышалось ему, как старуха разговаривала, собака лаяла, а птица повторяла свою песню:

В уединенье

Вновь наслажденье,

Здесь нет мученья,

Нет подозренья,

О наслажденье

В уединенье!..

Косые лучи утреннего солнца изменили свое направление. Тени стали короче, потеряв напряжение блеска перламутровой мозаики готического окна.

Фанни отложила книгу и посмотрела на Кримхильду. Та сидела в белом прозрачном платье, задумчиво перебирая тонкими пальчиками шелковый веер.

— Фанни, — произнесла она наконец, — однажды я уже видела этот сон, рассказывала его матери, но не придала особого значения ее словам, сказанным, как мне показалось, не всерьез. Фанни, милый друг, — королевна закрыла лицо веером, — я снова видела этот сон. Снилось мне, будто вольный сокол у нас… у меня в дому прижился, он был белее снега, чище льда. Я не смогу передать и сотой доли его очарования. Все было хорошо, но два орла заклевали его насмерть. Прямо у меня на глазах. О Фанни! — вздрогнула Кримхильда, со стоном выронив из рук веер. — Это было страшнее самых страшных мук, смотреть на его страдания! Я вдруг ощутила в себе, в своем сердце муки Спасителя нашего! Фанни! Фанни! Матушка говорила, что это вещий сон, но не знаю, верить ли ей.

— Тот сокол — славный рыцарь. Пусть Бог хранит его. Чтобы не отняли у вас, моя госпожа, вашего супруга, — ответила служанка.

Королевна опустила глаза.

— Матушка говорила мне то же самое. Но я не хочу — не надо мне о муже толковать. Лучше жить одинокой до самой смерти, чем потерять любимого и обречь себя на беспросветное, мучительное одиночество.

— Не зарекайтесь, госпожа, без милого друга и супруга нет на свете счастья. И ваш черед придет. И вы познаете любовь. Молитесь Богу.

Повернувшись лицом к разноцветному окну, в котором играло солнце, Кримхильда, сложив обе руки на груди, зашептала:

— Господи! Любви печальный конец не раз я видела и слышала из книг… Если платить за счастье… должна я… страданием… ни с кем, ни с кем… не свяжи меня венчанием, Господи!

И, обернувшись к Фанни, Кримхильда сказала:

— Открой ответ по книге…

Фанни наугад открыла томик стихов с закладками из сухих цветов. Тихо прочла:

Слезы, здесь вам время литься,

Политься

В тихом таинстве напева;

В этой пустыне чудесной

Был мне явлен рай небесный

Слезы — пчелы возле древа.

В грозы к ним густая крона

Благосклонна,

Вековые ветви крепки;

Благодатная в награду

Приобщеньем к вертограду

Оживит сухие щепки.

Упоен утес плененный,

К ней склоненный

В ней почтил он совершенство.

Плачут камни на молитве

За нее в смертельной битве

Кровь свою пролить — блаженство

Обретает здесь томленье

Исцеленье.

На коленях стой в надежде,

Будет страждущий излечен,

Вспомнит, весел и беспечен,

Как он жаловался прежде.

Строгий дух — в таких оплотах

На высотах.

Если горестные пени

Вдруг послышатся в долинах,

Легче сердцу на вершинах,

Там, где ввысь ведут ступени.

Средь мирского бездорожья

Матерь божья,

Свет являя долгожданный,

Взвратила ты мне силы.

Ты — Матильда, светоч милый,

Чувств моих венец желанный.

Возвестишь по доброй воле

Ты доколе

Мне скитаться в ожиданье.

В каждой песне верен чуду,

Эту землю славить буду

Наше близится свиданье.

Чудеса времен текущих,

Дней грядущих!

Вами здесь душа согрета

Это место незабвенно.

Сны дурные смыл мгновенно

Всеблагой источник света.

— Аминь, — прошептала твердо Кримхильда и, более не говоря ни слова, вышла из дворца.

Кримхильда заранее, только проснувшись, решила, что уйдет сегодня далеко от дворца, оставив позади себя знакомые запахи… звуки… голоса… мысли… Она шла к берегу, прямо в свежее утреннее дыхание моря. Шла, чтобы увидеть, как светятся в глубине водоросли, как круто опускается на дно брошенный с берега камень, как собираются здесь всевозможные рыбы, потому что у далекого мыса течение, натолкнувшись на крутые откосы дна, образовывало водоворот. Тут скапливались огромные стаи мелких рыб, ночью они поднимались к поверхности и служили пищей для бродячих рыб.

Голубовато-серые, легкие, тихим, едва заметным ветром гонимые, катились волны навстречу Кримхильде.

Она слышала дрожащий звук — это летучая рыба выпрыгивала из воды и уносилась прочь, со свистом рассекая воздух жесткими крыльями. Королевна питала нежную привязанность к летучим рыбам — они были ее лучшими друзьями здесь, на берегу. Птиц она жалела, особенно маленьких и хрупких морских ласточек, которые вечно летали в поисках пищи и которой было очень мало. И тогда Кримхильда думала: «Птичья жизнь много тяжелей нашей, если не считать стервятников и больших, сильных, смелых птиц. Зачем они созданы такими хрупкими и беспомощными, как вот эти морские ласточки, если мир порой бывает так жесток? Море часто представляется добрым и прекрасным, но иногда вдруг становится безжалостным, а птицы, которые летают над ним, ныряя за пищей и перекликаясь слабыми, печальными голосами — они слишком хрупки для него… И почему, почему во сне, уже дважды повторившемся сне, мой суженый влетает ко мне в виде птицы?»

Королевна была необычайно встревожена. Солнце поднялось высоко над морем, и Кримхильда увидела лодки, они плыли далеко от берега. Потом солнечный свет стал ярче, и вода отразила его сияние, а когда солнце поднялось над горизонтом очень высоко, гладкая поверхность моря стала отбрасывать лучи прямо в глаза. Теперь ей были видны только три лодки, — очень низко сидящие в воде, словно нахохлившиеся птицы, незнакомые суденышки. В это самое время Кримхильда заметила большую птицу, которая кружила над ее головой, распластав длинные черные крылья. Птица круто сорвалась к воде, закинув назад крылья, а потом снова пошла кругами. Кримхильда поежилась.

— Почуяла добычу, — сказала она вслух. — Не просто кружит.

Она медленно пошла в ту сторону, где кружила птица.

Птица поднялась выше и снова стала делать круги, широко раскрыв крылья. Внезапно она нырнула, и Кримхильда увидела, как из воды взметнулась летучая рыба и отчаянно понеслась над водной гладью.

— Какая чудная рыба! — вырвалось у Кримхильды.

Она снова начала наблюдать за длиннокрылой черной птицей, которая охотилась теперь низко над водой. Птица опять нырнула в воду, закинув за спину крылья, а потом замахала ими суматошно и беспомощно, погнавшись за летучей рыбой. Кримхильда видела, как вода слегка вздымалась. Она следила за тем, как летучая рыба снова и снова вырывалась из воды и как неловко пыталась поймать ее птица.

Облака над землей возвышались, как горная гряда, а берег казался длинной зеленой полоской, позади которой вырисовывались серо-голубые холмы. Отсюда, с далекого мыса, вода виделась темно-синей, почти фиолетовой. Когда Кримхильда глядела в воду, она видела красивые переливы водорослей в темной глубине и мелькающие отблески солнечных лучей. Причудливое отражение лучей в воде теперь, когда солнце поднялось, предвещало хорошую погоду, так же, как и форма облаков, висевших над землей.

…Однако птица была уже далеко, а на поверхности воды не виднелось ничего, кроме пучков желтых, выгоревших на солнце водорослей.

Наконец огромная птица присела на отмель отдохнуть.

— Сколько тебе лет? — спросила ее Кримхильда. — Наверное, это твое первое путешествие?

В ответ птица посмотрела на нее. Она казалась уставшей и лишь покачивалась на одном из камней.

— Отдохни хорошенько, птица, — сказала Кримхильда. — А потом лети к берегу и борись, как борется каждый человек, каждая птица или рыба. — Кримхильда посмотрела на птицу и засмеялась. Та слушала ее, печально склонив голову набок. Королевна часто разговаривала с обитателями этого отдаленного мыса и научилась понимать их язык. А они, в свою очередь, казалось, тоже стали постигать премудрость человеческой речи.

— Хочешь, птица, — хлопнула в ладоши Кримхильда, — я спою тебе песню?

Птица в ответ издала какой-то гортанный звук.

— Прелестно! — воскликнула королевна. — Значит, договорились? Сначала я, а потом ты…

И, прищурив глаза, она, не мигая, стала смотреть на солнце. Потом, словно что-то услышав в глубине себя, тихо запела:

О ветер прохладный,

О лепет волны,

О берег отрадный,

Где мы рождены!

О зелень земная

В лазури небес

В тебе утопая

Слух мой воскрес.

Раздумья! Как лозы

Обвейтесь вокруг!

Здесь ласковы грозы

И ветер мне друг.

Почти неприметный,

Над сердцем моим

Лепечет, приветный,

Здесь каждый любим!

Небесные дали,

Как в райском саду,

И в люльке мне дали

Оттуда звезду.

О Рейн благодатный!

Ты вечно внутри

Покой невозвратный

Ты мне возврати.

И в смутной надежде,

Пусть мельницы нет,

Стучит, как и прежде,

Мне сердце в ответ.

О Рейн, как тревожно

Блужданье вдали…

Сказать невозможно,

Но ты мне внемли…

В твоем обаянье

Я здесь наконец

Ты в светлом сиянье

Прими мой венец.

Королева уже больше не видела зеленой береговой полосы. Она, не отрываясь глядела на большие радужные пятна в воде, которые играли под лучами солнца.

Тогда заговорила птица:

— В давным-давно минувшие времена была одна такая долгая ночь, что людям казалось, будто они уже никогда не увидят дивного света.

Ночь была черной, как смоль, не было ни звездочки в небе, ни шепота ветерка, ни шелеста дождя, ни единого звука на земле. Не благоухали луга и лесные цветы.

Люди пришли в глубокое уныние и пали духом. Они не могли приготовить себе еды из мяса, ведь в их очагах не плясали языки пламени, и люди довольствовались безвкусной кашей из муки. Тлеющие угольки постепенно гасли, прятались под серым пеплом, и приходилось беречь головешки.

Глазам так опротивела тьма, что люди часами глядели на красные головешки, от которых не сыпались радующие взор искры — человеческие уста не могли раздуть пламя.

В такой кромешной мгле ни один смельчак не отважился бы пуститься в путь по полям, ни один красавец-конь не прошел бы на родное пастбище — ему не сослужили бы службу ни нюх, ни зрение. Даже лиса сбилась бы со своего собственного следа.

А древняя ночь все не уходила… все не уходила… Но во тьме и мертвой тишине время от времени раздавался чей-то резкий, пронзительный голос: то была неугомонная птица теу-теу, которая не спала с тех пор, как в последний раз взошло солнце, и которая все время поджидала его возвращения. Солнце не могло не вернуться, но оно так сильно запаздывало!

Да, только теу-теу пела время от времени, ее кево-керо, такое чистое, доносившееся из самой черной черноты, поддерживало надежду в людях, собравшихся около все еще краснеющих головешек.

Но кроме этой песни ничто не нарушало тишины, все замерло и притаилось.

И в последний солнечный день, когда солнце уже садилось там, где жили древние люди и где восходит звезда зари, хлынул страшный ливень. Это был водяной смерчь, потоп, который продолжался бесконечно, он все лил, лил, лил…

Поля были затоплены. Озера вышли из берегов и разлились. Ручьи змеями заскользили по земле, покрытой муравейниками, по болотам, сливаясь в один поток. И вся эта масса воды потекла от рек к рекам, к плещущим ручьям, по полям. Она затопляла равнины и доходила до вершин холмов. Там было убежище для всякого зверья. От страха все звери сбились в кучу: телята, быки, жеребята и волки, куропатки и лисы — страх заставил их стать друзьями.

На верхушках деревьев нашли себе пристанище скопища муравьев. Змеи обвивали ветки, а в гати из ветвей кустарника поселились крысы и прочая мелкота.

Вода, затопившая все норы, не пощадила и нору огромной змеи, которая спокойно спала, свернувшись в клубок. Тут она проснулась и, извиваясь, выползла наверх. Потом начался падеж животных и змея приохотилась к падали. Но она пожирала только глаза, ничего другого не желая.

А вода убывала, падали становилось все больше и больше, и огромная ненасытная змея наедалась глазами до отвала…

— Господи, как страшно, — прошептала Кримхильда, а птица продолжала дальше:

— В стародавние времена землю залил потоп. Спасся от него только один человек по имени Аре. А спасся он так: когда все уже было затоплено и над водой виднелись только верхушки сосен, Аре подплыл к одной из таких верхушек и уцепился за ветку, но она была сухая и обломилась. Тогда Аре поплыл дальше, держась за ветку, которая служила ему чем-то вроде лодки или челнока. Он подплыл к верхушке другой сосны, ухватился за зеленую ветвь, поднялся по ней и расположился на ветвях. Там он провел много дней, питаясь только шишками.

Однажды на ветку сосны села птица и сказала Аре:

— Земля близко, почему бы тебе не спуститься туда?

— Не могу, я слишком ослаб. Если я слезу с сосны, я погибну.

Тогда птица сказала:

— Я буду искать землю.

Птицы принялись летать, держа в клювах корзинки с землей и разбрасывая землю по воде. И вода начала убывать. Тогда Аре спустился с сосны. Но жил он один-одинешенек среди животных и питался лишь плодами и деревьями.

Однажды птица сказала ему:

— Почему ты не найдешь себе подругу? На озерном заливе есть мостки. Сделай себе плот, а я прикажу уткам отвезти тебя туда, где живут другие люди.

На другой день спозаранку утки взяли плот Аре на буксир и повезли его туда, где жили другие люди.

У берега озера купалось много девушек. Они увидели плот и в испуге бросились на берег. Многие из них были нимфами. Но одна из них поплыла к плоту. Аре подхватил ее на руки, а утки отвезли плот к его жилью. Другие девушки рассказали людям о том, что произошло, и те пустились в погоню за беглецами, но догнать их не смогли.

Аре женился на этой нимфе, и у них родилось много детей.

По ночам вокруг их жилища собирались подруги-нимфы и пели, украсив волосы ночными звездами:

Прозываясь речкой Родах,

Розы робкие сорвав,

Их несу в прозрачных водах

Для ребяческих забав.

Меня кличут речкой Иге,

Птичьи песни я несу

И отличную добычу —

Рог охотничий в лесу.

Мы втроем бежим по свету —

Бунах, Элерн, Лутенбах, —

И у нас одни секреты

Пузырьками на губах

Королевой, речка Речниу,

Я не зря наречена:

Три реки — Айш, Визент, Печниц —

Я водой пою сполна.

Айш красна вишневым цветом,

Визент — винно-золотым,

С песней, сказкой и приветом

К малым детям мы спешим.

Речка Печниц, я игрушки

С дальней ярмарки несу —

Пупсы, пушки, погремушки —

Нюренбергскую красу.

Вот ковчег — точь-в-точь, как Ноев,

Вот тетрадь, но, чур, без клякс!

Вот рассказы про героев!

Вот веселый мейстер Сакс!

Ах, какое будет диво!

Позабудете тоску,

Чуть я выложу лениво

Все богатство по песку.

Много знаю, речка Зинна,

Я бегу сквозь бурелом,

Я лесная мой старинный

Друг слывет Лесным Царем.

Речка Нидда, речка Нидда

Любит прятки, а не спесь,

Не показывает вида,

Здесь она или не здесь.

Вам привет, о вертограды!

Вам привет, уступы скал!

Вы сейчас полны отрады —

Сон Господь вам ниспослал.

Нива злака золотого!

Звук пастушеского зова!

Башни замка векового!

Церкви Бога всеблагого!

Вам, великие герои,

Жертвы Вакха и жрецы —

Над великою водою

Вам привет во все концы!

Птица на миг умолкла. Кримхильда, задумчиво глядя на солнце, спросила:

— Скажи, а как был создан свет?

— Рассказывали мне, что однажды Бог лежал, отдыхая от дивных трудов, боги ведь тоже устают. А он, создавший жизнь, каждый день что-нибудь улучшал и совершенствовал, а потому устал. И вот, утомленный, он спал в темноте, потому что тогда еще не было света. Тут пришла навестить его теща. Она споткнулась о панцирь черепахи Отони, упала и сильно ушиблась. И тогда она принялась бранить бога Одина:

— Ты, Один, создал все, создал реки, долины, берега Рейна, крылья птиц, деревья, рыб, зверей. И ты, который создал все это, забыл создать свет? Я уже стара и нетвердо хожу. Один, ты должен создать свет.

Чтобы избежать ссор и упреков, Один на следующий день поднялся очень рано и отправился искать свет. Он долго шел и пришел в долину, где все звери питались и пили речную воду. Один притворился мертвым, превратившись в жука.

Прилетели комары и спросили:

— Ты умер, жук?

И так как жук ничего не ответил, они решили:

— Съедим его, а?

— Нет, — сказал вождь комаров, — подождем, пока прилетят мухи.

Прилетели мухи. Одна из них спросила:

— Жук, ты умер?

А другие тут же решили:

— Съедим его, а?

— Нет, подождем ворона. Подождем, пока прилетит король — ворон.

Прилетел король-корон. Он опустился на землю, посмотрел на Одина, превратившегося в жука, потрогал его клювом и сказал:

— Да, он мертв. Давайте съедим его.

Король-ворон приблизился и уселся на живот огромного жука. А тот только этого и ждал, схватил ворона-короля, тело которого было покрыто не черными перьями, как у других птиц, а волосами, и принялся душить его.

— Я тебя убью, если ты сейчас же не отдашь мне свет, — сказал Один.

— У меня нет света, Один, нет! Не убивай меня, — взмолился ворон-король.

— Одина ты не сможешь обмануть! Отдай мне свет или я убью тебя!

Почувствовав, что умирает, ворон-король раздвинул волосы на груди и выпустил утреннюю звезду.

Утренняя звезда быстро-быстро взлетела на небо. Один натянул свой лук. Зазвенела стрела и пригвоздила звездочку к ночному своду. Но Один не был удовлетворен.

— Это не тот свет, что мне нужен. Он слишком тускл и недостаточен для земли.

— У меня другого нет, — простонал ворон-король.

— Есть, есть. Или ты отдашь его мне, или я еще сильнее сдавлю тебе шею.

Ворон-король вздохнул в отчаянье и раздвинул блестящие волосы на груди, выпустив луну, которая тут же помчалась искать небосвод.

Один натянул свой лук, и стрела полетела. И луна была пригвождена к небу, как до этого утренняя звезда. Но и тут Один не был удовлетворен:

— Я хочу другой свет. Самый большой. А эти два света останутся для ночи, Мне же нужен свет для дня.

И он крепче сжал шею ворона-короля.

Тот снова простонал:

— У меня его нет, Один…

Но, произнося это, он уже открывал грудь…

И тогда солнце, ослепетильное и прекрасное, выплыло из его груди и стало подниматься в бездонную высоту.

Один натянул свой лук и пригвоздил светило к стенам дня. И до сих пор оно там. С того времени жизнь полна света. Созревшие фрукты налились золотом, а цветы заиграли яркими красками. Вода в реках засверкала. И теща Одина никогда больше не жаловалась. Никогда.

Вот так появился в мире свет, — закончила свой рассказ птица.

Волны тихо плескались, бились о берег, рассыпаясь на миллионы мельчайших брызг. Неподалеку за огромными валунами открывалось темное пространство, уходящее глубоко под землю.

— Будто бы чья-то нора, — сказала Кримхильда, разглядывая вход в пещеру.

— Сказывают, что в начале мира была только тьма, — вновь заговорила птица. — Из тьмы вышли два человека. Одного звали Караскубе, другой был его сыном Райру.

И вот когда они шли, Райру споткнулся о камень, выдолбленный, как горшок, и принялся бранить его. Караскубе, отец его, велел сыну взять этот камень с собой.

Райру послушался отца, взвалил камень себе на голову и понес. Пока они шли, камень начал расти. Когда же он сделался очень большим, юноша пожаловался:

— Уж очень тяжелый камень, отец.

Каракубе ничего не ответил.

Пошли они дальше.

Вскоре камень так вырос, что Райру, сгибаясь под его тяжестью, не мог больше идти. А камень, похожий на огромный горшок, все рос и рос.

Потом на небе появилось солнце.

Тут Райру преклонил колена перед отцом, который сотворил небо.

А Караскубе недолюбливал сына за то, что тот знал больше, чем он сам.

И вот однажды выстрелил Караскубе из лука, сбил сосновую шишку и послал Райру за стрелой. Ему хотелось посмотреть, останется Райру в живых или нет.

Начал Райру взбираться на сосну, а ее колючки повернулись так, чтобы не ранить его. Юноша благополучно спустился на землю и отдал отцу стрелу.

В другой раз Караскубе послал сына впереди себя, когда вознамерился делать просеку. Он принялся рубить деревья так, чтобы, падая, они убили Райру.

Так Караскубе вырубал вокруг сына все деревья, но ни одно из них не придавило юношу, он остался цел и невредим.

Однако Караскубе все же решил, что сын умер. Но, вернувшись на вырубку на следующий день, встретил живого Райру.

Тогда Караскубе сказал сыну, что хочет огнем расчистить участок, и велел сыну встать посредине вырубки, чтобы живьем сжечь его. И поджег участок со всех сторон. Райру, увидев, что он окружен огнем, ушел в землю, а когда пламя угасло, снова появился на поверхности, так что жар не причинил ему никакого вреда.

Страшно рассердился Караскубе, увидев, что сын все еще жив.

На следующий день Караскубе отправился в лес один. Там он сделал из сухих листьев броненосца и закопал его в землю, оставив торчать только хвост, который обильно смазал сосновой смолой. Потом позвал сына и предложил:

— Охотиться пойдем?

— Пойдем, — согласился Райру.

Они уже прошли достаточно много, когда Караскубе вдруг сказал:

— Смотри, Райру, броненосец! Вытащи-ка этого хитреца из норы!

Броненосец из листьев выглядел совсем настоящим, только наполовину зарывшимся в землю.

Юноша ухватился за хвост и принялся тащить. Казалось, зверь упирался, а когда Райру решил отпустить его, то не смог оторвать свои руки от его хвоста.

Так броненосец и увлек юношу за собой под землю.

Довольный отец ушел.

Но на следующий день, проходя мимо того места, где был броненосец, он увидел своего сына.

Разозлившись, схватил он дубинку и набросился на него.

Юноша взмолился:

— Не бей меня, отец! Я встретил под землей много хороших людей. Они идут сюда, чтобы работать на нас.

Отец отпустил Райру. Потом взял что-то помял в руках и бросил на землю. Из земли выросло растение, а когда оно расцвело, оказалось, что это — лен. Караскубе сплел веревку, обвязал ею Райру и опустил его в дыру, проделанную броненосцем.

По этой веревке поднялась тьма-тьмущая всякого уродливого народца, потом начали вылезать красивые люди, но не успели они все вылезти, как веревка оборвалась, и те, кто еще цеплялись за нее, попадали опять в дыру.

Райру удалось подняться наверх с красивыми людьми. Увидав такое множество людей, Караскубе приказал наделать разной краски и пометить ею мужчин и женщин. Караскубе понадобилось много времени, чтобы всех раскрасить. И вот одни люди стали дремать, а другие и вовсе уснули.

Ленивым Караскубе сказал:

— Вы лентяи, и потому быть вам птицами, летучими мышами, свиньями, мухами.

А другим, неленивым и красивым, он сказал:

— А вы положите начало рыцарскому роду на земле. И дети ваши будут могущественны!

Потом Караскубе спустился под землю через нору броненосца. С тех пор эту пещеру в земле так и называют его именем…

Кримхильда еще раз взглянула на пещеру, заваленную камнями и со вздохом сказала:

— Я же думаю, что это счастье — быть птицей… Иногда мне кажется, что когда-то давным-давно и я была птицей…

Птица, склонив набок голову, что-то прощелкала в ответ.

Тем временем солнце начало клониться к закату. Вскоре на небе начали появляться первые робкие звезды.

Королевна сказала:

— Как ни печально, милая птица, но мне нужно возвращаться во дворец. Я благодарю тебя за твои песни, почему-то они мне кажутся такими близкими, такими знакомыми…

Королевна вздохнула:

— Расскажи мне на прощание что-нибудь о любви.

— Хорошо, — согласилась птица. Она присела на плечо Кримхильды и запела:

— Сказывают, что жила среди людей одна девушка, на которую почему-то совсем не обращали внимания юноши.

Ее звали Нуэлина. Она очень хорошо знала свою беду и каждый вечер уходила к водопаду и там коротала ночи. Когда же восходящее солнце только-только начинало озарять землю, она возвращалась в деревню.

Мужчины, приходившие по вечерам к водопаду на рыбалку, старались как можно подальше обойти эту девушку.

Однажды ночью, когда Нуэлина спала, с неба упала на лицо ей прохладная капелька, от этого девушка проснулась и, хотя до рассвета было еще далеко, встала и пошла в деревню.

В это самое утро увидел ее возвращавшийся с рыбной ловли юноша и обомлел: Нуэлина показалась ему ослепительно прекрасной. Стал он всем рассказывать, какой красивой стала девушка, прежде столь невзрачная. Над ним смеялись и говорили:

— Это твои глаза приукрасили ее и заставили похорошеть.

Но в то утро удивилась, увидев дочь, даже мать Нуэлины и спросила:

— Доченька, что ты сделала со своим лицом?

— А что, мама, у меня с лицом?

— Ты стала такой красавицей!

— Да ничего я не делала. Правда, этой ночью спала плохо. На лицо мне упала капля дождя, и я после этого заснуть не могла: было так холодно.

Мать посадила ее, как маленькую, на колени и принялась приговаривать:

— Доченька, как же ты хороша! Разве что луна с тобой сравнится!

Чуть позже еще один юноша увидел Нуэлину и сердце его тоже загорелось: «Да это же настоящая красавица!»

Стал он рассказывать друзьям о красоте девушки, но те не поверили, а только смеялись и говорили:

— Не иначе, эта девушка всех нас теперь околдует, и мы по ней сохнуть будем.

Надо сказать, что как раз в тот день был праздник у одной девушки. И у нее собирались гости, чтобы потанцевать.

Наступила ночь, и праздник начался.

Похорошевшая вдруг Нуэлина танцевать не умела: юноши ведь не обращали на нее внимания и никогда не приглашали танцевать. Но на этот раз она тоже пошла на праздник, чтобы поздравить ту девушку. Вошла Нуэлина в дом и всех юношей будто с ума свела. Каждый хотел привлечь ее внимание, выказать ей свою любовь, а она на них и глядеть не глядела.

На следующий день ушла Нуэлина с матерью работать в поле. А юноши собрались и стали меж собой разговаривать:

— Видали, как быстро она нас приворожила! Еще вчера мы и смотреть на нее не хотели, а сегодня глаз не отрываем! Колдунья она, не иначе, вот и обернулась красавицей. Ну, можно ли было даже подумать, что из-за Нуэлины с ума сходить будем! Теперь уж она вволю над нами посмеется. Видите: даже из дому чуть свет ушла. А мы-то глаза пораскрывали. Вот ты хочешь ведь взять ее в жены? И ты, и ты, конечно, не прочь. Да и я только и мечтаю, чтоб взглянула на меня, да поласковее.

А Нуэлина тем временем говорила матери:

— Лучше бы уйти нам. Уйти в другую деревню. Там я нашла бы себе мужа. Здешние-то юноши не любят меня. Мне уже давно пора замуж, а из них ни один за мной даже не поухаживает. Кто захочет жениться на мне? Никто. Да даже если и объявится охотник, я ему не поверю. Бросит он меня на следующий же день. Хватит с меня и так печали. Давай, как только появится молодой месяц, спустимся по реке, да так, чтобы никто нас не видел. Прибьемся к другому народу, упросим и останемся там жить.

— Хорошо, дочка, так и сделаем.

Домой они вернулись уже за полдень.

Юноши, казалось, обжигали Нуэлину пылающими взглядами, но она даже глаз не поднимала. Да, свела их с ума новая красавица. А как вечер спустился, принесли они музыкальные инструменты, стали на них играть. Потанцевать собрались все девушки, кроме Нуэлины. Она с матерью ушла на другой конец деревни, так что все поиски были напрасны.

Когда же утром мать с дочерью вернулись, один юноша подошел к Нуэлине и сказал:

— Радость моя, почему ты не хочешь танцевать с нами, почему избегаешь?

— Сейчас вы все вдруг вспомнили обо мне, зовете танцевать, — ответила девушка. — А давно ли избегали меня и смотрели с отвращением? Что это вам пришло в голову разыскивать меня теперь? Я ведь осталась все та же. Мое сердце глухо к вашим словам, я не могу забыть, как вы относились ко мне. Забудьте меня и оставьте с моей печалью, я уже свыклась с ней.

Юноши, окружив Нуэлину, молчали, только тот, что говорил раньше, снова обратился к девушке:

— Нуэлина, не будь такой жестокой, вспомни, ведь мы одного рода.

Нуэлина рассмеялась в ответ и сказала:

— Теперь у вас находятся для меня самые ласковые слова, а всего несколько дней тому назад вы отворачивались, чтобы не видеть меня, когда я выходила из дому. Забыли уже? Как дети — не помните, что натворили и приходите ко мне с красивыми словами. Подсластите получше ваши речи, но обращайте их к другим женщинам. А я та же, что и прежде.

Юношам показалось, что у них сердца разрываются. Они оставили Нуэлину и, поговорив, решили пойти к ведуну, чтобы узнать, каким же колдовством могла свести их с ума эта раньше такая невзрачная девушка.

Поведали они ведуну-карлику про свою беду, а ночью тот правду-то и выведал. Капля лунной крови упала на лицо девушки, и оттого красота луны засияла на ее лице. Потом он решил попробовать сделать Нуэлину благосклонной к юношам. И обнаружил, что бессилен!

На рассвете карлик-ведун рассказал юношам обо всем, что ему удалось узнать.

Мужчины онемели. В отчаянии смотрели они друг на друга. Наконец один из них, Фуи, сказал:

— Я попробую смягчить сердце Нуэлины. С сегодняшнего дня я стану ее тенью. Сначала она, конечно, будет сердиться, но потом выслушает меня и сердце ее смягчится.

Карлик смеялся, слыша эти речи.

Три луны ходил Фуи за Нуэлиной и все пытался с ней заговорить. А она молчала. Но из-за преследований Фуи и Нуэлина, и ее мать не могли уйти из деревни и уплыть вниз по реке.

Когда взошел молодой месяц, юноши вновь отправились к карлику и попросили у него колдовского средства, чтобы смягчить сердце Нуэлины.

— Хорошо, — сказал карлик. — Есть у меня один амулет, и каждый из вас должен будет пройти с ним мимо Нуэлины. А как пройдете, сердце ее смягчится, она и заговорит. Ну-ка, встаньте вокруг меня! Сейчас я достану амулет. Кто первый его схватит, первый и пройдет мимо девушки.

Неожиданно карлик выхватил из-под кожаной одежды длинную полую кость, поднял ее вверх и дунул в один конец. Все видели, как из другого конца вылетел и упал возле них маленький шарик.

Тут же началась драка. Каждый хотел завладеть амулетом. Юноши толкались, били друг друга и так, незаметно, оказались у реки. Амулет же нечаянно столкнули в воду и тот утонул. Бросились юноши в реку, обшарили ее всю, но напрасно. Целых три дня ныряли они в глубину, осматривая все камни и надеясь на удачу.

А тем временем Нуэлина с матерью потихоньку спустили на воду лодку и отправились на поиски счастья.

Когда юноши вернулись с реки, Нуэлины и ее матери и след простыл. Долго искали их повсюду, но не нашли. А женщины, когда их спрашивали, отвечали: «Мы не знаем!»

Снова отправились мужчины к карлику, чтобы тот сказал, куда скрылась Нуэлина. И ведун ответил:

— Если бы вы прислушались к тому, что говорят люди, не пришлось бы вам идти ко мне снова. Нуэлина отправилась к людям другого рода и там стала женой какого-то рыцаря. Что вы теперь можете сделать?

— Мы отправимся искать Нуэлину и убьем ее мужа, — ответили юноши.

— Что ж, делайте, как знаете. Люди, среди которых теперь Нуэлина, расположились в устье реки.

Воодушевившись, Фуи воскликнул:

— Так пойдемте же скорее! Мы перебьем их всех и вернем Нуэлину!

Мужчины согласились, и в тот же день сели в лодки и отправились вниз по течению, а их жены остались на берегу, растерянно глядя им вслед. Так они простояли до следующего дня, когда к ним пришел карлик и рассказал, что за безумие овладело мужчинами их рода. Потом добавил:

— Не плачьте, завтра же ночью я сделаю так, чтобы и на вас упали капли лунной крови и вы стали красивы, как Нуэлина.

На следующую ночь карлик привел женщин к водопаду и велел им лечь навзничь, лицом к небу.

В полночь женщины почувствовали, как на них падают капли лунной крови. А утром оказалось, что они стали прекрасны, как сама луна.

— Теперь и вы красивы, как Нуэлина, — сказал карлик. — На ваших лицах отблеск луны. И не стоит лить слезы из-за глупых мужей. Если бы они любили вас, то не бросились бы в погоню за Нуэлиной. Вот увидите, многие из них погибнут.

И в самом деле, женщины теперь были очень хороши собой, красота и благородство луны отразились на их лицах.

А как жила Нуэлина? Стоило ей появиться в деревне у устья реки, как все юноши этого чужого рода уже были без ума от нее, и каждый мечтал сделаться ее мужем. Среди них был сын старого рыцаря. И Нуэлина стала его женой.

Зная, что девушка уехала от своих родичей, старый рыцарь решил удостовериться, не преследуют ли ее, и, призвав своего колдуна, с его помощью увидел, как вниз по реке спускается множество людей в лодках. Тогда он попросил колдуна приготовить настой и полил им берег, где причаливали лодки, и везде, где только могли появиться незваные, нежеланные гости. А потом сказал всем:

— На берег не ходите, там приготовлено угощение для тех глупцов, что плывут к нам.

Услышала эти слова Нуэлина, забилось ее сердце, и отправилась она в полночь посмотреть, что же произойдет.

Нуэлина пошла берегом реки, и только приблизилась к тому месту, где было разлито колдовское зелье, как в глазах у нее потемнело, девушка упала без памяти.

А мужчины, приехавшие за ней, вышли из лодок. И едва ступили на берег, как тут же превратились в летучих мышей и ночных птиц. Те же, кто коснулся речной воды, стали выдрами и рыбами. И когда взошло солнце, только их лодки покачивались у берега, да по земле были разбросаны стрелы, луки и разные вещи.

Муж Нуэлины и ее мать, видя, что девушка исчезла, принялись искать ее повсюду и расспрашивать у людей. Но никто не знал, где она.

А ночью старый рыцарь, посоветовавшись с колдуном, уже знал, что Нуэлина на дне реки. Он увидел, как девушка пришла на берег, а Царица Вод, пораженная красотой, взяла ее за руку и увела за собой в глубину.

Безлунными ночами Нуэлина поднимается из реки вместе с Царицей Вод. Они выходят на остров и поют там дивными голосами:

Еле слышно, еле слышно

Колыбельная звучит.

Как велит нам месяц вышний,

В небе лья свои лучи.

Детки малые уснули

В колыбели рейнских вод,

И в печальном карауле

Нимфа песни им поет.

Пойте, сестры, слитным строем

Как журча у камня воды,

Как кружась медвяным строем

Пчелы после непогоды.

Птица допела, вспорхнула и улетела. Словно растаяла в ночи.

Освещенная юной бледной луной, Кримхильда не спеша возвращалась во дворец.

Сердце ее стучало, а губы чуть слышно шептали:

— Почему, почему птица рассказала мне такую печальную историю о любви? Даже нет, не о любви, а о крови. Может быть, любовь и кровь неразделимы? Я слышала, как об этом часто говорила матушка. Да, я слышала это… Как будто бы… когда-то давно… может быть, в детстве… И что значит мой сон?

И Кримхильда побежала по песчатой отмели. В глазах у нее сгустилась тьма, и большая золотая змея будто бы глядела на нее огромными немигающими глазами с огромного черного неба, усыпанного звездами.

«Господи, помилуй!» — шептала Кримхильда и бежала, не чувствуя под собой ног.

Позади нее мелькали какие-то неясные тени, раздавались чьи-то голоса:

Глянь! совы взор жгучий зорок.

Слышь! летучей мыши вспорх

Раз, два и раз —

Смолк глас.

Глянь! цветов дрожат головки.

Слышь! стеня, поют соловки.

Раз, два и раз —

Смолк глас.

Глянь! луна вверху восходит.

Слышь! вода внизу исходит.

Раз, два и раз —

Ни капли для нас.

Это были птицы. Огромные черные птицы, на головах у них сияли ослепительные звездные венки. Бесчисленное множество птиц сопровождало Кримхильду на пустынном берегу.

Они пели на своем птичьем языке, но каким-то непостижимым образом Кримхильда понимала, точнее, угадывала, знала смысл, тайную суть, что несли их голоса:

Кто руки заломил у скал,

Кто песни пастуха страшится

И лунной влаги не взалкал,

К тому тоска тягчайшая стучится.

Кто на лугу не рвет цветов,

Кто их без сожаленья давит

Чредой скитальческих шагов

Тот мучиться любовь свою заставит.

Кто верности обет презрит,

Кто снов святых ни в грош не ставит,

Кто их лукавым взором мнит,

Тот честь свою на женский волос ставит.

Кто хочет посмешить богов

Кощунственной любовной ложью,

Безумец, он отверг любовь,

Но угодит ей в лоно позже.

Кто не ходил к реке один,

Кто, наклоняясь к быстротечной

Зеркальных не видал картин,

Тот муки и не ведает сердечной.

Кто бросит камнем в голубей,

Чтобы прервать их воркованье,

И светом ложных фонарей

Смутит пловца влюбленного скитальца,

Кто по примятости травы

В грехе пастушку уличает

И грех несет на суд молвы,

Тот в сердце червя зависти питает.

Глянь! змеи в цветущих кущах жало!

Слышь! соловка жалко завздыхал.

Раз, два и раз —

Смолк глас.

Кто коры ищет одной за грех,

А смерти сердца не страшится,

Свою вину с грехами всех

Слагая, к покаянью не стремится,

Кто времени готов пенять

И за мгновенность — мирозданью,

Тому вовеки не понять,

Как льнет в душе раскаянье к страданью.

Слышь! червь гложет древесину!

Слышь! тоска трясет осину.

Раз, два и раз —

Смолк глас.

Кто гнезд чужих не разорял,

Кто в небе ласточек полету

Душой смягчившейся внимал,

Тот рад о ближнем проявить заботу.

Кто колос гнутый разогнет,

Кто муху, вырвав из неволи,

И паутины не порвет,

Тот полон состраданья к каждой боли.

Глянь! пух ягненка остался на терньях,

Чтобы птенец не погиб на растеньях!

Раз, два и раз —

Есть жалость в нас.

Кто встретил радостно рассвет

И в полдень весело смеялся,

И в темноте затеплив свет,

Читал, пока рассвета не дождался,

Тот радостно в глаза любви заглянет,

А если в лоно угодит ей,

Печалиться и плакаться не станет,

Отрады былой, но не забытой.

Глянь! смеется ночью воздух

Слышь! вот птичья песнь при звездах

Дол, лес и дол —

Кто к нам пришел?

Сбрасывая венки в воду, птицы лишались оперения и обращались в младенцев.

«Да это же ангелы!» — мелькнуло в голове у потрясенной Кримхильды.

Огромная золотая змея глядела на нее сверху. В ее короне сверкали алые звезды. Змея шептала, будто бы в покорившем ее забытьи:

— Кто будит меня?

Не выйду я, нет!

Окутал меня

Таинственный свет.

Сон держит меня —

Вот мой ответ…

Кримхильда вскрикнула и упала без чувств. Что-то до боли знакомое всколыхнулось в ней яркими звездными брызгами. И погасло.

Когда она открыла глаза, небо было светлым, бледная луна почти утратила свой недавний блеск и белела из небытия. Вставал рассвет.

Запели птицы. Сначала соловьи, потом жаворонки. Еще и еще. Волны тихо вторили нежным шепотом. Что-то теплое коснулось лица королевны. Она вздрогнула. Перед ней стояла Дева Мария. Вся в белом. В глазах ее были любовь и слезы. Она пела и улыбалась:

Смолкни, милый соловей,

Чтобы эхо из ветвей

Королевну не пугало.

Ах! Она мила, добра, —

Еще каплю, до утра

Пусть поспит, она устала.

Притаись за розой алой,

Ветви дуба, не шумите!

Тише, тише, замолчите!

Тихо, ветер, погоди,

Королевну не буди.

Видишь, я чуть слышно плачу

В лунном свете, наудачу,

Я брожу и тихо плачу.

Королевна, королевна,

Я пою, любовью млея,

Нежно шепчет вся аллея.

Королевна! Королевна!

Вот ушла луна, светлея,

Вышло солнце, девочку жалея.

Я пою, златая фея,

Королевна! Королевна!

— Ты фея? — прошептала Кримхильда.

Дева Мария поцеловала ее в лоб и ответила:

— Я любовь твоя.

Поцеловала и исчезла. Растаяла в утреннем свете.

Кримхильда поднялась на ноги. «Может быть, мне все это приснилось?» — подумала она.

В старой часовне у дворца глухо ударил колокол.

В огромном, выложенном разноцветной мозаикой зале дворца все так же тихо перебирал струны арфы и пел свою песню старый Тассо.

Однажды, дело шло уже к вечеру, солнце садилось в бледное марево, и слитная тень всадника и верблюда, плывшая по степи, вытянулась в длину, — так однажды на исходе дня, не становившегося однако прохладнее, а пылавшего под медным небосводом безветренным зноем, от которого воздух мерцал над сухой травой, у Иакова язык присыхал к нёбу, ибо со вчерашнего дня у него не было во рту ни капли воды. Он увидел что-то живое далеко на равнине, и его зоркие, несмотря на усталость, глаза скоро разглядели сгрудившееся вокруг колодца овечье стадо, пастухов, собак. Он судорожно встрепенулся от счастья и облегченно вздохнул. Но на уме у него было только одно — вода! Прищелкивая пальцами, во всю мощь пересохшего горла он кричал это слово своему животному, которое и само уже почуяло благодать, вытянуло шею, раздуло ноздри и, напрягшись, ускорило шаг.

Вскоре он был уже так близко, что мог различить цветные метки на спинах овец, лица пастухов под наголовниками от солнца, волосы у них на груди, браслеты на руках.

Псы зарычали и залаяли, не переставая следить за овцами, чтобы те не разбредались, но пастухи лениво прикрикнули на собак, потому что не боялись одинокого путника и видели, что тот еще издали мирно и вежливо приветствовал их.

Пастухов было четверо или пятеро, как помнилось Иакову, с двумя примерно сотнями овец из породы курдючных, как он определил наметанным глазом. Пастухи праздно кто стоял, кто сидел возле колодца, еще закрытого круглым камнем. Все они были вооружены пращами, один из них пощипывал струны лютни.

Иаков тогда сразу же заговорил с ними, назвав их братьями, и, приложив руку ко лбу, крикнул наудачу, что бог их велик и могуч, хотя не знал толком, под каким они богом. Но в ответ на это, как и в ответ на все другое, что он говорил, те только переглядывались и качали головами, с сомненьем прищелкивая языком. Удивляться тут было нечему, они, конечно, не понимали его.

Но среди них нашелся один, с серебряной монетой на груди, он назвал свое имя — Иеруввал, и был он, по его словам, родом из страны Амурру, — он говорил не совсем так, как Иаков, но очень похоже, так что они друг друга понимали. И пастух Иеруввал мог служить толмачом, переводя слова Иакова на их наречие.

Пастухи поблагодарили Иакова за дань уважения, отданную силе их бога, и представились по именам. Их звали Вулутту, Шамаш-Ламасси, Пес Эи, и еще был кто-то. После этого им не пришлось спрашивать у Иакова, как его зовут и каково его происхождение — он сам поспешил сообщить им и то, и другое, не преминув с горечью намекнуть на дорожное приключение, ввергшее его в нищету. Но прежде всего он попросил воды.

Ему подали глиняную бутыль, и хотя вода в ней была уже теплая, он выпил ее с великим блаженством.

Верблюду же его пришлось подождать. Да и овец тоже, казалось, еще не поили. Камень все еще лежал на колодце и по какой-то причине никому не приходило на ум отвалить его.

— Откуда вы родом, братья? — спросил Иаков.

— Харран, Харран, — отвечали они. — Бел-Харран — владыка дороги. Великий, великий, самый могущественный и великий!

— Во всяком случае, — сказал с достоинством Иаков. — Но как раз в Харран и ведет моя дорога. Это далеко отсюда?

Харран был совсем недалеко. Город находился за грядой холмов. С овцами до него можно было добраться за час.

— Чудо Господне! — воскликнул Иаков. — Значит, я на месте! После более чем семнадцати дней пути! Просто не верится!..

И он спросил пастухов, знают ли они, коль скоро из Харрана, Лавана, сына Вафуила, Нахорова сына.

Те его отлично знали. Он жил не в городе, а всего в получасе ходьбы отсюда. Пастухи ждали его овец.

— Здоров ли он?

— Вполне. А что?

— А то, что я о нем слышал.

Затем пастухи сказали, что ждут Рахиль, его дочь.

— Об этом я и хотел вас спросить, — воскликнул Иаков. — Насчет ожидания! Я давно уже дивлюсь на вас. Вы сидите вокруг закрытого колодца, как сторожа, вместо того, чтобы отвалить камень и напоить скот. В чем тут дело? Правда, сейчас еще немного рано гнать скот домой, но раз уж вы здесь, раз уж вы пришли к скважине, вы бы все-таки могли отвалить камень и напоить овец вашего господина, вместо того, чтобы сидеть, даже если эта девица, которую вы называли, еще не явилась.

Он говорил с рабами наставительно и как человек, стоящий выше их, хотя и называл их братьями.

Вода взбодрила его тело и душу, он чувствовал свое превосходство перед ними.

Посовещавшись на своем языке, они передали ему через Иеруввала: так уж заведено, что они ждут, так оно положено. Они не могут отвалить камень, напоить стадо и погнать его домой, пока не придет Рахиль с овцами своего отца, которых она пасет. Сначала нужно собрать все стада, а потом уже гнать скот домой. И когда Рахиль приходит к колодцу первой, раньше, чем они, она тоже ждет, чтобы они пришли и отвалили камень.

— Охотно верю, — усмехнулся Иаков. — Она делает это потому, что ей одной не отваливать крышку, тут нужны мужские руки.

Но пастухи отвечали, что это безразлично, по какой причине она их ждет, так или иначе она ждет их, и поэтому они ждут ее тоже.

— Ладно, — сказал Иаков, — пожалуй, вы даже правы и, пожалуй, иначе вам и не подобает вести себя. Жаль только, что моему верблюду приходится столько времени терпеть жажду. Как, сказали вы, зовут эту девицу? Рахиль? — повторил он. — Иеруввал, объясни им, что это значит на нашем языке! Разве она и впрямь уже объягнилась, эта овечка, которая заставляет нас ждать?

— О нет, — сказали пастухи, — она чиста, как лилия в поле весной, как лепесток розы в росе, и мужские руки ей еще незнакомы. Ей двенадцать лет.

Видно было, что они относятся к ней почтительно, и невольно Иаков тоже проникся почтением к ней. Он, улыбаясь, вздохнул, ибо сердце его слегка екнуло от радостного любопытства при мысли о предстоящем знакомстве с дочерью дяди.

С помощью Иеруввала он еще немного поболтал с пастухами о здешних ценах на овец, о том, что можно выручить за свой товар, покуда один из них не сказал: «Вот и она».

Для быстрейшего времяпровождения Иаков уже начал рассказывать кровавую сказку о юных разбойниках, но при этих словах он умолк и повернулся туда, куда указывала рука пастуха. Тут и он увидел ее впервые, судьбу своего сердца, невесту своей души. Ту, ради глаз которой ему пришлось служить четырнадцать лет — овцу, мать, агнца.

Рахиль шла посреди своего стада, которое плотно сбилось вокруг нее, потому что овец все время обегал, высунув язык, свирепый пес.

В знак приветствия Рахиль подняла, держа за середину, свой посох, пастушеское оружие, металлическая часть которого состояла из серпа или мотыги. При этом она склонила голову к плечу и улыбнулась.

И впервые, издали, Иаков увидел ее очень белые руки и сверкающие красивые зубы.

Приблизившись, она обогнала семенивших перед ней овец, проложив себе дорогу посохом.

— Вот и я, — сказала она, прищурив глаза, как это делают близорукие люди, а потом подняла брови и добавила удивленно и весело:

— Чужеземец!

Чужой верблюд и незнакомая фигура Иакова уже давно должны были броситься ей в глаза, однако она не сразу показала, что заметила их.

Пастухи у колодца молчали и держались в стороне при встрече господских детей. Иеруввал тоже, казалось, решил, что они как-то договорятся между собой, и глядел на песок.

Под тявканье пса Рахили Иаков приветствовал ее поднятыми руками. Она ответила быстрым словом, а потом в косом малиновом свете уходящего дня, окруженные овцами и окутанные их чистым дыханием, под высоким бледнеющим небом они стояли с самыми серьезными лицами друг против друга.

Дочь Лавана была сложена изящно, этого не могло скрыть и ее мешковатое длинное желтое одеяние. Нехитро скроенное, оно сидело на девушке хорошо, удобно, хотя и тесно облегая плечи и показывая трогательную их тонкость и хрупкость. Черные волосы Рахили были скорее взлохмачены, чем кудрявы. Она была очаровательна! Была красива красотой одновременно лукавой и кроткой, которая шла от души. Видно было, и Иаков тоже заметил это, что за миловидностью кроются, как источник ее, дух и воля, обернувшиеся женственностью храбрость и ум. Так была она выразительна, так полна готовностью к жизни.

— Тихо, Мардука! — с укором воскликнула она, наклонившись к незамолкающему псу. А потом задала вопрос, который Иаков, и не понимая языка, мгновенно угадал:

— Откуда пришел господин мой?

Он указал через плечо на закат и ответил:

— Амурру.

Она поискала глазами Иеруввала, и, смеясь, кивнула ему подбородком.

— Какая даль! — сказала лицом и устами.

А затем явно попросила точнее назвать место, откуда Иаков родом, заметив, что запад обширен, и назвав при этом несколько тамошних городов.

— Беэршива, — ответил Иаков.

Она насторожилась, повторила. И ее рот, который уже начал любить, назвал имя Ицхака.

Лицо его дрогнуло, кроткие глаза увлажнились слезами. Он не знал людей Лавана и не торопился вступить с ними в общение. Он был бесприютным пленником преисподней, оказался он здесь не по своей воле. И у него, истощенного передрягами странствий, сдали нервы. Он был у цели, а девушка с глазами сладостной темноты, которая назвала имя далекого его отца, была дочерью брата его матери.

— Рахиль, — сказал он, всхлипывая и протягивая к ней руки, — можно поцеловать тебя?

— С какой стати тебе целовать меня? — сказала она и, смеясь, удивленно попятилась. Она еще не признавалась, что о чем-то догадывается, как прежде не сразу призналась, что заметила чужака.

А он, все еще протягивая к ней руку, другой указывал на свою грудь.

— Иаков! Иаков! — повторял он. — Я! Сын Ицхака, сын Ревекки, Лаван, ты, я, дитя матери, дитя брата…

Она тихо вскрикнула. И хотя она, упираясь ладонью в грудь Иакова, все еще отстраняла его от себя, они, смеясь и оба со слезами на глазах, перечисляли друг другу общую родню, кивали головами, знаками поясняли родословные, складывали указательные пальцы, скрещивали их или прикладывали левый к кончику правого.

— Лаван! Ревекка! — воскликнула она. — Вафуил, сын Нахора и Милки! Дед! Твой! Мой!..

— Фарра! — восклицал он. — Авраам-Исаак! Нахор-Вафуил! Авраам! Прадед! Твой! Мой!..

— Ливан! Адина! — восклицала она. — Лия и Рахиль! Сестры! Двоюродные сестры! Твои!..

Они кивали головами и кивали сквозь слезы, договорившись насчет кровной своей родни со стороны обоих его родителей и ее отца.

Она подставила ему щеки, и он торжественно ее поцеловал.

Три собаки с лаем прыгали вокруг них в том возбуждении, которое овладевает этими животными, когда люди с добрыми или злыми намерениями дотрагиваются друг до друга.

Пастухи дружно хлопали в ладоши и весело, звонким фальцетом кричали: «Лу, лу, лу!».

Так поцеловал он ее сначала в одну щеку, потом в другую. Он запретил себе ощущать при этом прикосновение что-либо, кроме нежности ее щек. Он поцеловал ее благочестиво и церемонно. Но как все-таки ему повезло, что он смог поцеловать ее сразу, ведь ему уже вскружило голову приветливая ночь ее глаз! Иному приходится долго поглядывать, желать и служить, прежде чем будет даровано то умопомрачительное разрешение, которое на Иакова просто с небес свалилось, потому что он был двоюродным братом, близким родственником из дальних краев.

Когда он отпустил ее, Рахиль, смеясь, потерла ладонями места, где ее уколола его борода, и воскликнула:

— Эй, Иеруввал! Шамаш! Буллуту! Скорей отвалите камень от колодца, чтобы овцы попили, и смотрите, чтобы они напились, и напоите верблюда моего двоюродного брата Иакова. Будьте расторопны и сметливы, а я, не мешкая, побегу к Лавану, отцу моему, и скажу ему, что прибыл Иаков, его племянник. Отец в поле, недалеко отсюда, и он прибежит в радости, чтобы обнять Иакова. Управляйтесь побыстрей и трогайтесь за мной, а я бегом!

Все это Иаков понял в общих чертах из жестов и тона, а кое-что и дословно. Он уже начал учиться местному языку ради ее глаз. И когда она побежала, он громко, чтобы девушка успела услышать, остановил пастухов и сказал:

— Эй, братья, прочь от камня, это забота Иакова. Вы охраняли его, как добрые сторожа, а я отвалю его от колодца ради Рахили, двоюродной своей сестры, я один! Ибо дорога поглотила не всю силу мужских рук, и силу их мне пристало одолжить Лавановой дочери, отвалив этот камень, чтобы снять с луны черноту и чтобы круг воды стал прекрасен.

Они уступили ему место, а он стал изо всех сил отодвигать крышку. И хотя для этой работы требовался не один человек, и руки его были не самыми сильными, он один отвалил этот камень.

Теснясь и толкая друг друга, многоголосо заблеяли бараны, овцы и ягнята. Фыркая, встал на ноги верблюд Иакова. Пастухи зачерпывали и разливали по колодам живую воду. Вместе с Иаковом они следили за овцами, отгоняли напившихся и подпускали к воде еще не пивших. А когда все утолили жажду, водрузили камень на место и, прикрыв его дерном, чтобы места этого не было видно и колодцем никто без спроса не пользовался, погнали овец домой. А Иаков возвышался на своем верблюде.

Где-то высоко в поднебесье пропела звонкую песнь птица:

Посмотри на розы эти:

Как их души к свету рвутся!

Словно рано утром дети,

Нам они сквозь сон смеются.

Подымают к небу лица,

Солнце над собой почуя,

Чтобы с ним навеки слиться

В кратком миге поцелуя.

В сладкой изойти печали —

Высшая для них утеха

Глянь, уж многие завяли,

Не видать на лицах смеха.

Нет им радости милее,

Как в любимом раствориться

И навек преобразиться,

В сладостной истоме млея.

ПРАЗДНИК МАЯ

Кримхильда, войдя в свою комнату, подозвала служанку:

— Фанни, подойди сюда!

— Что вам угодно, госпожа?

— Я умираю от тоски, Фанни…

Фанни молча погладила королевну по голове. Они были почти ровесницами, но Фанни казалась гораздо старше и производила впечатление скорее кормилицы, чем подруги.

— Терпите, — ласково сказала она.

— Все твои утешения я знаю наизусть, — улыбнулась королевна. — Давай поиграем лучше.

— В шахматы или шашки?

— Нет… Представь себе: я слушаю мессу, а он… тот, что мне снился… он… сокол мой… мой суженый, он… переоделся клерком. В церкви темно, братья следят за мной… Клерк подходит с молитвенником… Дай сюда книгу!

Быстрым легким движением Кримхильда потянулась к подоконнику, на котором лежало несколько старых книг в кожаных переплетах.

— Вот, роман о Флоре… Подойди, как он, Фанни… вот так, — почти шепотом, дрожащим голосом произнесла Кримхильда, вслушиваясь куда-то в глубину себя, в темные бездны сердца. — Что он шепнет, как ты думаешь, пока я целую молитвенник?

— Конечно, он вздохнет прежде всего, — ответила верная наперстница.

— Вот, я целую молитвенник… он сказал «Ах!», что же мне ему отвечать?

Фанни на миг задумалась:

— Сначала нужно ответить осторожно, например: «Что с вами, сударь?»

Подставив зажмуренные глаза утреннему солнцу, королевна продолжала:

— Ну, да… «Что с вами, сударь?» А что же он?

— Он говорит: «Умираю».

— От чего? — Кримхильда прижала обе руки к груди, словно пытаясь унять стук сердца, которое, казалось, вот-вот выскочит.

— «От любви», — ответила Фанни.

— Вы любите? Кого?

— «Вас».

Кримхильда открыла глаза. Яркие острые стрелы солнца вонзились в нее.

— Что же я могу? — произнесла она.

— «Исцелить меня».

— Как?

— «Хитростью», — после некоторого раздумья ответила Фанни.

— Я надеюсь на вас, — горячо прошептала Кримхильда и перекрестилась.

— «Я готов».

— На что?

— «Я приду…»

— Куда?

— «К вам!» — взволнованно сказала Фанни, которая совершенно увлеклась игрой.

— Как?

— «Потайным ходом».

— Когда? — прокричала Кримхильда.

В это время раздался стук в дверь.

Девушки вздрогнули. Вошел король Гунтер, старший брат Кримхильды.

— Сестра моя, на что это похожа ваша светлость? — сказал он, разглядывая сестру. — Как вы чувствуете себя?

— Спасибо, мой друг… Хорошо, — ответила королевна, отвернувшись к окну.

— Я слышал, что вы день ото дня теряете и сон, и аппетит, и веселость.

— Ей снились дурные сны, — ответила за Кримхильду Фанни.

— Опять! — Гунтер нахмурился.

Но Фанни вновь вмешалась:

— У госпожи есть одно смиренное желание, но она не смеет признаться…

— Говори, не бойся, — Гунтер обнял сестру. — Что же? Что, милая моя?

Кримхильда молчала.

— Она хотела бы еще помолиться здесь, сейчас, со мной… в церкви… мы вот только что говорили об этом, — настойчиво повторяла Фанни.

— Извольте, — Гунтер поцеловал сестру и быстро вышел из комнаты.

Королевна наконец пошевелилась, поправила сбившиеся пряди волос.

— Спасибо, Фанни, — лаского сказала она. — Я очень люблю тебя.

— Разве вы не любимая госпожа моя? — улыбнулась Фанни. — Но, май завтра, вы помните об этом? Первый день весны — день первый года…

— Ах, Фанни, что мне до мая? Что принесет он мне? Муку? Любовь? Смерть?

— Не гворите так. Ждите, моя госпожа, сегодня ваша матушка Ута и доблестные братья решили вас порадовать и кое-чем развеселить. Клянусь вам, праздник в замке приведет вас в хорошее расположение духа. Пойдемте скорей на цветущий луг, там украсим ваши волосы первыми цветами… Сегодня собралось очень много гостей!..

В тот же миг Кримхильда услышала, как запели трубы, возвещающие о начале веселого праздника.

— Хорошо, Фанни, — сказала королевна, — будь что будет!

Они вошли в праздничную ликующую толпу, будто в море. Здесь все шумело, бурлило, звенело. Предчувствуе весны горело в каждом сердце, в каждом звоне рыцарских доспехов, в каждой мимолетной улыбке дам.

Молодой рыцарь по имени Анис подошел к Кримхильде:

— Дама, позволите ли вы мне быть вашим рыцарем?

Королевна рассеянно протянула ему руку для поцелуя. Анис сел у ее ног.

Король Гернот, брат Кримхильды, поклонившись, сказал:

— Завтра — турнир, и ты покажешь пример всем рыцарям! А теперь пускай усладят нам слух певцы.

Из толпы вышло несколько менестрелей.

— Это новый менестрель? — спросила Кримхильда у Фанни.

— Нет, другой.

— Прошлогодний, — добавил Анис.

Кримхильда бросила на него удивленный взгляд.

— Рыцарь, я не просила вас шутить!

Один из менестрелей запел звонким тонким голосом:

Люблю я дыханье прекрасной весны

И яркость цветов и дерев,

Я слушать люблю средь лесной тишины

Пернатых согласный напев.

В сплетеньи зеленых ветвей

Люблю я палаток белеющий ряд,

Там копья и шлемы на солнце горят,

Разносится ржанье коней.

Сердца крестоносцев под тяжестью лат

Без устали бьются и боем горят.

Люблю я гонцов неизбежной войны,

О, как веселится мой взор!

Стада с пастухами бегут, смятены,

И трубный разносится хор.

Сквозь топот тяжелых коней!

На замок свой дружный намер устремят,

И рушатся башни, и стены трещат,

И вот — на просторе полей —

Могил одиноких задумчивый ряд,

Цветы полевые над ними горят.

Люблю, как вассалы, отваги полны,

Сойдутся друг с другом в упор!

Их шлемы разбиты, мечи их красны,

И мчится на вольный простор

Табун одичалых коней!

Героем умрет, кто героем зачат!

О, как веселится мой дух и мой взгляд!

Пусть в звоне щитов и мечей

Все славною кровью цветы обагрят,

Никто пред врагом не отступит назад!

Король Гернот, потирая руки, сказал:

— Что-то уж очень воинственна твоя песня, жонглер! Военные заботы и так утомили нас. Пускай другой споет что-нибудь повеселее.

Выйдя из толпы, запел второй менестрель. Он был юн, и русые длинные кудри, спадающие на плечи, делали его похожим на молоденькую девушку. Зазвенела его песня:

Через лес густой,

Вешнею порой

Майским вечерком

Ехал я верхом

Из Оуэ в Аррас!

Доренло, в Аррас!

Вдруг — красотки две

В злаках и цветах

Венок на голове

Светлый май в руках —

Навстречу мне как раз!

Доренло, как раз!

Светлый дар весне,

Май несут оне,

Светлый май несут,

Пляшут и поют:

Доренло, я люблю!

Доренло, я люблю!

Я с коня сошел,

К ним я подошел:

— Можно мне идти

С вами по пути?

Резвясь и шутя,

И венки плетя,

Шли все вместе мы…

Где ты, мой Аррас!

Где ты, мой Аррас!

Я венки сплетал,

Пел и танцевал,

Вместе пели мы:

Как люблю я вас!

Как люблю я вас!

Довольный Гунтер захлопал в ладоши:

— Певцу за сладкую песню лучшее платье с моего плеча! Пей и ешь с нами, рассказывай нам сказки все лето!

Юный менестрель, поклонившись, вдруг снова запел своим чудным голосом:

Я скитаюсь вдоль по свету

Через горы и леса.

И везде полны привета

Надо мною небеса.

Здесь, пожалуй, заночую,

Здесь, где слышен рокот вод,

Где соловушка, чаруя,

В роще буковой живет.

Соловьиные рулады

Уготовят гостю пир,

И душа, полна досады,

Здесь во сне обрящет мир.

Мне знакомо это пенье,

Мне знакома эта страсть,

Этот ропот нетерпенья,

Эта сладкая напасть.

И у ног моих играет

Расшалившийся ручей,

Те же звезды в нем мерцают,

Что на родине моей.

Эха вкрадчивые речи

Шелестят среди ветвей.

Неужели вновь не встречу

Я Амелии моей?

Звезды! Сказочные свечи

В честь Амелии моей!

Очи звездные! Блаженный

Лик не скрыт от вас судьбой —

Под луною сокровенный,

А на солнце — золотой.

Месяц! Солнце! Два светила,

Опаяшьте мир земной,

Чтобы крылья уронила

Жизнь под чарою двойной.

Чтоб, простившись с тайной бездной,

Счастье сделалось смелей

И пришло бы к нам любезной,

К нам — Амелией моей!

Что-то до боли знакомое почудилось Кримхильде в его пении. «Будто бы я уже слышала этот голос… недавно… но где? Может быть, во сне?» — думала она.

Огромная змея со звездным венком на голове предстала пред ней. Она что-то шептала. Королевна едва угадывала значение ее слов:

Чем здешний сумрак знаменит?

Здесь корень зла, убийств, обид.

Здесь Нибелунгов клад укрыт.

Здесь копья, кольца и каменья

Лежат во мраке погребенья

Под кровом рейнского теченья.

Здесь все, что каждый изберет

Спеша на пир или в поход,

Льет дивный свет сквозь толщу вод —

Здесь по изгибам семикратным

Идешь к пределам семивратным

В святилище семипалатном.

Семь лестниц миновав вначале,

Пребудешь в семисветном зале,

Где семь дверей ведут и дале.

Там, в зале, на семи престолах,

В семи священных ореолах, —

Вокруг семь дочерей веселых, —

Сидит царица Лорелея,

Красавица и ворожея,

Подводным царством володея.

Дворец великой чаровницы

Скалой снаружи громоздится,

Внутри же — выстлан перловицей,

Она заветный клад хранит.

Она на страже вечно будет

И если кто-нибудь смутит, —

Певец, рыбак — речной покой

Шлет семикратной чередой

Послушных дщерей верный строй

Повыведать, кто он такой.

Кримхильда вслушивалась в слова, которые шептала змея, наклоняясь все ниже и ниже, пока не упала, лишившись чувств.

— Ей дурно! Помогите! — закричал Анис.

— Помогите! — вторила ему Фанни.

Королевна открыла глаза:

— Этот голос… голос змеи… я слышала… во сне…

— Милая моя, о чем вы? — наклонился к ней Гунтер.

— Она приняла старого Тассо, нарядившегося Водяным, за какую-то змею и испугалась, — ответил за Кримхильду Анис.

— Ничего, это пройдет, — произнес задумчиво Гунтер.

— Фанни, Гунтер, помогите мне, — приподнимаясь, прошептала королевна.

— Трубачи, трубачи! Трубите! И немедленно шутов сюда! — закричал Гунтер.

Один за другим выбежали шуты и жонглеры в разноцветных костюмах.

— Рыцари, бароны и прекрасные дамы! — закричал один из них. — Я расскажу вам о сокровищах графского ручья!

— Не слушайте его, благородные рыцари! — перебил другой жонглер. — Посмотрите на меня! Я искусно играю на цитре и делаю сальто!

Он несколько раз подпрыгнул и перевернулся в воздухе.

— А я расскажу вам о дядюшке Коати… вы никогда не слышали этой истории? — вмешался третий.

— Ах, сколько сказок мы знаем! — закричали они все вместе.

— Веселей, шуты, старайтесь, выходите из себя! — Гунтер захлопал в ладоши.

Кримхильда, наклонясь к Анису, спросила:

— Рыцарь, снились ли вам когда-нибудь странные, похожие на явь сны?

Юный Анис, поцеловав ей руку, учтиво ответил:

— Дама, есть лекарство от странных снов — запах роз и фиалок, звон лютни, прекрасный рыцарь у ног…

Но королевна, посмотрев на него, сказала:

— Нет, не ты мой рыцарь. Уходи.

Один из шутов пытался перекричать всех, он гримасничал и хлопал в ладоши:

— Вам угодно шлемы для зайцев? Уздечки для коров? Перчатки для собак? Имейте в виду, я ставлю также банки бычкам и пускаю кровь кошкам!

— А я рассказываю историю о сокровищах графского ручья, вот послушайте! — кричал другой.

Неожиданно все смолкли.

Кримхильда, взяв за руку Фанни, приготовилась слушать.

— Итак, — начал шут, — ветреной ночью Марию-Терезу, завернутую в пеленки из тончайшего льняного полотна, словно это был сам младенец Иисус в яслях, нашли у дверей господского дома. Когда ее подняли, на землю упал какой-то предмет. Это был крест, украшенный бриллиантами. На обратной стороне его были выгравированы две буквы — «С» и «И» и то самое число, когда девочку обнаружили.

Изабел Франсиск и его благородная, добрейшая супруга Мануэла в тот же день послала за священником, чтобы окрестить ребенка.

— Кузина! — сказал Мануэле священник, держа на руках крошечное создание. — Бог послал вам ее, не благословив собственными детьми, а посему эта кроха — ваша дочь, ваша наследница.

— Господи, но у кого могло хватить бессердечия, жестокости, кого Бог лишил разума, если у него хватило сил бросить этого ангелочка на произвол судьбы?

— Бог ему судья. Не думайте об этом, кузина Провидение принесло вам, к вашим дверям бесценный подарок. Примите девочку в свои материнские объятья.

В любви и заботе о ребенке они провели пятнадцать лет. Девочка была кумиром обоих супругов, которые делали все, чтобы она не чувствовала себя обделенной или несчастной.

Постоянно заботясь о будущем Марии-Терезы, Мануэла решила собрать для нее целое богатство — супруги старели, и она хотела быть уверенной, что их приемная дочь будет богата и обеспечена.

Она взяла старинный деревянный, покрытый лаком и отполированный руками и временем сундучок, принадлежавший некогда ее предкам, и положила на самое дно бриллиантовый крест. А потом каждый год клала туда новую драгоценность, не уступающую по цене кресту. Это были то жемчужное ожерелье, то браслет, усыпанный драгоценными камнями, то золотая массивная цепь, то тончайшая, похожая на паутину, венециануская золотая цепочка для волос.

Сундучок хранился в раздвижной стене часовни.

Вот и сегодня Мануэла собралась было положить туда новую драгоценность, но тут легкий шорох заставил ее вздрогнуть и обернуться.

Ей почудилось, что пресвятая Дева Мария стоит перед ней. А легкий голос проник Мануэле в самое сердце:

— Слушай! Ты умная и незлая женщина, ты много сделала для покоя и благополучия других. И вот что тебе нужно сделать сейчас. Поверь мне, — золото и драгоценные камни не могут помочь Марии-Терезе. Обрати эти сокровища в деньги и раздай милостыню страждущим!

— О нет! Я столько лет все это собирала, с радостью думая, что настанет время и моя девочка, моя Мария-Тереза будет счастлива узнать, что мать позаботилась о ней! Все, что здесь лежит — это будущее моей любимицы…

— Ты напрасно не веришь мне, Мануэла! Эти сокровища никогда не попадут в руки Марии-Терезы и никогда не принесут ей блага. У нее — свой крест, и ее удел — нести его достойно, так что подумай над моими словами!

Долго почтенная женщина была не в силах даже пошевельнуться, чтобы выйти из часовни. Нет, это не могло быть правдой, конечно же, это просто галлюцинация, дурной сон! Ее девочка должна быть счастливой.

А в замке уже начиналось празднество.

Безостановочно льющий дождь не помешал гостям прибыть в замок. Все говорило о том, как соседи и друзья любят Мануэлу и ее супруга. Мария-Тереза, вышедшая к ним, была немедленно окружена восторженными гостями, они, смеясь и целуя девочку, восклицали:

— Как она прелестна!

— Какие дивные глаза!

— Золотое сердечко!

— Смотри, сестрица, гляди в оба, чтобы ее, твою красавицу, не похитили!

— Ах, не говорите! Она же еще маленькая, моя дорогая дочурка!

На просторной галерее улыбающаяся Мануэла любезно встречала гостей.

Франсиск, ее супруг, целовал руки дамам и дружески приветствовал приятелей:

— Добро пожаловать, господа!

И тут он обратил внимание на незнакомого человека лет двадцати шести, с густой белокурой бородой, статного, крепкого телосложения.

— Кто это? — поинтересовался он.

Ему ответили:

— Это единственный сын Иеронимо. Его зовут Жетто, очень странный человек…

Гости зашептались, а супруги внимательно посмотрели на нового гостя.

А кто-то уже шепотом рассказывал, что в пятнадцать лет Жетто тайком покинул отчий дом, так как его не устраивала спокойная, праведная жизнь там, и начал вести жизнь грязную, преступную.

Супруги тем не менее приветствовали его, а потом сердечно встретили молодого друга, прибывшего издалека, из-за моря.

Мария-Тереза, представленная новому гостю, почувствовала волнение, когда встретилась с ним глазами.

Юноша тоже не сводил чистых, спокойных глаз с милого лица Марии-Терезы.

Но и молодой Жетто тоже был совершенно очарован красотой девушки. С волнением он почувствовал, что и его грешной души коснулась чистая, невинная, как первый весенний цветок, ласковость любви…

Но тут, дойдя до самого интригующего момента в рассказе, шут вдруг осекся, замолчал. И тут же другой весельчак, воспользовавшись моментом, подбросил в воздух разноцветные шары и громко запел:

О корабле «Катаринета»

Послушайте рассказ.

Ужасная история ждет, господа,

Ждет вас.

Он к черноземным берегам

Уж больше года плыл.

Припасы вышли, голод всем

Погибелью грозил.

Мочили и жевали кашу,

Не разжевать — жестка!

И все свирепей мучил голод

И смерть была близка.

Тогда решили кинуть жребий:

Кто будет умертвлен —

На старого витязя

Пал — о несчастье! — он…

«Взберись скорей, впередсмотрящий,

На мачту корабля,

Вдруг виден близкий берег там,

Вдруг там видна земля?»

«Не вижу, витязь, берега,

Не разгляжу я, чей…

Но вижу: целят тебе в сердце

Семь стальных мечей!..»

«Взберись повыше,

С мачты корабля

Вдруг виден берег,

«О, радость, витязь! Видны мне

С мачты корабля

Знакомый берег,

Знакомая земля!

И там я замок вижу,

При нем цветущий сад,

Среди деревьев

Три девушки сидят.

Одна прядет,

Другая шьет,

Прекраснейшая слезы льет…»

«Ты видишь дочерей моих…

Коль их смогу обнять,

Готов прекраснейшую дочь

Тебе я в жены дать,

И злата столько дам за ней —

Тебе не сосчитать!»

«Твой труд был тяжек, витязь,

Я злата не возьму!»

«Тогда дам белого коня,

Нет равного ему!»

«Мне конь не нужен, витязь,

Его мне не взнуздать!»

«Возьми мою «Катаринету»,

Чтоб витязем морским мог стать!»

«Увы, я, витязь мой, не знаю,

Как им управлять…»

«Какая ж для тебя, скажи мне,

Награда хороша?»

«Мне лишь одна нужна награда —

Нужна твоя душа!»

«Отыди, демон, искушеньем

Меня не побороть!

Вручаю мою душу Богу

И океану — плоть!»

Тут ангелом он был подхвачен

На белые крыла,

Исчез, в прах обратившись, демон,

И прояснилась мгла…

Но, встретив риф, «Катаринета»

В ту ночь ко дну пошла…

Тихо прошел меж гостями никем не замеченный карлик Отто. Дождавшись конца песни, он вышел на середину залы и подбросил вверх три красных мяча. Один из них разбился вдребезги. Два других повисли в воздухе.

— Отлично! — закричали гости, ожидая продолжения веселья.

Довольный своей шуткой, карлик Отто вернул мячи на землю. Он прикрыл глаза, что-то прошептал и, сжав в кулачки маленькие ладони, трижды ударил себя по коленям. Карлик Отто умел и любил колдовать. Все знали: если он вступал в игру или состязание, жди самого невероятного, самого удивительного, что запомнишь навсегда.

Оглядев быстрым взглядом гостей, карлик Отто задержал глаза на Кримхильде. А затем, будто для нее одной, повел свой дивный долгий рассказ, дав понять всем, к кому сегодня будет обращено его пророчество.

СИГМУНД

Однажды в далеком нидерландском храме, — начал свой рассказ карлик, — было торжество в честь достойной памяти принца. Богомольцев сошлось к храму великое множество, и толкотня была страшная. Неподалеку находилась лавка оружейника по имени Кото. Возле выставленного в лавке доброго товара остановился один рыцарь. По внешности было ему года двадцать два, лицом — белый, брови красивые, взгляд прямой и смелый, как у человека с несколько запальчивым нравом, волосы уложены строго и аккуратно. Одет он был в прекрасное платье, носил отличные латы. Его сопровождал слуга, подпоясанный нарядным поясом, с деревянным мечом, обитым медью. Поглядев на выставленные мечи, рыцарь сел перед ними и сказал:

— А ну, хозяин, покажи-ка вон тот меч с черной рукоятью и с гардой из старого заморского железа… шнур у него не то черный, не то синий… Кажется, добрый клинок.

— Сию минуту, — с готовностью отозвался хозяин. — Эй, кто там, подать господину чай!.. Нынче у нас в храме торжество, народ валом валит, а вы, верно, совсем замучились… — Он обтер меч. — Вот здесь отделка немного попорчена.

— Действительно попорчена, — согласился рыцарь.

— Зато клинок, как сами изволите видеть, хоть куда. Он не подведет, если будет у вас за поясом. Товар отменный, что и говорить, из хороших рук вышел… Да вот, извольте сами взглянуть.

С этими словами хозяин протянул меч рыцарю, и тот принялся его разглядывать. В старину, когда рыцарь, выбирая себе в лавке оружие, вытягивал его из ножен прямо тут же, на улице, лучше было держаться от него подальше. Что уж тут хорошего, если молодой горячий воин, распалившись душой, принимается вовсю размахивать обнаженным мечом. Но наш рыцарь был настоящим знатоком оружия. Ему даже не нужно было пробовать клинок на изгиб, чтобы определить, не пережжена ли сталь. Он прежде всего прикинул, как меч будет выглядеть за поясом, попробовал острие, осмотрел головку рукояти и все прочее, — словом, сразу было видно, что он из господ, а не из каких-нибудь простых рыцарей.

— Да, — сказал он, — вещь, кажется, весьма хорошая. Работы кузнеца Регина?

— Ну и глаз у вас! — воскликнул хозяин. — Я просто в восхищении! Мы, оружейники, тоже считаем, что это меч работы Регина. К великому сожалению, в те времена он не ставил своего клейма на изделиях.

— И сколько ты за него просишь, хозяин? — спросил рыцарь.

— Спасибо, господин, — ответил хозяин. — Запрашивать я не буду. Цена этому мечу была бы очень большая, если бы на нем, как я только что говорил, было клеймо. Но ничего не поделаешь, клейма нет, и я уступлю вам меч за десять золотых.

— Как? — удивился рыцарь. — Десять? Что-то очень уж дорого. А не уступишь ли за семь с половиной?

— Да ведь я тогда останусь в убытке! Он мне самому достался недешево…

Пока они усердно торговались, какой-то пьяница за спиной рыцаря вдруг сцепился с его слугой. Схватив слугу за шиворот, он заорал: «Т-ты как с-сме-ешь?..» — пошатнулся и упал, шлепнувшись задом о землю. Затем он кое-как поднялся на ноги, исподлобья грозно уставился на слугу и, взмахнув кулаками, принялся его колотить. Слуга терпеливо сносил побои, понимая, что тот дерется спьяна. Он уперся руками в землю и пригнул голову, бормоча извинения, однако пьяница его не слушал, свирепел все больше и бил все сильнее. Рыцарь, видя, что избивают его слугу Тото, очень удивился, вежливо поклонился пьяному и сказал:

— Я не знаю, какой проступок совершил мой слуга, но прошу у вас за него извинения. Простите его пожалуйста.

— Так этот болван — твой слуга? — вскричал пьяный. — Грубый нахал, мерзавец! Раз уж сопровождаешь рыцаря, должен, само собой, быть подле него и вести себя тише воды ниже травы! А он что? Расселся тут возле этой вот бочки, загородил всю улицу — ни пройти, ни проехать… Пришлось, конечно, ему всыпать.

— Я вас очень прошу, — сказал рыцарь, — простите этого тупицу. Я сам прошу у вас прощения вместо него.

— Иду это я себе, — продолжал пьяный, — и вдруг — бац! — натыкаюсь. Что такое, думаю, собака, что ли? А тут, оказывается, холуй этот вытянул ноги на всю улицу, а я, изволите видеть, всю одежду из-за него в пыли вывалял! Ах ты, думаю, невежа, нахал! Как ему начал давать. Может, скажешь, нельзя? А ну, подай мне его сюда, я ему еще добавлю!

— Примите во внимание, — терпеливо сказал рыцарь, — это же тупой и невежественный человек, все равно что собака. Пожалуйста, простите его.

— Вот тебе и на! — завопил пьяный. — Впервые такое слышу! Да где это видано, чтобы рыцарь разгуливал с собакой? А раз он у тебя все равно что собака, так отдай его мне, отведу его домой и накормлю крысиным ядом… Нет, как ты там ни проси, не будет ему моего прощения. Ведь как хозяин должен просить прощения за невежество своего слуги? Как положено, уперев руки в землю и низко кланяясь, и приговаривать при этом: «Признаю свою вину, очень виноват…» А ты что? Кто же просит прощения с мечом в руке? Рыцари так не поступают. Ты уж не рубить ли меня собрался?

— Да нет же, — сказал рыцарь, — я покупаю этот меч, и как раз осматривал его, когда вы схватились со слугой, вот и все.

— А мне что до этого? — сказал пьяный. — Какое мне дело, покупаешь ты или нет?

Пьяница бранился, рыцарь все пытался его образумить, а в толпе зевак, что собрались вокруг них на улице, говорили:

— Ну, сейчас подерутся…

— Что, драка?

— Ух ты, оба же рыцари, быть беде…

— И из-за чего это они?

— Да очень просто, ругаются, кому покупать меч, а кому не покупать… Вот тот пьяный рыцарь приценился первым, да цена высокая, купить не смог, а тут подходит этот молодой рыцарь и тоже стал прицениваться, ну пьяный и рассвирепел… Как, мол, смеешь, не спросясь меня, прицениваться к вещи, которую я сам хочу купить… Тут все и началось.

— Да совсем не так это было. Здесь ссора из-за собаки. Ты, мол, отравил крысиным ядом мою собаку, так отдавай мне свою, я ее тоже отравлю… Ссоры из-за собак исстари ведутся.

И вовсе не так. Эти рыцари — родственники, дядя и племянник. Вон тот, красномордый и пьяный, это дядя, а молодой красивый рыцарь — его племянник. А ссорятся они потому, что племянник не дает дяде карманных денег.

— Да нет же, просто вора поймали.

— Этот пьяница живет в подворье храма, — сказал тут один человек. — Прежде он был в вассалах короля, но потом сбился с пути, пьянствует и развратничает. Иной раз бродит с мечом наголо по городу, пугает людей, безобразничает. А то ввалится в харчевню, нальется водкой, набьет брюхо закусками, а за деньгами, говорит, приходите ко мне в подворье. Зовут этого бесчестного рыцаря Куро, он привык всюду жрать и пить бесплатно, и к молодому рыцарю, видно, пристал, чтобы тот купил ему выпивки.

— Вот оно что! Ну, другой на его месте давно уже зарубил бы этого пьяницу, да молодой рыцарь на вид что-то немощный, где уж ему рубить!

— Что вы, просто он не умеет! Рыцарь, если он не умеет драться, всегда трус.

Говорилось это все вполголоса, но некоторые слова дошли до слуха молодого рыцаря. Он так и затрясся от ярости, лицо его покраснело, будто залитое киноварью, на лбу вспухли голубые жилы. Он подошел к пьянице вплотную и сказал:

— Итак, несмотря на все мои извинения, вы не желаете покончить дело миром?

— Заткнись! — заорал пьяный. — Напугал, тоже мне! Ай-ай-ай, как же это вы, ваша милость, такой великолепный рыцарь, — не знаю только, прямой ли вы вассал дома короля или изволите принадлежать к какому-нибудь иному могучему клану, — как же это вы унизились до презрения к бедному? Ну а если я и не желаю покончить дело миром, что ты сделаешь? — и с этими словами он харкнул молодому рыцарю прямо в лицо.

Тут уж терпение молодого рыцаря лопнуло. Лицо его исказилось гневом.

— Подлая тварь! — вскричал он. — Ты посмел плюнуть в лицо рыцарю?! Ну ладно, я был с тобой учтив, я хотел разойтись с тобой по-хорошему. Не хочешь? Получай!

Рука его рванулась к рукоятке меча Регина. Миг — и блестящее лезвие сверкнуло перед самым носом пьяницы. Толпа зевак испуганно раздалась. Никто не ожидал, что этот слабый на вид юноша обнажит меч. Словно осенние листья под ветром, все бросились врассыпную, вопя и причитая, спеша укрыться в домах и переулках. Торговцы спешно позакрывали свои лавки, и кругом воцарилась тишина. Один лишь оружейник Кото, которому бежать было некуда, ни жив ни мертв остался сидеть на месте.

Куро был пьян, да ведь всем известно, что вино обнажает суть человека. Устрашенный блеском меча, он повернулся и, пошатываясь, побежал. Рыцарь бросился его догонять, бряцая тяжелыми латами. «Стой! — кричал он. — Трус! Хвастун! Позор воину, который показывает противнику спину! Стой! Вернись!» Тогда Куро понял, что ему не убежать. Он остановился, ноги его тряслись. Он схватился за облезлую рукоять своего меча и обернулся. В то же мгновение молодой рыцарь набежал на него и, пронзительно вскрикнув, глубоко погрузил меч в его плечо. Куро со сдавленным воплем упал на одно колено. Стоя над ним, молодой рыцарь вновь ударил его, разрубив левое плечо до самой груди. Двумя косыми ударами Куро был рассечен на три части. Молодой рыцарь быстро нанес точный завершающий удар и, помахивая окровавленным мечом, вернулся к лавке Кото. Рыцарь был совершенно спокоен, — ведь противник сам накликал на себя беду.

— Возьми меч, Тото, — сказал он слуге, — и смой с него кровь из этой бочки.

Тото, который все это время трясся возле лаки, проговорил с помертвелым от страха лицом:

— Вот ведь беда какая, и все из-за меня… Что, если при расследовании этого дела выплывет ваше имя, господин? Что мне тогда делать, как оправдаться?

— Пустяки, — сказал рыцарь ласково, — не волнуйся, бояться нечего. Что с того, что я зарубил негодяя, державшего в страхе весь город! — Затем он подозвал ошеломленного Кото и приветливо сказал ему: — А знаешь, хозяин, я и не думал, что меч так хорош. Разит превосходно. Более чем превосходно.

Хозяин, дрожа всем телом, отозвался:

— Да нет, дело тут не в мече, это все ваше мастерство…

— Мастерство мастерством, — возразил рыцарь, — а меч замечательный. Ну что ж, если уступишь мне его за семь золотых, мы поладим.

— Уступаю, пожалуйста, — с готовностью согласился Кото, который страсть как не хотел быть замешанным в эту историю.

— Не бойся, — сказал рыцарь, — твою лавку не потревожат. Но сообщить обо всем городской страже необходимо как можно скорее. Подай мне бумагу, я напишу тебе мое имя.

Бумага лежала тут же, рядом с хозяином, но хозяин, в смятении своем не замечая ее, дрожащим голосом закричал: «Эй, мальчик, принеси бумагу!» Никто, однако, не отозвался, в лавке было тихо, потому что все домочадцы с самого начала разбежались и попрятались кто куда. Рыцарь заметил:

— А ты, хозяин, молодец, вел себя достойно, остался, лавку не бросил.

— Напрасно изволите хвалить, — пробормотал хозяин. — Как мне было сбежать, когда у меня ноги со страху отнялись…

— А бумага ведь подле тебя, — сказал рыцарь.

Тогда хозяин заметил наконец бумагу и положил ее перед рыцарем. Рыцарь бегло начертал свое имя: Сигмунд-Вольсунг. Сообщив затем о случившемся городской страже, он направился к себе в замок, где подробно рассказал все почтенному отцу Вольсунгу. «Ты поступил правильно», — сказал отец. Дело было оставлено без последствий, победитель был объявлен правым, а побежденный признан виноватым.

* * *

Итак, рыцарь Сигмунд, двадцати двух лет от роду, зарубил наглого негодяя, выказав при этом отменную смелость и присутствие духа. Шли годы, он набирался знаний и мудрости, а когда скончался почтенный отец его, к Сигмунду перешел по праву наследования родительский замок. Потом он женился, взяв за себя дочь короля, по имени Мия, и вскоре у него родилась девочка, которую нарекли Цанни. Была она на диво хороша собой, и родители души в ней не чаяли, тем более что больше детей у них не случилось, холили и нежили ее всячески.

Дни и месяцы бегут, не зная застав, и вот уже Цанни встречает свою шестнадцатую весну, а дом Сигмунда стал — полная чаша.

Но так уж повелось в этом мире, что где прибавляется, там и убавляется. Супруга Сигмунда вдруг захворала и отправилась в путешествие, из которого не возвращаются. Между тем в свое время она привела в дом мужа служанку Куни, девушку красивую и весьма расторопную, и вот после смерти супруги господин однажды приблизил эту Куни к себе, и кончилось дело тем, что стала она его наложницей. Наложница господина в доме, где нет законной супруги, — персона видная. Барышня же Цанни возненавидела ее, и между ними пошли раздоры. Барышня пренебрежительно звала бывшую служанку просто Куни, а та со злости нашептывала господину про его дочь всякие гадости. Не было конца этой вражде, и тогда раздосадованный господин Сигмунд купил неподалеку небольшой замок и переселил туда барышню на отдельное жительство со служанкой Ёнэт.

Так он совершил ошибку, с которой началось падение его рода. Минул еще один год, и барышне исполнилось семнадцать лет.

К господину Сигмунду часто захаживал лекарь по имени Сидхо. Считался он знатоком древней медицины, на деле же был из тех лекарей-болтунов, что ни разу в жизни своей не подали болящему ложки с лекарством. У других лекарей в сумках пилюли и порошки, а у этого только костяшки для фокусов да бумажные шутовские маски. И был у Сидхо знакомый рыцарь Гросс, живший на доходы с полей и замков, которые он сдавал внаем. Природа наделила его прекрасной наружностью, но в свои двадцать с лишним лет он еще не был женат и, не в пример прочим холостым мужчинам, был крайне застенчив и робок. По этой причине он никуда не выходил, а целыми днями сидел взаперти у себя в замке над книгой, погруженный в меланхолию. В один прекрасный день Сидхо явился к нему и объявил:

— Погода сегодня прекрасная, предлагаю прогуляться. Заглянем в замок одного моего знакомого, Сигмунда. Нет-нет, не отказывайся. Я знаю, ты застенчив и сторонишься женщин, но ведь нет для мужчины большей радости, нежели женщина! А в этом замке, о котором я говорю, одни только женщины — миленькая барышня да ее добрая верная служанка, больше никого нет. Зайдем хоть шутки ради! Знаешь, на девичью красоту полюбоваться просто — и то уже утешительно. Женщина пленяет нас и речью и движениями. Я вот человек легкомысленный, мне подавай женщину… В общем, собирайся, пошли.

Так или иначе, лекарю удалось уговорить рыцаря Гросса. Они отправились в замок Сигмунда.

— А вот и мы! — крикнул у башни Сидхо. — Разрешите!

— Кто это? — отозвалась из замка Ёнэт. — Ой, да это господин Сидхо. Добро пожаловать!

— Здравствуйте, госпожа Ёнэт, — сказал Сидхо. — Нижайше прошу прощения, что столь долго не навещал вас. Барышня, надеюсь, здорова? Превосходно. Нелегко, однако, стало добираться до вас, с тех пор как вы переселились сюда! Но все равно это непростительная небрежность с моей стороны.

— Вы у нас так давно не были, — сказала Ёнэт. — Мы уж решили было, что с вами что-нибудь случилось. Мы ведь вас частенько вспоминаем. А куда это вы сегодня ходили?

— Поглядеть на цветущие деревья! — ответил Сидхо. — Но, знаете ли, недаром говорят, что любоваться цветущим деревом можно без конца. Мы так и не нагляделись и просим разрешения побыть среди цветущих деревьев в вашем саду.

— Пожалуйста, сколько угодно! — воскликнула Ёнэт, отворяя ворота в замок. — Мы будем только рады… Проходите, пожалуйста.

— Вы очень добры.

Приятели прошли в замок. Ёнэт, нисколько не стесняясь, заметила:

— Право, как приятно, что вы вздумали сегодня навестить нас. Мы с барышней совсем истомились от скуки. А теперь простите, я на минутку оставлю вас.

— Превосходный замок… — сказал Сидхо, когда Ёнэт ушла. — Кстати, мой благородный друг Гросс, меня поразил тот изысканный стих, который ты сложил сегодня. Как это там у тебя… Э-э…

Не ведала, бывало,

Счастливая, скорбей;

Теперь ей горя мало,

Младенец милый с ней.

Очаровательно!.. А у грешников вроде меня и стишки получаются грешные:

А у меня иное на уме,

Когда хвалю цветы я,

Другой меня притягивает запах…

Каково? Нет, ты просто невозможен. Ну куда это годится — пребывать в постоянной меланхолии и ничего, кроме книг, не замечать? — Тут Сидхо извлек бутылку. — Здесь осталось еще немного, глотни… Что? Не хочешь? Ну как хочешь, тогда я сам.

Но в это время появилась Ёнэт с угощением.

— Извините, я оставила вас одних, — сказала она.

— Госпожа Ёнэт, — провозгласил Сидхо. — Мы просим разрешения лицезреть барышню! Это мой ближайший друг, рекомендую. Мы к вам сегодня запросто, без гостинцев, так что… О, сладости! Какая прелесть. Благодарю от души. Гросс, отведай! Просто превосходно!

Когда Ёнэт разлила чай и снова удалилась, Сидхо сказал:

— Ты угощайся, ешь больше. Этим ты только окажешь им услугу. Их в замке всего двое, а сладостей и всяких других гостинцев им приносят столько, что съесть они все равно не в состоянии. Добро портится, заводится плесень, хоть выбрасывай. А барышня здешняя такая красавица, какой нигде в мире не найдешь. Вот она сейчас выйдет, сам убедишься.

Пока Сидхо разглагольствовал, Цанни, дочь Сигмунда, томимая любопытством, выглянула из своей башни в щелку между раздвинутыми ставнями и увидела прекрасного рыцаря Гросса. Он сидел рядом с Сидхо, мужественный и изящный, с бровями как месяц, красавец мужчина, от которого глаз не оторвать, и сердце Цанни затрепетало. «Да каким же ветром занесло его к нам сюда на мою погибель?» — подумала она. У нее закружилась голова и мочки ушей вспыхнули алым пламенем. Ни с того ни с сего ею овладел страх, она быстро захлопнула ставни, как бы желая спрятаться, но так ей не было видно его лица, и она снова раздвинула ставни, притворяясь, будто любуется цветущими деревьями в садике, бросила украдкой взгляд на рыцаря, снова застыдилась и спряталась и снова выглянула. Так она выглядывала и пряталась, пряталась и выглядывала, не зная, на что решиться.

— Послушай, Гросс, — сказал Сидхо, — ведь барышня с тебя глаз не сводит! Посмотри, притворяется, будто смотрит на деревья, а глядит все время сюда! Ну, друг мой, сегодня ты меня обскакал, ничего не попишешь. Вот опять спряталась… Опять выглянула… То спрячется, то выглянет, то выглянет, то спрячется, ну ни дать ни взять баклан на воде — то нырнет, то вынырнет!

Сидхо уже орал во весь голос. Ёнэт принесла вино и закуски.

— Барышня просит вас принять угощение, — сказала она. — У нас, правда, все простое, без разносолов, но барышня надеется, что вы останетесь довольны и, как всегда, потешите ее своими шутками…

— Помилуйте, сколько беспокойства… — сказал Сидхо. — А нельзя ли попросить к нам барышню? Ведь, говоря по правде, мы к вам сегодня не из-за цветущей ветки вовсе, а из-за барышни… Что? Нет-нет, я ничего.

Ёнэт расхохоталась.

— Я ее уже звала выйти, а она сказала: «Я не знакома с приятелем господина Сидхо, и мне неловко». Я ей говорю: «Тогда, конечно, не выходите». А она и говорит: «Выйти все-таки хочется».

— Да что вы! — воскликнул Сидхо. — Это же мой самый близкий приятель, друг детства, можно сказать, мы с ним чуть ли не в лошадки вместе играли. Зачем же его стесняться? Мы ведь и пришли, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее!

После долгих уговоров Ёнэт все-таки вывела барышню к гостям. Барышня Цанни едва слышно поздоровалась с Сидхо и, застыдившись, присела позади служанки. Она словно прилипла к Ёнэт и всюду ходила за ней по пятам.

— Простите, что так долго не был у вас, — обратился к ней Сидхо. — Приятно видеть вас в добром здравии. Разрешите представить моего приятеля. Он холост, и зовут его рыцарь Гросс. А теперь давайте в честь нового знакомого обменяемся чарками… Вот так. Ого! Ни дать ни взять брачная церемония! Только там обмениваются трижды три раза…

Сидхо сыпал словами без передышки. Между тем барышня, стыдясь и радуясь одновременно, то и дело незаметно поглядывала на рыцаря. Известно, однако, что любовь говорит глазами не хуже, чем языком, и вот Гросс, глядевший как завороженный на прелестную девушку, ощутил, будто душа его вырвалась из тела и уносится в небеса. Так они сидели, а тем временем спустились сумерки, настало время зажигать огни, но Гросс и не заикался о возвращении домой. Наконец Сидхо спохватился:

— А мы изрядно засиделись, пора и честь знать.

— Ну что вы, господин Сидхо, — возразила Ёнэт. — Может быть, ваш товарищ еще не собирается уходить, почем вы знаете? И вообще, оставайтесь у нас ночевать!

— Я с удовольствием, — поспешно сказал Гросс. — Я могу остаться.

— Итак, — вздохнул Сидхо, — я навлекаю на себя всеобщее осуждение. Впрочем, как знать, истинная доброта, возможно, в этом и состоит! Все-таки на сегодня довольно, давайте прощаться.

— Простите, — сказал рыцарь, — нельзя ли мне в уборную?

— Пожалуйста, — сказала Ёнэт и повела его в дом. Когда они проходили по коридору, она показала: — Здесь комната барышни, можете потом зайти и поглядеть.

Рыцарь поблагодарил. Вернувшись в садик, Ёнэт шепнула Цанни:

— Когда он выйдет, полейте ему воды, пусть помоет руки. Вот вам полотенце.

Она протянула барышне чистое полотенце. «Это доставит ей удовольствие, — сказала она про себя, — кажется, он очень ей понравился». Так верность, не знающая меры, оборачивается подчас предательством. Ёнэт в голову никогда бы не пришло подбить молодую хозяйку на беспутный поступок, она думала только о том, как бы угодить хозяйке, развлечь ее немного — ведь барышня не знала в жизни никаких удовольствий и проводила дни в грусти и унынии.

А Гросс, выйдя из уборной, увидел перед собой барышню, державшую в руках ковшик с теплой водой. Она была так смущена, что оказалась не в силах выговорить ни слова. «Спасибо большое, — пробормотал Гросс, — вы очень любезны». Он протянул к ней ладони, и барышня, у которой от стыда потемнело в глазах, принялась лить воду мимо его рук. Гоняясь за струей воды, он кое-как обмыл руки, но теперь барышня, оробев, нипочем не хотела расстаться с полотенцем. Гросс, не спуская глаз с прекрасной девицы, потянул полотенце к себе. Она в смятении не отпускала. Тогда он с превеликой робостью пожал через полотенце ее руку. Знали бы вы, какая нежность была заключена в этом пожатии! Барышня, покраснев как маков цвет, ответила ему.

Между тем Сидхо, обеспокоенный долгим отсутствием приятеля, заподозрив неладное.

— Куда это запропастился Гросс? — сказал он сердито и поднялся. — Ведь нам пора идти.

— Ой, что это? — воскликнула Ёнэт, чтобы отвлечь его внимание. — Да у вас голова блестит!

— Это потому, что вы смотрите на нее при свете фонаря, — объяснил Сидхо. — Гросс! — заорал он. — Эй, рыцарь Гросс!

— Перестаньте, — укоризненно сказала Ёнэт. — Ничего дурного не случится. Вам же известен характер нашей барышни, она у нас нрава строгого…

Тут наконец появился рыцарь.

— Где это ты пропадал? — сказал Сидхо и повернулся к Ёнэт. — Нам пора, разрешите откланяться. Сердечно благодарим за угощение.

— Что ж, до свидания, — сказала Ёнэт. — Жаль, конечно, что вы так торопитесь…

Сидхо и Гросс пошли домой. В ушах Гросса ни на минуту не смолкали слова, которые с большим чувством прошептала ему при расставании Цанни: «Если вы не вернетесь ко мне, я умру»

* * *

В доме Сигмунда, где теперь безраздельно хозяйничала Куни, наложница господина, взяли нового слугу, по имени Коскэнд, красивого белолицего парня лет двадцати двух. Как-то раз, двадцать второго марта, Сигмунд, который был в тот день свободен от дежурства при дворе короля, вышел в сад, и тут Коскэнд впервые попался ему на глаза.

— Эй, малый! — позвал Сигмунд. — Это тебя зовут Коскэнд?

— Желаю здравствовать, ваша милость, — сказал тот. — Да, меня зовут Коскэнд, я ваш новый слуга.

— О тебе хорошо отзываются, — заметил Сигмунд. — Говорят, что ты усерден не за страх, а за совесть, и все тобой довольны, хотя ты у нас недавно. На вид тебе года двадцать два… Право, такого парня жаль держать на должности простого слуги.

— Я слыхал, — вежливо сказал Коскэнд, — что в последнее время ваша милость были не совсем здоровы. Надеюсь, вы поправились?

— Твоя заботливость мне по душе. Да, я вполне здоров. Между прочим, ты где-нибудь служил до сих пор?

— Да, ваша милость, я служил в разных местах. Сначала я поступил в услужение к торговцу скобяными изделиями в Испании, пробыл у него год и сбежал. Затем я поступил в кузницу и сбежал оттуда через три месяца.

— Если тебе так быстро надоедает служба, — усмехнулся Сигмунд, — то как же ты сможешь служить у меня?

— У вас мне не надоест, ваша милость, — возразил Коскэнд. — Я ведь всегда мечтал поступить на службу к рыцарю. У меня есть дядя, и я просил его устроить меня, но он считает, что служить у рыцаря чересчур тяжело. Он убеждал меня служить у торговцев и ремесленников, старался, устраивал меня, а я со злости уходил отовсюду.

— Но почему ты хочешь служить именно у рыцаря. Служба эта действительно тяжелая и строгая!

— В услужении у рыцаря, ваша милость, — ответил Коскэнд, — я надеялся научиться владеть мечом.

— Тебе так нравится меч? — удивился Сигмунд.

Коскэнд сказал:

— Мне стало доподлинно известно, что ваша милость являетесь признанным мастером старинной школы, и я решил во что бы то ни стало поступить на службу к вам. Мое желание исполнилось, я стал вашим слугой и возношу благодарность за то, что мои молитвы были услышаны. Я поступил к вам в надежде, что, может быть, ваша милость согласится в свободное время хотя бы понемногу учить меня воинскому искусству. Я надеялся, что в доме есть молодой господин и я, ухаживая за ним, буду наблюдать со стороны за его упраждениями и смогу усвоить хотя бы некоторые выпады. К сожалению, молодого господина не оказалось. Есть всего лишь барышня, дочь вашей милости, жить она изволит в замке, и ей всего лишь семнадцать лет. Как хорошо было бы, если бы в доме жил молодой господин! Ведь барышня в доме рыцаря все равно что навоз!

Сигмунд рассмеялся.

— А ты, однако, нахал, — сказал он. — Впрочем, ты прав. Женщина в доме рыцаря действительно все равно что навоз.

— Простите великодушно, — смущенно сказал Коскэнд. — Я забылся и наговорил неприличных слов… Но, ваша милость, скажите, могу ли я надеяться, что вы согласитесь в свободное время, как я сейчас говорил, наставлять меня в искусстве владения мечом?

— Видишь ли, — ответил Сигмунд, — у меня по горло всяких дел, да и площадки для боя у нас нет. Впрочем, как-нибудь на досуге мы займемся… А чем торгует твой дядя?

— Он мне не родной, — сказал Коскэнд. — Просто он был поручителем за отца перед хозяином нашего дома и взял меня в племянники.

— Вот как… А сколько лет твоей матушке?

— Матушка оставила меня, когда мне было четыре года. Говорили, что она уехала в Бургундию.

— Какая же она бессердечная женщина, — сказал Сигмунд.

— Это не совсем так, ваша милость. Ее вынудило к этому дурное поведение отца.

— А отец твой жив?

— Отец умер, — грустно ответил Коскэнд. — У меня не было ни братьев, ни других родственников, и позаботиться обо мне было некому. Наш поручитель взял меня к себе и воспитывал с четырех лет. Он относился ко мне как к родному… А теперь я слуга вашей милости и прошу не оставлять меня своим вниманием…

Из глаз Коскэнда закапали слезы. Сигмунд тоже растроганно заморгал.

— Ты молодец, — сказал он. — Ты заплакал при одном упоминании о родителях, а ведь в твои годы многие забывают годовщину смерти отца. Ты верен сыновнему долгу. Так что же, отец твой скончался недавно?

— Отец скончался, когда мне было четыре года, ваша милость.

— О, в таком случае ты, наверное, совсем не помнишь своих родителей…

— Совсем не помню, ваша милость. Я узнал о них от дяди, только когда мне исполнилось одиннадцать лет.

— Как же умер твой отец?

— Его зарубили… — начал было Коскэнд и вдруг громко разрыдался.

— Вот несчастье, — проговорил Сигмунд, — как это могло случиться?

— Это большое несчастье, ваша милость. Его зарубили восемнадцать лет назад, возле лавки оружейника по имени Кото.

Сигмунд почувствовал, как что-то кольнуло у него в груди.

— Какого месяца и числа это случилось? — спросил он.

— Мне сказали, что одиннадцатого апреля, ваша милость…

— Имя твоего отца?

— Его звали Куро, раньше он был вассалом короля.

Сигмунд был поражен. Все совпадало. Человек, на которого он восемнадцать лет назад поднял руку по какой-то пустяковой причине, был родным отцом этого Коскэнда, и бедный парень, ничего не подозревая, поступил в услужение к убийце своего отца! Сердце Сигмунда сжалось, но он не подал вида и промолвил:

— Представляю, как тебе горько все это…

— Да, ваша милость, — сказал Коскэнд. — И я хочу отомстить за отца. Но отомстить, не зная искусства боя, я не могу, ведь как бы там ни было, врагом моим является доблестный рыцарь. Вот почему с одиннадцати лет я мечтаю научиться владеть мечом. Я так счастлив, что поступил к вам на службу. Ваша милость, научите меня фехтовать! Под вашим руководством я овладею этим искусством и в смертельной схватке отомщу за убийство родителя!

— Сердце твое верно сыновнему долгу, — проговорил Сигмунд. — И я научу тебя владеть мечом. Но послушай, вот ты говоришь, что отомстишь за убийство родителя. А что бы ты стал делать, если бы твой враг появился перед тобой сейчас и объявил: «Я твой враг»? Ведь ты не знаешь его в лицо, и вдобавок об превосходный рыцарь.

— Право, не знаю, — ответил Коскэнд. — Впрочем, если он появится передо мной, то будь он хоть трижды доблестный рыцарь, я брошусь на него и перегрызу ему горло!

— Горячий же ты парень, — усмехнулся Сигмунд. — Ну хорошо, успокойся. Когда ты узнаешь, кто твой враг, я, Сигмунд, сам помогу тебе отомстить. А пока крепись и служи мне верно.

— Ваша милость сами поможете мне отомстить? — вскричал Коскэнд. — Как мне благодарить вас? С вашей помощью я справлюсь с десятком врагов! О, спасибо вам, спасибо!

«Бедняга, как ты обрадовался, что я помогу тебе отомстить», — подумал Сигмунд. Пораженный таким примером верности сыновнему долгу, он твердо решил при случае открыться Коскэнду и дать ему убить себя. Это решение он отныне постоянно носил в своем сердце.

* * *

Итак, рыцарь Гросс вместе с Сидхо ходил любоваться весной, на обратном пути они зашли в замок Сигмунда, и там Гросса неожиданно очаровала красавица барышня Цанни. Между ними всего только и было что пожатие рук через полотенце, но любили они друг друга уже более крепко, чем если бы спали вместе в одной постели.

В старину люди относились к таким вещам строго. Это в наше время мужчины словно бы в шутку предлагают женщине: «Эй, милашка, приходи переспать с нами!» — «Подите вы с такими шутками!» — отвечает женщина, и тогда мужчины обижаются: «Что же ты так с нами разговариваешь? Не хочешь — так и скажи, поищем другую!» Как будто ищут свободную комнату. А вот между Гроссом и барышней Цанни ничего недозволенного еще не было, но он уже привязался к ней так, словно они лежали, склонив головы на одно изголовье.

Однако будучи рыцарем благонравным, Гросс никак не мог решиться на свидание с возлюбленной. «Что со мной будет, — в страхе думал он, — если меня там увидит кто-нибудь из слуг Сигмунда. Нет, одному туда лучше не ходить. Придет Сидхо, и мы отправимся вместе поблагодарить за гостеприимство».

Но Сидхо, как назло, не появлялся. Был он человек дошлый и в тот вечер сразу заподозрил в поведении Гросса и Цанни что-то неладное. «Если между ними что-нибудь случится, — рассудил он, — и об этом все узнают, я пропал, не сносить тогда мне головы. Нет уж, не пойду я больше туда, ибо сказано: «Благородный муж от опасности держится подальше».

Напрасно прождав его в одиноких мечтах о возлюбленной весь февраль, март и апрель, рыцарь в конце концов даже есть перестал. И вот тут-то в один прекрасный день к нему явился некий Том, снимавший с женой пристройку возле его замка. Жена его вела у Гросса хозяйство.

— Что с вами приключилось, господин? — спросил Том. — Вы совсем перестали кушать. Сегодня от обеда отказались.

— Не хочется, — сказал рыцарь Гросс.

— Кушать обязательно нужно, — объявил Том. — В наши годы надобно кушать по полтора обеда. Я, к примеру, если не уплету пять или шесть полных с верхом больших чашек, то как будто и не ел вовсе… И из замка вы совсем выходить перестали. Вот помните, в феврале, кажется, прогулялись с господином Сидхо, полюбовались на цветущую весну, как после этого повеселели, шутить начали… А нынче совсем перестали за здоровьем следить, губите себя!

— Послушай, Том, — сказал Гросс. — Ты любишь рыбную ловлю?

— Страсть как люблю.

— Вот и хорошо. Поедем ловить рыбу вместе.

Тот удивился.

— Да вы же, кажется, рыбную ловлю терпеть не можете!

— Меня как-то сразу разобрало, — сказал рыцарь. — Захотелось вдруг поудить.

— Что ж, разобрало так разобрало, — сказал Том. — А куда бы вы хотели поехать?

— Говорят, хорошо клюет на озере. Может быть, поедем туда?

— Что за глупости вы говорите, господин, — рассердился Том. — С каких это пор? Самое большее, что там можно поймать, это лобана или окуня… А в общем, если вам так хочется туда, поедем туда.

Он тут же приготовил дорожную закуску, наполнил фляги вином, нанял лодку с гребцом и скоро они были на озере. Гросс, который не рыбу ловить хотел, а надеялся хоть одним глазком полюбоваться своей возлюбленной через ограду замка Сигмунда, сразу принялся за вино, сильно опьянел и заснул. Том удил до самых сумерек и только тогда заметил, что Гросс спит.

— Господин! — окликнул он с беспокойством. — Проснитесь, господин! Простудитесь еще, чего доброго, в мае здесь вечера прохладные! Слышите, господин, проснитесь! Вина я взял слишком много, что ли?

Рыцарь вдруг открыл глаза и огляделся.

— Том, — сказал он, — где это мы?

— На озере, — отметил Том.

Гросс посмотрел на берег. На берегу возвышался храм, окруженный двойной оградой, в ограде виднелась калитка. Да нет, это же замок Сигмунда, конечно…

— Подгреби к берегу, Том, — попросил Гросс. — Причаль вон у того места, мне надо сходить кое-куда.

— Куда это вы пойдете? — возразил Том. — Тогда уж давайте я с вами пойду.

— Ты подождешь меня здесь.

— Разве Том здесь не для того, чтобы все время быть подле вас? Пойдемте вместе!

— Дурень, — нетерпеливо сказал Гросс. — В любви провожатый только помеха!

— Да вы, никак, шутите! — засмеялся Том. — Это хорошо…

Тут лодка пристала к берегу. Гросс подошел к калитке и, весь дрожа, оглядел замок. Калитка была приоткрыта, он толкнул, и она распахнулась. Он прошел за ограду. Он знал, где и что находится, и потому направился прямо через садик к сосне, которая росла на берегу пруда, а от сосны свернул вдоль живой изгороди. Вот наконец и комната Цанни. Барышня тоже любила его, с минуты расставания думала только о нем и тяжко переживала разлуку. На кого бы она ни взглянула, виделся ей один только Гросс, и когда он подошел к двери и заглянул в комнату, она вскрикнула и спросила, не веря глазам:

— Вы ли это, господин Гросс?

— Тише, тише, — проговорил рыцарь. — Простите, что я так долго не давал о себе знать. Мне так хотелось снова посетить вас и поблагодарить за гостеприимство, но Сидхо с тех пор так и не заходил ко мне, а явиться к вам одному мне казалось как-то неловко.

— Как хорошо, что вы пришли! — воскликнула Цанни.

Куда девалось ее смущение! Забыв обо всем на свете, она схватила рыцаря за руку. Не в силах слова молвить от полнившей ее радости, она положила руки на колени Гросса, и из глаз ее покатились счастливые слезы. Это были истинные слезы счастья, не те пустые слезы, что проливает, желая выразить сочувствие, чужой человек. «Теперь мне все равно, — подумал рыцарь. — Будь что будет». И тут же они разделили изголовье. После этого Цанни принесла шкатулку и сказала:

— Эту драгоценную шкатулку я получила в наследство от моей матери. Я хочу сделать тебе подарок на память.

Рыцарь оглядел шкатулку. Это была прекрасная вещь, вся в инкрустациях из слоновой кости и золота, изображающих бабочек на осеннем поле. Цанни отдала рыцарю крышку, себе оставила ящик, и они сидели, нежно беседуя, как вдруг дверь раскрылась и в комнату вошел отец Цанни Сигмунд. При виде его любовники так и ахнули. Они были так испуганы, что не могли сдвинуться с места. Сигмунд подняв ручной фонарик, гневно сказал:

— Цанни, ко мне! А вы кто такой?

— Я недостойный рыцарь, ответил молодой человек. — И зовут меня Гросс. Поистине я совершил ужасный проступок.

— Что же, Цанни, — сказал Сигмунд, — ты жаловалась, что Куни обижает тебя, отец твой ворчит, и ты захотела жить отдельно от нас, просила, чтобы тебя переселили в какое-нибудь тихое место. Я поселил тебя здесь — и что же? Ты затащила к себе мужчину? Видно, для того ты и искала укромное местечко, чтобы распутничать вдали от родительских глаз. Дочь рыцаря греховодничает с мужчиной! Да знаешь ли ты, что если это станет известно, имя мое будет опозорено? Сигмунд не уследил за чистотой домашнего очага своего. Но самое главное — ты опозорила нас перед предками. Дрянь, забывшая о чести отца, забывшая о своей девичьей чести, приготовься, я зарублю тебя сейчас своею рукой!

— Подождите! — вскричал рыцарь Гросс. — Выслушайте меня! Да, дважды справедлив ваш гнев, но виновата не барышня, виноват я, один только я! Не она забыла девичью честь и затащила меня к себе, а я соблазнил ее и склонил к разврату! Умоляю вас, сохраните ей жизнь, убейте меня!

— Нет! — закричала Цанни. — Нет, отец! Это я во всем виновата! Руби меня, только прости рыцаря.

Крича наперебой, оспаривая друг друга, они на коленях подползли к Сигмунду. Сигмунд обнажил меч.

— Прощения не будет никому, — сказал он отрывисто. — За блуд отвечают оба. Первой умрет дочь. Молись.

Он нанес страшный косой удар, и голова со стуком упала к его ногам. Гросс, вскрикнув от ужаса, упал ничком. В этот же миг меч Сигмунда с хрустом разрубил его лицо от виска до подбородка. Гросс застонал и перевалился на спину…

— Господин! Господин! — встревоженно тормошил его Том. — Что это вы так страшно воете? Перепугали меня до смерти. Не простыньте смотрите…

Рыцарь Гросс наконец открыл глаза и глубоко, с облегчением вздохнул.

— Что с вами? — спросил Том.

— Послушай, Том, — с трудом проговорил рыцарь, — скажи, есть у меня что-нибудь на плечах?

— Есть, конечно, — ответил Том. — Одеты вы как полагается. А что, замерзли?

— Да я не об этом… Я спрашиваю, голова у меня на плечах? Не отрублена?

— Вы сегодня все шутки шутите, — сказал Том. — Ничего у вас не отрублено, голова на месте.

Рыцарь даже вспотел. Значит, все это приснилось ему. Верно, очень уж сильно он хотел повидать Цанни. Плохое предзнаменование, решил он, надо скорее возвращаться. Он сказал:

— Поехали домой, Том. И поскорее.

Лодка быстро отправилась в обратный путь. Когда она пристала к берегу и Гросс хотел сойти, Том остановил его.

— Вы тут обронили, господин, возьмите, — сказал он, протягивая Гроссу какой-то предмет.

Гросс взял предмет и поднес к глазам. Это была крышка от шкатулки с инкрустациями в виде бабочек на осеннем поле, той самой шкатулки, которую во сне подарила ему дочь Сигмунда. Пораженный, Гросс долго смотрел на эту крышку, силясь понять, как она могла очутиться в его руках.

* * *

Рыцарь Сигмунд был человек выдающихся достоинств и добродетелей. Он постиг многие искусства, особенно же славился искусством владеть мечом. Лет ему было сорок, и он выделялся среди людей обычного толка, но все же его наложница Куни, тайно спуталась с сыном соседа, молодым парнем. Всякую ночь, когда Сигмунд уходил к себе в покои, этот парень, звали его Гендиро, прокрадывался в замок через садовую калитку, которую Куни предусмотрительно оставляла открытой. И никто об этом даже не подозревал, поскольку в замке всем заправляла сама Куни.

Так было и двадцать первого июля. Господин Сигмунд отправился к себе в покои, а его наложница в ожидании любовника приказала служанке раздвинуть ставни. «Жарко сегодня, сил нет, — пожаловалась она. — Без свежего воздуха не уснешь».

Гендиро, убедившись, что в доме все заснули, прошел босиком по плитам садовой дорожки, забрался в замок через раздвинутые ставни и прокрался в спальню Куни.

— Почему ты так поздно? — обиженно спросила Куни. — Я вся извелась, не знала уж, что и подумать.

— Мне тоже хотелось пораньше, — сказал Гендиро, — да ничего не вышло. У нас никто спать не ложился. Брат, сестра, мать, слуги даже, все… Насилу я вытерпел, пока они улеглись… Слушай, о нас никто не знает?

— Никто, не беспокойся. Да и кому знать, когда сам Сигмунд покровительствует тебе? Это я устроила, чтобы тебя приняли в нашем доме после того, как старший брат твой простил тебя. Это я так ловко настроила господина в твою пользу. Уж на что мой господин умен и тонок, сразу насторожился бы, заметь он между нами хоть что-нибудь странное, а ведь так ничего и не подозревает.

— Да, — сказал Гендиро, — дядюшка — человек необычайной мудрости. Я его, признаться, очень боюсь. Кроме того, ведь это он уговорил брата разрешить мне вернуться, когда меня за разные делишки сослали отсюда к родственникам. Было бы просто ужасно, если бы открылось, что я сошелся с тобой, возлюбленной моего благодетеля!

— Как у тебя язык поворачивается говорить мне это? — рассердилась Куни. — Сердца у тебя нет, вот что! Я за тебя умереть готова, а ты только и знаешь, что придумываешь разные отговорки, лишь бы отвязаться от меня… Послушай, Ген, дочка господина умерла, других наследников нет, не миновать брать в наследники кого-нибудь со стороны! Я на этот счет намекнула господину, что подошел бы сын соседа Гендиро, но господин сказал, что ты слишком молод и жизненные намерения твои еще не определились…

— Да, уж конечно, не определились, если я забрался в постель к любимой женщине благодетеля.

— Вот что, Гендиро, — решительно сказала Куни. — Господин проживет еще много лет. Если я вечно буду подле него, а тебя отдадут куда-нибудь на сторону, видеться мы не сможем. А если вдобавок жена у тебя будет красивой, ты обо мне и думать забудешь. А раз так, то вот тебе мой наказ: если ты мне по-настоящему верен, убей господина!

— Что ты! — воскликнул Гендиро. — Убить дядюшку, убить своего благодетеля? Нет, этого я не могу, совесть у меня еще есть.

— Теперь нам уже не до благодарности и не до чести, — сказала Куни.

— Все равно, дядюшка же лучший в округе рыцарь, он шутя справится с двумя десятками таких, как я! Мечом-то я владею из рук вон плохо.

— Да, мечом ты владеешь плохо, ой как плохо, — насмешливо заметила Куни.

— В том-то и дело… И нечего из-за этого смеяться надо мной!

— Мечом ты владеешь плохо, это так, — сказала Куни. — Но ты часто выезжаешь с господином на рыбную ловлю. Кажется, вы договорились четвертого числа будущего месяца отправиться, не так ли? Вот там ты столкнешь господина в воду и утопишь.

— Действительно, плавать дядюшка не умеет… Нет, все равно ничего не выйдет. Ведь с нами будет лодочник.

— А лодочника заруби. Как бы плохо ты ни владел мечом, лодочника-то зарубить сумеешь?

— Лодочника зарубить я, конечно, смогу…

— Когда господин упадет в воду, ты рассердишься и не сразу дашь лодочнику искать его. Спорь, придирайся, выдумывай всякую чепуху, но пусть он начнет искать не раньше, чем часа два спустя. Когда же он вытащит тело, скажи ему, что во всем виноват он, и заруби его. Затем на обратном пути ты заедешь на лодочный двор и объявишь хозяину, что лодочник по небрежности столкнул господина в реку, господин утонул, и ты, вне себя от горя, зарубил лодочника на месте. Далее ты скажешь, что вина лежит не только на лодочнике, что следовало бы зарубить и его хозяина, но ты, мол, великодушно решил замять это дело и потому приказываешь хозяину никому ничего не рассказывать. Дрожа за свою жизнь, хозяин лодочного двора, конечно, рта не посмеет открыть. Ты же вернешься домой, как будто ничего не знаешь, и сразу приступишь к старшему брату с просьбой, чтобы тебя без промедления отдали наследником в дом Сигмунда, поскольку-де наследников у господина Сигмунда нет. Мы тем временем доложим, что господин заболел. Когда же ты будешь введен в права усыновленного наследника, мы сообщим, что господин скончался, ты станешь здесь хозяином, и уж тут-то я прилеплюсь к тебе на веки вечные. Дом наш гораздо богаче вашего, у тебя будет много прекрасной одежды и оружия.

— Ловко придумано! — восхитился Гендиро.

— Я три дня и три ночи думала, глаз не смыкала, — сказала Куни.

— Превосходно, совершенно превосходно!

Вот о чем втайне сговаривались Куни и Гендиро, обуянные подлыми устремлениями под соединенным действием похоти и жадности. А тем временем верный слуга Коскэнд, которому не спалось в его комнатушке у ворот, вышел во двор. Прохаживаясь по саду, он вдруг заметил, что калитка в замок приоткрыта и легкий ветер раскачивает ее. «Странно, — сказал он себе, — я же сам закрыл ее, почему она открыта? Кто-то пробрался к нам, не иначе. Не нравится мне поведение соседского шалопая и госпожи Куни, уж не снюхались ли они?»

Он на цыпочках направился к дому, уперся руками в каменную ступеньку и заглянул в комнату. Услышав, что собираются убить его господина, которому он поклялся служить, не щадя живота, Коскэнд рассвирепел. А так как нрава он был в свои двадцать с небольшим лет горячего, то, забывшись, яростно шмыгнул носом.

— Куни, — испуганно прошептал Гендиро, — здесь кто-то есть!

— Экий ты, однако, трус, — сказала Куни. — Ну кому здесь быть?

Все же она невольно насторожила уши и сразу почувствовала, что рядом кто-то притаился.

— Кто это там? — окликнула она.

— Это я, Коскэнд, — отозвался юноша.

— Каков наглец! — вскричала Куни. — Как ты смел среди ночи приблизиться к женским покоям?

— Я вышел освежиться.

— Господина здесь нет, — строго сказала Куни.

— Да, я знаю.

— А если знаешь, то почему ты не у ворот? Сторож должен зорко охранять ворота, а ты осмелился покинуть свой пост, да еще явился освежаться в сад, где одни только женщины! Смотри, это тебе так не сойдет!..

— Да, — сказал Коскэнд, — я сторож. Но я обязан сторожить не только ворота. Я охраняю также и дом и сад, я охраняю здесь все. И я не стану смотреть только за воротами, если в покой проникнут воры и набросятся с мечами на моего господина.

— Послушай, любезный, — сказала Куни. — Если господин благоволит к тебе, это не значит, что ты можешь своевольничать. Ступай в людскую и спи. В этом доме покои охраняю я.

— Вот как? — сказал Коскэнд. — Почему же, охраняя покои, вы оставляете открытой замковую калитку? В открытую калитку пробралась собака, гнусная скотина, не знающая ни благодарности, ни чести, и эта скотина, жадно чавкая, пожирает самое ценное в доме моего господина. Я простою здесь в засаде всю ночь, но дождусь ее.

— Это пришел господин Гендиро, наш сосед.

— И для чего же господин Гендиро пожаловал?

— Это совершенно не твое дело! Ты слуга, ступай и охраняй ворота.

— Однако и господину Гендиро хорошо известно, что сегодня нет господина Сигмунда. Странно, что он явился к нашему господину в его отсутствие.

— Ничего странного. Он явился вовсе не к господину.

— Да, не к господину, а к вам. И по какому-то тайному делу.

— Как ты смеешь? — возмутилась Куни. — Ты что, подозреваешь меня?

— Ничего я не подозреваю. Странно только, что вам пришло на ум, будто я подозреваю. Мне кажется, всякий на моем месте удивился бы, узнав, что в дом, где одни только женщины, среди ночи забрался мужчина.

— Ну, это уж слишком. Мне просто стыдно перед господином Гендиро. Как ты можешь так думать обо мне?

Гендиро, слышавший весь этот разговор, решил, что пора вмешаться. Он был человеком хитрым, как и всякий мерзавец, способный покуситься на наложницу соседа. Кроме того, в те времена положение рыцаря отличалось от положения простого слуги, как небо от земли. Гендиро вышел из комнаты и строго сказал:

— Что это ты там говоришь, Коскэнд. Поди-ка сюда!

— Что вам угодно? — отозвался Коскэнд.

— Я сейчас слушал тебя и поражался, — сказал Гендиро. — Ты намекаешь, будто мы с госпожой Куни находимся в непозволительной связи. Возможно, в свое время, когда за разгульное поведение меня изгнали из дома к родственникам, такие подозрения и могли иметь основания. Но сейчас я собираюсь идти в наследники, и накануне такого серьезного шага в моей жизни слушать подобные вещи я не желаю.

— А если вы сами изволите сознавать, что находитесь накануне такого серьезного шага, — сказал Коскэнд, — то почему среди ночи приходите в дом к женщине в отсутствие ее господина? Вы сами, словно нарочно, навлекаете на себя подозрения в нехороших намерениях! А что мальчика и девочку с семи лет вместе не сажают, что по чужим садам с корзиной не ходят и под чужой грушей шапку не поправляют — хоть это-то вам известно?

— Молчать! — закричал Гендиро. — Не смей мне дерзить! А если я пришел по делу? А если мое дело не требует присутствия хозяина? Что ты скажешь тогда?

— В этом доме не может быть дел, которые бы не требовали присутствия моего господина, — сказал Коскэнд. — Если вы такое найдете, можете поступить со мной, как вам благоугодно.

— На, читай! — сказал Гендиро и швырнул Коскэнду лист бумаги.

Коскэнд поднял лист. Это было письмо.

«Господину Гендиро. Позвольте напомнить вам, что ловить рыбу мы отправимся, как было условлено, четвертого числа будущего месяца. Поэтому прошу вас об одолжении: если у вас будет на то желание и свободное время, хотя бы даже и ночью, не сочтите за труд зайти в мой дом и починить рыболовную снасть, которая у меня пришла в негодность. К сему Сигмунд».

Коскэнд был обескуражен. Он внимательно оглядел письмо. Все было правильно, письмо было написано рукой хозяина.

— Ну что? — с ехидством спросил Гендиро. — Ты ведь грамотный? Письмо, в котором твой господин приглашает меня зайти хотя бы ночью и починить снасть! Нынче ночью мне не спалось, вот я и пришел. А ты принялся меня подозревать в разных глупостях, всячески меня поносил, оскорбил меня! Что же мы теперь с тобой будем делать?

— Все, что вы изволите говорить, ничего не значит, — угрюмо ответил Коскэнд. — Не будь этого письма, я бы доказал свою правоту. Но письмо есть, и я проиграл. А кто из нас в действительности прав и кто виноват, спросите у своей совести. Только не извольте забывать, что я слуга этого дома и зарубить меня было бы опрометчиво.

— Кому нужно рубить такую грязную скотину, как ты? — презрительно сказал Гендиро. — Изобью до полусмерти, и будет с тебя. Не найдется ли у вас какой-нибудь палки? — обратился он к Куни.

— Вот, пожалуйста, — отозвалась та и протянула ему обломок лука.

— Это несправедливо, господин, — сказал Коскэнд. — Как же я смогу служить, если вы изувечите меня?

— Если подозреваешь человека, говори ему об этом прямо, — сказал Гендиро. — Приведи доказательства. Ты что, застал нас с госпожой на одном ложе? Я пришел потому, что меня пригласил твой хозяин! А ты зарвался, мерзавец!

Он с размаху ударил Коскэнда. Тот вскрикнул от боли и сказал:

— Все равно вы говорите неправду. Прислушайтесь лучше к своей совести, а не бейте безответного слугу рыцаря.

— Молчать! — закричал Гендиро и набросился на Коскэнда. Коскэнд с воплями покатился по земле.

Нанеся с дюжину ударов, Гендиро остановился, и Коскэнд с ненавистью поглядел ему в лицо. Гендиро ударил его по лбу. Брызнула и полилась кровь.

— Тебя бы следовало убить, подлеца, — сказал Гендиро, — но так уж и быть, дарую тебе жизнь. Если впредь будешь болтать такое, то убью. А в дом ваш, госпожа Куни, я больше не приду.

— Если вы не будете приходить, — возразила Куни, — нас будут подозревать еще больше!

Но Гендиро, довольный поводом улизнуть, не стал слушать ее и отправился домой, шлепая босыми ногами по каменным плитам садовой дорожки. Куни повернулась к Коскэнду, изнемогавшему от боли.

— Что, попало? — сказала она. — Сам виноват. Надо же, наговорить такое господину соседу! Ну что ты здесь торчишь? Убирайся вон отсюда!

Она изо всех сил пнула его в бедро. Он упал, больно ударившись коленом о каменную плиту. Куни задвинула ставни и удалилась к себе. А Коскэнд бормотал дрожащим от злости голосом: «Скоты, скоты, подлые собаки, погрязли в своих гнусностях и меня же избили, все расскажу господину, когда он вернется… Нет-нет, так прямо рассказать нельзя, господин непременно устроит мне с ними очную ставку, они в оправдание покажут письмо, а я только разговор их слышал, других доказательств у меня нет, да еще этот Гендиро из рыцарского рода, а я всего-навсего подлого звания слуги, меня просто выгонят из дома, хотя бы из вежливости перед соседом… А если меня здесь не будет, господина моего уж наверняка убьют. Сделать нужно по-другому. Гендиро и Куни заколоть пикой!» Вот что придумал верный Коскэнд. Что же будет дальше?

* * *

Двадцать третьего июня, когда рыцарь Гросс одиноко сидел у себя в замке в мечтах о барышне Цанни, к нему вдруг явился Сидхо.

— Давненько я у тебя не был, — принялся он болтать. — И ведь все собирался, но, понимаешь, тащиться к тебе сюда очень уж далеко, да и лень. Так одно на другое нашло, что только сегодня собрался… А ты что-то бледен, видимо, самочувствие у тебя неважное…

— Да, чувствую я себя скверно, — сказал Гросс. — Лежу с середины апреля. Кушать не хочется совершенно, почти ничего не ем. И ты тоже хорош, столько времени не приходил! Я так хотел еще раз пойти в усадьбу рыцаря Сигмунда, поблагодарить, хоть сладостей отнести… Но ведь без тебя и пойти не мог…

— А знаешь, — сказал Сидхо, — барышня Цанни скончалась, бедняжка.

— Как так скончалась?

— Зря я тогда водил тебя к ней. Она в тебя, кажется, влюбилась по уши, и что-то у вас там с нею было в ее комнате… Не думаю, впрочем, чтобы что-нибудь серьезное, но больше я туда не ходил. Помилуй! Да узнай об этом ее батюшка, он бы сразу спросил: «Где этот мерзкий сводник Сидхо?» — и — чик! — покатилась бы моя голова. Нет уж, уволь. А на днях захожу я в дом Сигмунда, и рыцарь Сигмунд сообщает, что дочка его скончалась и следом за нею умерла также служанка Ёнэт. Я начал расспрашивать, что и как, и постепенно понял, что барышня сгорела от любви к тебе. Вот и получается, что ты совершил преступление. Если мужчина родился чересчур красивым, он преступник. Вот так, друг мой. Ну ладно, умершие умерли, ничего не поделаешь. Помолись хоть за нее. Прощай.

— Погоди, Сидхо, — попытался остановить его Гросс, но тот уже скрылся. — Ушел… Хоть бы сказал, в каком храме ее похоронили, так нет, умчался… Какой ужас, неужели бедная девушка и вправду умерла от любви ко мне?

У него закружилась голова, уныние овладело им с новой силой, а так как он был человеком доброго сердца, то здоровье его совсем расстроилось. Он проводил теперь дни в молитвах.

Наступил праздник, пришло тринадцатое число. Вечером, закончив все приготовления, Гросс зажег свечи и устремил грустный взгляд на ясную полную луну. Вдруг он услыхал за оградой стук. Он оглянулся и увидел двух женщин. Впереди шла представительная женщина лет тридцати. Она несла хрустальный подсвечник. Следом шла молоденькая девушка. Женщины вышли на лунный свет. Рыцарь Гросс всмотрелся. Что такое? Да ведь это же Цанни, дочь Сигмунда. Он поднялся и вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть девушку. Увидев его, женщины остановились, и та, что была впереди, обомлела:

— Не может быть! Рыцарь Гросс.

Гросс тоже узнал ее.

— Госпожа Ёнэт. Как же так?

— Вот никогда бы не подумала, — воскликнула Ёнэт. — Нам же сказали, что вы умерли.

— Как? — изумился Гросс. — А мне сказали, что умерли вы.

— Не смейте так говорить, это плохая примета. Кто вам мог такое сказать?

— Да вы заходите, пожалуйста, — спохватился Гросс. — Вон там калитка, открывайте… — Когда женщины поднялись в башню, он сказал: — Мне ужасно стыдно, что не навещал вас… А тут недавно заходит ко мне Сидхо и рассказывает, что вы обе умерли…

— Ну что за негодяй, — воскликнула Ёнэт. — У нас он тоже был и рассказал, что вас больше нет на свете. Я понимаю, человек вы простодушный, и обвести вас нетрудно… А объясняется все, по-моему, очень просто. После вашего посещения барышня только и думала что о вас. Ну, нет-нет забудется и заговорит о вас. Бывало, при господине даже. А надо сказать, что у господина в доме есть наложница по имени Куни, женщина очень скверная. Все это, конечно, ее грязные проделки. Чтобы разом лишить всех надежд и вас и барышню, она уговорила Сидхо сообщить нам, будто умерли вы, а вам сказать, будто скончалась барышня. Барышня, когда услышала о вашей смерти, хотела было даже в монахини постричься, бедняжка. Насилу я отговорила ее, кое-как убедила, что монахиней можно быть и в сердце своем, безо всякого пострига. А тут еще при всем этом господин велел барышне выходить замуж. Барышня отказалась, — ни за что, говорит, замуж не пойду, усыновите лучше наследника с женой со стороны. И так уперлась, что в доме все пошло кувырком. Отец пришел в ярость: ты, говорит, сошлась с кем-то втайне от меня, но сам видит — барышня одна-одинешенька, рубить некого. Все равно, говорит, ты дрянь, я тебя в замке не оставлю. Так мы с барышней ушли из замка и живем теперь в бедном доме. Я занимаюсь рукоделием и кое-как свожу концы с концами, а барышня все дни проводит в молитвах. Нынче, по случаю праздника, ходили в храм, да и припозднились…

— Вот, значит, что с вами было! — сказал рыцарь Гросс. — А я ведь тоже все эти дни молился перед божницей.

— Спасибо вам за то, что вы так помнили о ней, — сказала Ёнэт. — А уж она-то все время одно твердит, пусть, говорит, меня из дома выгнали, пусть меня зарубят, лишь бы он меня любил… Послушайте, рыцарь Гросс, удобно ли ей будет переночевать у вас сегодня?

— Пожалуйста, — ответил Гросс. — Только вам лучше будет пробраться в замок через черный ход. Дело в том, что у меня здесь живет некий Хакуд, гадальщик-физиогномист, я ему многим обязан, а человек он ужасно настырный, и мне не хотелось бы, чтобы он что-нибудь прознал.

Женщины так и поступили, переночевали у Гросса и удалились перед рассветом. Семь вечеров подряд приходили они к нему в любую погоду, невзирая на дождь и на ветер, оставались у него ночевать и уходили еще до рассвета. Влюбленные словно прилипли друг к другу, и Гросс совсем потерял голову. Между тем Том, живший рядом в пристройке замка, слыша каждый вечер женские голоса в покоях хозяина, забеспокоился. «Больно уж прост наш господин, — подумал он. — Не окрутили бы его дурные женщины». И вот ночью девятнадцатого числа он подкрался к дверям замка и заглянул внутрь. Покои были занавешены, но можно было разглядеть, что на блестящей постели сидят рядышком, ничуть друг друга не смущаясь, словно муж и жена, Гросс и молоденькая женщина и любовно беседуют.

— А если родитель так и выгонит меня, — говорила женщина, — ты возьмешь нас с Ёнэт к себе?

— Ну, конечно, возьму, — отвечал Гросс. — Я буду только счастлив, если так случится, но ты ведь — единственная дочь, и мы вряд ли можем на это надеяться. Как бы нас не разлучили, как дерево колют пополам, вот чего я боюсь!

— А я твердо знаю, что нет и не будет у меня мужа, кроме тебя, — сказала женщина. — Пусть об этом узнает отец, пусть он убьет меня, все равно я люблю только тебя. И смотри не вздумай меня оставить!

С этими словами она прижалась к его коленям, с нежностью заглядывая ему в глаза. Видно было, как беззаветно она любит. «Вот странная женщина, — подумал Том. — Разговаривает по-благородному… Надо посмотреть на нее как следует». Он потихоньку отодвинул ставни и в ужасе отшатнулся. «Оборотень… Ведьма! Оборотень!» — пробормотал он, позеленев от страха. Словно во сне, побежал он за помощью к гадальщику Хакуду.

* * *

Узнав о гнусном заговоре Куни и Гендиро, верный Коскэнд сказал себе: «Этому не бывать. Прелюбодеев придется убить, другого пути нет. И пусть я погибну, но из этого дома не уйду, иначе они погубят господина». Решив так, он вернулся в людскую и, сказавшись больным, из своей комнатушки не выходил.

Когда настало утро, рыцарь Сигмунд вернулся домой.

— Рада видеть моего господина в добром здравии, — сказала Куни. — Я все время беспокоюсь о вас.

— Никто не приходил в мое отсутствие? — осведомился Сигмунд.

— Вас ожидает рыцарь Аик, — ответила Куни. — Говорит, что хотел бы повидаться с вами.

— Аик? Опять, наверное, будет просить посоветовать ему лекаря. Такой, право, потешный старик… Ну что же, пригласи его. Все же он был доблестный воин.

Но старый Аик, не дожидаясь приглашения, уже бесцеремонно входил в покои.

— Простите за вторжение, — вскричал он. — Я вижу, господин Сигмунд в добром здравии? Извините великодушно, совсем перестал бывать у вас. Все-то вы на службе, день-деньской в трудах без устали.

— Да, да, — согласился Сигмунд. — А что, барышня Берта выздоровела?

— Дочь все больна, — сказал Аик со вздохом. — Сколько я из-за нее беспокойства перенес. И то, и это. Нет, ничего не помогает. Да я, собственно, как раз по этому поводу… Ах, госпожа Куни, давеча вы меня так славно угостили, так славно! Спасибо вам большое… Я вас даже и не отблагодарил-то путем… Гм… Э-э…

— А вы немного отдохните, — посоветовал Сигмунд.

— Я пришел к вам с одной просьбой, господин Сигмунд, — сказал Аик. — Очень прошу вас, снизойдите!

— Какая же у вас просьба?

— Я как-то затрудняюсь в присутствии госпожи Куни… И слуги опять же… Нельзя ли нам переговорить с глазу на глаз?

— Отчего же, можно… Всем удалиться и сюда не входить! — распорядился Сигмунд. — Слушаю вас, — обратился он к Аику.

— Господин Сигмунд, — сказал Аик, — я пришел к вам сегодня с совершенно особенной просьбой. Дело касается болезни моей дочери. Как вам известно, болеет она давно. Я делал все, что в моих силах, но ничего не помогало. Непонятно было, чем она страдает. Наконец вчера вечером она мне призналась. Тут уж я ей задал! Чего же ты раньше молчала, говорю, бесстыжая ты тварь, говорю, где твое уважение к отцу?.. Вы знаете, она у меня семи лет осталась без матери, а сейчас ей восемнадцать, и вырастил я ее, можно сказать, сам, мужской рукой, потому она так и проста, ничего совсем не знает, ну сущее подобие своего глупого родителя, да и только… Прошу вас, господин Сигмунд, не смейтесь над моими словами, не презирайте нас…

— Но чем же она больна?

— Как изволите видеть, единственная дочь, мечтал я поскорее взять в дом жениха и отправиться на покой, и молился о ее выздоровлении, хотя я не такой уж и верующий, и даже водой при этом холодной обливался, даром что я старый человек, хотя по летнему времени это ничего, и все зря. А вчера вечером она мне и говорит: вот отчего. И такое она мне сказала, что кормилице ее не расскажешь. Сущая дура, вся в родителя… Вы только не презирайте нас, пожалуйста!

— И отчего же она заболела?

— А я-то беспокоился, все не знал, как ее выходить, всяких лекарей приглашал, ну откуда мне знать? От этого ни Бог, ни святые не спасут. Что же ты, говорю, сразу не сказала?

— Так что же оказалось?

— Прямо не знаю, как и сказать. А вы не будете смеяться?

— Не понимаю, — признался Сигмунд. — В чем все-таки дело?

— По правде говоря, — решился Аик, — все дело в вашем слуге Коскэнде. Вы, господин Сигманд, часто расхваливали его при мне. Говорили, что человек он преданный, происходит из рыцарского рода, хотя и опустился сейчас до положения слуги, и сыновнему долгу он верен, и вообще малый славный. Вы еще говорили, что нет у него ни родных, ни близких, и потому вы-де сами позаботитесь о нем, отдадите его в какой-нибудь дом наследником и сделаете рыцарем. И вот я, наслушавшись, как вы его хвалите, прихожу, бывало домой, и об этом рассказываю, слугам своим кричу, чтобы брали пример с Коскэнда, что у господина Сигмунда, и кухарка наша Фан нахвалиться им не может: и собой, говорит, он хорош, и душой приятен, и благороден, и даже кормилица наша его на все лады расхваливает… В общем, получилось так, что моя дочь, только вы не смейтесь, господин Сигмунд… Фу, даже в пот от стыда бросило… Короче говоря, моя дочь, оказывается, в этого Коскэнда влюбилась до изнеможения. Срам какой! И ведь никому ни слова не говорила, даже своей бабке-кормилице, и только вчера вечером мне во всем призналась… «Как же ты смела молчать, — я ей говорю, — разве ты не дочь рыцаря. Разве в книгах не сказано: «Пусть мы бедны, но я — дочь воина?» Как, говорю, ты, дочь рыцаря, опустилась до того, что влюбилась, забыв о чести и долге, да еще заболела? Да я, говорю, тебя зарублю, хоть ты у меня и одна на всем свете! И чем он тебе приглянулся, говорю, этот Коскэнд, у него же за душой ничего, кроме синей куртки и деревянного меча, нет. Неужто, говорю, он такой уж на вид красивый?» Она тогда мне и отвечает: «Нет, говорит, батюшка, я господина Коскэнда полюбила не за то, что он красивый». — «А за что же это?» — спрашиваю. «За его преданность, — отвечает. — Кто предан своему хозяину, тот и сыновнему долгу верен». — «Так, — я говорю, — это верно, кто верен родителю, тот верен долгу, а кто верен долгу, тот верен родителю непременно». Тут дочь мне и говорит: «Получаем мы в год на прокорм всего сто мешков зерна, вот возьмете вы в сыновья кого-нибудь со стороны и уйдете на покой, а что будет, если этот человек плохим окажется? Мы получаем мало, и мне придется плохо, и я не смогу выполнить свой долг перед вами. Не хочу я в оплату за ваши благодеяния, быть плохой дочерью. Вот я и подумала, что лучше взять в замок хоть простого слугу, только бы он был человеком верной души, тогда бы мы с таким мужем служили вам верой и правдой. Вот почему я полюбила Коскэнда и даже заболела от любви…» Ну, тут она залилась слезами и принялась просить у меня прощения. Рассуждения ее показались мне разумными, и я пообещал ей попросить вас, господин Сигмунд, отдать мне в наследники вашего Коскэнда. Покорнейше прошу не отказать в моей просьбе, пожалуйста, очень прошу!

— Ну что же, — сказал Сигмунд, когда Аик замолчал, — благодарю за честь. Буду только рад.

— Так вы согласны? — вскричал Аик. — Вот спасибо-то вам!

— Но прежде следует сообщить ему. Не сомневаюсь, что он будет весьма обрадован. Получив его согласие, я немедленно дам вам знать.

— Да зачем мне его согласие? — удивился Аик. — Достаточно того, что согласны вы!

— Простите, однако, ведь не я же иду к вам в наследники!

— Коскэнд не может отказаться, — убежденно сказал Аик. — Он верен долгу и согласится на все, что вы ему не прикажете. Только бы вы приказали ему, господин Сигмунд. В этом году мне будет пятьдесят пять, дочери исполняется восемнадцать, и мне хотелось бы прямо сейчас узнать, как решится дело с моим наследником. Покорнейше прошу, не отказывайте мне!

— Хорошо, согласен, — сказал Сигмунд. — Если у вас есть сомнения, могу дать клятву на мече.

— Нет-нет, что вы, вполне достаточно вашего слова! Покорно вас благодарю… Ну, побегу сказать дочери, то-то обрадуется! Понимаете, если бы я пришел и сказал, так, мол, и так, господин Сигмунд не возражает, но должен сперва спросить согласия у самого Коскэнда, она бы страшно расстроилась, что там еще Коскэнд скажет. А вот теперь, когда все решилось так определенно, совсем другое дело. Она на радостях съест столько! И болезни ее как не бывало! Только есть, знаете ли, пословица: «С добрым делом поспеши». Так давайте же завтра, когда вы изволите вернуться, сразу обменяемся подарками в знак помолвки. И господина Коскэнда приведите, пожалуйста, хотелось бы его дочери показать… Ну, бегу!

— Может быть, выпьете чарку? — предложил Сигмунд, но Аик, полный радости, торопился к дочери и попросил разрешения откланяться немедленно. Повернувшись, он налетел на столб, охнул от боли и выскочил из дома.

— Вот растяпа, — весело сказал Сигмунд. — Эй, кто-нибудь, проводите его! — Он был очень доволен и гордо приказал: — Позвать Коскэнда!

— Коскэнд нездоров, — сказала, входя, Куни.

— Это ничего, — сказал Сигмунд. — Позови его на минуту.

— Таки, — обратилась Куни к служанке. — Ступай и передай Коскэнду, что господин требует его к себе.

Таки побежала в людскую.

— Коскэнд! — крикнула она. — Вставай, Коскэнд! Господин зовет!

— Сейчас иду, — отозвался Коскэнд.

«А у меня лоб разбит, — подумал он. — Как появиться в таком виде перед господином? — Но верный слуга должен повиноваться, что бы ни случилось. — Придется идти как есть», — решил Коскэнд и явился к Сигмунду.

— Подойди ко мне, Коскэнд, — сказал Сигмунд, едва увидев его. — А все остальные удалитесь. Оставьте нас одних.

— Да, да, — пробормотал Коскэнд.

— Мне доложили, что ты нездоров и лежишь, — начал Сигмунд. — Но тем не менее я вызвал тебя, потому что мне надобно поговорить с тобой. Речь пойдет вот о чем. У старика-рыцаря Аика есть дочь. Зовут ее Берта, ей восемнадцать лет. Девушка эта изрядной красоты, а также примерна в отношении долга перед своим родителем. Случилось так, что, восхищенная твоей преданностью, она полюбила тебя и от любви занемогла. Аик обратился ко мне с настоятельной просьбой отпустить тебя к нему в наследники, и ты пойдешь.

Тут Сигмунд взглянул на Коскэнда и увидел ссадину на лбу.

— Постой, Коскэнд, — сказал он, — что у тебя со лбом?

— Виноват, — пробормотал Коскэнд.

— Ты что, подрался? Ну что ты за негодяй! Так изуродовать рожу накануне серьезного шага в своей жизни… Преданный слуга получает раны только на службе господина, ты что не знаешь этого? Да ведь будь ты настоящим рыцарем, тебе пришлось бы теперь убить себя!

— Я не дрался, — сказал Коскэнд. — Я выходил по делу, и возле замка на меня упала черепица. Угодила прямо в лоб. Неудачно получилось, прошу извинить меня. Я просто в отчаянии, что это вызвало ваше недовольство, господин…

— Что-то мне кажется, эта ссадина не от черепицы… Ну да ладно. Все же запомни: затевать драки и получать увечья не годится. Нрав у тебя прямой, но, когда противник хитрит, прямо действовать нельзя. Нужно терпение. Ибо терпение чрезвычайно необходимо в тех обстоятельствах, когда стоит сделать один лишний шаг, и сердце твое будет пронзено мечом. Помни, поступив на службу, ты уже принадлежишь не себе, а господину своему. Будь до конца верен долгу. Никогда не поступай опрометчиво. И не выступай против тех, кто силен хитростью.

Поучения Сигмунда четко отдавались в груди Коскэнда и он сказал сквозь слезы благодарности:

— Господин, я слыхал, что четвертого числа будущего месяца вы собираетесь на рыбную ловлю… Но ведь совсем недавно скончалась барышня, ваша дочь! Пожалуйста, отложите вашу поездку на реку, с вами там что-нибудь случится!

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо сказал Сигмунд. — Рыбную ловлю мы отложим, не беспокойся. Не в этом сейчас дело. Так вот, я предложу тебе идти к Аику.

— Какое будет поручение?

— При чем здесь поручение? Дочь Аика полюбила тебя, и ты пойдешь к нему в наследники.

— Да, понимаю. Кто, вы говорите, идет к нему в наследники?

— Ты идешь!

— Я? — воскликнул Коскэнд. — Я не хочу!

— Дурак! — прикрикнул Сигмунд. — Ты будешь человеком! Лучшего тебе и желать нечего.

— А я хочу всегда быть возле своего господина! Не гоните меня от себя, позвольте быть рядом с вами!

— Но ты ставишь меня в очень неловкое положение. Ведь я уже дал согласие, я поклялся на мече!

— Не надо было клясться!

— Если я нарушу слово, мне придется убить себя!

— Сделайте милость!

— Если ты не будешь меня слушаться, выгоню.

— Выгоняйте! А разве нельзя было рассказать мне все толком до того, как вы дали клятву?

— Да, в этом я виноват, — сказал Сигмунд. — Виноват и прошу тебя простить меня. Видишь, кланяюсь тебе и прошу прощения. Теперь ты согласен пойти к Аику?

Коскэнд сдался.

— Хорошо, господин, раз так — я согласен. Но пусть это пока будет только сговор, а я останусь у вас еще на десять лет!

— Что ты! — возразил Сигмунд. — Завтра устраивается обмен подарками по случаю помолвки. В начале будущего месяца состоится брачная церемония.

Коскэнд думал о том, что, если он уйдет в наследники, Куни и Гендиро убьют Сигмунда. Значит, заколоть этих двух негодяев и убить себя придется сегодня ночью. При мысли о том, что он видит своего господина в последний раз, Коскэнд побледнел, и из глаз его полились слезы.

— Экий ты упрямый! — с досадой сказал Сигмунд. — Неужели тебе так не хочется уйти к Аику? Живут они совсем рядом, от нас рукой подать, можешь навещать меня хоть каждый день. Совершенно незачем расстраиваться так. Парень ты как будто бравый, а льешь слезы… Мужчина должен иметь твердый дух!

— Господин, — сказал Коскэнд, — я стал вашим слугой пятого марта. Узнав, что нет у меня ни родных, ни близких, вы отнеслись ко мне с особой благосклонностью, и этой вашей доброты я не забуду даже после смерти. Одно только хочу сказать вам. Откушав вина, вы обыкновенно очень крепко спите. Без вина же вам не спится. Кушайте вина поменьше. Даже с героем, если он крепко спит, злодеи могут сделать все что угодно. Я места себе не нахожу, когда думаю об этом. Будьте всегда настороже, господин! И еще не забывайте каждый день принимать лекарство, которое прислал врач.

Сигмунд нахмурился.

— Что это ты, словно в дальние страны собрался? — сказал он. — Такое мне мог бы и не говорить.

* * *

Услыхав в замке Гросса женские голоса, Том подкрался и заглянул за ставни. Волосы у него встали дыбом, и он со всех ног бросился было за помощью к Хакуду, но был так перепуган, что вместо этого прибежал к себе домой и, весь дрожа, забился в постель. Только на рассвете он постучался в двери Хакуда.

— Кто это? — сонно спросил Хакуд.

— Это я, Том.

— Чего тебе?

— Откройте, пожалуйста.

— Рано же ты сегодня поднялся, — недовольно проворчал Хакуд. — Никогда так рано не встаешь… Да погоди, погоди, сейчас отворю!

Он поднял щеколду и открыл дверь.

— Ну и темно здесь у вас, — сказал Том, входя.

— Так ведь еще не рассвело, — ответил Хакуд. — А свечи я гашу, когда ложусь…

— Вы только не волнуйтесь…

— Да ты сам весь трясешься! Что случилось? Чего ты пришел?

— С рыцарем Гроссом беда!

— Что с ним?

— Такое с ним, что не знаю, как быть… Вот и вы, и я — мы оба снимаем жилье на земле замка рыцаря Гросса. Живем мы все вместе. Обо мне и говорить нечего, я у него совсем как вассал, копаю его огород, смотрю за его садом, бегаю по его поручениям, жена моя ему стирает, и он с нас платы даже не берет, а иногда жалует нам на мелкие расходы или дает одежду со своего плеча. Он мой благодетель, и вот с ним такая беда приключилась! Каждый вечер к нему приходят ночевать женщины…

— Он молод и одинок, — заметил Хакуд. — Что же удивительного! Впрочем, может быть, это какие-нибудь злоумышленницы?

— Совсем не то. Да вы слушайте! Вышел я вчера по одному делу, возвращаюсь уже вечером, слышу — в замке Гросса женские голоса. Подкрался я и заглянул…

— Нехорошо.

— Ничего! Гляжу, там закрыты ставни, а за ставнями сидит господин Гросс с какой-то красивой женщиной. Сидят они, так это любезно беседуют. Она просит ее не бросать, он отвечает, что в жизни никогда не бросит, пусть даже родитель твой, говорит, тебя выгонит из дома, все равно возьму к себе женой, а она клянется, что не бросит его, даже если родитель убьет ее…

— Сколько же можно подглядывать?

— Вся шутка в том, — сказал Том, понизив голос, — что женщина эта — не просто женщина!

— Разбойница?

— Да какая там разбойница!.. Понимаете, заглянул я за ставни и вижу, что на самом деле не красавица она, — вся тощая, кожа да кости, лик у нее синий, с чела свешиваются космы волос, подола у нее нет, и вообще от бедер книзу ничего нет, и вот своей безобразной рукой она вцепилась рыцарю Гроссу в шею, а рыцарь сидит со счастливым лицом… Рядом — еще одна женщина, тоже тощая, кожа да кости. Поднимается вдруг она и идет прямо на меня, и подола у нее тоже не видать, от бедер книзу ничего нет, совсем привидение, как рисуют на картинках… Увидел я это, перепугался, зуб на зуб не — попадает, побежал домой и спрятался… Никак не пойму, как это привидения околдовали рыцаря?

— Том, — строго сказал Хакуд. — Это правда?

— Ну что за глупости — правда, неправда… С чего я стану врать? Если не верите, сходите нынче ночью сами и убедитесь!

— Да нет, мне как-то не хочется… Странное дело, никогда не слыхивал, чтобы привидения ходили на любовные встречи. Впрочем, в одном романе такой случай описан… Да нет, не может этого быть на самом деле! Ты не врешь, Том?

— Я же вам говорю, сходите сами, если не верите…

— Ну что же, — глубокомысленно сказал Хакуд. — Сейчас уже рассвело, привидения, наверное, ушли…

— Вот что я хочу спросить… Раз рыцарь Гросс спит с привидением, он должен умереть?

— Непременно умрет. Пока человек жив, он исполнен света, он свободен от скверны и чист. Мертвый же, он погрязает во тьме и исполняется злобы. Вот почему, вступив в плотскую связь с привидением, живой утрачивает чистоту крови и быстро погибает, пусть ему на роду будет написано прожить хоть сто лет.

— Я слыхал, что незадолго до смерти у человека на лице проступает тень смерти, — сказал Том. — Вы бы сходили и поглядели на господина Гросса.

— Гросс облагодетельствовал тебя, — важно сказал Хакуд, — а я дружил еще с его отцом, рыцарем Валли. И господин Валли перед смертью наказал мне присматривать за его сыном, Гроссом. Как же я могу остаться безучастным при таких обстоятельствах? Ты же о том, что случилось, не смей рассказывать никому!

— Еще чего, — сказал Том. — Я даже жене не рассказал, неужели расскажу кому постороннему?

— Вот и помалкивай, никому ни слова…

Тем временем совсем рассвело, и добрый Хакуд, постукивая палкой, вместе с Томом вышел во двор. Том отправился в свою пристройку, а Хакуд остановился у дверей Гросса.

— Господин Гросс! — крикнул он. — Господин Гросс!

— Кто там, простите? — отозвался Гросс.

— Это Хакуд, с вашего разрешения.

— Рано вы изволили подняться, — удивился Гросс и отворил дверь. — Впрочем, пожилые люди всегда встают рано. Доброе утро, входите, прошу вас… У вас, вероятно, какое-нибудь дело?

— Я пришел, — объявил Хакуд, — как физиогномист. Позвольте осмотреть вас по правилам моего ремесла.

— Что это вы в такую рань? Живем рядом, могли бы пожаловать в любое время…

— Нет, не скажите, — возразил Хакуд. — Лучше всего осматривать в такое время, как сейчас, когда только взошло солнце… Да и отношения у нас с вами еще со времен вашего отца самые близкие… Ну-ка!

Тут Хакуд извлек из-за пазухи увеличительное стекло и стал всматриваться сквозь него в лицо рыцаря.

— Что это вы? — испуганно спросил Гросс.

Хакуд спрятал стекло и торжественно сказал:

— Господин Гросс! Физиогномика говорит, что не пройдет и двадцати дней, как вы умрете!

— Я? Умру?

— Умрете непременно. Необъяснимые вещи бывают на свете, и сделать здесь ничего нельзя.

— Как же мне быть?.. Да, мне говорили, что когда человеку суждено скоро умереть, на лице его появляется тень смерти… Слыхал я также и то, что вы знаменитый физиогномист… Но ведь были же исстари люди, которым за добродетельные поступки даровался полный срок жизни! Может быть, для меня еще есть средство, чтобы избежать смерти?

— Такого средства нет. Вот разве что, пожалуй, удалить от себя женщин, которые приходят к вам каждый вечер…

— Никакие женщины ко мне не приходят!

— Ну полно, вчера ночью их видели у вас. Кстати, кто это?

— Да нет, она никак не может быть опасной для моей жизни.

— Более опасного ничего для вас нет на свете.

— Послушайте, это дочь Сигмунда, славного рыцаря. По некоторым причинам она со своей служанкой Ёнэт переехала жить в другое место… Мне передали, будто она умерла от любви ко мне, а недавно я встретил ее, и теперь мы встречаемся очень часто… В дальнейшем я намерен взять ее в жены.

— Вы сами не знаете, что говорите! — сказал Хакуд. — К вам ходят не женщины, а привидения! В этом теперь не приходится сомневаться, раз вам передавали, что она умерла. И она сидит рядом с вами, обняв вас за шею тощими, как нитки, костлявыми руками! Кстати, вы бывали у них дома?

Гросс ответил, что бывать у них ему не приходилось и что он встречался с ними только у себя дома семь вечеров подряд, считая со вчерашним. От слов Хакуда ему стало как-то жутко, и он переменился в лице.

— Вот что, — сказал Гросс. — Раз так, я сейчас же пойду и все проверю.

Он вышел из дому и отправился на поиски дам. Он стал расспрашивать, где живут две женщины такой-то и такой-то внешности, но никто ничего не мог ему сказать. Устав от расспросов, он пошел домой, но на обратном пути, проходя мимо храма, заметил вдруг позади храма новую могилу с большим надгробием, а возле могилы, — мокрый от дождя красивый подсвечник из хрусталя. Не могло быть никаких сомнений — это был тот самый подсвечник, с которым каждый вечер приходила Ёнэт. Вконец ошеломленный, Гросс зашел на монастырскую кухню и спросил:

— Простите, не скажете ли мне, чья это могила там, позади храма, на которой стоит подсвечник из хрусталя?

— Это могила дочери рыцаря Сигмунда, — ответил монах. — Скончалась она недавно, и ее должны были похоронить у храма.

— А чья могила еще там рядом?

— А рядом могила служанки этой девушки. Она умерла от усталости, ухаживая за своей больной госпожой, и их похоронили вместе.

— Вот оно что, — в смятении пробормотал Гросс. — Значит, это и верно привидения…

— Что вы сказали?

— Нет-нет, ничего, — сказал Гросс. — До свидания.

Он чуть ли не бегом возвратился домой и рассказал обо всем Хакуду.

— Странное дело, — озабоченно сказал Хакуд. — Удивительное. И за какие только грехи привидение влюбилось в вас?

— Горе мне, — отозвался рыцарь. — И ведь, наверное, сегодня вечером опять придут…

— Откуда вы знаете? Они обещали?

— Да. Она сказала, что придет обязательно. Пожалуйста, останьтесь сегодня на ночь у меня, а?

— Ну уж нет, увольте! — испуганно сказал Хакуд.

— Тогда сделайте что-нибудь при помощи ваших гаданий.

— Нет, гадания против привидений бессильны… А вот напишу-ка я настоятелю этого храма! Он человек огромного ума, искушенный в молитвословиях… И мы с ним в дружбе. Отнесите ему мое письмо и попросите помочь.

Хакуд написал, Гросс отправился в храм и попросил передать письмо настоятелю. Настоятель действительно благоволил к Хакуду. Прочитав письмо, он сейчас же велел проводить к нему Гросса. В коричневой рясе он восседал, неподвижно выпрямившись. Лет ему было за пятьдесят, и весь его облик свидетельствовал о высоких его добродетелях и самоотверженности в служении Христу. Гросс невольно перед ним склонился.

— Ты и есть рыцарь Гросс? — услышал он.

— Да, я. Не знаю, за какие грехи, но меня преследует призрак умершей. Так пишет вам Хакуд и это чистая правда. Почтительно молю вас, отгоните от меня этот призрак.

— В письме сказано, что на твоем лице проступила тень смерти. Подойди ко мне, чтобы я смог взглянуть на тебя. Вот так… Да, сомнений нет, в ближайшее время ты умрешь.

— Молю вас, — воскликнул Гросс, — сделайте так, чтобы я избежал смерти!

— Твою судьбу определяют глубоко скрытые причины, — задумчиво произнес настоятель. — Этому трудно поверить, и все же это так. Призрак преследует тебя не из злобы, но от большой любви. Судьбы избежать невозможно. Но чтобы отогнать призрак, я вручу тебе могучий талисман, крест, и вознесу молитвы за умиротворение голодной души этой женщины. Что касается талисмана, то он из чистого золота, и потому его следует беречь от чужих глаз. В нем изрядный вес, жадный человек может польститься и украсть его в надежде получить хорошую цену, продав хотя бы в виде золотого лома. Ты получишь крест в ларце и будешь носить его либо в поясе, либо за спиной. Далее я вручаю тебе молитвы Богородице и Ангелу-хранителю, возьми их, будешь читать вслух. И еще ты возьмешь вот эти ярлыки-заклятия. Ты оклеишь ими свое жилище так, чтобы привидения не смогли проникнуть к тебе, и будешь читать молитвы.

Поблагодарив настоятеля за его доброту, рыцарь Гросс воротился домой, передал все Хакуду, и они вместе принялись обклеивать стены дома ярлыками с заклинаниями. Затем Гросс заперся в своих покоях, закрыл ставни и взялся за молитвы. Но как он ни старался читать, ничего у него не получалось. А тем временем — бо-он… — ударил четвертый раз колокол в храме, эхом откликнулся пруд у холма, плеснула вода в источнике, и огромный темный мир погрузился в тишину, нарушаемую лишь шумом осеннего ветра среди холмов. Но вот, как всегда, послышался стук. «Идут!» — подумал Гросс. По лицу его струился обильный пот. Сжавшись в комок, он истово, изо всех сил громко читал молитвы.

Стук внезапно прекратился. Гросс, бормоча молитвы, заглянул в дверную щель. Видит — впереди, как обычно стоит, Ёнэт с хрустальным подсвечником, а за ее спиной несказанно прекрасная Цанни. Ее красота ужаснула Гросса. «Неужто это привидение?» Он мучился, как грешник в геенне огненной. Между тем, поскольку дом был обклеен ярлыками-заклятиями, привидения попятились.

— Нам не войти, барышня! — сказала Ёнэт. — Сердце рыцаря Гросса вам изменило! Он нарушил слово, которое дал вчера ночью, и закрыл перед вами двери. Войти невозможно, надобно смириться. Изменник ни за что не впустит вас к себе. Смиритесь, забудьте мужчину с прогнившим сердцем!

— Какие обеты он давал! — печально сказала Цанни. — А сегодня ночью двери его закрыты… Сердце мужчины, что небо осеннее! И в сердце рыцаря Гросса нет больше любви ко мне… Слушай, Ёнэт, я должна поговорить с ним! Пока я не увижу его, я не вернусь!

С этими словами она закрыла лицо и горько заплакала. Она была и прекрасна и ужасна в своей красоте. Гросс молча трясся у себя за дверью, повторяя про себя только: «Пресвятая Дева Мария, помилуй нас!»

— Как вы преданы ему, барышня, — сказала Ёнэт. — Достоин ли рыцарь такой любви?.. Ну что ж, пойдемте, попробуем войти к нему через черный ход.

Она взяла Цанни за руку и повела вокруг замка. Но и с черного хода войти им не удалось.

* * *

Наложница Куни, эта гнусная гадина, спала и видела, как бы выгнать из дома Коскэнда или поймать его на каком-нибудь проступке. Когда на следующий день Сигмунд удалился на службу, пришел Гендиро. Куни встретила его, как будто отношения у нее с ним самые невинные.

— Добро пожаловать! — жеманно произнесла она в ответ на его приветствие. — Надеюсь, у вас все здоровы? Прошу вас, садитесь сюда.

Гендиро вполголоса спросил:

— Коскэнд проболтался?

— Нет, — так же тихо ответила Куни. — Я страшно боялась, что он донесет, но он смолчал. Сказал господину, что лоб ему поранило упавшей черепицей. Я сама не своя была, вот, думаю, сейчас он скажет про обломок лука, как его били. Нет, не сказал. И о том деле ничего не сказал. Что-то подозрительно, как ты думаешь?.. Прямо не знаю, куда деваться от этой суеты… — сказала она громко и продолжала шепотом: — И вот еще что. В нашего Коскэнда влюбилась Берта, дочка рыцаря Аика. Знаешь ее? Заболела от любви, есть же дуры на свете, ну что ты скажешь! Так старик притащился к нам весь в поту просить, чтобы Сигмунд отдал Коскэнда к Аику в наследники. Сигмунд дал согласие, потому что благоволит к Коскэнду. С тем Аик и ушел, а сегодня у них устраивается обмен подарками по случаю помолвки…

— Вот и хорошо, — обрадовался Гендиро. — Коскэнд уйдет из дому, и конец волнениям.

— Так, да не так, — возразила Куни. — Правда, он идет наследником в дом Аика, но ведь Сигмунд будет при этом его посаженным отцом! А уж тогда этот парень будет держаться совсем как родня господина. Он и в слугах-то нахален не по чину, а тогда и подавно рассчитается с тобой за побои… И наш разговор тогдашний он вдобавок подслушал! Нет, как ты там хочешь, а Коскэнда ты должен убить.

— Он умеет владеть мечом, как же я его убью? — уныло проговорил Гендиро.

— Хотелось бы все же знать, почему ты не владеешь мечом?

— Придумал! — сказал Гендиро. — У нас есть слуга, этакий молодой дурак Аскэ. Он влюблен в барышню Берту, и его надо натравить на Коскэнда. Когда они подерутся, мы выгоним Аскэ за драку из дома. Но наказание участникам драки полагается одинаковое, и дядюшке из вежливости перед соседями тоже придется прогнать Коскэнда. Вот плохо только, что завтра от Аика дядюшка и Коскэнд будут возвращаться вместе. Нельзя ли устроить так, чтобы Коскэнд пошел домой раньше и один?

— Ничего нет легче, — сказала Куни. — Я скажу господину, что Коскэнд будет нужен, и попрошу отослать его домой пораньше. Не сомневаюсь, что господин так и сделает. Пусть этого наглеца встретят за поворотом дороги и как следует изобьют… — Она заговорила в полный голос. — Право, вам не следовало бы уходить так скоро. До свидания.

Вернувшись домой, Гендиро поспешил в людскую и застал придурковатого Аскэ, когда тот выводил, гундося, незамысловатую песенку.

— Молодец, Аскэ! — сказал Гендиро. — У тебя хорошо выходит!

Аскэ вскочил.

— Никак, молодой господин? — растерянно сказал он.

— Кстати, старший брат тоже ставит тебя высоко и всегда хвалит. Аскэ, говорит, у нас лучший слуга — и с хозяйскими делами успевает, и со своими управляется. А поскольку у тебя, кажется, нет никого из родных, он намерен отдать тебя в хороший дом наследником к какому-нибудь рыцарю. Хочет быть твоим посаженным отцом.

— Покорнейше благодарим, — радостно осклабился Аскэ. — Очень даже благодарим за такую милость. И господина благодарим, и вас, молодой господин, что вы обо мне, недотепе, так полагаете… И сказать толком не могу, как вам благодарен. Только вот трудно мне будет стать рыцарем, я же неграмотный совсем…

— Говоря по правде, — продолжал Гендиро, — старший брат заметил однажды, будто собирается предложить тебя в наследники к Аику, да знаешь ты, который живет неподалеку. В мужья дочери его Берте, ей нынче восемнадцать лет.

— Вот это да! — вскричал Аскэ. — Неужто правда? Это здорово! Эта барышня приятная, таких, поди, больше на свете и нет… Щечки такие кругленькие, задок пухлый… Красивая барышня, очень красивая!

— Они небогаты, — продолжал Гендиро, — так что им все равно, кого брать, лишь бы был человек серьезный. И совсем было уже договорились, что ты подойдешь, но вмешался этот соседский Коскэнд и все пошло насмарку. Коскэнд заявился в людскую Аика и наговорил там, что Аскэ, мол, негодяй, пьяница, в пьяном виде ничего не разбирает, всех лупит, даже хозяев, путается с девками, играет на деньги, да еще и вороват вдобавок. Узнав об этом, Аик, конечно, от тебя отказался, и переговоры наши кончились. А теперь в наследники туда идет сам Коскэнд, говорят, уже устраивают обмен подарками в честь помолвки. А ты ведь как-никак два меча носишь, хоть и деревянных. Представляешь, как бы тебе были рады? Нет, этот Коскэнд скотина все-таки!

— Что-о? — взревел Аскэ. — В наследники Коскэнд идет? Ах он, мерзавец! Мешать моей любви?.. И я же еще вороват!.. И вдобавок хозяев луплю!.. Нет, вы мне скажите, когда это я хозяев своих лупил?

— Какой толк мне это говорить? — сказал Гендиро.

— Так обидно же, молодой господин! Ну и подлец же он! Ну, я этого так не оставлю!

— А ты задай ему хорошенько, — посоветовал Гендиро.

— Задай… Драться мне с ним нельзя, он меня одолеет. Он же меч знает, мне с ним не справиться.

— А ты вот что сделай. Ты знаешь слугу рыцаря Тулина? Его еще зовут Забияка, он весь в шрамах с головы до ног, вот ты его и подговори, да еще кого-нибудь. Втроем нападете на Коскэнда за поворотом дороги, когда он будет возвращаться от Аика, избейте до полусмерти, даже убейте и бросьте в реку.

— Убивать не стоило бы, а узлупить надо. А что мне будет, если про драку узнают?

— Если про драку станет известно, я доложу старшему брату, он прикажет немедленно уволить тебя, и тебя прогонят.

— Нет, тогда я драться не буду, — решительно сказал Аскэ.

— Погоди, послушай. Как только мы тебя уволим, сосед из вежливости тоже, конечно, уволит Коскэнда. А раз его уволят, Аик не сможет взять его в наследники, потому что у него не будет посаженного отца. Мы же немного погодя снова возьмем тебя и отдадим Аику в наследники. Понял?

— Все понял, молодой господин, — сказал Аскэ, — сердечно благодарим за вашу доброту…

Гендиро достал из-за пазухи несколько монет.

— Возьми, — сказал он. — Выпей и угости Забияку и друзей.

— Ко всему еще и деньги! — обрадовался Аскэ. — Покорнейше благодарим, молодой господин.

Аскэ побежал разыскивать Забияку и друзей, рассказал им, в чем дело, те из озорства согласились и тут же сговорились обо всем. Между тем Сигмунд, ни о чем не подозревая, в сопровождении Коскэнда вернулся домой.

— Господин, — обратилась к нему Куни. — Я слышала, что вы сейчас уходите к Аику для обмена подарками. Так я хотела попросить вас отпустить Коскэнда домой пораньше, у меня есть для него поручение. Как только он управится, я пошлю его встретить вас.

— Хорошо, — сказал Сигмунд и они вместе с Коскэндом отправились к Аику.

Аик жил в маленьком замке неподалеку.

— Прошу прощения! — крикнул Коскэнд у дверей. — Разрешите войти?

— Кто это? — всполошился Аик. — Эй, Дендо, поди посмотри, кто пришел… Дендо, ты где? Куда он девался?

— Сами же отослали его по делу, — сказала служанка.

— Совсем запамятовал… Постой, уж не рыцарь ли Сигмунд пожаловал? Живо положи в камин дрова! А вдруг с ним и господин Коскэнд? Беги, скажи Берте! Все приготовь как следует! А я пойду встречать…

Он выбежал в прихожую, где ждали Сигмунд и Коскэнд.

— Вот уж не знал, что вы так рано пожалуете! — радостно вскричал он. — Прошу вас, проходите прямо сюда… Дом наш, правда, неказист на вид… И господин Коскэнд. Впрочем, с вами мы потом… — Тут он, спеша и волнуясь, стукнулся головой о столб и, охнув от боли, проводил Сигмунда в гостиную. — Как мне благодарить вас, господин Сигмунд, вы так благосклонно отнеслись к моей вчерашней просьбе… и вот уже все сделано…

— Я должен извиниться перед вами, — учтиво сказал Сигмунд. — Вы вчера так спешили, и я не успел вас попотчевать чаркой.

— Прихожу это я вчера от вас и рассказываю дочери, что вы благосклонно согласились отдать господина Коскэнда в наш дом и что завтра в вашем присутствии устраивается обмен подарками, так она даже заплакала от радости… Я так рассказываю, что вы можете подумать, будто она легкомысленна, но это совсем не так… Это, говорит, потому, что я все время думаю о вас, это она мне говорит, потому, что придет господин Коскэнд. Сегодня она уже совсем поправилась. Боюсь, говорит, что не понравлюсь господину Коскэнду в таком неприглядном виде, принарядилась, накрасилась… Кормилица и та себе брови начернила, просто беда! Да и то сказать, мне ведь уже пятьдесят пять лет, хочется все передать наследнику и уйти на покой… И как ни стыдно мне за свою поспешность, но сердечно благодарю вас, господин Сигмунд, за то, что вы столь скоро снизошли к моей просьбе.

— Когда я сообщил о своем решении Коскэнду, — сказал Сигмунд, — он очень обрадовался. «Это просто счастливый случай, — сказал он, — что выбор пал на меня, недостойного». Видимо, он доволен.

— Ну еще бы, — подхватил Аик. — Он верный человек и делает все, что прикажет господин, даже если это ему не по душе. Таких верных людей нигде не сыщешь. За это его дочь и полюбила… Эй, кто там? Дендо еще не вернулся? Бабка!

— Что прикажете? — отозвалась кормилица.

— Приветствуй рыцаря Сигмунда.

— Я и то все хочу ему поклониться, — проворчала кормилица, — да вы все говорите, суетитесь, никак не встрянуть… Господин Сигмунд, добро вам пожаловать!

— Здравствуй, бабка, — сказал Сигмунд. — Позволь поздравить тебя с выздоровлением госпожи Берты. Ты, верно, совсем с нею извелась, не так ли?

— Вашим заботами, господин, она нынче здорова. Я ведь при барышне давно — еще младенцем она была. Нрав ее знаю, а вот подите же, ничего она мне не сказала, все только недавно открылось. И вам хлопот с этим делом доставили, спасибо вам сердечное…

— Что, Дендо еще не вернулся? — сказал Аик. — Долго он что-то… Подавай сладости, бабка. Как изволите видеть, господин Сигмунд, у нас тут довольно тесно… Разрешите, однако, попотчевать вас рыбой и чаркой вина… И еще позвольте обратиться к вам с такой просьбой… У нас здесь тесно, и другой гостиной в доме нет, так что мне хотелось бы пригласить Коскэнда сюда, вместе с вами… Хотелось бы сегодня без церемоний, как будто он и не слуга, попотчевать его вином за одним столом с вами. Разрешите, я схожу за Коскэндом.

— Зачем же? — сказал Сигмунд. — Давайте я сам позову.

— Нет-нет, — сказал Аик. — Позвольте уж мне. Он жених моей дочери, мой наследник, он подаст мне на смертном одре последнюю чашку воды…

С этими словами он поднялся и вышел в прихожую.

— Господин Коскэнд, — вскричал он. — Рад, что вы в добром здравии. И служите вы, как всегда, хорошо… Пойдемте! — Он повел Коскэнда в гостиную. — Хочу сегодня без церемоний угостить вас чаркой за одним столом с вашим господином… Впрочем, прошу прощения, вина вы не пьете, тогда отведайте закуски…

— Очень рад видеть вас во здравии, господин Аик, — сказал Коскэнд. — Мне говорили, что барышня, ваша дочь, нездорова. Надеюсь, ей лучше?

— Что же это вы, — укоризненно сказал Аик. — Разве свою жену называют барышней?

— Так вы его только смущаете, — сказал Сигмунд. — Коскэнд, тебя пригласили. Извинись и пройди сюда.

— Действительно, превосходный парень, — восхитился Аик. — Гм… Э-э… Ну вот, ваш господин был так любезен, что не замедлил выполнить просьбу, которую я изложил ему вчера. Конечно, паек наш мал, дочь у меня глуповата, сам я, как вам известно, человек легкомысленный… Что с нас возьмешь? Дочь полюбила вас и заявила, что никого, кроме вас, ей не нужно. Может быть, вы думаете, что это ветреность? Вовсе нет. Семи лет она осталась без матери, и до восемнадцати лет воспитывал ее я. Это обо мне она думала, когда полюбила вас за вашу верность долгу и даже заболела от любви. И прошу вас ее любить и жаловать такую, как она есть… А я мешать вам не буду, сразу отойду от дел, забьюсь куда-нибудь в уголок, и все тут, только иногда давайте мне карманные деньги… Вот, правда, подарить вам у меня нечего, разве что меч, отделка грубая, а так ничего, вещь стоящая. Его я вам и передам. А уж успех ваш в жизни будет зависеть от ваших достоинств.

— Вы совсем смутили Коскэнда, — сказал Сигмунд. — Ну, конечно, он очень благодарен вам. Но по некоторым причинам ему хотелось бы отслужить у меня до конца этого года. Пусть уж дослужит, а свадьбу устроим в феврале будущего года. Помолвка, разумеется, состоится сегодня.

— В феврале будущего года… — сказал Аик. — А нынче у нас июль. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль… Через восемь месяцев, значит. Не слишком ли это долго? Ведь за восемь месяцев вещь в закладе и та пропадает…

— Причины весьма основательные, — настаивал Сигмунд.

— Ах, вот как? Понял, молодец!

— Поняли все-таки?

— Все понял, — сказал Аик. — Понятно теперь, почему дочь в него влюбилась. Да я и сам еще прежде нее влюбился. Причина-то, наверное, вот в чем… До конца года Коскэнд будет учиться у вас искусству меча, и так руку набьет! Ну конечно, так оно и должно быть… Господин Коскэнд, видно, так полагает: умный я и собой хорош, но войти наследником в дом рыцаря без подарка как-то все-таки не годится. Вот он и хочет войти с рыцарским званием. Или хотя бы в число мастеров меча попасть. Ведь верно? Молодец, молодец… И держится так скромно…

— Господин, — сказал Коскэнд, поднимаясь, — мне пора возвращаться.

— Уходите? Ну что ж, если по поручению господина, то так, стало быть, и надо… Погодите, однако, разрешите угостить вас, хоть в доме нашем ничего особенного нет… куда это Дендо запропастился? Послушайте, господин Коскэнд, вы, может быть, еще вернетесь сюда сегодня вечером? Впрочем, вы идете по поручению, так что, может быть, и не вернетесь… Проходите, пожалуйста в покои Берты и повидайтесь с нею… Она ведь так вас ждала сегодня, столько пудры извела… Не пропадать же зря пудре!

— Вы опять Коскэнда смущаете, — с упреком сказал Сигмунд.

— Одним словом, сходите и проведайте…

— Раз тебя просят, — строго сказал Сигмунд, — сходи и проведай барышню, пока ты не вошел наследником в этот дом, ты остаешься слугой дома Сигмунда. Изволь пойти и справиться у барышни о ее здоровье. Отчего же ты мнешься, однако? Ступай и спроси барышню, выздоровела ли она.

Коскэнд кланялся, не зная, куда деваться от смущения.

— Сюда, пожалуйста, — сказала кормилица, — дозвольте вас проводить…

Когда она ввела его в комнату Берты, он выпалил:

— Долго изволили недужить, барышня, пришел справиться, каково ваше здоровье.

— Вот она у нас какая, господин Коскэнд, — сказала кормилица. — Просим любить да миловать… Барышня, к вам господин Коскэнд пожаловали! Да что ж вы закраснелись-то так, это тот самый, из-за кого вы исстрадались вся, говорили еще, грозились обиды ему высказать, как он придет… А сейчас только краснеете, вот и задом еще повернулись, да кто же это задом здоровается?

— Разрешите откланяться, — поспешно сказал Коскэнд и вернулся в гостиную. — С вашего разрешения, — обратился он к Аику, — мне пора. Если успею управиться, снова обеспокою вас.

— Ну что ж, — вздохнул Аик. — Ступайте… На дворе темно уже, у вас есть что-нибудь?

— Что именно?

— Светильник какой-нибудь есть?

— Да, есть.

— А может быть, все-таки в чем-нибудь нуждаетесь? Вот свеча, например, у вас есть? Ах, есть? Ну, тогда прекрасно…

Коскэнд попрощался и вышел. Если бы он стал возвращаться обычной дорогой, то у поворота его встретила бы троица, о которой мы упоминали. Но Коскэнд перешел мост и вернулся к замку со стороны холма. Судьба ему благоприятствовала. Куни даже испугалась, когда он доложил о возвращении. Она-то думала, что его сейчас лупят насмерть в три деревянных меча, обшитых медью, а он явился как ни в чем не бывало.

— Откуда это ты, что это ты? — спросила она растерянно.

— Вы приказали вернуться, потому что у вас есть для меня поручение по дому, вот я и вернулся…

— А как же ты шел?

— Через мост и дальше через холм.

— Вот оно что… Ну так вот, я думала, что тебя сегодня задержат у Аика, и все сделала сама. Иди обратно и встречай господина. И смотри не разминись с ним. Господин всегда ходит там, где поворот, вот и ступай по этой дороге. На дороге и встретишь его, если он уже вышел. Иди сейчас же, не мешкай.

— Знал бы, не стал бы возвращаться, — пробормотал Коскэнд и пустился в обратный путь.

Трое приятелей, сидевших в засаде у поворота с деревянными мечами наготове, ждали его с другой стороны. Но они сразу заметили человека со свечей. Пригляделись — точно он, Коскэнд. Аскэ вышел ему навстречу и крикнул:

— Эй, стой!

— Кто это? — остановился Коскэнд. — А, это ты, Аскэ?

— Да, Аскэ! Жду тебя, чтобы задать тебе взбучку!

— Что это ты? С какой стати нам с тобой драться?

— Ты наврал про меня у Аика, сволочь, — объявил Аскэ, — и не дал мне стать наследником. Ты наболтал там, будто я воришка! Зачем врал? Сам к барышне пристраиваешься? Дерьмо ты этакое, все остальное бы ладно, но воришку я тебе не спущу, я тебе так сейчас накостыляю, что долго будешь помнить…

Тут парень, подойдя сбоку, ударил деревянным мечом по свече, которую держал Коскэнд.

— Без году неделю служишь, сволочь, — сказал парень, хватая Коскэнда за грудь, — подольстился к господину, так думаешь, можешь нос задирать? И вообще ты мне не по нраву…

«Да у них здесь целая шайка!» — подумал Коскэнд. Вглядевшись в темноту, он заметил еще одного, сидевшего на корточках у края дороги. И тогда он вспомнил поучение Сигмунда: когда врагов много, нельзя терять голову и лучше всего действовать лежа. Воспользовавшись неосторожностью одного, схватившего его за грудки, он вцепился Забияке в бока, мигом опрокинулся на спину и правой ногой точно ударил его в пах. Тот перевернулся через голову, ударился о землю и остался лежать возле дороги. Аскэ и другой разом бросились на Коскэнда, но тот ловко увернулся, выхватил из-за пояса свой деревянный меч и с треском обрушил его на зад Аскэ. У Аскэ от боли закружилась голова, потемнело в глазах, подкосились ноги, он, шатаясь, пробежал несколько шагов, не разбирая дороги, и повалился в придорожную канаву. Вслед за ним свалился, получив удар, и его друг.

— Кто там еще есть, выходи! — закричал Коскэнд. — Все вассалы Сигмунда живы и готовы к бою! Но сгорела свеча с гербом, как я оправдаюсь перед господином?

— Довольно с них, — сказал Сигмунд, выступая из темноты. — Успокойся.

— Господин? — опешил Коскэнд. — Зачем вы тут? Ну, конечно, вы видели, что я дрался, и теперь мне опять попадет…

— Я возвращаюсь от Аика, — объяснил Сигмунд, — и вдруг вижу это безобразие. Ну что ж, подумал я, если этот мальчишка не справится, придется помочь ему. Хорошо хоть, что справился… Подбери свечу и иди за мной.

Когда они вернулись домой, Куни была удивлена и испугана второй раз. Но виду не подала, и вечер прошел, как обычно. А на следующее утро к Сигмунду явился Гендиро.

— Доброе утро, дядюшка, — почтительно поздоровался он.

— Доброе утро, — благосклонно отозвался Сигмунд.

— Дядюшка, — сказал Гендиро. — Вчера вечером у поворота дороги ваш слуга Коскэнд, наш слуга Аскэ учинили драку. Аскэ приплелся домой весь избитый. Старший брат мой сильно разгневался, назвал его мерзавцем и выгнал со службы. Известно, однако, что наказание участникам драки полагается одинаковое, поэтому мы надеемся, что будет уволен и Коскэнд. Ведь затевать драку из-за личных счетов — проступок для слуги непростительный. Я позволил себе доложить вам обо всем от имени старшего брата.

— Вы прекрасно сделали, — ответил Сигмунд. — Но вины на Коскэнде нет. Вчера вечером он со свечой сопровождал меня по дороге домой, как вдруг у поворота на него набросились эти двое и ваш Аскэ. Они не только задержали меня, но еще и сожгли светильник с моим гербом. Я хотел казнить мерзавцев на месте, но решил, что рубить слуг соседей было бы недостойно. А тем временем разъяренный Коскэнд разогнал их своим деревянным мечом. Так что за вчерашний случай он не несет ответственности. Вы, несомненно, правильно сделали, что доложили мне обо всем. Прошу и впредь докладывать, если Коскэнд подаст повод для вашего недовольства. И вы совершенно правильно сделали, что уволили негодяя, посмевшего заступить мне дорогу. Держать таких слуг, разумеется, нельзя. Так и доложите вашему брату. А я сейчас напишу другим рыцарям, чтобы уволили своих слуг.

Гендиро, видя, что план его провалился и Коскэнд остался в доме Сигмунда, так растерялся, что удалился домой, не попрощавшись.

* * *

Том, которому уже исполнилось тридцать восемь лет, жил со своей женой, тридцатипятилетней Минэт, небогато, но благодаря рыцарю Гроссу вполне сносно. Том возделывал огород рыцаря, убирал его сад и двор замка. Минэт готовила Гроссу обед, стирала на него, и рыцарь относился к ним, как к родовым вассалам. Он не только не брал с них денег за жилье, но время от времени жаловал им карманные деньги и одежду со своего плеча. Надо сказать, что Том был ленив и никаким ремеслом не занимался, работала одна лишь Минэт, просиживая над рукодельем каждый вечер.

Раз вечером Минэт по обыкновению сидела за своим рукоделием, а Том валялся на постели и болтал ногами. Колокол вдали пробил четыре раза, мир затих, только изредка слышался звонкий плеск воды в источнике да ночной осенний ветер как-то жутко шуршал в листьях и траве, когда же порывы ветра стихали, тишина становилась еще более тоскливой и глубокой. В такой тишине был хорошо слышен малейший шорох, и вот Минэт, к своему изумлению, услыхала, что ее муж с кем-то шепчется. Она подкралась и осторожно взглянула в приоткрытую дверь спальни. Видит — Том поднялся и сидит прямо положив руки на колени. И кто-то еще есть за дверью, кто разговаривает с ним. Но кто, разглядеть она как следует не смогла, только показалось ей, что голос женский, и в груди ее зашевелился червячок ревности. Высказать свою ревность открыто она не посмела, ведь ей было уже тридцать пять лет, не молоденькая; а пока она всячески поносила мужа про себя, женщина скрылась. Минэт на этот раз промолчала, но на следующий вечер женщина пришла опять и снова шепталась с Томом за дверью, и так продолжалось три вечера подряд. На третий вечер Минэт уже еле удерживалась, нос у нее заострился, и она раздувала ноздри.

— Минэт, — позвал из-за двери Том, — пора спать, ложись.

— Дура я, дура, — сказала Минэт. — Работаю до утра…

— Не ворчи, иди и ложись скорее.

— Дурой надо быть, чтобы работать так без сна…

— Идешь ты или нет?

Минэт со злости рывком открыла дверь и вошла к мужу.

— Кто же так входит? — закричал Том.

— Том, — сказала Минэт, — что за женщина приходит к тебе каждый вечер?

— Не твое дело, — буркнул Том.

— Может, и не мое, но терпеть этого не буду. В самом деле, я ночей не сплю, работаю на тебя в поте лица, а тебе на все наплевать, девок сюда таскаешь… Какая там я ни есть, постыдился бы… Мог бы прямо сказать, так, мол, и так…

— Погоди, — сказал Том. — Совсем не в этом дело. Я уже давно хотел поделиться с тобой, да все боялся испугать…

— Это меня-то испугать? Ну уж нет! Тебя эта дрянь, может быть, и испугала чем-нибудь, ты ей, верно, сказал, что есть у тебя жена и ты с другими девками путаться не можешь, а она тебе пригрозила отомстить или что-нибудь в этом роде… Вот дрянь бессовестная! Нагло влезла в дом к женатому мужчине и еще смеет грозить! Да пусть только попробует вытащить нож, я ей покажу!

— Да не то совсем, — остановил ее Том. — Ладно, я расскажу, только ты не пугайся. Женщина, что сюда каждый вечер приходит, служанка одной барышни, влюбленной в господина. И барышня эта к нему все время ходит…

— Господин Гросс имеет на то доходы господина Гросса, а ты куда из своей нищеты за ним тянешься? Порезвиться захотелось? Значит, ты с этой прислугой спутался?

— Говорю тебе, здесь совсем другое! Вот что было по-настоящему. Позавчера вечером, только я задремал, появляется со стороны источника женщина в летах со свечой в хрустальном подсвечнике, ведет за собой молоденькую барышню. Подходят они к нашему дому, а я и думаю, зачем бы это женщинам такой благородной наружности могли понадобиться такие люди, как мы с тобой. Однако старшая женщина заходит ко мне, кланяется и спрашивает: «Вы Том?» Я отвечаю, что да, я, мол, Том и есть. «Вассал рыцаря Гросса?» — спрашивает. Да, говорю, все равно что вассал. «Ну так вот, — говорит она. — Рыцарь Гросс очень жестоко обошелся с моей госпожой. Барышня его любит всем сердцем, и они сговорились встретиться нынче ночью, но он, видно, разлюбил ее и устроил так, что мы не можем к нему войти. Так поступают только бессердечные люди. А в дом его мы не можем войти потому, что на окошко, которое выходит на задний двор, наклеен ярлык с заклятием. И я очень прошу вас, из жалости к моей госпоже, отклейте этот ярлык, окажите любезность». Ну что ж, говорю, раз вы так просите, завтра, так и быть, сдеру вам этот ярлык. «Только не забудьте, пожалуйста», — сказала она и ушла. Но вчера я целый день копался на огороде и совсем забыл об этом деле. Вечером она опять приходит и спрашивает: «Почему же вы не отклеили?» Эх, говорю, забыл, но уж завтра сдеру непременно. Нынче утром собираюсь на огород, зашел по пути на задний двор и вижу — действительно, на маленьком окошке наклеен ярлык со святой молитвой. Как же так, думаю, никакой человек через такое узкое окошко не пролезет. И вспомнил тут я, что мне рассказывали, будто барышня эта умерла и ходит к господину Гроссу в виде привидения. Так вот, думаю, в чем дело! Значит, ко мне вчера привидения приходили… У меня от страха даже волосы дыбом встали.

— Что за глупые шутки, — сердито произнесла Минэт.

— Решил я, что больше они не придут, — продолжал Том. — Нет, пришли-таки. Но сегодня я знал, что это привидения, и от страха не мог рта раскрыть, только обливался холодным потом и весь закостенел. Было мне так тяжело, будто меня чем-то придавили. «Что же вы не отклеили? — спрашивает старшая женщина. — Смотрите, мы можем на вас рассердиться…» И лицо у нее стало при этом такое жуткое, что сказать нельзя. Ладно, ладно, говорю, завтра обязательно все сделаю. С тем они и ушли. Я сижу сам не свой, а тут еще ты с ревностью… И вот что я думаю. Мне совсем не хочется, чтобы привидения обратились против меня, но если содрать ярлык, они господина Гросса загрызут либо как-нибудь по-иному убьют, так что я решил отсюда переехать.

— Врешь ты все, — сказала Минэт, — хочешь меня одурачить. Разве такое может случиться?

— Если сомневаешься, завтра сама их встретишь и будешь разговаривать. А с меня довольно, я в шкаф спрячусь.

— Значит, это правда?

— Вот поговоришь с ними и увидишь.

— Я слышала стук, когда она уходила…

— Да. И она очень красивая женщина. Только от этого еще страшнее. И завтра вечером, когда они явятся, ты будешь со мной рядом.

— Ужас какой… Нет, я не хочу.

— Служанка тоже очень благородной наружности… Этак вежливо кланяется до земли, с грустным таким, исхудалым лицом, и говорит: «Господин Том, вы…»

— Боюсь! — взвизгнула Минэт.

— Фу-ты, напугала меня! Что ты так кричишь?

— Как же быть, Том, страх-то такой!.. У нас ведь есть чем губы помазать только милостями рыцаря Гросса… А ты вот что сделай! Завтра, как привидения явятся, соберись с духом и скажи им: так, мол, и так, дело обыкновенное, вы собираетесь свести с рыцарем Гроссом какие-то счеты, но мы с супругой, скажи, только милостями его и живы, и если с ним что случится, жить нам будет на что. Так что, скажи, сделайте такую милость, принесите мне золота, и я сразу же сдеру ярлык… Конечно, тебе будет очень страшно, но ты всегда хвалился, что, если выпьешь, тебе все нипочем. Я эту ночь поработаю и куплю тебе завтра пять литров вина, а ты выпьешь, запьянеешь и скажешь им все…

— Вот дура, — сказал Том. — Да откуда у привидения деньги?

— Вот в том-то и дело! Не принесете денег, не отклею ярлык. Нет такого непонятливого привидения, которое убило бы тебя за то, что ты отказываешься сдирать ярлыки даром. Вдобавок против тебя ведь они ничего не имеют. То, что ты им скажешь, вполне разумно. А принесут деньги, тогда, так и быть, отклеивай…

— И верно, — сказал Том. — Эти привидения с понятием, если им все как следует объяснить, они согласятся и уйдут. А может, и впрямь принесут золото.

— Тогда отклей этот ярлык! Подумай только, если у нас будет золото, да мы всю жизнь с тобой ни в чем нуждаться не будем!

— Да, это было бы здорово, — сказал Том. — А ведь обязательно принесут деньги! Ладно, попробуем.

Страшная это вещь — жадность. Весь день супруги ждали захода солнца. Когда стемнело, Минэт объявила, что смотреть на мертвецов боится, и забралась в шкаф. Близилась полночь, и Том залпом осушил большую чашу вина. Он твердо решил, что говорить с привидениями будет в пьяном виде. Вот колокол у пруда ударил! Минэт в шкафу зарылась в тряпье и застыла, скорчившись в три погибели. Том ждал. Со стороны источника послышался стук и, как всегда, словно в тумане, у живой изгороди появились две женщины со светильником из хрусталя. Том затрясся, будто его облили ледяной водой, хмель мигом слетел с него, так что выпитые им три чаши вина пропали даром. Так он сидел и дрожал, когда привидения приблизились к пологу и окликнули его.

— Да-да, — проговорил Том. — Добро пожаловать…

— Простите нас за то, — сказала старшая женщина, — что мы приходим и беспокоим вас каждый вечер. Но ведь и сегодня ярлык не отклеен, и нам не войти к рыцарю Гроссу. А барышня капризничает, я совсем извелась с нею. Сжальтесь же над нами, пожалуйста, отклейте ярлык!

Том сказал, стуча зубами:

— Да-да, все это верно, конечно… Да только дело-то в том, что мы с женой живы ото дня ко дню одними милостями рыцаря Гросса. Если с ним что случится, нам же с женой жить не на что будет. Вот если бы вы принесли нам на бедность золота, я бы этот ярлык с превеликой радостью отодрал…

Он говорил с трудом, обливаясь холодным потом. Женщины поглядели друг на друга и задумались, опустив головы. Затем служанка сказала:

— Теперь вы сами изволите видеть, барышня, что мы зря беспокоим этого доброго человека. Он ведь не сделал нам никакого зла. Что делать, сердце господина Гросса вам изменило, напрасно вы стремитесь к нему. Будьте мужественны, забудьте о нем!

— Я не могу, Ёнэт, — сказала девушка и тихо заплакала, закрыв лицо руками. — Дай господину Тому золота и пусть он отклеит ярлык. Прошу тебя. Я должна увидеть рыцаря.

— Да где же мне взять золота? — сказала Ёнэт. — Ну ладно, я что-нибудь придумаю и достану… Но это еще не все, господин Том. Нам мешают не только ярлык. За пазухой у господина Гросса хранится святой крест, и крест этот тоже не дает нам приблизиться к господину Гроссу. Завтра днем вы должны выкрасть его и куда-нибудь выбросить. Сможете вы сделать это?

— Изловчусь, — ответил Том. — Выкраду и крест. Вы только деньги принесите.

— Ну что ж, — сказала Ёнэт, — пойдемте, барышня. Придется подождать до завтра.

— Опять возвращаться, не повидав его! — простонала девушка.

Ёнэт взяла ее за руку и увела.

* * *

Двадцать первого числа Сигмунд ушел на ночную службу. Куни долго лежала без сна, мечтая о том, как она в конце концов все-таки соединится с Гендиро. Четвертого числа будущего месяца Сигмунд должен будет отправиться с Гендиро на рыбную ловлю, и там Гендиро утопит его, после чего станет в этом замке наследником. Замысел хорош, но о нем пронюхал Коскэнд. Как сделать, чтобы Сигмунд либо уволил Коскэнда, либо в гневе зарубил его? Куни ломала над этим голову, пока не задремала от усталости. Вдруг она открыла глаза и увидела, что занавески в ее комнате тихо раздвинулись.

Послышались крадущиеся шаги. Затем раздвинулись занавески в покоях рядом. «Что это? — подумала Куни. — Неужели кто-нибудь в доме еще не ложился?» Было слышно, как кто-то подергал дверцу стенного шкафа и заскрипел отпираемый замок. Не успела Куни опомниться, как занавески закрылись и ночной посетитель, шурша одеждой, быстро удалился в сторону кухни. «Странно», — подумала Куни. Она была женщиной не робкого десятка, поэтому тут же поднялась, зажгла свечу и обошла покои. Никого. Она подошла к стенному шкафу. Дверца была раскрыта, и наружу торчал край шелкового кошелька. Шкатулка Сигмунда, в которой хранился кошелек, оказалась взломанной, а из кошелька пропало сто золотых монет. «Вор!» — подумала Куни, и по спине ее пробежали мурашки.

Но тут в голове ее мелькнула мысль. Да ведь это просто удача, что пропали деньги! Теперь можно будет обвинить Коскэнда в воровстве и уговорить Сигмунда либо казнить, либо выгнать его. И то и другое будет хорошо, нужно только подстроить доказательство. Куни спрятала кошелек в рукав и вернулась в спальню. Утром она как ни в чем не бывало позвала Коскэнда и послала встречать господина. В это время в сад с веником в руке вышел старший слуга Гэнк и принялся подметать дорожки. Куни окликнула его.

— А, с добрым утром, — добродушно сказал Гэнк. — Приятно видеть вас всегда в добром здравии.

— Я заварила чай, Гэнк, выпей чашечку.

— Покорно благодарю. Спасибо большое. Вина я, видите ли, не пью, так что чай мне в самый раз. Самое для меня что ни на есть большое удовольствие, когда меня чашечкой чая жалуют.

— Послушай, Гэнк, — сказала Куни. — Ты у нас уже восемь лет служишь, и человек ты прямой и честный. Как тебе нравится Коскэнд. Он поступил к нам только пятого марта, но очень уж возгордился тем, что наш господин благоволит к нему. Боюсь, тебе трудно приходится из-за его своеволия, ведь ты с ним живешь в одной комнате…

— Ну что вы, — засмеялся Гэнк. — Я такого славного парня, как наш Коскэнд и не встречал. Господину всей душой предан, если господину что нужно, работает как бешеный. И всего-то ему двадцать один год… Очень преданный человек. И добрый на удивление. Вот болел я недавно, так он всю ночь ходил за мной, глаз не сомкнул, а утром, бодрый, как всегда, пошел сопровождать господина… Нет, человек он сердечный, душевный человек, я его люблю.

— Ловко тебя Коскэнд одурачил, — сказала Куни. — Он же тебя перед господином оговаривает!

— Как это — оговаривает?

— А ты и не знал? Я своими ушами слышала. Жаловался он господину, что-де, мол Гэнк человек скверный, служить с ним трудно… что жить с тобой в одной комнате одно мучение, что ты его не учишь, а, наоборот, стараешься делать так, чтобы он оплошности совершал… Что когда господа жалуют в людскую чай и вкусную еду, ты все сам съедаешь, ничего ему не даешь… Скверный, говорит, человек этот Гэнк. Господин, конечно, рассердился, посетовал, что ты в свои годы стыд потерял, и решил в скором времени выгнать…

— Да ведь Коскэнд же наврал все! — вскричал Гэнк. — Зачем же он на меня наговаривает такое? Вот, например, когда жалуют нам вкусные вещи, я же, наоборот, все Коскэнду отдаю, ешь, говорю, ты молодой, тебе больше надо… Зачем же он так?

— И это еще не все. Коскэнд обворовывает господина… А раз ты живешь вместе с ним, тебя посчитают за соучастника!

— Да неужто он украл что-нибудь?

— Вот тебе и неужто! Не знаешь, так вот как раз и попадешь в соучастники. Я точно знаю, что украдено у господина. У служанок я уже искала. А теперь принеси сюда ящик с вещами Коскэнда.

— Я не причастен к этому, — проговорил Гэнк.

— Я господину так и сказала, — успокоила его Куни. — Ступай принеси ящик Коскэнда, да так, чтобы не заметил никто…

Гэнк, человек простодушный, ни о чем не подозревая, побежал в людскую, принес ящик с вещами Коскэнда и поставил его перед Куни. Куни открыла крышку и, делая вид, что копается в ящике, незаметно вытряхнула в него из рукава кошелек.

— Какой ужас! — воскликнула она. — Здесь оказалась очень ценная для господина вещь! Господин доверил мне ее, а я даже не заметила, что она пропала! Какая же я нерадивая… Нет, это надлежит расследовать со всей строгостью. Пусть вернется господин, и мы осмотрим вещи всех слуг прямо при них.

— Надо же, — растерянно сказал Гэнк, — а на вид такой честный парень…

— Смотри, — сказала Куни, — никому не говори, что я смотрела в его ящике.

— Ладно, не скажу, — уныло проговорил Гэнк, отнес ящик в людскую и поставил его обратно на полку.

В четвертом часу, все домочадцы вышли к парадному входу замка встречать господина. Господин проследовал в покои, уселся и тут заметил, что Куни, которая обыкновенно сразу же принималась развлекать его болтовней, что-то не в духе.

— Почему ты грустна, Куни? — осведомился он. — Ты больна? Что случилось?

— Ах, мой господин, — ответила Куни, — я просто не знаю, как оправдаться перед вами… Вчера вечером в ваше отсутствие к нам забрался вор. Пропали сто золотых монет. Они были в шелковом кошельке и пропали вместе с кошельком… А дело было так. Ночью мне показалось, будто кто-то раздвинул шторы на кухне. Я встала и все осмотрела. Никого нет, все двери наружные крепко заперты. И вдруг я заметила, что взломана шкатулка, которая хранится в шкафу, что в вашем кабинете. Это меня очень испугало. Я помолилась святой Деве и обратилась к гадальщику. Гадальщик сказал мне, что кража, несомненно, учинена кем-то из домашних… Я думаю, следует обыскать ящики и корзинки у всех слуг.

— Не надо этого делать, — возразил Сигмунд. — Вряд ли среди моих домашних есть хоть один, у кого достанет смелости украсть сто золотых монет. Это дело рук пришлого вора.

— Да ведь ворота были на крепком запоре, — сказала Куни, — а шторы открывали только на кухне… Нет, я всех обыщу. Все идите сюда!

— Беда-то какая! — воскликнула Такки, когда Куни объяснила, в чем дело. А Кими затараторила:

— Я, кроме как для уборки, в господские покои и не захожу никогда, то-то, должно быть, в огорчение вам эта пропажа, а я и не знала ничего, что вчера ночью случилось, просто странно мне это как-то, правду говорю…

— Я вас не подозреваю, — объявил Сигмунд. — Но, поскольку это случилось в мое отсутствие, когда дом был оставлен на Куни, она считает непременным, чтобы я всех обыскал.

— Пожалуйста, господин, — сказали служанки. — Будьте так любезны.

Они, не мешкая, притащили на веранду свои корзинки.

— Ну-ка, — сказал Сигмунд, — посмотрим, что в корзинке у Такки. Так, женщина ты бережливая, я вижу здесь полотенце, которое тебе пожаловали в позапрошлом году. Молодец, такой и положено быть женщине. Всякую тряпочку заверни и сохрани… Давай сюда твою корзинку, Кими!

Кими, смущенно хихикая, попросила:

— Если можно, господин, пусть мою корзинку кто-нибудь другой осмотрит…

— Нет, так нельзя, — возразил Сигмунд. — Я осмотрел вещи Такки и если не осмотрю твои, она может обидеться.

— Ну, пожалуйста…

— Что ты так смущаешься?.. А, вот в чем дело! Накопила полкорзины срамных картинок…

— Простите великодушно, их я не копила, это мне родственники подарили…

— Ладно, можешь не оправдываться. Читай на здоровье. Говорят, от этого охота пуще становится…

— А теперь надо обыскать Коскэнда и Гэнка, — распорядилась Куни. — Такки, беги и пришли их сюда с вещами…

Такки побежала в людскую.

— Коскэнд! Гэнк! — крикнула она. — Вас господин зовет!

— Что там случилось, Такки? — спросил Гэнк.

— Пропало сто золотых! Берите свои вещи и идите, всех сейчас обыскивают! Говорят, что украл кто-то из домашних!

— Вот беда, — сокрушенно сказал Гэнк. — И как только к нам вор пробрался? Ну да ладно, сейчас идем.

Они вынесли свои ящики на веранду и поставили перед Сигмундом. Гэнк запричитал:

— И как это могло случиться, ума не приложу… Сто золотых монет пропало, это что же такое! Мы же с Коскэндом так строго ворота замка охраняем… Ведь вот несчастье какое…

— Мы обыскиваем потому только, — объяснил Сигмунд, — что это случилось в мое отсутствие, когда дом был на попечении Куни, и это ее очень взволновало…

— Коскэнд, — сказала Куни. — И ты, Гэнк. Мне очень жаль, но вы тоже оказались под подозрением. Давайте сюда ваши вещи.

— Вот, проверьте, пожалуйста, — сказал Гэнк.

— Больше у тебя ничего нет?

— Это все, что я имею. Больше у меня ничего нет.

— Ай-яй-яй… Как же ты укладываешь вещи? Надо складывать как следует… А это что? Ночное платье? Неряха, скатал в комок и сунул как попало… Тесемка какая-то… От вещей? Все в грязи, засалено… Ну, ладно. Давай твой ящик, Коскэнд, у тебя только этот ящик, больше нет?

Куни запустила руки в ящик Коскэнда и принялась неторопливо перекладывать вещи. Подброшенный кошелек, конечно, оказался там. Куни подцепила его ручкой веера, подняла на всеобщее обозрение и, повернувшись к Коскэнду, осведомилась:

— Как попал этот кошелек в твой ящик?

Коскэнд остолбенел.

— Что такое? — проговорил он. — Откуда это? Впервые вижу!

— Не прикидывайся! — строго сказала Куни. — Сто золотых монет пропали вместе с этим вот кошельком! Я уж не знала, что и подумать, даже к гадальщику обращалась. Я отвечаю за эти деньги перед нашим господином, немедленно верни их!

— Да не брал я их! — закричал Коскэнд. — И не думал брать, хоть вы что угодно говорите! И как этот кошелек ко мне попал, не понимаю!

— Гэнк, — сказала Куни. — Ты служишь в этом доме дольше всех. Ты старше всех. Ты старше всей челяди по возрасту. Я думаю. Коскэнд воровал не один. Он был в сговоре с тобой. Сознавайся, Гэнк. Сознавайся первым.

— Это… Я ведь… — забормотал Гэнк, и вдруг завопил: — Что же это, Коскэнд, что ты наделал? Ведь теперь из-за тебя и меня запутают! Я здесь уже восемь лет служу, меня всегда честным считали, а теперь будут подозревать, потому что я старше всех!.. Не дай меня запутать, Коскэнд, скажи все!

— Я ничего не могу сказать!

— Это ты говоришь, что не можешь! А как же кошелек у тебя в вещах оказался!

— Да откуда я знаю, сам по себе оказался!

— Этим ты не отделаешься, — сказала Куни. — Кошелек сам собой в твой ящик попасть не мог. Я теперь тебя насквозь вижу, какой ты есть! И не смей притворяться! Конечно, наружность у тебя милая, невинная, а на поверку выходит, что ты жулик! Это таких, как ты, называют скотами, псами, не знающими ни чести, ни благодарности! Из-за тебя я виновата пред господином! Свинья!

Она пнула Коскэнда в колено.

— Что вы делаете! — вскрикнул Коскэнд. — Не знаю я ничего! Не знаю, говорю вам, не знаю!

— Гэнк, — сказала Куни. — Сознавайся ты первым.

— Коскэнд, опомнись! — умоляюще сказал Гэнк, — ведь меня же подозревают, думают, что это я тебя подбил на такое дело! Признайся, и дело с концом!

— Не знаю я, — твердил Коскэнд, — что ты пристал ко мне? Ну как это можно, чтобы слуга украл у господина сто золотых монет! Это же подумать страшно! Не знаю я, говорят тебе!

— Не знаешь? — разозлился Гэнк. — Твердишь, что не знаешь, а как кошелек у тебя очутился? Украл, а я из-за тебя страдать должен? Признайся, негодник, живо признавайся, ну? — Он ударил Коскэнда. — Будешь ты признаваться или нет?

Коскэнд со слезами твердил, что он не виноват. Куни торжествовала. Вот она, месть за ту ночь! Сигмунд сегодня же либо зарубит, либо выбросит Коскэнда из дома. От избытка чувств она изо всех сил ущипнула Коскэнда за ногу и прошипела:

— Так не скажешь, Коскэнд, нет?

Коскэнд плакал от обиды и отчаяния, не понимая, как это могло произойти, зная только, что ему не оправдаться перед господином.

— Бейте, щипайте сколько угодно, — бормотал он. — Все равно я ничего не знаю, все равно ничего не могу сказать.

— Ну что ж, — сказала Куни, — тогда сознавайся ты, Гэнк.

Тот опять ударил Коскэнда и крикнул:

— Признавайся!

— За что ты бьешь меня?

— Я за тебя страдать не желаю, — прорычал Гэнк и ударил снова, — признавайся, ну?

Они били и щипали Коскэнда с двух сторон, и тогда он закричал голосом, полным нестерпимой обиды:

— Бей, Гэнк, бей, все равно я ничего не знаю! Тебе стыдно должно быть, ведь мы живем с тобой в одной комнате, ты меня хорошо знаешь! Ты знаешь, что когда я убираю в саду, я веточки, травинки стараюсь не сломать! Ты знаешь, что когда я гвоздь ржавый подберу, я его тебе сразу несу показать! Как же ты можешь, зная меня, подозревать во мне вора?.. А вы что визжите? Чтобы восстановить против меня рыцаря Сигмунда?

Сигмунд, до того молча слушавший эту перебранку, заорал:

— Молчать, Коскэнд, как ты смеешь, мерзавец, поднимать голос, не стесняясь своего хозяина? Говори, как попал кошелек в твой ящик! Отвечай немедленно! Как там оказался кошелек?

— Не знаю я!

— Ты полагаешь, что так тебе удастся отвертеться? Негодяй! Я так заботился о тебе, старался вывести в люди, а ты в благодарность обокрал меня? Где твой стыд? Нет, верно, ты не один, у тебя и сообщники есть… Так вот знай, если не расскажешь все начистоту, зарублю своей рукой!

Тут Гэнк перепугался.

— Постойте, господин, — сказал он, — погодите его рубить! Вдруг это все-таки кем-нибудь подстроено? Пожалуйста, отложите казнь, позвольте мне сперва как следует допросить Коскэнда!

— Молчать, Гэнк! Хочешь, чтобы я и тебя подозревал? Попробуй мне только еще раз вступиться за этого негодяя, я и тебя зарублю!

— Проси прощения, Коскэнд, — шепнул Гэнк.

— Мне не в чем просить прощения, — отозвался Коскэнд, — ни в чем не виноват. Господин зарубит меня? Так ведь это же счастье для вассала — умереть от руки рыцаря! Моя жизнь принадлежит господину с первого дня службы, я всегда был готов умереть за него… Плохо только, что господин считает меня бессовестным негодяем, это омрачает радость смерти от его руки… это несправедливо, но ничего, видно, не поделаешь. Все равно когда-нибудь объявится настоящий вор, и тогда все скажут: «Да, украл не Коскэнд, мы напрасно обвинили Коскэнда!» А сейчас я умру с легким сердцем. Прошу вас, господин, казните меня! Убейте одним ударом!

С этими словами Коскэнд на коленях подполз к ногам господина.

— Нет, — сказал Сигмунд холодно, — пролить кровь в доме при солнечном свете — это дурная примета. Я казню тебя вечером, когда наступят сумерки. А сейчас ступай и запрись в своей комнате. Эй, Гэнк, стереги его, чтобы не сбежал!

— Проси прощения, — прошептал Гэнк.

— Я не буду просить прощения, — сказал Коскэнд. — Я прошу только, чтобы меня скорее убили.

— Слушай меня, Коскэнд, — сказал Сигмунд. — Случается иногда, что люди недостойные, подлого звания, возымев обиду на господина своего и обвинив его в черствости и жестокости, из упрямства вешаются. Ты же происходишь из рыцарей и самоубийства совершить не должен. Ты будешь ждать казни от моей руки.

Коскэнд дрожащим от обиды голосом произнес:

— Я умру только от вашей руки. Но прошу вас, убейте меня скорее!

Гэнк повел его в людскую.

— Почему ты не просишь прощения? — сердито спросил он.

— Я не вор, — ответил Коскэнд.

— Смотри, — продолжал Гэнк, — господин ведь никогда никому, бывало, грубого слова не скажет, а тут так разволновался… Ну, конечно, сто золотых монет пропало, дело нешуточное… А может, ты попросишь молодого соседа, господина Гиндиро, пусть замолвит за тебя словечко перед господином…

— Я скорее откушу себе язык, чем пойду к нему с какой-нибудь просьбой!

— Тогда попроси рыцаря Аика…

— Нечего мне просить, нет за мной никакой вины! Настоящий вор потом все равно отыщется, ведь говорят же, что небо открывает правду! И тогда господин вспомнит обо мне и скажет: «Да, жаль, что с Коскэндом так получилось». Для моей души на том свете это будет самой большой наградой… Послушай, Гэнк, ты делал для меня много доброго, и я думал отблагодарить тебя хотя бы карманными деньгами, когда стану наследником Аика, но сам видишь, теперь все пошло прахом. И я теперь тебя об одном только прошу: когда меня не станет, служи господину за двоих, береги его, будь ему верен до конца… И еще вот что, Гэнк. Я знаю, ты слаб здоровьем, так следи за собой, старайся не болеть… Ну до чего обидно, что обвинили меня в воровстве, о котором я даже и знать не знаю.

Коскэнд разрыдался и бросился ничком на пол. Гэнк тоже зашмыгал носом и стал вытирать глаза.

— Прощения бы попросил, — пробормотал он. — Попросил бы, а?

— Ладно, — сказал Коскэнд. — Не будем так убиваться.

Он решил, что перед казнью откроет Сигмунду все. И то, что Гендиро вступил с Куни в преступную связь, и то, что они задумали совершить четвертого числа будущего месяца на озере. Он сразу успокоился и стал терпеливо ждать. Когда стемнело и зажглись огни, женские голоса вдруг закричали у дверей:

— Коскэнд! Гэнк! Господин зовет!

* * *

Пока Том разговаривал с привидениями, его жена Минэт, обливаясь потом и едва дыша, пряталась в шкафу, зарывшись в тряпье. Наконец Ёнэт взяла Цанни за руку, и они удалились, словно растворившись в тумане. Том постучал по шкафу кулаком.

— Можешь выходить, Минэт! — крикнул он.

— А вдруг они еще здесь? — отозвалась она.

— Ушли, ушли, выходи.

— Ну как? — спросила Минэт, выбравшись из шкафа.

— В общем, я держался изо всех сил, — стал рассказывать Том, — но все равно сразу протрезвел. Понимаешь, когда я пьяный, я даже рыцаря не испугаюсь, но тут, как подумал, что рядом со мной привидения, меня будто холодной водой окатили, весь хмель из головы вылетел, слова не могу выговорить…

— Я было в шкафу прислушалась, — сказала Минэт, — так голоса едва слышны были. А страшно до чего!

— Вот я и говорю привидениям, — продолжал Том, — принесите, говорю, сто монет золотом. Если, говорю, с рыцарем Гроссом что случится, нам с женой жить не на что будет. А как только принесете деньги, мигом ярлык отдеру, говорю. Привидение говорит, деньги, говорит, мы завтра принесем, а ты отклей ярлык, да еще, говорит, изловчись, выкради и выброси у рыцаря Гросса крест, который он носит на шее, потому что, говорит, этот талисман тоже мешает нам войти к нему. А ты знаешь, что это за крест? Он из чистого золота. Я его недавно видел! Один монах еще тогда что-то о нем рассказывал… Что же он рассказывал?.. Да говорил, что это, дескать, очень ценное изделие… Не украсть ли его, как думаешь?

— Это было бы неплохо! — согласилась Минэт. — Ну и везет нам, ничего не скажешь… ведь его, наверное, продать где-нибудь можно.

— Только не здесь. Продадим в провинции, где о нем не знают. Я думаю, на лом продать.

— Да что ты говоришь! Мы всю жизнь с тобой проживем припеваючи. Ты уж постарайся, сил не жалей!

— Само собой… Только вот в чем дело — он же висит у рыцаря Гросса на шее. Что бы тут придумать?

— Рыцарь Гросс давно уже не мылся, — сказала Минэт. — Он только и делает, что читает молитвы. Скажи ему, что от него воняет потом и ему пора мыться… А пока я буду его мыть, ты потихоньку украдешь.

— Правильно! — воскликнул Том, — но ведь он ни за что не согласится выйти на двор…

— Я искупаю его прямо в покоях, в замке… И все будет в порядке.

На следующий день они нагрели воды, и Том отправился к Гроссу.

— Господин, — сказал он, — мы нагрели воды, можно искупаться. Мойтесь первым.

— Нет-нет, — испугался Гросс, — мне нельзя мыться. По некоторым причинам купание мне сейчас противопоказано…

— Вредно не мыться. У вас ведь даже постель отсырела от пота. Ну хорошо, пока ясная погода, а как пойдут дожди, что тогда? Ведь все тело у вас сопреет…

— Купаются перед вечером, и надо выходить наружу, а я по некоторым причинам из дому выходить не могу. Нельзя мне, понимаешь?

— А зачем выходить? Мойтесь на здоровье в покоях.

— Все равно нельзя. Придется раздеться догола, а раздеваться догола мне никак невозможно…

— Наш сосед, физиогномист Хакуд, — значительно произнес Том, — часто говаривал, что грязь вызывает болезни и привлекает оборотней и привидения. Ежели содержать себя в чистоте, никакие привидения не приходят. А ежели быть неопрятным, изнутри вылезают всякие болезни, а снаружи являются привидения.

— К грязному человеку являются привидения?

— И не одно, а сразу по двое, взявшись за руки.

— Вот беда, — озабоченно сказал Гросс, — придется и впрямь искупаться.

«Дело сделано», — обрадовались слуги.

Том крикнул жене:

— Тащи сюда кадку, неси горячую воду!

Они быстро приготовили все для купания. Гросс разделся, снял с шеи крест и протянул Тому.

— Этому талисману цены нет, — сказал он. — Положи его пока на алтарь, возле иконы.

— Слушаюсь, — сказал Том. — Минэт, помой господина. И смотри хорошенько мой, осторожно.

Минэт принялась за дело.

— Не поворачивайтесь, господин, стойте смирно, — приговаривала она, — голову склоните и шею вытяните… Еще больше склонитесь.

Она притворилась, будто моет ему шею, стараясь только, чтобы он не видел Тома, а тот тем временем развязал матерчатый кошелек и извлек из него ларец, покрытый черным матовым лаком. В ларце лежал литой золотой крест, завернутый плотно в черный шелк. Том сунул талисман за пазуху, а на его место положил припасенную заранее глиняную фигурку бога того же примерно веса. Затем он положил кошелек на алтарь и сказал:

— Ну что ты так копаешься, Минэт. Если долго мыться, у господина может голова заболеть… Может быть, довольно?

— Да, пожалуй, хватит, — сказал Гросс.

Он вылез из кадки, обтерся и надел купальный халат.

— Хорошо-то как стало, — пробормотал он. Не будучи богом, не знал он, что купальный халат этот станет вскоре его саваном, а это купание было омовением мертвого тела. Чувствовал он себя прекрасно, позакрывал все двери и снова принялся прилежно читать молитвы.

Том же с супругой, заполучив вещь, подобной которой они никогда в руках не держали, возликовали и вернулись домой.

— Какая красивая штука! — сказала Минэт. — И дорогая, верно…

— Нам-то, конечно, не понять, — сказал Том. — Но талисман этот могучий, если из-за него привидения в дом попасть не могут.

— Везет нам…

— Постой, однако, — встревожился Том. — Ведь и к нам привидения, значит, войти не смогут из-за этого талисмана, когда принесут деньги! Как же быть?

— Выйдешь к ним и поговоришь на улице…

— Дура, да я же помру со страха!

— Тогда отдай кому-нибудь на сохранение.

— Нельзя, у Тома таких вещей быть не может, это всякий знает. Начнут спрашивать, откуда это у меня, откроется, что я украл, вот мы и пропали… В заклад снести нельзя, дома оставить тоже нельзя. Привидения заберутся к господину Гроссу через окошечко, с которого я сдеру ярлык, а затем заедят или как-либо по-иному расправятся с ним. Когда власти узнают об этом, начнется следствие. Сразу увидят, что талисмана на теле нет. Кто украл? Заподозрят скорее всего Хакуда и меня. Хакуда знают как честного старика, поэтому подозрение падет на меня. Обыщут наш дом, найдут талисман, что тогда? Вот что я сделаю. Положу талисман в коробку и зарою на огороде, место замечу палкой, тогда все будет в порядке, пусть обыскивают. Потом мы на время скроемся, а через полгода или год, когда все успокоится, вернемся и откопаем. И все будет шито-крыто…

— Правильно, — сказала Минэт. — Только гляди закапывай поглубже.

Не теряя времени, Том уложил талисман в старую коробку, вынес на огород и глубоко закопал. Сверху он воткнул для приметы палку и возвратился домой. Супруги заранее отпраздновали это событие, проведя остаток дня за вином и болтовней. Когда стало смеркаться, Минэт опять забралась в шкаф, а Том все сидел и ждал, подкрепляясь вином. Но вот колокол пробил полночь, и мир погрузился в тишину, словно и воды застыли, и травы заснули. Еле слышно и уныло запели сверчки под полом, и тогда снова со стороны источника явственно донесся зловещий стук. «Они», — подумал Том, и волосы на его теле завились в колечки от страха. Он взглянул, привидения приближались к живой изгороди. Он зажмурился, а когда открыл глаза, привидения были уже у веранды.

— Господин Том?

Том почувствовал, что язык ему не повинуется. Собрав все силы, он выговорил:

— Слушаю вас…

— Простите нас за назойливость, — сказала Ёнэт. — Мы каждый вечер обращаемся к вам с одной и той же просьбой. Но ведь ярлык на окне у рыцаря Гросса все еще не отклеен. Отклейте, пожалуйста, барышня так хочет повидаться с рыцарем Гроссом. Она меня измучила, у меня нет больше сил. Прошу вас, сжальтесь над нею, сжальтесь надо мной, уберите ярлык!

— Уберу, — сказал Том, — сейчас уберу. Деньги вы принесли?

— Да, я принесла вам сто золотых монет. Но вы убрали талисман? Святой крест?

— Конечно. Он у меня, я припрятал его.

— Вот, возьмите ваши деньги, — произнесла Ёнэт и протянула ему сверток.

Том не очень верил, что это будут настоящие деньги, но когда руки его ощутили тяжесть золота, он понял, что теперь у него столько денег, сколько не было никогда в жизни. Он даже страх забыл и тут же, трясясь от волнения, спустился во двор.

— Идите за мной, — сказал он призракам, взяв лестницу, и направился к замку Гросса. Он приставил лестницу к стене, вскарабкался на дрожащих ногах к окну и стал отдирать ярлык. Но руки его тряслись, и он никак не мог закончить дело. Наконец, он вцепился в ярлык и рванул, в тот же миг лестница качнулась, он кувырком полетел на землю и выкатился в огород. Не в силах подняться, он остался лежать, сжимая в руке ярлык, и только бормотал про себя: «Пресвятая Дева Мария, помилуй нас…»

Привидения радостно переглянулись.

— Ну вот, барышня, — сказала Ёнэт. — Сейчас вы увидите господина Гросса и сможете высказать ему все свои обиды. Пойдемте же!

Она взяла Цанни за руку, покосилась на Тома, все еще лежавшего на земле, заслонилась от ярлыка в его стиснутых пальцах и проплыла через окно в дом.

* * *

Куни злорадно думала о том, что настырный негодяй Коскэнд, знавший о ее сговоре с Гендиро, нынче же ночью умрет от руки господина, как вдруг к ней вошел Сигмунд и сказал:

— Куни, Куни, что я наделал! Правду говорят: «Семижды поищи у себя, а тогда только подозревай». Пропавшие деньги нашлись! Место, где прячешь дома деньги, надо время от времени менять, вот я и перепрятал их и совершенно забыл об этом. Очень сожалею, что переполошил всех. Но деньги нашлись, радуйся же!

— Ой, как хорошо! — воскликнула Куни. — От души поздравляю вас.

Про себя она считала, что поздравлять тут не с чем. Она была весьма встревожена и озадачена. В самом деле, как они могли найтись, эти пропавшие деньги?

— Зови сюда всю прислугу, — приказал Сигмунд.

Куни позвала Таки и Кими, и те, узнав, что произошло, тоже поздравили господина.

— Позвать сюда Коскэнда и Гэнка, — распорядился Сигмунд.

Служанки наперегонки побежали в людскую.

— Коскэнд, — закричали они. — Гэнк! Господин зовет!

Услыхав это, Генк встрепенулся.

— Слушай, Коскэнд, попроси прощения. Деньги, видно, ты не крал, да что поделаешь, кошелек-то нашли в твоем ящике, значит, такая уж у тебя судьба. Попроси прощения, ладно?

— Хорошо, хорошо, — проговорил Коскэнд. — У меня есть что сказать господину, когда тот занесет меч. И, думается мне, ты тоже обрадуешься, когда услышишь…

— Что уж мне радоваться, — вздохнул Гэнк. — Ну, пойдем, господин ждет нас.

Они вышли из людской и остановились перед верандой.

— Коскэнд и Гэнк, — сказал Сигмунд. — Подойдите ко мне.

— Господин, — торопливо сказал Гэнк, не трогаясь с места. — Я сейчас по-всякому говорил с Коскэндом у нас в людской. Не воровал он, по-моему, господин. Вы, конечно, совершенно справедливо изволите гневаться на него, но позвольте покорнейше просить вас, господин, отложить казнь до следующего двадцать третьего числа…

— Погоди, Гэнк, — сказал Сигмунд. — Коскэнд, подойди сюда.

— Казнь будет в саду? — осведомился Коскэнд. — Позвольте постелить рогожу, чтобы не залить все кровью.

— Поднимись на лестницу.

— Слушаюсь… Значит, казнь будет на лестнице? Это неслыханная честь. Благодарю вас, господин.

— Мне неприятно, Коскэнд, что ты говоришь так, — сказал Сигмунд. — Слушайте, ты Гэнк, и ты, Коскэнд. Я виноват перед вами. Деньги нашлись, я вспомнил, что перепрятал их в другое место. Радуйтесь же. И я рад, ведь не было бы мне прощения, если бы я заподозрил чужих людей, а не собственных слуг. Я прошу вас извинить меня.

— Так деньги нашлись? — радостно вскричал Коскэнд. — Значит, я больше не вор? Меня больше не подозревают?

— Да, — сказал Сигмунд, — тебя никто не подозревает. Я совершил оплошность.

— Благодарю вас, господин! Я всегда был готов умереть от вашей руки, но каково идти на смерть с мыслью о том, что вы считаете меня вором! А теперь я чист от подозрений! Казните же меня!

— Я поступил опрометчиво, — возразил Сигмунд. — И хорошо еще, что ты мой вассал. Будь на твоем месте кто-нибудь из моих друзей, мне пришлось бы убить себя. Даже этого, может быть, оказалось бы мало. Мне стыдно, что я так глупо обвинил своего верного вассала. Сигмунд низко склонился перед Коскэндом:

— Прошу твоего прощения.

— Не надо, господин, — проговорил Коскэнд, — я не заслуживаю этого… Какая радость, правда, Гэнк.

— Еще бы! — сказал Гэнк.

— Гэнк, — торжественно сказал Сигмунд. — Ты тоже подозревал Коскэнда и даже бил его! Проси у него прощения!

— Конечно, — с готовностью сказал Гэнк. — Прости меня, Коскэнд, прошу тебя…

— И ты тоже хоть чуть-чуть, а подозревала Коскэнда, не так ли, Такки.

— Не то чтобы подозревала, — сказала Такки, — а просто думала, что непохоже это на нашего Коскэнда. Самую малость подозревала.

— Вот и проси прощения. И ты тоже, Кими!

Служанки извинились перед Коскэдом и поздравили его.

Тогда Сигмунд повернулся к Куни.

— Слушай, Куни, — строго сказал он. — Ты подозревала Коскэнда сильнее всех. Ты пинала его и била. Проси у него прощения… Что же ты? Даже я извинялся, кланяясь ему до земли! Тебе же надлежит извиниться еще более учтиво!

Куни была вне себя от разочарования и злости. Ее замысел снова сорвался. Мало того что нашлись деньги, ее еще заставляют просить извинения у этого Коскэнда. Обида была нестерпимой, однако делать было нечего.

— Прости, пожалуйста, Коскэнд, — пробормотала она. — Я очень виновата перед тобой…

— Это все пустяки, — сказал, усмехаясь, Коскэнд. — Деньги нашлись и хорошо. Я-то думал рассказать кое-что господину перед смертью…

Сигмунд поспешно перебил его:

— Не надо, Коскэнд, ничего не рассказывай. Молчи, если любишь меня.

— Не буду, извините, господин, — сказал Коскэнд. — Но вот какое дело. Если деньги нашлись, то как попал в мои вещи кошелек?

— Как! — воскликнул Сигмунд, — разве ты не помнишь? Ты как-то сказал, что тебе хотелось бы иметь какой-нибудь старый кошелек. Я тогда и подарил тебе этот…

— Да не говорил я…

— Ты сказал, что тебе нужен кошелек!

— Да на что мне, господин, шелковый кошелек!

— У вас память, друг мой…

— У вас память еще хуже моей! Вы забыли даже, куда перепрятали сотню золотых монет.

— Это тоже справедливо. Одним словом, все кончилось хорошо, и пусть всех угостят чаркой!

Сигмунд не сомневался в верности Коскэнда. Деньги действительно пропали, но он знал, что Коскэнд не мог их украсть, и показал Куни другой сверток с золотом. Дело было таким образом улажено, и если Сигмунд любил Коскэнда, то Коскэнд был готов пойти на смерть за господина в любой момент.

Кончился месяц, наступило третье августа. Завтра господин свободен от службы и хочет отправиться с Гендиро ловить рыбу. Сегодня ночью Гендиро, разумеется, опять заберется к Куни. Коскэнд был уже сам не свой от беспокойства. «Если мне не удастся уговорить господина отказаться от рыбной ловли, — думал он, — я подстерегу этого мерзавца Гендиро в коридоре у лестницы на второй этаж. Коридора ему не миновать, поскольку Куни спит на втором этаже. Я заколю его, затем кинусь наверх и прикончу Куни, и там же, не сходя с места, убью себя. Тогда, конечно, не будет ни шума, ни огласки…» Так Коскэнд хотел отблагодарить своего господина за все благодения, но прежде следовало попытаться отговорить его от рыбной ловли.

— Господин, — сказал Коскэнд, — вы все-таки собираетесь завтра на рыбалку?

— Да, — ответил Сигмунд.

— Покорно прошу простить меня за настойчивость, но я опять беру на себя смелость просить вас отказаться от этого намерения. Ведь мы только что похоронили барышню…

— Слушай, Коскэнд, — сказал Сигмунд. — Я очень люблю рыбную ловлю, а других удовольствий у меня в жизни нет. Почему я должен отказываться от этого? Ты знаешь, как я устаю на службе.

— Нельзя вам развлекаться возле воды, — убеждал Коскэнд. — Вель вы не умеете плавать… Ну ладно, раз уж вы так твердо решили, позвольте мне завтра сопровождать вас. Возьмите меня с собой.

— Да ты же рыбную ловлю терпеть не можешь! Никуда я тебя не возьму. И что за склонность портить мне удовольствие! Отстань, пожалуйста.

— Тогда придется со всем сегодня покончить, — пробормотал Коскэнд. — Благодарю вас за ваши милости, господин мой.

— Что-что?

— Простите, это я о своем… Я вот что хотел сказать вам, господин. С первого же дня, когда я пришел к вам, вы отличали меня своей благосклонностью на зависть всем другим, и этого я не забуду после смерти. Когда я умру, я стану призраком и буду охранять вас от всяких бед… И вот еще что. Прошу вас, кушайте поменьше вина. Без вина вы почти глаз не смыкаете, а когда выпьете, спите как убитый. Оно конечно, вино помогает рассеяться, поэтому кушайте понемногу на здоровье, но не напивайтесь допьяна, ведь как бы хорошо ни владели вы мечом, злодей вас в таком состоянии возьмет голыми руками… Вот о чем беспокоюсь я больше всего!

— Не смей говорить мне таких вещей, — сердито сказал Сигмунд, — пойди прочь.

Коскэнд поднялся и пошел из покоев, но при мысли о том, что видел сейчас господина в последний раз, он остановился, не в силах уйти, и снова взглянул на Сигмунда. Глаза его были полны слез. Сигмунду это показалось странным. Он скрестил руки на груди и на некоторое время задумался, склонив голову. А Коскэнд направился в прихожую, взял пику, висевшую над входом, и осмотрел ее, снявши чехол. Наконечник пики был весь красный от ржавчины. Коскэнд спустился в сад, принес точило и принялся затачивать наконечник. За этим занятием его застал Сигмунд.

— Что это, Коскэнд, — с любопытством осведомился он. — Что ты делаешь?

— Это пика, — сказал Коскэнд смущенно.

— Я спрашиваю: зачем ты точишь ее?

— Да уж слишком она ржавая. Даже в наше спокойное время в дом могут ворваться какие-нибудь бандиты. Разве такой пикой с ними управишься? Вот я и решил привести ее в порядок, благо мне сейчас все равно делать нечего.

Сигмунд усмехнулся.

— На что же ты годишься, если не можешь проткнуть человека ржавой пикой? Если у тебя рука мастера, ты самой ржавой, самой тупой пикой пробьешь железную доску толщиной в палец… Так стоит ли точить? Тем более что ненавистного тебе человека лучше всего убивать именно ржавой пикой. Ему больнее, а тебе приятнее…

— Ваша правда! — проговорил Коскэнд, пошел и повесил пику на место, а Сигмунд вернулся в свои покои.

Вечером явился Гендиро, и было устроено пиршество. Куни распевала, подыгрывая себе на лютне до полуночи, а затем отошла ко сну. Постель для Гендиро устроили в гостиной, что же касается Куни, то она поднялась в спальню на втором этаже. Когда в доме ночевали гости, она всегда ложилась на втором этаже, так было удобно для Гендиро, если бы ему вздумалось забраться к ней. Потянулись ночные часы, в доме все стихло. Коскэнд, обмотав лицо полотенцем до самых глаз, с пикой под мышкой, тихонько выбрался во двор, раздвинул в двух местах щиты в полу коридора, спрятался и, приготовив пику, стал ждать. Колокол пробил четыре раза. С шорохом раздвинулись шторы, и кто-то, осторожно ступая, появился в коридоре. Коскэнд вгляделся, вытянув шею. «Гендиро, конечно», — подумал он. В коридоре было темно, лишь слабый свет ночника падал на стены, и различить черты лица человека было невозможно. Но человек этот крался к лестнице на второй этаж, и Коскэнд больше не сомневался. Он пропустил его мимо себя и молча, изо всех сил ударил пикой в щель между щитами, целя в бок. Удар пришелся точно. Человек пошатнулся, ухватился правой рукой за древок и, выдернув наконечник из своего тела, отпихнул пику. Толчок опрокинул Коскэнда на спину. Не выпуская из руки окровавленное древко, человек, шатаясь и спотыкаясь, спустился во двор и сел на каменную ступеньку.

— Коскэд, — хрипло сказал он, — выходи в сад, Коскэнд.

Услышав этот голос, Коскэнд ахнул. Перед ним был не Гендиро. Он проткнул бок своему господину и благодетелю. Он был так ошеломлен этим, что не мог даже плакать, голова его шла кругом, он только заикался и вскрикивал.

— Пойдем, Коскэнд, — проговорил Сигмунд.

Он все старался зажать рану рукавом, но кровь хлестала через руку и лилась на землю. Он поднялся и, опираясь на пику, побрел по плитам садовой дорожки к живой изгороди, отделявшей сад от храма. Коскэнд, у которого от горя и ужаса отнялись ноги, полз за ним на четвереньках. Они остановились у цветочной клумбы.

— Какая ошибка… какая ошибка!.. — бормотал Коскэнд.

— Сними с меня пояс, Коскэнд и перевяжи рану, — приказал Сигмунд. — Живее.

Но у Коскэнда так тряслись руки, что он ничего не мог делать. Сигмунд сам перевязал рану, крепко прижал ее левой рукой и без сил опустился на каменные плиты. Коскэнд заплакал:

— Что я натворил, господин! Что я натворил! — повторял он.

— Тихо, — сказал Сигмунд. — Нельзя допустить, чтобы об этом узнали. Что? Хотел проткнуть Гендиро, да обознался и проткнул меня?

— Страшную беду я натворил, — сказал Коскэнд, — но теперь я вам все расскажу. Служанка Куни и ваш сосед Гендиро давно уже находятся в преступной связи. В прошлом месяце, ночью, когда вас не было, Гендиро пробрался в спальню Куни… Мне тогда случайно удалось подслушать их разговор… Они решили извести вас, господин, утопить на рыбной ловле, как раз завтра. А потом они хотели сделать Гендиро вашим наследником и зажить припеваючи. Слушая все это, я не выдержал и невольно застонал от злости. Куни увидела меня, и мы с нею стали ругаться, но тут вышел Гендиро и показал мне ваше письмо, в котором вы просили его зайти и починить рыболовную снасть… Этим он припер меня к стене, а затем избил обломком лука и так, что до сих пор у меня шрам на лбу виден. Я было хотел на следующий же день все открыть вам, но какие у меня были доказательства? Подслушанный разговор? Положение Гендиро не сравнить с моим, меня бы просто выгнали из дома. И я все затаил в своем сердце, надеясь только на то, что мне как-нибудь удастся отговорить вас от поездки на озеро. Но вы не послушались меня, господин. Мне оставалось только убить прелюбодея и покончить с собой. Так я думал спасти вас от беды, и вот что из этого получилось!.. все обернулось против моих намерений. Страшная ошибка! Думал отомстить за своего господина, а вместо этого убил его! Да неужто нет Бога на свете? Несчастная моя судьба… Простите меня, господин мой!

С этими словами Коскэнд упал на колени и склонился перед рыцарем, уперев руки в каменную плиту. Сигмунд, корчась от мучительной боли, проговорил:

— Во мне, недостойном, ты почитал своего господина, и я тебе благодарен. И хотя мы с тобой заклятые враги, смерть от пики в твоих руках является для меня лишь справедливым возмездием. Поистине, нельзя безнаказанно отнять у человека жизнь!..

— Что вы говорите, господин? — испуганно спросил Коскэнд, — разве я враг вам?

— Слушай, — сказал Сигмунд, — помнишь, когда ты только что поступил ко мне, я стал расспрашивать тебя о родных, ты рассказал, что отец твой, Куро-дракон, бывший вассал короля, восемнадцать лет назад погиб от руки неизвестного перед лавкой оружейника. Ты сказал мне тогда, что живешь мечтой отомстить за своего отца, что ты с детства стремился поступить в услужение к рыцарю и просишь, чтобы я научил тебя искусству владеть мечом… Ты помнишь это? Признаться, я был удивлен, выслушав тебя. Знай, что человек, зарубивший в пустячной ссоре твоего отца, есть я, Сигмунд.

Ноги у Коскэнда подкосились, он сразу весь обмяк и тяжело опустился на землю. Некоторое время он ошеломленно глядел на Сигмунда, бормоча бессмысленные слова. Затем он закричал:

— Почему же вы сразу не сказали мне об этом, господин? Зачем вы так жестоко обошлись со мной?

— Ты не знал, кто убийца твоего отца, — сказал Сигмунд. — Ты был верен своему господину, и ты был предан сыновнему долгу. Я видел все это, и у меня болело сердце, потому что я не знал, как открыться перед тобой и дать тебе отомстить… Ведь ты мой вассал, обнажи ты против меня меч, и тебя обвинили бы в предательском убийстве своего господина… Долго я ломал голову, изыскивая способ дать тебе возможность безнаказанно отомстить за родителя, и вдруг Аик обратился ко мне с просьбой отдать тебя к нему в наследники. Намерение мое осуществлялось — став рыцарем, ты мог убить меня. Но давеча я увидел в саду, как ты точишь пику. Я понял, что ты задумал убить гнусных прелюбодеев, Куни и Гендиро, и счел этот случай подходящим. Да, я устроил так, чтобы ты принял меня за Гендиро, чтобы удар пикой достался мне и чтобы ты наконец утешил свое верное сыновнее сердце… Ах, Коскэнд, что мне эта боль от удара ржавой пикой по сравнению с той мукой, которую я испытал, когда ты, сложив передо мной руки, умолял научить тебя владеть мечом!.. Возможно, тебе хочется завершить свою месть, но если ты сейчас снимешь с меня голову, тебя обвинят в убийстве господина. Лучше сделай не так. Для успокоения сердца своего срежь у меня с головы пучок волос и, не мешкая, оставь этот дом… Ступай к рыцарю Аику, расскажи ему обо всем и тайно договорись, что делать дальше… Возьми вот этот меч. Это тот самый, который я торговал у Кото. Меч этот работы кузнеца Регина, и им я зарубил твоего отца в драке восемнадцать лет назад… Дарю его тебе на память. Возьми еще вот этот сверток, в нем сто золотых монет и письмо с завещанием… Там сказано о моем имуществе… А если ты будешь лить слезы и не уйдешь отсюда, род Сигмунда лишится званий и владений… не говоря уже о том, что тебя обвинят в моем убийстве. Хорошенько пойми это и уходи!..

— Господин! — воскликнул Коскэнд. — Пусть будет что будет, я не уйду отсюда! Вы убили моего родителя? Так что же, значит, родитель был виноват перед вами! Разве могу я бежать и оставить любимого господина? Чего стоит верность сыновнему долгу, если человек не предан до конца своему господину! Да, я совершил преступление. Я нанес удар копьем, пусть по ошибке, хозяину, у которого я служу. И я знаю только один способ искупить свою вину. Здесь, прямо перед вами, я покончу с собой!

— Глупости! — возразил Сигмунд, — я не стал бы утруждать так себя, если бы просто хотел, чтобы ты покончил с собой. Брось пустые разговоры и уходи… Если все это дойдет до чужих ушей, что будет с именем Сигмунда? Я поручаю тебе важное дело, обо всем узнаешь из завещания, уходи же скорее… И вот что, Коскэнд. Нас связывают отношения рыцаря и слуги. Месть местью, а добро добром… Ты уже отомстил, так считай же впредь наши отношения прочными и неизменными, и да останутся они такими в трех наших существованиях после смерти… Не знаю почему, но с первого же дня твоей службы я полюбил тебя, как родного сына.

Коскэнд, плача навзрыд, проговорил:

— И подумать только, ведь вашими заботами я научился владеть мечом и пикой. А сегодня это обернулось таким злом! Мне бы никогда не нанести такой раны, останься я неучем… Простите меня, господин!

— Ступай, Коскэнд, — нетерпеливо сказал Сигмунд, — торопись, иначе имя Сигмунда погибло!

Коскэнд поднялся, всхлипывая, засунул за пояс меч — подарок господина, взял сверток с деньгами и письмом и, повинуясь приказу Сигмунда, срезал у него с головы кинжалом прядь волос. Затем он вновь упал на колени перед господином.

— Прощайте, — вымолвил он сквозь слезы.

Прокравшись за ворота, он со всех ног бросился к замку Аика.

— Дендо, — позвал Аик, встрепенувшись от стука. — Стучит кто-то, слышишь, Дендо! Может, указ какой-нибудь принесли. Выйди спроси…

— Иду, иду, — заспанным голосом проговорил Дендо.

— Что же ты? Ты не только отвечай мне, но и дело делай…

— Иду, сейчас открою… Темнота-то какая, ничего не видно. — Но спросонок Дендо не мог вспомнить, где выход, и налетел на столб. — Ай! — воскрикнул он. Протирая глаза, он выбрался во двор. — Гляди-ка, снаружи куда светлее… Сейчас, сейчас! Кто это там?

— Коскэнд, — отозвались за воротами. — Слуга из дома Сигмунда! Доложите хозяину!

— A-а, добро пожаловать, — сказал Дендо. — Просим прощения, что заставили ждать. Сейчас откроем.

Он распахнул створки ворот, и Коскэнд вошел во двор.

— Извините, что беспокою ночью, — сказал он. — У вас, наверное, все спят…

— Господин у нас, поди, и не ложился, слышно, как он книгу читает… Проходите, пожалуйста.

Дендо побежал вперед в комнату Аика.

— Господин, — доложил он, — пришел господин Коскэнд.

— Так проси его сюла! — воскликнул Аик. — Ты… Это… Да проснись же, Дендо. Крючок сними и перевесь вот туда… Опять спит, дурак… Ладно, убирайся, иди спать к себе… — Аик вышел в прихожую. — О, никак, это вы, господин Коскэнд. Входите, входите, мы ведь теперь родственники, так что без стеснений… Сюда, пожалуйста.

Они вошли в гостиную и уселись.

— У вас, верно, что-нибудь срочное, господин Коскэнд, — осведомился Аик. — Слушаю вас. Что-нибудь случилось? Что это, никак, вы плачете? Если мужчина плачет, причина на то должна быть серьезная! Что с вами?

— Простите, что обеспокоил вас в ночное время, — сказал Коскэнд. — Дело мое вот в чем. По воле странной судьбы, по вашей просьбе и по желанию господина моего решено было, что я войду в ваш дом наследником. Но сейчас обстоятельства переменились. Весьма важные причины вынуждают меня срочно отправиться в далекие страны, а посему соблаговолите согласиться расторгнуть мою помолвку с вашей дочерью и взять в наследники какого-нибудь другого человека…

— Вот оно что, — произнес Аик. — Ну что же, пусть будет так. Раз мы вам не по нраву пришлись, делать нечего… Конечно, паек у нас невелик, дочка моя глуповата, сам я известный вертопрах, позариться у нас не на что… Однако дочь моя полюбила вас за верность долгу, она даже заболела от любви… Я поговорил с вашим господином, я получил ваше согласие… Нет, я не могу расторгнуть помолвку только потому, что этого просите вы. Ведь раз вы решаетесь нарушить волю вашего господина, у вас должны быть для этого серьезные основания… Возможно, какая-нибудь обида… Расскажите толком, что случилось? Вам не нравится моя дочь? Плох тесть? Мал паек? Что же, наконец?

— Причина совсем не в этом, — сказал Коскэнд.

— Может быть, вы в чем-нибудь провинились перед рыцарем Сигмундом? Пожалуйста, не притворяйтесь удивленным. Я понимаю. Совершив провинность, вы спохватились и, как человек преданный, собрались покончить с собой, либо уехать подальше отсюда… Но так поступать не следует! Провинились? Ничего, я вместе с вами пойду к рыцарю Сигмунду и буду просить о прощении… Да, да, ведь мы уже обменялись подарками в знак помолвки, я уже распорядился, чтобы мои домашние звали вас не Коскэнд, а господин Коскэнд, вы все равно что мой сын теперь, только я оставил вас до будущего февраля на попечение вашего бывшего хозяина… Да разве я позволю, чтобы из-за какой-то там пустяковой оплошности все расстроилось? Ничего подобного не будет. Собирайтесь, пойдемте вместе…

— Да нет, — простонал Коскэнд, — дело вовсе не в этом!

— А в чем же?

— Я даже не знаю, как об этом сказать, настолько она серьезно…

— А, понял! Ладно. Так оно и должно было получиться. Как преданный вассал, вы не посмели ослушаться рыцаря Сигмунда, когда он приказал вам идти в наследники к Аику. Между тем вы хороши собой, и у вас, конечно, есть возлюбленная, которой вы дали обещание. Узнав о вашей помолвке, эта девушка пригрозила вам, что, если вы нарушите слово, она пойдет и самолично расскажет обо всем вашему господину. Так она, наверное, и сказала… Или еще что-нибудь в этом роде… И тогда вы решили, что господин вам этого не простит. Пообещали этой женщине увезти ее в далекие страны… Но для чего? Почему бы вам не иметь одну наложницу? Самое обычное дело! Или можно устроить так, чтобы по закону вашей женой была моя дочь, а настоящей женой пусть будет эта женщина… Я буду отдавать этой женщине свою долю в пайке. Я пойду и сам уговорю ее. Кто она такая?

— Да нет у меня никаких женщин…

— В чем же дело тогда? Что случилось?

— Ладно, я все скажу, — решился Коскэнд. — Господин мой ранен.

— Что? Ранен? — вскричал Аик. — Что же вы сразу не говорили? Теперь все понятно. В дом ворвались бандиты, и господин Сигмунд, несмотря на все свое искусство, отступает перед их натиском… Пока он с ними рубился, вы прорвались через их кольцо и прибежали ко мне за подмогой… Мечом я, правда, владею плохо, но в молодые годы учился биться пикой и умения этого не забыл. Побегу на помощь…

— Погодите, совсем не это случилось. Выслушайте меня. Служанка Куни и Гендиро из соседнего замка давно уже находятся в преступной связи и…

— Значит, они и вправду любовники? Поразительно… Слухи об этом ходили, но… Каков мерзавец! Покуситься на любовницу своего благодетеля! Тварь, не человек… Ну а дальше, дальше что?

— Двадцать первого числа прошлого месяца, — продолжал Коскэнд, — когда рыцаря Сигмунда не было в замке, Гендиро забрался к Куни, и они сговорились извести господина, столкнув его с лодки во время рыбной ловли… Я их подслушал, но они меня заметили. Мы изрядно повздорили, но я всего лишь слуга, а противник мой был отпрыском рыцарского дома, и я в этом споре проиграл. Мало того, меня еще избили обломком лука… видите, на лбу шрам.

— Подлый негодяй!.. А почему вы не доложили сразу хозяину?

— Я думал доложить, но ведь это было бы только слова, доказательств у меня не было, а у Гендиро оказалось письмо от господина, в котором тот приглашал его в любое время дня и ночи зайти и починить рыболовную снасть… Нет, выступить открыто я никак не мог, господину пришлось бы непременно выгнать меня хотя бы для того, чтобы не обидеть соседей, и тогда эти негодяи убили бы хозяина. Мне нужно было во что бы то ни стало остаться возле господина, и поэтому я должен был молчать. А дальше случилось вот что. Как раз завтра господин собрался на рыбную ловлю с этим Гендиро. Я попытался отговорить его, но он меня не послушался. Тогда, чтобы спасти господина, я решил сегодня ночью убить прелюбодеев и покончить с собой. Я взял пику, засел во дворе и стал ждать.

— Великолепно! — сказал Аик. — Ваше намерение достойно всяческих похвал! Нет, действительно, вот за что я люблю вас больше, чем вас любит моя дочь. Я восхищен!.. Колоть их, мерзавцев, надо, колоть без пощады, и нечего из-за них убивать себя… А что было дальше?

— По коридору проходил человек. Я подумал, что это Гендиро, и ударил его в бок пикой… Произошла ужасная ошибка. Это был мой господин.

— Ну как же это ты… Но рана-то хоть не тяжелая?

— Рана смертельная.

— Что вы наделали! Ну что бы вам сначала окликнуть его? Вот всегда так… тычут пиками куда попало, беда прямо… Но вы ведь без злого умысла, по ошибке… Вы не изменили долгу, ведь правда? Господин знает об этом? Вы рассказали ему?

— Господин знает все. Он сам устроил так, чтобы я принял его за Гендиро и ударил пикой…

— Что вы говорите? Для чего ему эта глупая затея?

— Я не знаю его сокровенных замыслов, — сказал Коскэнд и протянул Аику сверток. — Здесь есть его завещание. Возможно, оно объяснит все…

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Аик. — Где это? Ага, вот… Сверток изрядный, однако… Передник какой-то… Да это же бабкин передник! Вот безобразие! Кто его здесь бросил? Убрать его отсюда!.. Послушайте, господин Коскэнд, вон там, в книге, мои очки, подайте мне их…

Он водрузил очки на нос, поправил светильник, проглядел письмо и, пораженный, глубоко вздохнул.

* * *

Том ни жив, ни мертв лежал на огороде, а когда привидения исчезли из виду, он кое-как поднялся на ноги, весь дрожа, покрытый грязью, прибежал домой и крикнул:

— Минэт, где ты там? Выходи!

Минэт выбралась из шкафа.

— Ну как там? — спросила она. — Я от жары не знала куда деться. Вся мокрая от пота, едва вытерпела…

— Ты вот от жары потела, а я холодным потом обливался, — сердито сказал Том. — Привидения вошли в дом через окошко, что на заднем дворе. Убьют они рыцаря Гросса, как ты думаешь?

— А я думаю, что не убьют, — сказала Минэт. — Они ведь явились к нему с любовью, а не из ненависти… Приходят, а войти нельзя, ярлыки наклеены. Тут живой человек стал бы плакать и жаловаться… Узнать бы, что у них там сейчас происходит? Сходил бы посмотреть.

— Не болтай глупости.

— Да ты потихонечку. Зайди со стороны переднего входа и загляни.

Том на цыпочках вошел в замок и через некоторое время вернулся.

— Как ты долго, — сказала Минэт. — Ну, что там?

— А ты, пожалуй, права, — проговорил Том. — Слышно было, как они о чем-то разговаривают. Заглянул я, да ничего не видать. Тогда я пошел на задний двор, но, пока ходил, разговаривать перестали. Видать, помирились все-таки и он со своим привидением завалился в постель…

— Срам слушать, что ты болтаешь, бесстыдник…

Пока они так беседовали, ночь подошла к концу.

— Гляди, Минэт, — сказал Том. — Уже рассвело! Пошли к рыцарю Гроссу вместе, зайдем и посмотрим!

— Ну нет, — возразила Минэт. — Мне все равно страшно…

— Пойдем, пойдем…

Том вытащил жену во двор, и они пошли к замку Гросса.

— Открывай дверь, Минэт, — приказал Том.

— Нет-нет, мне страшно…

— Ничего не страшно. Ты эту дверь каждое утро открываешь. Открывай, ну?

— Открывай сам. Просунь руку в щель и надави, там засов упадет…

— Ты ведь каждое утро приходишь сюда готовить завтрак. Просовывай руку и сбрось засов, тебе говорят…

— Ни за что не стану!

— Беда с тобой, — проворчал Том.

Он просунул в щель руку, сбросил засов и отворил дверь.

— Господин! — позвал он. — Простите, господин, уже рассвело! Господин!.. Слушай, Минэт, он не отвечает…

— Потому-то я и не хотела…

— Проходи вперед, — сказал Том. — Ты в этом доме все равно, что своя, все комнаты знаешь.

— Что ты, ничего я не знаю, у меня от страха все из головы вылетело…

— Господин, позвольте войти!.. Слушай, чего ты боишься? Ведь уже рассвело. Никаких привидений при солнце не бывает, они его пуще всего боятся… Нет, страшно все-таки, правда, Минэн? Ничего нет на свете страшнее!

— Ой, замолчи ты! — вскрикнула Минэт.

Бормоча себе что-то под нос, Том открыл дверь. В покоях было совершенно темно.

— Господин! — окликнул Том, вглядываясь. — Надо же, как разоспался… Все хорошо, Минэт, он спит без задних ног.

— Правда?.. Господин, уже утро, разрешите котел растопить.

— Позвольте двери раскрыть, господин…

Том наклонился над постелью и вдруг с воплем шарахнулся назад. Минэт завизжала и выскочила в прихожую.

— В жизни ничего страшнее не видывал, — проговорил Том, выскочив вслед за нею. — И ты еще кричишь, совсем меня перепугала…

— Что там стряслось?

— Стряслось такое, что и сказать нельзя. Страшное дело. За одно то, что мы здесь были и все видели, нас могут запутать в эту историю, и тогда нам плохо придется… Надо сходить за стариком Хакудом, пусть будет свидетелем…

Том побежал к Хакуду и забарабанил кулаками в его дверь.

— Откройте! Это я, Том!

— Перестань стучать! — откликнулся Хакуд. — Я же не сплю, я давно уже проснулся!.. Не стучи, ты же дверь сломаешь! Погоди, сейчас открою… Ай, что же ты меня по голове бьешь?

— Простите, это я от поспешности… Идите скорее к рыцарю Гроссу, там беда с ним приключилась!

— Что такое? Какая беда?

— Страшная беда, не спрашивайте! Мы сейчас с Минэт увидели и так перепугались… Ступайте скорей, будьте свидетелем!

Встревоженный Хакуд схватил свою палку и заковылял за Томом. У дверей Гросса они остановились.

— Иди вперед, Том, — сказал Хакуд.

— Не хочу, боюсь…

— Тогда ты, Минэт.

— Нет, ни за что, я и так от страха без памяти…

— Ладно, — сказал Хакуд и решительно шагнул в дом. В темноте ничего не было видно. — Минэт, раздвинь-ка шторы. Ну что, рыцарь Гросс, вы плохо себя чувствуете? Что с вами?..

С этими словами Хакуд подошел к постели, взглянул и, задрожав, отпрянул.

* * *

Вот что прочитал рыцарь Аик, торопливо пробегая строки завещания Сигмунда.

«Меня и Коскэнда связывали отношения рыцаря и слуги, но мы были кровниками. Любя и уважая Коскэнда за его преданность и глубокую верность сыновнему долгу, я решил дать ему возможность отомстить за смерть родителя, избегнув при этом обвинения в убийстве господина. С этой целью я сделаю так, чтобы он, Коскэнд принял меня за Гендиро и поразил своею рукой. Затем я удалю его, Коскэнда, из дома, проникну в спальню Куни и заставлю Гендиро убить меня. Род Сигмунда на мне прекратится. Убив меня, прелюбодеи должны будут бежать, причем убегут они, несомненно, к родителям Куни. Тебе, Коскэнд, надлежит, не теряя времени, пуститься за ними в погоню, настигнуть и вернуться с их головами. Ты скажешь всем, что отомстил за господина. При этом ты попросишь посильного содействия рыцаря Аика. Поскольку ты связан обещанием стать наследником Аика, живи с его дочерью Бертой в мире и согласии, ребенка же, родившегося от вас, все равно мужского или женского пола, твою плоть и кровь, завещаю тебе определить наследником имени и рода Сигмунда».

Коскэнд, который слушал все это затаив дыхание, роняя на колени горячие слезы умиления и благодарности, внезапно побледнел и вскочил на ноги.

— Что с вами, господин Коскэнд, — испугался Аик. — На вас лица нет!

— Из того, что вы сейчас читали, — сказал Коскэнд дрожащим голосом, — я понял, что господин, отослав меня, хотел вернуться в гостиную и вызвать Гендиро на бой… Пусть Гендиро не владеет мечом, но ведь господин тяжело ранен, и Гендиро одолеет, убьет его! Враг рядом, а я сижу здесь и жду, пока он зарубит моего благодетеля и покроителя… Нет, я должен быть там, я помогу господину своим мечом!

— Вы не сделаете этого, — сурово остановил его Аик. — Вы подумали о том, для чего ваш господин оставил это завещание? Если вы не хотите, чтобы род Сигмунда исчез, останьтесь и ждите здесь до утра. Вы слышали завещание, так постарайтесь сделать так, чтобы оно не превратилось в пустой клочок бумаги!

Говорят, что мудрость лет сильнее черепашьего панциря. Коскэнду нечего было ответить на слова старого рыцаря и он повалился на пол, содрогаясь всем телом, плача от бессильной ярости.

А между тем Сигмунд, отослав Коскэнда, оперся на окровавленную пику и с трудом, чуть ли не ползком, словко краб, вскарабкался на веранду. Раздвинув шторы, он вошел в гостиную и остановился над Гендиро. Тот храпел во сне носовые завертки. Сигмунд похлопал его по щеке мокрым от крови наконечником пики и сказал:

— Вставай!

Услыхав этот голос и почувствовав холод на щеке, Гендиро открыл глаза. Он увидел Сигмунда. С землистым лицом, с налитыми кровью глазами, Сигмунд стоял над ним, протянув к его лицу окровавленную пику. Гендиро сразу все понял. «Все пропало, — мелькнуло у него в голове. — Либо он догадался о моих шашнях с Куни, либо этот подлец Коскэнд все-таки донес ему о нашем замысле. Теперь пощады не будет». Великолепный мастер меча, не имеющий равных себе среди восьмидесяти тысяч рыцарей готовился нанести ему смертельный удар. Весь сжавшись, Гендиро поспешно притянул к себе лежавший у изголовья меч и проговорил дрожащим голосом:

— Что это вы, дядюшка?

От ужаса и напряжения лицо его тоже сделалось серым, глаза налились кровью, и это словно уравняло противников. Но, судорожно цепляясь за рукоять меча, Гендиро никак не мог решиться принять вызов. Он был в каком-то оцепенении.

— Что вы хотите со мной сделать, дядюшка? — пробормотал он.

— Ты еще спрашиваешь, наглец, — сказал Сигмунд, едва держась на ногах. — Ты, который погряз в гнусной связи с моей служанкой… Ты, который замыслил утопить меня и предательски завладеть моим именем и домом… Неблагодарный мерзавец, отвратительный преступник… Готовься, я убью тебя сейчас вот этой пикой!

Он знал, что шалопай и развратник Гендиро не искушен в боевых искусствах и плохо владеет мечом, но он знал также, что рана, нанесенная верным Коскэндом, смертельна и Гендиро неизбежно «убьет» его. И теперь он думал только о том, чтобы перед смертью успеть поразить Гендиро пикой в руку или в ногу, искалечить негодяя и этим помочь Коскэнду, когда тот будет мстить за своего господина. Он поднял пику, прицеливаясь.

— Дядюшка! — завизжал Гендиро. — За что? Я ничего не сделал!

— Молчать! — яростно крикнул Сигмунд и, шагнув вперед, сделал выпад.

Гендиро ахнул и отскочил, но не успел увернуться. Пика глубоко вонзилася в его бедро. Сигмунд вновь размахнулся, однако силы уже оставили его. Он зашатался. Между тем удар пики привел Гендиро в бешенство. Выхватив меч из ножен, он бросился на Сигмунда. Застонав сквозь стиснутые зубы, тот отступил перед натиском, и тогда Гендиро разрубил ему плечо. Сигмунд упал со сдавленным криком, а Гендиро вскочил на него и принялся рубить его тело, как рыбаки на морском берегу разделывают тушу тунца. На шум прибежала со второго этажа Куни. Увидев, что происходит, она перепугалась, и снова бросилась к себе наверх, и снова спустилась в гостиную. Тем временем Гендиро нанес последний смертельный удар. Она подбежала к нему.

— Ген! — крикнула она. — Ген, ты не ранен?

Гендиро только отдувался и не отвечал.

— Что же ты не отвечаешь, Ген? — тормошила его Куни. — Отвечай! Ты не ранен?

— Нет, — запыхавшимся голосом, как во сне, ответил Гендиро. — Кто это?.. A-а… Куни… Нет, я не ранен.

— Как же так, смотри, у тебя из ноги кровь течет!

— Это меня пикой… Ну, не ожидал я, что так легко с ним справлюсь… Думал уже, что мне конец… Однако оставаться нам здесь нельзя… Нам с тобой надо бежать. Давай скорее собирайся!

Куни и сама понимала это. Она бросилась в свои покои и принялась собирать деньги и ценные вещи.

— Этот ларчик подвесь к поясу, Ген, — говорила она. — Вот это надень на себя…

Гендиро оделся, обвесился семью драгоценными ларчиками, заткнул за пояс шесть мечей и кинжалов. Наконец, приготовления к побегу были закончены. Взявшись за руки, они уже хотели незаметно выскользнуть из дома, как вдруг в гостиную влетела разбуженная суматохой Такки. Увидев окровавленное тело господина, она закричала: «Убили!» — и кинулась было вон, но Гендиро, выхватив меч, прыгнул за нею следом и одним ударом разрубил ее толстенькое тело от плеча до спины. Такки только пискнула и испустила дух. Остальные служанки от страха забились кто куда. Одни спрятались в чан для мойки посуды, другие забрались в дровяной ящик. Воспользовавшись сумятицей, Гендиро и Куни выскользнули из замка и скрылись. И только тогда Гэнк понял, что в замке происходит что-то неладное, выскочил из людской и принялся изо всех сил дубасить кулаками в забор к соседям, крича, словно его резали:

— На помощь! Бандиты! На помощь!..

Старший брат Гендиро, услыхав этот шум, решил, что идти на помощь, конечно, надо, но торопиться при этом не следует. На такого человека, как Сигмунд, бандиты могут решиться напасть только очень большой шайкой, а потому есть все основания дождаться рассвета. Он разбудил всю челядь и принялся отдавать распоряжения. Он велел принести из кладовой нагрудный панцирь, затем приказал приготовить боевые перчатки и нарукавники. Он собирался долго и основательно, а тем временем понемногу рассвело. Тогда он подумал, что бандиты уже скрылись, и в сопровждении двенадцати слуг явился в дом Сигмунда. Он стоял в гостиной и осматривался, ничего не понимая, когда из чана для мытья посуды выползла одна из служанок, поклонилась ему и сказала: «Бандитами нынешней ночью были ваш младший брат господин Гендиро и Куни. Они давно уже состояли в преступной связи, а вчера вечером убили рыцаря Сигмунда и бежали неизвестно куда, захватив деньги и ценные вещи». Старший брат был потрясен. Он немедленно вернулся к себе в замок.

Все это время Коскэнд сам не свой от тоски провел в доме Аика. Мысль о том, что господин не пожалел за него своей жизни, не давала ему покоя.

Но вот Аик прогнал кормилицу:

— Ну-ка, бабка, ступай отсюда, мне надо поговорить с господином Коскэндом. Да смотри не суй сюда нос.

— Чего изволите? — не расслышала кормилица.

— Ничего я не изволю… Ступай, говорю, отсюда… Постой, постой, чаю нам принеси да еще поставь свечу в честь покойного… Так вот, господин Коскэнд. Давайте поговорим. Садитесь поближе. Вот так… Ну что же, рассказывать об этом никому нельзя, конечно, но все идет согласно завещанию вашего господина, так что огорчаться особенно не стоит. Вы отомстили за отца, а теперь вы должны отомстить за господина и восстановить род Сигмунда.

— Мне не надо об этом напоминать, — возразил Коскэнд. — Я готов мстить. Прошу только не оставить меня своими заботами в этом деле.

— Что ж, я стар, — сказал Аик, — но буду стараться за род Сигмунда, не щадя себя. Когда вы собираетесь в путь?

— Медлить нельзя ни часу, — ответил Коскэнд. — Я отправлюсь завтра же рано утром.

— Вот как? Уже завтра… Вы не слишком спешите? Впрочем, от дела мести, от такого славного дела не стану вас отговаривать… Действительно, откладывать нельзя ни на день… Но пока вы еще здесь, у меня есть к вам большая просьба. Обещайте выполнить ее.

— Обещаю, что бы то ни было.

— Я прошу вас до отъезда совершить церемонию бракосочетания с моей дочерью Бертой. Это мое единственное желание… Прошу вас, исполните его!

— Я дал слово, — сказал Коскэнд, — и я готов сочетаться с вашей дочерью… Но господин мой условился с вами, что это произойдет в феврале будущего года. Мы обидим посмертную табличку с именем господина, если поженимся прямо сейчас, после всего, что произошло… Прошу вас, давайте подождем, пока я отомщу и вернусь, а тогда уже отпразднуем свадьбу.

— Я знаю, — сказал Аик, — что, раз уж вы взяли дело мести в свои руки, вы непременно исполните долг и вернетесь к нам, может быть, даже в самом скором времени… Но ведь неизвестно, куда бежали враги. Неизвестно, сколько времени потребуется, чтобы разыскать их. Может быть, пять лет, может быть, десять… А я уже стар, я не уверен в своем завтрашнем дне, и если я уйду в дорогу, по которой не возвращаются, так и не увидев этой радости, дорога будет для меня тяжелой… И дочь так любит вас… Успокойте же мое сердце, давайте сегодня и совершим церемонию, пусть хотя бы в домашнем кругу… Вдобавок, если вы отправитесь в путь простым слугой Сигмунда, вам придется ехать с простым мечом. Так не лучше ли стать наследником рыцаря Аика и выехать настоящим рыцарем? Тогда в пути вам не придется страдать от грубости всякого дорожного сброда… Соглашайтесь, отпразднуем свадьбу в домашнем кругу!

— Ваши доводы справедливы, — сказал Коскэнд. — И, если это будет в домашнем кругу, я согласен.

— Согласны? — радостно вскричал Аик. — Ну вот и ладно. Не знаю, как и благодарить вас… Аик беден, но будьте спокойны, он сумел отложить кое-что на свадебные расходы. У меня найдется полсотни золотых монет для прощального вам подарка, и вы возьмете их с собой в дорогу…

— Но у меня есть деньги, — возразил Коскэнд. — Господин оставил мне сто золотых, мне больше не нужно…

— Деньги никогда не помешают, сколько бы их ни было… Особенно в дальней дороге. А если даже и будут мешать, все равно ничего, потерпите… Я, кстати, собираюсь выбрать монеты помельче, зашить их вам в нательную куртку, эту куртку вы никогда не снимайте, смотрите… На дорогах полно всяких мошенников, так что будьте осмотрительны, и еще возьмите обещанный мною меч. Тяжелый, ведь правда? А вы заткните его за пояс. Если у вас за поясом будет этот меч и меч работы бессмертного Регина, вы совершите славные подвиги. Ведь это все равно, как если бы в пути вас незримо сопровождали ваш тесть и ваш господин.

— Благодарю покорно, — сказал Коскэнд.

— Ну вот. А сегодня ночью мы устроим ваше бракосочетание с моей недостойной дочерью. Эй, бабка! Пойди сюда… Завтра господин Коскэнд отправляется в трудный и славный путь, и по этому случаю мы решили сегодня же сыграть его свадьбу. Ступай прибери нашу Берту, причеши ее, пусть она покрасится… Да, а сначала вот что ты сделай. Вот эти деньги зашей в нательную куртку. Дендо! Дендо, беги и возьми праздничной закуски… три хороших рыбы целиком. Заодно заверни в винную лавку, а на обратном пути купи десять пачек бумаги.

Приготовления закончились быстро. В гостиной выставили вино и закуску. Аик, родитель, ставший на то время и сватом, затянул песню, молодые трижды по три раза обменялись чарками, на том брачная церемония и закончилась. Тут же решили разойтись.

— Вот мы и отпраздновали, бабка, — сказал Аик.

— Хорошо отпраздновали, — сказала кормилица, — поздравляю вас. Уж я так рада, так рада, ходила ведь за барышней с ее младенческих лет, а теперь вот довелось у нее на свадьбе послужить… А ваше-то сердце, поди, успокоилось!

— Ты, бабка, смотри не подведи… Знаешь, завтра мы все встанем рано, так ты свари еды, накорми господина Коскэнда рыбой прямо с огня, чтобы пар шел, ладно?.. Ну вот… Теперь можно и расходиться. Ложитесь спать… И прошу вас, господин Коскэнд, всегда ее любите… Она у вас еще молоденькая, неловкая, ничего совсем не знает, вы ее жалейте… Ну ладно, сват, как говорится, нужен только перед свадьбой. Слышишь, бабка? Ты уж не подведи…

— Что вы все — «не подведи», «не подведи»… — сказала кормилица. — Кого не подвести-то?

— Вот непонятливая… Поставь там ширму, что ли… Чтобы не стыдились. Понимаешь? Видишь, она стыдится и робеет… Чтобы сумела это самое…

— Что-то вы чудное руками показываете, господин, не пойму я…

— Вот ведь дурища… Вот у тебя, к примеру, муж был, так и дети получились… Получились дети, пошло молоко… Вот ты и пошла в кормилицы… А дочка еще молодая, так ты ей по-хорошему… это самое… Ладно?

— Что вы, господин, все ее за младенца считаете? — рассердилась кормилица. — Не извольте беспокоиться, все будет хорошо…

Кормилица крикнула молодым:

— Барин! Барышня! Извольте ложиться почивать!

Коскэнд, погруженный в беспокойные мысли о предстоящей погоне за Куни и Гендиро, сидел, скрестив руки, на постели. Лечь Берта не могла, поэтому сидела рядом.

— Приятной вам ночи, барин и барышня, — сказала кормилица. — Барышня, вы не забыли, что я вам давеча говорила?

— Ложитесь, пожалуйста, — стесненно проговорила Берта, — обращаясь к Коскэнду.

— Нет-нет, — сказал Коскэнд, — мне еще надо кое о чем подумать немного… А вы не стесняйтесь, ложитесь и спите.

— Бабка! — жалобно позвала Берта. — Пойди сюда!

— Чего изволите? — спросила кормилица.

— Барин не ложится… — Берта запнулась.

— Вы бы легли, барин, а то барышня лечь не может…

— Сейчас ложусь, — сказал Коскэнд. — Не беспокойтесь, не обращайте на меня внимания.

— Очень уж вы серьезные, — проворчала кормилица, — стесняетесь все… Спокойной ночи.

— Вы бы хоть немного прилегли, — попросила Берта.

— Сначала ложитесь вы… — сказал Коскэнд.

— Бабка! — позвала Берта.

— Вот наказание-то… Послушайте, извольте ложиться!

— Бабка!

Коскэнд наконец очнулся и почувствовал угрызения совести. Он лег, склонив голову на подушку, и между молодыми завязалась первая любовная беседа, за которой они полюбили друг друга навечно. А на следующий день, еще затемно, Коскэнд стал готовиться к отъезду. Аик уже был на ногах.

— Эй, бабка! — суетился он. — Все готово? А как завтрак? Горячий? Я пошлю Дендо проводить Коскэнда до дороги. Вынеси-ка вещи в прихожую! Господин Коскэнд, завтракать!

— Доброе утром, батюшка, — сказал Коскэнд, выходя в гостиную. — Доброе утро, барышня… Еду я далеко и писать вам часто, наверное, не смогу… Что меня беспокоит, так это ваше здоровье, батюшка. Берегите себя, пока я не вернусь, выполнив свой долг… Хочу увидеть радость на вашем лице, когда покажу вам головы врагов.

— И вы берегите себя, — сказал Аик. — Отправляйтесь в добрый час, и счастливого вам пути… Много хочется сказать вам, да сами видите, как я волнуюсь. Нет, ничего больше не скажу… Дочка, что ты меня за рукав все тянешь?

— Когда мой рыцарь вернется, батюшка? — робко спросила Берта.

— Экую несуразицу говоришь! Ведь не маленькая уже… Твой муж уезжает, чтобы отомстить за своего господина, а не на богомолье в храм или там на прогулку… Вернется не прежде, чем отомстит… Ну вот чего же ты плачешь?

— Ну хоть примерно, когда он вернется?..

— Не знаю. Может быть, через пять лет, а может быть, и через десять…

— Значит, не будет его дома пять или десять лет… — проговорила Берта и горько заплакала.

— Ну-ну, — перестань, — сказал Аик. — Отомстить за господина — это славный долг рыцаря. Ты спасибо скажи, что у тебя такой достойный супруг… У нас праздничные проводы, зачем же ты не улыбаешься? Смотри, господин Коскэнд разлюбит тебя… Подумает, раз ты плачешь, да еще дочь небогатого рыцаря, значит, ты слаба, у тебя нет мужества… Господин Коскэнд, она еще сущий ребенок, не обращайте внимания… А ты чего еще расплакалась, бабка?

— Жалко расставаться, вот и плачу, — сказала кормилица. — Ды вы и сами плачете…

— Я старик, мне можно, — пробормотал Аик, вытирая слезы.

— Прощайте, будьте здоровы, — произнес Коскэнд и вышел в прихожую.

Он стал обуваться, когда к нему подползла на коленях Берта, вцепилась в его рукав и, глядя на него полными слез глазами, прошептала: «Берегите же себя…» Коскэнд приласкал ее и поспешно вышел в сопровождении Дендо.

* * *

Когда Хакуд откинул покрывало с постели рыцаря Гросса, волосы его встали дыбом от ужаса и по всему телу с ног до головы побежали мурашки. И недаром! Гросс был мертв, и смерть его, наверное, была страшной. Лицо у Гросса было серое, как земля, зубы оскалены, а пальцы скрючены, словно он хватался за воздух. Тут же в постели, вцепившись ему в горло костлявыми руками, лежал развалившийся скелет, череп волялся у изголовья. Хакуд был потрясен.

— Что же это такое, Том, — проговорил он. — Мне шестьдесят девять лет, но такой страх я вижу впервые в жизни… В романах часто пишут о том, как женились на привидениях… Чтобы этого не случилось здесь, я и попросил помощи у настоятеля храма. Он одолжил рыцарю Гроссу чудодейственный талисман, крест, который рыцарь Гросс с тех пор все время носил на шее… Нет, видно, от судьбы не уйдешь, сделать ничего было нельзя… Том, сними у него с шеи крест.

— Нет уж, увольте, — сказал Том. — Я боюсь.

— Иди сюда, Минэт.

— Я тоже боюсь, не буду!

— Ну хоть двери открой.

Двери открыли. Хакуд сам снял с шеи мертвого рыцаря белый матерчатый кошелек, вытряхнул из него ларец, покрытый черным матовым лаком, поднял крышку ларца — и что же? Вместо талисмана, креста литого из золота в ларце оказался неизвестно как и откуда взявшийся глиняный бог, покрытый медной фольгой. Хакуд опешил.

— Том, — сказал он. — Его украли.

— Я что-то не пойму, о чем вы говорите, — сказал Том.

— Здесь был несравненной благодати талисман — крест. Это предмет такой святости, что весь мир тьмы в страхе отступает перед ним. Настоятель храма из сострадания одолжил его рыцарю Гроссу, и рыцарь Гросс носил его на шее, не снимая… Как же его подменили? Что за чудеса?

— Поистине чудеса… — согласился Том. — А мы-то ничего не знали… Как вы говорите? Крест?

— Слушай, Том, — решительно сказал Хакуд. — Я не могу тебя подозревать, но в доме рыцаря Гросса живем только мы с тобой. Не думаю, чтобы украл ты… А впрочем, если человек присваивает чужое, это непременно отражается на его обличье. Покажи мне твое лицо, Том, я хочу исследовать его.

С этими словами Хакуд вынул из-за пазухи увеличительное стекло. Том испуганно отшатнулся. «Как бы и вправду не узнал, беда тогда», — подумал он и крикнул:

— Вы эти шутки бросьте, господин! Нечего вам мою харю разглядывать, все одно она от этого краше не станет, харя-то…

Хакуд сразу понял, в чем дело. «Значит, украл все-гаки Том», — подумал он. Но поостерегся настаивать, боясь спугнуть вора, и заметил только:

— Ну хорошо. Смотрите, однако, никому пока ни о чем не рассказывайте. Слышишь, Минэт…

Опираясь на палку, он отправился в храм и был сразу допущен в покои. Настоятель в простой рясе неподвижно восседал на стуле.

— Рад видеть вас в добром здоровье, как всегда, — произнес Хакуд. — А теплые дни в этом году что-то затянулись…

Настоятель взглянул на него.

— Выбрался ко мне все-таки, — сказал он. — Ну что ж, подойди ближе… Да, вот и с Гроссом неладное приключилось. Умер, бедняга.

— Я вижу, вам уже известно…

— Сделать ничего было нельзя. Возле него все время крутился дурной человек, да и судьба у него злая. Все предопределено, так стоит ли волноваться?

— Не зря говорят, — заметил Хакуд, — что за ваши высокие добродетели вам дано видеть события на сто лет вперед. Мне остается только благоговеть перед вашим искусством предвидеть. Я же, недостойный, совершил оплошность…

— Ты имеешь в виду украденный крест? Сейчас он зарыт в землю. Не беспокойся о нем, его обнаружат в августе будущего года.

— Я прожил долгую жизнь, — сказал Хакуд, видел плохое и хорошее, я умею предсказывать будущие блага и несчастья и определять суть человека, а вот этого узнать не сумел!

— Не все ли равно… Послушай, у Гросса был, вероятно, свой храм, но ты похорони его рядом с могилой дочери Сигмунда. Судьбы их связаны крепко. Поставь над ним памятник и отслужи панихиду, ведь ты пользовался его благодеяниями.

Хакуд пообещал все исполнить и вышел из храма. На обратном пути он не переставал удивляться способности настоятеля все предвидеть и угадывать, а вернувшись домой, сказал Тому:

— Рыцарь Гросс был добр к тебе и ко мне, давай же проводим его к месту упокоения…

Покойника обрядили и схоронили у храма.

Чтобы скрыть свое злодеяние, Том решил переехать в другое место. Но как это сделать, чтобы никто не заподозрил неладное? Он долго ломал над этим голову, прикидывал и так, и этак и наконец придумал. Он стал рассказывать соседям, что к рыцарю Гроссу хаживали привидения. «Сам видел, — говорил он. — Приходили два привидения, молоденькая женщина и женщина постарше со светильником из хрусталя. Кто их увидит, тот через три дня умирает. Страшно мне здесь жить, сил моих нет…» Соседи приплели к этим россказням хвосты, к хвостам еще хвосты, и начали люди толковать, будто к рыцарю Гроссу привидения наведывались целыми толпами, а у источника по ночам слышен женский плач. Наконец Хакуд, будучи человеком робким, не выдержал и переехал в другое место. Том только того и ждал. Заявив, что страха больше вытерпеть не может, он вместе с Минэт переселился в родные места.

* * *

Рассудив, что на сто золотых монет, полученных от привидения, можно начать новую жизнь, Том через своего приятеля Кюзота, приобрел добротный дом, благо цены в те времена были небольшие, и под именем Сэгикута Том открыл мелочную лавку. Первое время муж и жена работали усердно. Приобретали товар дешево, продавали тоже дешево, так что о них прошла добрая слава. Стали говорить, что у Сэгикута-де товар хороший да дешевый, покупать к ним сходились со всей округи, и дело у них процветало.

Но разве не справедливы золотые слова древних: «Боги не мешают процветанию смертных. Добиваясь процветания, человек побеждает небо, но вот он достиг желаемого, и небо побеждает его».

Никогда еще не было и никогда не будет так, чтобы шальные деньги принесли добро. К апрелю следующего года Том уже забыл про прежнее свое нищее житье, и захотелось ему пороскошествовать. Захотелось шелковых одежд с гербами, захотелось кожаной обуви. Как-то раз, попивая вино в харчевне, приметил он одну красотку служаночку. Девка эта была собой видная, лет двадцати семи, а на вид не больше чем двадцати четырех, и сердце Тома затрепетало. Поднявшись на второй этаж, он стал расспрашивать хозяина о служанке и узнал вот что. Не так давно в этом доме остановились путники, муж и жена. Муж, как стало известно, рыцарь, был где-то ранен в ногу, да так тяжело, что не мог стоять. Прожили они при харчевне довольно долго, вконец проелись, и поскольку кормить их за свой счет стало накладно, хозяин нашел им домик у дамбы, а жену взял в харчевню служанкой. Так они теперь и живут на ту мелочь, что зарабатывает жена. Выслушав хозяина, Том решил, что за деньги эта баба разрешит все что угодно. В тот вечер он одарил ее и ушел восвояси, однако с тех пор зачастил в харчевню, принялся красотку улещивать, не жалея ни денег, ни слов, и в конце концов сошелся с нею.

Женщина эта была, конечно, Куни. Убив и ограбив Сигмунда, она вместе со своим любовником Гендиро бежала к родным. Но оказалось, что родных ее там больше нет. Не зная, куда деваться, они долго блуждали и вышли на дорогу еле живые. Благодаря заботам хозяина харчевни им удалось продержаться еще немного, а затем Куни и вовсе опустилась, и тут ее увидел Том. Хитрая и злобная Куни сразу поняла, что это скоробогач и из него можно извлечь пользу, поэтому позволила ему склонить себя к любовной связи. А Том в свои сорок с лишним лет вообразил, что эта молодая красавица в него влюбилась, совсем потерял голову и проводил в харчевне все ночи напролет.

Между тем его жена Минэт места себе не находила от ревности и едва сдерживалась, стесняясь прислуги. Однажды, заметив Кюзота, проходившего мимо лавки со своей лошадью, она окликнула его:

— Эй, Кюзот, что же это ты проходишь и не заглянешь к нам?

Кюзот остановился.

— Здравствуй, хозяйка, — сказал он. — Это верно, давно у вас не был. И рад бы заглянуть на минуточку, да вот, видишь, спешу, груз тут надо в одно место отвезти. Нет, никак не могу. Спасибо тебе еще раз за деньги, что дала мне тогда…

— Ладно, ладно, не выдумывай, ты ведь нам все равно что родственник… Может быть, все-таки зайдешь? Я бы тебе чарку поднесла…

— Что, чарку? В таком разе зайду, прошу прощения… — Кюзот, не мешкая, привязал лошадь возле лавки и с черного хода вошел в комнаты. — Меня теперь все любят, как я есть вроде бы родственник вашему хозяину… Богач он стал с прошлого года, вот и я задираю нос.

Минэт завернула в клочок бумаги несколько монет и протянула ему:

— Вот, возьми. Парень ты хороший, купишь себе что-нибудь.

— Каждый раз я от вас с деньгами, — ухмыльнулся Кюзот. — Ну, спасибо. Неловко вроде бы, да как не принять, когда от чистого сердца дают… Ого, на ощупь там, кажется, денег немалая толика, глядишь, на платье какое-нибудь достанет… Благодарю покорно…

— Будет тебе, не рассыпайте так, мне даже неловко… Кстати, вот я хочу от тебя кое о чем узнать. Мой хозяин с апреля только и знает, что ночует в харчевне, говорят, и ты с ним вместе там гуляешь, правда? Ну-ка, расскажи, что у него там?

— Ничего я такого не знаю, — сказал Кюзот.

— Не прикидывайся, — настаивала Минэт. — Мне все известно.

— Не знаю, что там тебе известно.

— Я говорю об этой бабе в харчевне, — пояснила Минэт. — Да ты не беспокойся, хозяин мне сам вчера во всем признался. И не думай, что я ревную. Я уже старуха, куда уж мне ревновать, я только за хозяина боюсь… Знаешь ведь, какой он у нас славный… Вчера вечером мне все рассказал и сам же над собой смеется. А ты-то все мнешься, упираешься, проходишь мимо и зайти боишься… Эх, ты!

— Вот оно что… — сказал Кюзот. — Надо же, а хозяин-то мне говорит, молчи, мол, говорит, если ты не проболтаешься, она никогда не узнает… Ну мне что, я и молчу. Зачем, думаю, говорить тебе об этом. Еще обидишься… Жена как-никак… А хозяин, оказывается, сам все рассказал… Вот потеха-то!

— Все рассказал, все как есть… А ты с ним часто ходишь?

— Эта его сучка, она из господских подстилок. Мужа ее зовут, кажись, Гендиро, в ногу он раненный и не может ходить. Живут они у дамбы. Она в харчевне прислуживает, там хозяин ее послушал, пожалел, она его враз и окрутила… Деньги стал ей жаловать. В первый раз дал три, во второй раз два золотых отвалил! Ну, звать ее Куни, лет ей, говорят, двадцать семь, собой, конечно, красавица, тебе с нею не срав… В общем, совсем другая, не такая, как ты, господская штучка, гордая, но ничего, хорошенькая бабенка.

— А давно он с ней закрутил, не знаешь? Он говорил вчера, да я запамятовала…

— Со второго апреля, что ли…

— Вот подлец! — вскричала Минэт. — Крутился с чужой бабой со второго апреля и мне хоть бы словечко сказал! Бесстыдный негодяй! А я кого ни спрашиваю, ну никто ничего толком не говорит! Ну, спасибо тебе, Кюзот. Теперь я буду знать!

— Постой, — сказал Кюзот. — Так хозяин тебе и не говорил ничего?

— Конечно, нет! Что он, дурак, что ли, мне о таких вещах рассказывать?

— Ну, теперь он мне задась… Он же мне строго-настрого наказывал никому об этом не болтать! Плохо мое дело…

— Да ты-то можешь не беспокоиться, про тебя я ему не скажу…

— Спасибо и на этом… Смотри не проговорись!

Кюзот ушел. Минэт, кипя от ревности, села за работу и стала дожидаться Тома. Тот вернулся поздно ночью.

— Эй, Бун! — окликнул он с улицы слугу. — Открывай!

— Добро пожаловать, — сказал Бун. — Входите, пожалуйста.

— Лечь спать, живо, — распорядился Том. — Хозяйка легла? — Он вошел в комнату. — Ты чего не спишь, Минэт, — удивился он. — Перестань ты работать по ночам, это же для здоровья вредно, надо меру знать… Давай-ка пропустим по чарке да завалимся спать. И закусить что-нибудь подай, все равно что…

— А ничего и нет, — резко сказала Минэн.

— Принеси хоть соленых овощей…

— Да стоит ли? Что хорошего выпивать дома? Закуски нет, прислуживает старуха жена… Ступай-ка ты лучше в харчевню.

— В харчевне, конечно, все что угодно есть, харчевня как-никак… Впрочем, мне много не надо, всего-то выпить чарку на сон грядущий. Поджарь хоть немного капусты…

— Закуска что, не в закуске дело. А вот не понравится тебе, кто наливает! Иди в харчевню, там тебе Куни нальет!

— Какая еще Куни? Что ты мелешь?

— А чего ты скрываешь? Не надо скрывать! Мне не двадцать лет, скрываться от меня нечего. Мы с тобой уже в годах, так не обижай меня, расскажи все откровенно!

— Что рассказать?

— Про Куни. Красивая, говорят, бабенка. Ей двадцать семь лет, выглядит, говорят, всего на двадцать два или двадцать три. Такая красотка, что я и то влюбилась, а уж как не влюбиться тебе!

— Никак в толк не возьму, о чем ты говоришь… Кстати, Кюзот не заходил сегодня?

— Нет, не заходил.

— Послушай, я понимаю, в последнее время я часто отлучаюсь по разным делам, и ты меня подозреваешь… Дело обычное. Но таких вещей ты мне лучше не говори!

— Почему же? Дело твое мужское, развлекайся… Но я же о тебе забочусь! Ведь муж-то у этой бабы рыцарь, это она для него так старается… А ну как он узнает, что тогда? Он же с тобой не знаю, что сделает, вот чего я боюсь… Путаешься с этой бабой со второго апреля, и хоть бы слово мне сказал, разве так можно? Брось ты ее!

— Да, я вижу, тебе все известно, — сказал, помолчав, Том. — Ну ладно, я виноват, прости… Я все думал, как бы рассказать тебе, но неловко было… Сама посуди, ну как бы я с серьезным видом мог объявить, что так, мол, и так, обзавелся полюбовницей… Но ты не беспокойся, я на своем веку погулял немало, видел всякое, из меня много денег не вытянешь, так что все будет в порядке! Вот увидишь!

— Еще бы! — сказала Минэт насмешливо. — Сначала ты дал ей три, потом два золотых, потом три золотых, пять золотых, а потом отвалил сразу двадцать…

— И все-то ты знаешь… Верно, заходил Кюзот, а?

— Никто не заходил!.. Тебе вот что надо сделать. Баба эта, раз уж она от живого мужа с тобой сошлась, в тебя влюбилась. Но если муж узнает, тебе конец. Лучше всего для тебя откупить ее и взять в наложницы, а меня отпустить. Я стану жить и вести дело отдельно от тебя, выделюсь из лавки и открою свою лавку. А вы с этой Куни сами по себе трудитесь…

— Ну что ты болтаешь? — вскричал Том. — Для чего это нам с тобой расходиться? Ведь бабенка эта, она же любовница рыцаря, у нее свой хозяин есть, не станет она со мной все время путаться. Я же просто так, невзначай, спьяна подзакусил ею! Ну я виноват, ну прошу прощения… Ну хочешь, никогда больше не пойду туда? Хочешь?

— Нет уж, ты иди. Раз она от живого мужа до этого дошла, значит, любит тебя. Так что ты уходи к ней…

— Ну что мне с тобой делать… Глупости ведь городишь!

— Нет уж, ты меня отпусти.

Том разозлился.

— Заткнись! — заорал он. — Ты с кем разговариваешь? Кто здесь хозяин? Ко всему делу голова? Что хочу, то и делаю! Сколько полюбовниц мне нужно, столько и буду держать, тебя не спрошу! Не молодая, нечего со своей ревностью соваться!

— Ах, ах, простите, не то сказала, извините великодушно… Хозяин! — презрительно произнесла Минэт. — Всему делу голова! Подумаешь, заважничал! А кем ты был в прошлом году, у рыцаря Гросса на побегушках служил? В каморке ютился? Радовался, когда рыцарь Гросс медяками тебя оделял да старым тряпьем? Забыл об этом?

— Не кричи так, приказчики услышат…

— Пусть слышат! Хозяин, голова, наложницу завел, а кто ты такой — забыл?

— Тише, ты! Ладно, можешь убираться на все четыре стороны…

— И уберусь! Только сначала ты дашь мне сто золотых. Работали вместе, вместе и наживали…

— Еще чего! Раскричалась тут, как разносчик на празднике! Придержи язык!

— Нет уж, я все скажу! Работали мы вместе, я сил для дела не жалела, босиком ходила… А когда у рыцаря Гросса жили? Я ему готовила, прибирала у него, ты же при нем на побегушках состоял, все жаловался, что на вино тебе не хватает… Я по ночам работала, только чтобы на вино тебе заработать! Забыл это? Загордился? Восемь лет я на тебя спину гнула! Хозяин, голова… Смотрите-ка на него! А я вот, чтобы прошлого не забывать, и сейчас в простой одежде хожу, по ночам работаю… Помнишь, как в позапрошлом году весной ты размечтался выпить?

— Тише, ты, тише! Услышат же!

— А мне все равно… Нищими ведь жили, я три ночи из последних сил работала, глаз не смыкала, купила тебе вина. Помнишь, как ты тогда обрадовался? Помнишь, что сказал? Забыл? Ты тогда сказал, что главное в жизни — это жена…

— Перестань орать, — прошипел Том. — Я же сказал, что больше к ней не пойду…

— А вот буду орать!.. И можешь ходить к своей Куни сколько хочешь, мне все равно… Слишком много понимать стал о себе!..

— Молчи, сука! — сказал Том и ударил ее кулаком по голове.

— Дерешься? — со слезами взвизгнула Минэт. — Давай мне его золотых монет, я уйду! Я здесь ни за что не останусь! Кругом полно родственников, затащил меня сюда… У меня здесь никого нет, заступиться некому! Стара я для тебя? С бабами принялся беситься? Деваться мне, мол, некуда, без тебя я с голода помру… А ты мне дай денег, и я уйду!

— Уходишь, так уходи. А денег тебе никаких не будет.

— Ах, вот как? Не будет? А кто придумал выпросить у привидений сто золотых монет?

— Тише, говорят тебе…

— Ничего, ничего, рот ты мне не заткнешь… Все, что теперь нажито, началось с тех денег! Да что говорить! А кто убил Гросса, кто украл крест и закопал в клумбе у источника?

— Тише, сумасшедшая! Услышат ведь!

— Пусть слышат! Пусть меня хватают и рубят мне голову! Тебе тоже несдобровать… Давай мне сто золотых монет, и я уйду от тебя!

— Ну что мне с тобой делать, — сокрушенно сказал Том. — Ну виноват я перед тобой, прошу прощения, что еще? Жили мы с тобой до этого хорошо, жаль, конечно, что ты меня разлюбила, ну раз так, бери тогда лавку и дом целиком себе. Ты, верно, думала, что я с этой бабой собираюсь бежать куда-либо? Не так это. Я наводил кое-какие справки и узнал, что за нею водятся некрасивые дела, так что я и сам хотел уже порвать с нею… А хочешь, давай продадим лавку за двести или триста золотых и уедем отсюда куда-нибудь, пусть опять распустится цветок нашего успеха… Как ты, согласна еще раз все начать босиком?

— Думаешь, мне так уж хочется уходить от тебя? — сказала Минэт, всхлипывая. — Просто ты теперь не любишь меня, вот я и говорила все это… Как-никак восемь лет вместе прожили, и раз ты не собираешься бросить меня, уедем отсюда куда-нибудь вместе…

— Ну вот и хорошо, и не будем злиться друг на друга. Давай в знак дружбы опрокинем по чарке и завалимся в постель.

С этими словами Том взял Минэт за руку и притянул к себе. «Ну тебя, — сказала Минэт, — ну что ты, право…» Как говорится в одном стихе:

Славным мужским оружьем

Супруге ревнивой своей

Он рога обломал.

На следующее утро Том объявил, что хочет купить Минэт материи на платье, которую та давно облюбовала. Они купили в галантерейной лавке отрез, выпили в харчевне и пошли обратно домой. На дамбе Том вдруг остановился и, оглядевшись, стал спускаться вниз.

— Ты это куда, хозяин? — удивилась Минэт.

— Когда я ездил в прошлый раз за товаром, — ответил Том, — мне удалось прихватить оттуда тот самый крест. Я его здесь закопал, а сейчас думаю откопать и взять с собой.

— Ну вот, и мне даже не сказал ничего… Выкапывай тогда скорее, пока никто не видит!

— Возьмем его, завтра продадим рыцарю Кога… Что это, никак, дождь пошел? Спускайся сюда, будешь сторожить… Гляди, вон там у переправы двое, они не сюда идут?

— Никто не идет, где ты видишь?

— Да вон же, смотри внимательно!

Там, вдали, от тракта отделялись две дороги, вились вдоль рек и исчезали в тумане под хмурым дождливым небом. Едва видные огоньки в хижине трепетали, готовые погаснуть. Кругом не было ни души, и что-то зловещее нависло над миром. Минэт все всматривалась, ни о чем не подозревая, когда Том выхватил нож и молча изо всех сил ударил ее в спину. Он метил ей между лопаток, и она с визгом упала на землю, цепляясь за его рукав.

— Ты убиваешь меня, ты хочешь жениться на Куни! — вскричала она.

— А ты как думала? — прохрипел Том. — Возьму бабу, какую полюбил… Ну, молись!

С этими словами он перехватил нож лезвием вниз и старательно погрузил его в тело Минэт в ямку над ключицей. Минэт, корчась от мучительной боли, вцепилась Тому в подол. Она никак не хотела умирать, и тогда Том уселся на нее верхом и перерезал ей горло. Минэт испустила дух, но руки ее не отпускали подол мужа, и чтобы освободиться, ему пришлось один за другим обрезать ей пальцы. Только тогда он встал, обтер и вложил в ножны клинок и, не оглядываясь, поднялся на дорогу. Затем он со всех ног пустился домой, добежал до своей лавки и заколотил в дверь кулаками.

— Открывай, Бун! Скорее! — закричал он.

— Кто это там? — отозвался слуга. — А, хозяин… Сейчас, сейчас.

Не успел он отодвинуть засов, как Том вскочил внутрь.

— Беда, Бун! — сказал он. — На дороге на нас напали пятеро бандитов, меня схватили, но я вырвался и убежал… А вот Минэт скатилась по дамбе вниз, и я не знаю, что с ней… Не ранили бы ее… Собирай всех, пошли туда!

Перепуганные слуги, вооруженные палками и дубинками, отправились за Томом на дорогу и обнаружили над дамбой мертвую, страшно изувеченную Минэт. Отчаянию Тома не было предела. Обливаясь притворными слезами, он кричал:

— Жалость-то какая!.. Что бы нам хоть чуть-чуть раньше прибежать, не умерла бы она такой ужасной смертью!..

Вскоре тело предали земле, тут же, неподалеку. О том, что Том убийца, никто не догадывался. День шел за днем, и вот на седьмой день, едва Том вернулся из храма, сообщили ему, что внезапно заболела одна из служанок, тридцатилетняя Масу. Она ни с того ни с сего затряслась, вскрикнула и упала, а сейчас лежит без памяти и говорит в бреду какие-то несуразности. Том отправился проведать ее.

— Что с тобой стряслось? — спросил он, присев у постели.

— Том, — проговорила Масу, — если бы ты знал, как больно мне было, когда ты повернул нож в моем теле…

— Странные вещи она говорит, хозяин, — испуганно сказал Бун.

— Очнись, Масу, — сказал Том. — Простудилась она, наверное, вот и жар у нее… Укройте ее одеялами!

Принесли тяжелые одеяла и навалили на больную, но она вдруг одним движением отбросила их, села и уставилась в лицо Тома.

— Что это она? — сказал Бун.

— Уж не дьявол ли в тебя вселился, Масу? — встревоженно спросил Том.

— Знаешь, Том, — произнесла Масу, — никогда еще мне не было так больно… Особенно когда ты ударил меня в ямку над ключицей. Лезвие пронзило тело и вошло в грудь, и это была такая мука, что рассказать нельзя…

Тому стало не по себе.

— Что она болтает, — сказал он, — с ума, что ли, сошла?

— Восемь лет мы прожили с тобой в нищете, — продолжала Масу. — И вот теперь, когда все стало так хорошо, ты жестоко убил меня, чтобы жениться на Куни…

— Видно, ей очень плохо, — сказал Том.

Он был поражен и решил, что Масу необходимо вылечить как можно скорее. Как раз незадолго до этого кто-то говорил ему, будто в деревню из столицы приехал хороший лекарь, и Том сейчас же послал за ним.

* * *

Итак, на седьмой день после похорон Минэт внезапно заболела служанка Масу и принялась говорить в бреду странные вещи. То она говорила о богатстве, нажитом на деньги, которые получены от привидений, то об убийстве какого-то рыцаря Гросса, то о краже золотого креста, зарытого где-то в клумбе у источника. Слуги слушали и ничего не понимали, считая все это горячечным бредом, но Том-то так не считал. Он догадался, что убиенная Минэт не сумев овладеть им, вселилась в Масу и намеревается отомстить ему, разболтав о всех злодействах, чтобы его схватили и казнили. «Не отослать ли Масу к ее родным, чтобы и духу ее здесь не было? — подумал Том. — Да нет, если она станет болтать такое и у себя дома, я все равно пропал». Действовать нужно было осмотрительно. Пока Том размышлял, вернулся Нак, посланный за лекарем.

— Привел я его, хозяин, — объявил Нак. — Вот это он и есть, знаменитый лекарь. Насилу я его упросил пойти к нам.

— Благодарствуйте, благодарствуйте, — произнес Том, кланяясь лекарю. — Мы здесь в лавке торговлей занимаемся, так что сами видите, какой у нас беспорядок, а вот не угодно ли вам будет пройти в комнату?

Он провел лекаря в гостиную, усадил на почетное место и склонился перед ним.

— Очень рад познакомиться с вами, — сказал он. — Зовут меня Сэгикут Том и разрешите мне от души поблагодарить вас за то, что вы согласились взять на себя труд посетить меня…

— Да-да, и я рад познакомиться, — сказал лекарь. — У вас, говорят, кто-то внезапно заболел… э-э… жар, говорят, странный бред… — Он вдруг пристально поглядел на Тома и воскликнул: — Э-э-э, а давненько мы с тобой не виделись, парень! Надо же, а! Как ты поживаешь, Том? Как всегда, здоровый и бодрый, это хорошо… Смотри, как неожиданно встретились! Вот никогда не думал… Это твой новый дом? Превосходно… Впрочем, так оно и должно было быть. Еще когда ты с женой жил у рыцаря Гросса, я считал вас парой дельной, всегда думал, что вы далеко пойдете… На это я всеми десятью пальцами указывал и не ошибся. И лавку ты хорошую держишь, отличное дело…

Том недоуменно таращивший на него глаза, наконец узнал.

— Никак, это господин Сидхо! Ну, совсем не ожидал с вами встретиться здесь…

— Говоря между нами, — сказал Сидхо, — я окончательно проелся, даже лекарствовать не мог. Домик у меня с кошкин лоб, так я его продал и поехал к знакомым. Остановился переночевать на постоялом дворе в замке, там меня попросили осмотреть одного постояльца, больного лихорадкой… Ну, пользовал я его, пользовал, он на мое счастье и выздоровел. Сам выздоровел, я тут ни при чем. Но сразу разнесся слух, будто я великий лекарь, и теперь у меня от больных отбоя нет. Лечу их через пень колоду, однако деньги платят хорошие, вот я и решил остановиться в здешних местах… Честно говоря, лекарь я никудышный, хотя томик-другой книжек прочесть мне в свое время пришлось. Но ведь я терпеть не могу больных, мне к их вонючим постелям подходить противно… А чуть денежки заведутся, тут уж я и вовсе бросаю все и принимаюсь пить… Так я и проелся… А что твоя жена? Минэт, кажется… Давно ее не видел… Здорова она?

— Она… — Том запнулся. — Ее восемь дней назад зарубили на дамбе бандиты… Собрал я кое-как ее тело по кускам и схоронил.

— Какое несчастье! — воскликнул Сидхо. — Как же это так вдруг? Представляю, какое это горе для тебя… Мне тем более жаль, что мы с тобой в свое время были в добрых отношениях… Хорошая была женщина, преданная… Видно, есть все-таки судьба, о которой толкуют монахи. Да, жаль, жаль… Значит, больная у тебя — это не жена?

— Нет, это просто служанка. У нее жар, и в бреду она такие вещи бормочет, что слушать страшно…

— Ну что ж, пойдем посмотрим ее, а потом недурно было бы выпить и поболтать за чаркой о прошедших временах… Приятно все-таки встретить старого дружка в незнакомом месте… А если у больной жар, то мы с этим справимся в два счета…

— Бун! — крикнул Том. — Принеси сюда чай и сладости! Хотя господин лекарь сладостей не любит… Сюда пожалуйте, здесь женская половина.

— Ага, — сказал Сидхо. — Сниму-ка я плащ.

— Масу, — позвал Том. — Слышишь, Масу! К тебе господин лекарь пожаловал, он тебя сейчас осмотрит… Так что крепись, постарайся не бредить…

— Как ты себя чувствуешь, что болит? — бодро осведомился Сидхо, присаживаясь возле постели больной.

Вдруг Масу, сбросив с себя тяжелые одеяла, села и уставилась на него.

— Я вижу, у тебя жар, — продолжал Сидхо. — Ты, верно, простудилась, правда? Тебя не знобит?

— Здравствуйте, господин Сидхо, — произнесла Масу. — Давно мы с вами не виделись.

— Что за чудеса! — поразился Сидхо. — Имя мое назвала…

— Я же говорю вам, бредит она, — поспешно сказал Том.

— Все же странно, откуда она знает мое имя? Ладно, посмотрим, что это с нею.

— Когда Том ударил меня ножом вот сюда, — сказала Масу, — и повернул нож в ране, я…

— Что она несет такое! — проговорил Том.

— Ничего, ничего, погоди, — остановил его Сидхо. — Ну, а потом что было?

— Вы знаете, — сказала Масу, — как мы бедно жили у рыцаря Гросса. Он обращался с нами, как с прислугой, мы у него босиком бегали. А потом к рыцарю Гроссу привязались привидения. Он обратился к настоятелю храма и получил ярлыки-заклятия, отгоняющие демонов и чудовищ. Один ярлык он наклеил на окно, которое выходит на задний двор. Тогда Том получил от привидений сто золотых монет и отклеил этот ярлык…

— Что ты врешь! — закричал Том.

— Нет-нет, погоди, — сказал Сидхо. — Мне, например, очень интересно. Продолжай!

— С этих денег и пошло наше богатство. Но это не все. Кроме того, Том украл с шеи рыцаря Гросса золотой крест и закопал возле источника. И вдобавок он запинал рыцаря насмерть, чтобы замести следы…

— Не смей! — крикнул Том. — Что за несуразицу ты несешь?

— Погоди, не мешай, она же мне рассказывает, а не тебе… Прямо чудеса, да и только. Ну, и что было дальше?

Масу повернулась к Тому.

— А дальше ты пустил эти шальные деньги в оборот, разбогател и принялся ухлестывать за чужими бабами. И, как зверь, убил меня, чтобы я тебе не мешала!

— Ну что мне с ней делать, — пробормотал Том. — Вот так все говорит и говорит…

— Да, случай удивительный, — деловито сказал Сидхо. — Но беспокоиться тебе нечего. Уволь ее и поскорее отправь домой к родным… Ты, может быть, опасаешься, что она будет болтать то же самое и там? Ничего подобного. Там это у нее как рукой снимет. Она и бредит только потому, что находится в твоем доме… В молодости, помнится, пришлось мне вместо своего учителя пользовать двух таких вот больных, так с ними тоже подобное было. Вернулись домой, и все кончилось. Не сомневайся и увольняй…

Том был испуган, однако тут же последовал совету лекаря и вызвал родных Масу, чтобы забрали больную. Едва Масу очутилась за воротами, как перестала бредить и пришла в себя. Тогда застонал и свалился без памяти приказчик. Его уложили в постель и накрыли одеялами, но он вдруг вскочил и принялся рассказывать о том, что все богатство здесь нажито-де на деньги, которые получены от привидений, а когда отправили со двора и его, сейчас же заболел и начал бредить мальчишка-посыльный. Кончилось дело тем, что Том отправил по домам всех слуг и приказчиков и остался в доме вдвоем с Сидхо.

— Ну вот, — сказал Сидхо. — Теперь моя очередь бредить. Удивительное дело! Послушай, Том, рассказал бы ты мне все откровенно, а? Я слыхал, что Гросса преследовали привидения и что умер он в обнимку со скелетом. Говорили также, что ему подменили какой-то важный талисман, который он носил на шее, и куда этот талисман девался, никто не знает. Говорили еще как будто, что старый гадальщик по имени Хакуд заподозрил неладное и рассказал настоятелю храма, и что настоятель якобы все уже знал и открыл, будто украденный талисман зарыт в землю… Нынче из бреда больных я понял, что все это твоих рук дело. Нечего больше таиться от меня, рассказывай, как было, и подумаем вместе, что делать. Откройся, обсудим все по порядку… И жену, конечно, убили не бандиты, а ты сам, потому что она мешала тебе, ведь верно?

Том понял, что запираться больше не имеет смысла.

— Вот как все было, — сказал он. — Историю с привидениями и удивительную гибель рыцаря Гросса подстроил я. Я сам убил рыцаря пинками под ребра, я сам пробрался ночью на кладбище у храма, вырыл там скелет и подложил его в постель к Гроссу, и это я одурачил старика Хакуда, внушив ему, будто Гросс убит силами тьмы… Мне удалось также украсть крест и припрятать его в клумбе возле источника. После этого я выжил соседей всякими небылицами, воспользовался тем, что все они со страха разъехались кто куда, и тоже удрал с Минэт. Имея сотню золотых монет, мы приехали сюда и открыли доходное дело. Но тут я связался с одной бабой. Жена взбесилась от ревности и стала грозить, что донесет на меня. Пришлось заманить ее на дамбу и прикончить. Никто об этом не догадался, я так ловко разыграл горе, что все убеждены, будто ее убили бандиты. Ну а потом я ее быстренько похоронил.

— Здорово ты рассказываешь! — воскликнул Сидхо. — Просто замечательно. Обыкновенному человеку так не рассказать. Прямо и без обиняков: «Я убил…» Злодей, настоящий злодей, да и только! Ну что ж, ты был со мной откровенен, я никому ничего не скажу, хотя, признаться, болтун я порядочный… Но мне бы хотелось, чтобы ты исполнил одну мою маленькую просьбу. Не подумай только, будто я зарюсь на твое состояние, вовсе нет…

— Ничего, ничего, я все понимаю, — сказал Том. — Можешь просить все, что тебе угодно, только держи язык за зубами… — Он извлек из-за пазухи сверток с двадцатью пятью золотыми монетами и положил перед Сидхо. — Вот тебе, не обессудь, что мало…

— Ага, — сказал Сидхо. — Плата за молчание, а не за лечение. Все понятно. Ну что же, деньги есть, теперь можно и погулять. Самое время выпить и поговорить о прошедших временах… Только здесь у тебя как-то мрачно, пойдем куда-нибудь в другое место.

— Ладно, раз так, пойдем в харчевню.

Приятели отправились в харчевню, сели друг против друга и принялись пить. Вскоре Том заметил:

— Плохо что-то пьется в мужской компании. Давай позовем женщин.

Он послал за Куни, и та сейчас же явилась.

— Здравствуйте, хозяин, — сказала она. — Добро пожаловать к нам. Давно мы не виделись. А я слыхала, что с вашей супругой приключилось несчастье, и очень сочувствовала вам в вашем горе… Мне как раз хотелось повидаться с вами, хозяин… Дело в том, что рана у моего мужа совсем зажила и мы в скором времени собираемся отбыть. Тогда уж нам с вами больше не увидеться… Я об этом все время думаю, и сейчас вот думала, когда вы послали за мной. Я так обрадовалась, что прямо как на крыльях к вам полетела…

— Поздоровайся с моим приятелем, Куни, — сказал Том.

— Ах, простите, пожалуйста, — спохватилась Куни и повернулась к Сидхо. — Что такое? Это вы, господин Сидхо? Вот так встреча!

— Удивительная встреча, — согласился Сидхо. — Никогда бы не подумал, госпожа Куни, что вы окажетесь в таком месте… Чудеса, ничего не скажешь. Впрочем, я кое-что слыхал… Как говорится, «с любимым хорошо и в дебрях диких». Поразительно! Просто невероятно.

Куни перепугалась. Ведь Сидхо прекрасно знал всю ее подноготную и мог рассказать Тому.

— Простите, господин Сидхо, — сказала она, отошла в соседнюю комнату и позвала оттуда: — Хозяин, можно вас на минутку?

— Иду, — сказал Том, поднимаясь. — Ты подожди меня здесь, Сидхо, я сейчас…

— Сколько угодно, — ответил Сидхо. — Можешь не торопиться. Мне это нипочем, я к таким штучкам привык. Не стесняйся, делай, как тебе угодно…

Когда Том вышел к Куни, она спросила:

— Как случилось, хозяин, что вы встретились с Сидхо?

— Я вызвал его к больному слуге…

— Вы ему не верьте, хозяин, этому лекарю. Он такой лгун, что другого такого не сыщешь… Если его слушать, можно ужасных вещей натворить. Разлучник он, скверный человек, вы его сегодня вечером отправьте куда-нибудь, а сами останьтесь здесь один, я сбегаю домой, уложу мужа спать и вернусь к вам, мне с вами надобно о многом поговорить. Хорошо?

— Ладно, — сказал Том. — Ты только скорее управляйся с домашними делами и приходи.

— Обязательно приду, ждите меня.

На этом они расстались, и Том вернулся к Сидхо.

— Прости, — сказал он, — ты, верно, заждался…

— Ну что ты… Вот, друг мой, этой женщине, вероятно, уже под сорок, а до чего молодо выглядит! Молодчина ты, ловко обвел ее вокруг пальца. Впрочем, не стану говорить неприятности, ведь мы теперь с тобой одной веревочкой связаны… Кстати, вот ты ей покровительствуешь, а знаешь ли ты что-нибудь о ее прошлом?

— Нет, не знаю. Но ты-то, верно, знаешь ее хорошо?

— У этой женщины есть любовник, зовут его Гендиро. Он сын рыцаря. Так вот, этот парень — преступник. Когда отец девушки, которая влюбилась в господина Гросса, Сигмунд женился, его жена привела в дом служанку, вот эту самую Куни. Впоследствии Сигмунд сделал ее своей наложницей, а она спуталась с Гендиро. Они вдвоем зарубили своего хозяина и благодетеля, украли из его дома двести шестьдесят золотых монет, три пары мечей и кинжалов, сколько-то там драгоценных шкатулок и удрали. Воры и убийцы, иначе их не назовешь. Мне говорили, что их ищет, чтобы отомстить за смерть рыцаря Сигмунда, один верный вассал, Коскэнд… И знаешь, что я думаю? Ничего она в тебя не влюбилась. Она с тобой сошлась из-за своего любезного Гендиро, потому что решила извлечь из тебя для него пользу. И сделала это с его согласия, он ее телом денежки зарабатывает… Вот она сейчас сказала тебе, что собирается уехать. Не иначе, рассчитывает, что ты от меня отделаешься и останешься один, а тогда этот Гендиро нагрянет к тебе и сдерет с тебя две сотни золотых за прекращение связи. Понял, в чем дело? Так что оставаться тебе здесь на ночь никак нельзя. Давай натянем им обоим нос, уйдем отсюда в какое-нибудь заведение с девками…

— Действительно, — сказал Том. — Надо же… Давай так и сделаем…

Они ушли из харчевни и провели всю ночь в публичном доме. Тем временем в харчевню заявились Гендиро и Куни. Когда им сказали, что Том ушел, они были очень разочарованы. На обратном пути Гендиро решительно произнес:

— Теперь, Куни, мне остается только явиться к нему прямо в лавку. А если он притворится, будто ничего не знает…

— Тогда появлюсь я, — подхватила Куни, — и, не дав ему рта раскрыть, вытрясу из него все золото.

На следующее утро, едва Том и Сидхо вернулись домой, обмениваясь веселыми впечатлениями ночи накануне, у дверей лавки появился Гендиро.

— Можно войти? — крикнул он.

— Что за чудеса? — удивился Том. — Какой это чудак просит разрешения войти в лавку?

— Смотри-ка, — сказал Сидхо. — А ведь это, кажется, тот самый Гендиро, о котором я тебе вчера рассказывал…

— Ты тогда спрячься где-нибудь…

— Если тебе придется трудно, я выскочу, ладно?

— Ладно, ладно, уходи… — Том поспешил к двери. — Простите, — обратился он к Гендиро, — у нас здесь еще беспорядок, лавка закрыта. Прошу пожаловать, когда откроем…

— Я вовсе не в лавку, — возразил Гендиро. — Мне нужно поговорить с хозяином. Откройте, пожалуйста.

— А, тогда другое дело. Прошу вас.

— Простите, что беспокою вас так рано…

— Здесь у нас лавка, так что прошу пройти в комнаты.

— С вашего разрешения…

Не выпуская из рук меча с коричневой рукояткой и в ножнах воскового цвета, небрежно отстранив Тома, Гендиро вошел в комнату и уселся на почетное место.

— С кем имею честь?.. — осведомился Том.

— Да, мы незнакомы… Я недостойный Гендиро, проживаю возле дамбы. Моя жена Куни, которая работает за нищенское жалованье в харчевне, рассказала мне, будто вы, хозяин, внезапно обратили на нее благосклонное внимание и стали оказывать ей покровительство. К сожалению, у меня так болела нога, что я не мог ходить и не в состоянии был лично предстать перед вами, чтобы засвидетельствовать свою глубокую благодарность.

— Чувствительнейше рад с вами познакомиться, — сказал Том. — Прошу только снисхождения к моему невежеству, человек-то я простой. Слыхал я о вашем недуге, и мне приятно, что у вас уже все прошло… Что же до моего покровительства госпоже Куни, то покровительством одним сыт не будешь, боюсь, оно мало пользы принесло… Значит, она ваша супруга? Не знал, простите великодушно. Честь-то какая! Жалко, право, что ей приходится по службе ублажать всяких таких, как я… А наш брат частенько бывает неучтив, извините.

— Пустяки, это ничего, — сказал Гендиро. — Я, собственно, к вам с очень большой просьбой, господин Том. Дело в том, что мы с супругой сильно поиздержались в дороге, особенно из-за моей болезни, сами понимаете, лекарства, то-се, одним словом, кошелек наш пуст. Теперь я наконец поправился, и мы собираемся отбыть, а денег на дорогу почти нет. Я просто не знал как быть, но тут жена посоветовала мне обратиться к вам. Говорит, человек он добрый, не откажет нам в слезной просьбе и поможет деньгами. И вот я у вас. Мы были бы очень благодарны вам, если бы вы ссудили нам немного на дорогу.

— Как отказать в такой учтивой просьбе! — воскликнул Том и положил перед Гендиро сверток с деньгами. — Здесь, правда, немного, но от чистого сердца…

Гендиро развернул сверток и обнаружил в нем горсть медяков.

— Как! — с негодованием произнес он. — И это все? Послушайте, хозяин, вы всерьез полагаете, что на эту мелочь можно довезти человека с больной ногой? Нет уж, прошу прибавить, хотя бы из сострадания…

— Этого мало, вы говорите? А сколько бы вы, к примеру, хотели?

— Да хотя бы сто золотых монет.

— Сто золотых монет. Шутить изволишь, господин хороший. Сто золотых монет — это тебе не дрова, на полу такие деньги не валяются. И вообще, в таких делах принято брать, что дают. По-моему, нет таких законов, чтобы положено было давать столько-то и столько-то. Нет, ста золотых вам не будет. Да ведь смотря как и путешествовать… Есть такие, кому тысячи золотых не хватает, посылают домой за деньгами, а иному на паломничество хватит сотни грошей… Вон рассказ есть, как с двумя медяками дошли до храма в Иерусалиме. Так что все дело в том, как себя вести в дороге… А таких денег дать я вам не могу. У торговца свободных денег не бывает; хоть в лавке у него на вид все благополучно, а случается, что он одному золотому рад… Ишь ты, сто золотых монет ему! А с какой это стати, спрашивается?

— Куни пользовалась твоим покровительством, больше я ничего не скажу. Перестань болтать и давай сюда сто золотых монет.

— На что это ты намекаешь? Что я с твоей Куни путался, что ли?

— Да! Ты был ее любовником и уплатишь мне сто золотых монет отступного, понял?

— Ну да, спала она со мной, ну и что такого?

— Молчать! — яростно заорал Гендиро. — Как смеешь говорить мне такое, мерзавец? — Он притянул к себе меч и, надавив большим пальцем на гарду, выдвинул его немного из ножен. — Я уже давно подозревал вас, да молчал, терпел, думал, что как-нибудь обойдется… А вчера Куни призналась мне во всем, как ты воспользовался нашей бедой и принудил ее к мерзкой связи… Я чуть не зарубил ее на месте, да пришлось простить, деваться некуда… И я пришел к тебе, чтобы уладить все тихо и мирно, а ты, наглая скотина, позволяешь себе грязным языком распространяться о ее позоре? Ну, я тебе этого не спущу… Я с тобой так разделаюсь…

— Ну ты, потише, — холодно оборвал его Том. — Соседей у меня нет, но… Ты что, думаешь, я испугаюсь твоего крика и твоего меча? Ах, не рубите меня, пожалуйста, возьмите сто золотых! Не на такого напал, ошибаешься! Да мне в моей жизни три головы надо, и то не хватило бы, вот какой я человек! Ты лучше меня послушай. Я с одиннадцати лет от рук отбился, послали меня на богомолье, а я сбежал, через огонь и медные трубы прошел, украсть или убить для меня было все равно что воды напиться или пончик проглотить, я в кости с жульем играл, где кулаком в нос расплачивался, я в бандитских притонах любого за горло брал… Теперь-то я рубцы и ожоги дорогой одеждой скрыл, разговариваю, как дурак, так ты и решил, что можешь тягаться со мной?.. Разболтался здесь о любовниках, о мерзких связях, а ведь эта баба твоя была наложницей рыцаря Сигмунда, ты с нею спутался, и вы убили его, стащили у него оружие и деньги и удрали. Вот и выходит, что ты самый настоящий вор. А Куни твоя спала со мной не по любви, а из жалости к тебе, чтобы выкачать из меня деньги на лекарства. Я-то это знал, да мне было вроде бы наплевать, мы, мужики, неразборчивы, каюсь, моя оплошность… Я бы тебе ничего этого говорить не стал, дал тебе горсть медяков, а сам думал подарить на дорогу двадцать пять золотых, вот они, видишь? Но теперь ничего не дам, ничего. Нечего было требовать у меня сотню. Ни гроша больше не получишь, хоть голову мне руби, ей все одно долго на плечах не удержаться… И вот еще что послушай. Если ты со своей бабой и дальше будешь ошиваться поблизости, плохо вам придется. На вас нацелился какой-то Коскэнд, хочет отомстить за своего господина. Так что смотри, ваши головы могут полететь раньше моей.

Когда Том умолк, пораженный и испуганный Гендиро ударил себя кулаком в грудь.

— Я понятия не имел, что вы такой опытный человек, — проговорил он. — Считал вас, признаться, обыкновенным простаком лавочником, думал напугать вас и заставить раскошелиться. Простите меня… А это, с вашего разрешения, я у вас одалживаю…

— Бери и убирайся, а то в беду попадешь, — усмехнулся Том.

— Разрешите откланяться…

— Иди, уноси ноги!

Гендиро удалился. Сидхо вылез из стенного шкафа и восторженно закричал:

— Вот это было здорово! Я просто в восторге! Как это ты ему… «Все равно что воды напиться или пончик проглотить…» Вот что значит настоящий бандит!

* * *

— Продолжаю свой рассказ, — вздохнул карлик Отто, не сводя глаз с Кримхильды. — Коскэнд, верный вассал рыцаря Сигмунда, в погоне за Гендиро и Куни, убийцами господина, отправился в провинцию. Но сколько он ни расспрашивал, никто не мог сказать ему, куда девались беглецы. Заодно он попытался отыскать свою родную мать Риэ. Он надеялся, что она еще жива, и хотел повидаться с нею. Она была младшей сестрой рыцаря Уэмо, одного из вассалов князя. Порасспросив в замке князя, Коскэнд узнал, что супруги Уэмо давно уже скончались, дом их унаследовал приемный сын, а куда уехала мать, неизвестно. Он ездил туда и сюда, останавливался на несколько дней и там и сям, всюду расспрашивал о матери и тщательно искал следы врагов, но все безрезультатно. Так шло время. Близилась годовщина смерти рыцаря Сигмунда, и Коскэнд торопился. Через несколько дней, третьего августа, он прибыл в столицу и сразу отправился в храм. Там он поставил на могилу рыцаря Сигмунда свечи, поставил чашку с водой и, склонившись перед могилой в поклоне, произнес:

— Господин мой! По нерасторопности мне еще не удалось встретиться с негодяями Куни и Гендиро, я еще не исполнил своего долга, а вернулся только потому, что наступила годовщина вашей смерти. Отслужу по вас панихиду и сразу же вновь отправлюсь на поиски врагов. Теперь я поеду в другом направлении и надеюсь непременно найти их, где бы они ни были. Окажите мне покровительство из вашей могилы, господин, помогите мне поскорее отыскать негодяев…

Так Коскэнд говорил с Сигмундом, словно с живым. Затем, помолившись, он постучался в храм. На стук вышел служка и спросил, чего ему надобно.

— Я вассал рыцаря Сигмунда, что жил когда-то здесь, — ответил Коскэнд. — Я посетил могилу рыцаря по случаю годовщины его смерти, а теперь хотел бы удостоиться чести лицезреть господина настоятеля, если это возможно.

— Я доложу, подождите немного, — сказал служка.

Служка доложил, и ему приказали ввести посетителя. Коскэнда ввели в покои, где восседал неподвижно выпрямившись, настоятель храма, во всем величии благородной мудрости и духовной чистоты. Лицо его выражало такую мощь духа, что голова Коскэнда сама собой склонилась перед ним.

— Впервые я удостоился чести предстать перед вами, святой отец, — сказал он. — Меня зовут Коскэнд, я приехал по случаю годовщины смерти моего господина, рыцаря Сигмунда. Вот здесь пять золотых, позвольте просить вас отслужить панихиду по господину.

— Да, видимся мы впервые, — произнес настоятель. — Подойди ближе. Дело доброе… Ну-ка, кто-нибудь, подайте нам чаю!.. Так ты и есть слуга Сигмунда? Ты прекрасный человек, Коскэнд, намерения твои благородны. Ты долго был в пути, следовательно, вряд ли у тебя много денег, и нам придется обойтись одним или двумя плакальщиками. Чтобы не слишком тратиться, постную трапезу закажем нашим же монахам, все необходимое приготовим у нас в храме, а провести службу пригласим настоятеля соседнего храма. Слишком рано не приходи, нам не управиться, придешь после обеда, так, чтобы поужинать здесь. А теперь ты, вероятно, пойдешь в замок Аика? Ступай, там тебя очень ждут. В доме твоем большая радость, поспеши, тебя можно поздравить.

— Я действительно иду в замок Аика, — удивленно сказал Коскэнд. — Но откуда вам это известно? Просто удивительно… Так что, если позволите, я приду сюда завтра после обеда. Прошу вас не оставлять меня своими милостями. До свидания.

Выйдя из храма, он подумал: «Странный, однако, настоятель! Как он узнал, что я собираюсь делать? Совсем как гадальщик…» Так, размышляя и удивляясь про себя, он дошел до замка Аика. Год назад он уехал отсюда, едва успев стать приемным сыном, и теперь постеснялся войти через парадную дверь. Он вошел со двора на кухню и окликнул Дендо:

— Здравствуй, Дендо, вот я и вернулся. Слышишь? Эй, Дендо!

— Кто это там? — проворчал Дендо. — Мусорщик пришел, что ли?

— Да нет, это я…

— Ох, простите великодушно, тут в это время всегда мусорщик приходит, вот я дал маху… Добро пожаловать, входите, пожалуйста! Господин! Господин! Вернулся господин Коскэнд!

— Что такое? — послышался из покоев голос Аика. — Коскэнд вернулся? Да где же он?

— Здесь, на кухне…

— Где? Почему? — В кухню вбежал Аик. — Почему же ты на кухне? Как водонос какой-нибудь… Дендо! Эй, Дендо, ну что ты вертишься на одном месте? Бабка! Бабка, иди сюда, наш Коскэнд вернулся!

— Что? — откликнулась кормилица. — Молодой господин вернулся? То-то, верно, намаялись… Очень приятно видеть вас в добром здравии.

— Батюшка, — сказал Коскэнд, — я рад видеть вас бодрым и здоровым. Мне все хотелось написать вам с дороги, но послать письмо в пути очень трудно, так и не собрался. Я очень беспокоился о вас и теперь так рад видеть снова…

— Я тоже без меры рад твоему возвращению, — торжественно сказал Аик. — Я, рыцарь Аик, заявляю, что полностью удовлетворен. Хоть и «бывают дни, когда ворон не каркает», а я-то о тебе ни на миг не забывал. Когда шел снег, я думал, через какие поля на своем коне ты скачеш? Ни в снег, ни в ветер я не забывал про тебя. И вот неожиданно ты возвратился! Дочь моя тоже только и думала что о тебе. В первое время она много плакала, так что мне пришлось даже пожурить ее. Не смей так горевать, говорил я ей, так ведь и заболеть недолго, крепись…

— Я как сегодня приехал, — сказал Коскэнд, — так сейчас же отправился в храм. Я и вернулся сюда, чтобы панихиду отслужить по господину, завтра годовщина его смерти…

— Ну да, — вздохнул Аик, — я и то уж хотел завтра вместо тебя сходить помолиться на могилу… Бабка! Ты видишь, господин Коскэнд вернулся!

— И то вижу, — отозвалась кормилица, — радость-то какая. Вы как уехали, так дня у нас не было, чтобы о вас не говорили… И не похудели нисколько, все такой, как были, только будто загорели маленько…

— Ну-ка, бабка, неси его сюда, — распорядился Аик.

— Нельзя, — возразила кормилица, — спит он сейчас. Вот проснется, глазки протрет, тогда и покажем… Лучше его показать, когда он смеется…

— Это правильно, — согласился Аик. — В первый раз показывать плачущим не годится, а он непременно расплачется, если разбудить. А как выспится, сразу же принеси…

Вбежала, плача от радости, Берта. Она сидела у себя в комнате возле спящего младенца, когда ей доложили, что вернулся муж.

— Здравствуйте, господин мой, — проговорила она, — не могу даже сказать, как хорошо, что вы столь скоро вернулись… Мы каждый день вспоминали вас… И еще радостно мне, что вы даже не осунулись ничуть…

— И я рад, что ты здорова, — сказал Коскэнд. — И спасибо тебе, что заботилась о батюшке, пока меня не было. Прости, что не прислал тебе письма с дороги. Все равно я думал о тебе каждый день… Радостно мне видеть всех вас живыми и здоровыми…

— А я вчера ночью как раз видела вас во сне, — сказала Берта, — будто вы уезжаете куда-то. Говорят, если видишь во сне, как человек отправляется в путь, то непременно с этим человеком скоро свидишься… Я так обрадовалась, что увижусь с вами, только не думала, что вы уже сегодня вернетесь…

— И я такой же точно сон видел, — заявил Аик. — Ну, ладно, бабка, неси его, проснулся уже, наверное…

Кормилица вышла и вернулась с младенцем на руках.

— Взгляни, Коскэнд, — с гордостью сказал Аик. — Славный мальчик, правда?

— Чей же это такой? — спросил Коскэнд.

— Как чей? Твой!

— Шутить изволите, — недоверчиво сказал Коскэнд. — Я выехал в августе прошлого года, откуда же у меня может быть ребенок?

— Дети и от одного раза рождаются, — засмеялся Аик. — Ты же перед отъездом провел ночь с моей дочерью, вот сынок у тебя и родился. И то, что у вас дите народилось с первого же раза, означает, что связь между вами крепкая… Дочь, как ты уехал, затосковала было, но я ей строго-настрого сказал, что этим она себе повредит, если будет печалиться во время беременности, а там она и родила… Дал я твоему сыну имя. Назвал мальчика Зигфридом. А на тебя до чего похож, взгляни-ка!

— Поистине, как странно все получается, — сказал Коскэнд, — помните, в своем завещании господин приказал, что если от меня, вашего приемного сына, родится ребенок, все равно мальчик или девочка, этот ребенок должен унаследовать дом Сигмунда и восстановить его род… Уж не возродился ли мой господин в этом мальчике?

— Может быть, и так, — сказал Аик. — А знаешь, что мне дочь сказала, когда он родился? Батюшка, говорит, я хоть и думаю все время о супруге своем, но с младенцем, который так на него похож, мне стало легче, говорит, будто я снова с супругом… В другой раз, когда я что-то очень уж сильно прижал мальчишку, она вдруг как закричит… Не надо так, кричит, вы ему руку сломаете! Потеха да и только с нею… Дендо!

— Тут я, — отозвался слуга.

— Дендо!

— Тут я, чего изволите?

— А, вот ты где… Послушай, ведь это ты, кажется, провожал молодого господина…

— Правда ваша, я и ходил… И приятно снова видеть его живым и здоровым… Уж так мне было тогда жалко расставаться с вами, домой весь в слезах вернулся…

— Спасибо тебе, — сказал Коскэнд, — я тогда доставил тебе немало беспокойства…

— Все это хорошо, — спохватился вдруг Аик, — а вот узнал ли где искать врагов?

— Еще нет, — ответил Коскэнд. — Мне так и не довелось с ними встретиться, и сразу после панихиды я снова выеду на поиски.

— Вот оно что… Завтра, значит, идешь на панихиду?

— Непременно, батюшка, и я хотел бы, чтобы вы пошли вместе со мной… Кстати, мне много приходилось слышать о мудрости настоятеля, говорили, что просветлен он безгранично и предвидит все на сто лет вперед, а нынче я сам в этом убедился. Вот его собственные слова, когда мы прощались: «В доме твоем большая радость, поспеши, тебя можно поздравить». Ведь это значит, что ему известно было о рождении ребенка…

— Ну и ну, — удивился Аик, — неужели ему и такие вещи известны? Мудрость, говорят, происходит от опыта жизни и ума. Я, правда, слыхал, будто настоятель был учеником какого-то мудреца, происходящего из рода Птиц, и постиг у него все тайны, но не думал, что он настолько могуч… Эй, Дендо, беги со всех ног и возьми по случаю такого праздника три блюда рыбы и еще немного сладостей, ведь в пути хороших сладостей не найдешь, и еще пять вина, а поскольку господин Коскэнд не пьет, возьми для него молодого вина. И гречневой лапши! В дороге попадается гречневая лапша, но соус подают скверный, так что возьми выпаленной гречневой лапши в корзиночках.

Скоро все яства были принесены, радостная встреча была отпразднована, и Коскэнд с Бертой отправились почивать. Всю ночь они провели в беседах, поэтому не успели оглянуться, как наступило утро. На следующий день, определив заранее время. Коскэнд с Аиком вышли из дому, спустились по склону холма и оказались перед храмом. Их уже ждали.

— Что же плакальщики так опаздывают? — встретил их настоятель. — Монахи давно собрались в главной молельне, прошу вас, поспешим…

Коскэнд и Аик торопливо проследовали в главную молельню. Сорок или пятьдесят монахов отслужили торжественную панихиду, затем последовала молитва о спасении души покойного от ярости голодных сил мрака. Тем временем солнце склонилось к вершинам западных гор, монахам подали угощение и отпустили их. Настоятель пригласил Коскэнда и Аика в свои покои, и они втроем уселись за отдельный столик. Аик сказал, кланяясь:

— Впервые в жизни имею честь лицезреть вас, господин настоятель. Позвольте представиться: недостойный рыцарь Аик. Панихида была просто замечательная, и моление тоже, мне кажется, покойный в могиле останется доволен…

— Я тоже впервые встречаю тебя, — сказал настоятель. — Ты ведь тестем приходишься господину Коскэнду? Тебе повезло: Коскэнд хорош собой, справедлив и честен, да и умен предостаточно… А вот ты, мне кажется, человек изрядно легкомысленный.

— И все-то вам, святой отец, известно, — смущенно пробормотал Аик. — Даже неловко…

— Теперь вот еще что, — продолжал настоятель. — Я слыхал, что господин Коскэнд собирается в путь. Спешить ему, однако, пока не следует. Я кое о чем поразмыслил и полагаю, что завтра после обеда тебе, Коскэнд, надлежит сходить к гадальщику-физиогномисту по имени Хакуд. Он весьма бодрый старичок семидесяти лет. В физиогномике это настоящий мастер. Обратись к нему, и ты, надо думать, узнаешь все, что стремишься узнать.

— Покорно благодарю, — сказал Коскэнд. — Все будет исполнено…

— И еще, позволь мне сделать подарок тебе в дорогу. Деньги, которые ты выдал на панихиду, останутся здесь, но вот возьми от меня эти пять золотых монет и свечи. В свое время я получил их в дар, возьми коробку… На домашней божнице перед иконой всегда должны быть свечи и цветы. Дарю это тебе от всего сердца.

— Спасибо, святой отец, — сказал Аик. — Только вот получать свечи от монаха… Как-то это шиворот-навыворот…

— Не будем говорить об этом. Возьми, Коскэнд.

— Благодарю вас.

— Мне очень жаль, Коскэнд, — торжественно произнес настоятель, — но над тобой нависла страшная опасность. Ты сейчас словно на лезвии меча. Если ты испугаешься и отступишь, то твой черный день будет твоим последним днем. Тебе остается только идти вперед. Сказано: «Наступающий выигрывает, отступающий проигрывает». Не робей, крепись духом, и если даже на твоем пути встанет железная стена, найди в себе силы проломить ее.

— Покорнейше благодарю, — сказал Коскэнд.

— Ну, а здесь вот постное угощение, господин тесть. Готовили его, говоря по правде, не у нас, это из харчевни, и потому не очень-то вкусно, но прими его в подарок вместе с ларцем, и можешь скормить хотя бы слугам в своем доме.

— Ко всему еще и гостинец пожаловали, — проговорил Аик. — Не знаю, право, как и благодарить вас…

— Послушай, Коскэнд, — сказал настоятель. — Мне видится, что сейчас на обратном пути тебя ожидает удар меча. Избежать его невозможно, помни о нем, когда пойдешь домой…

— Кто же это нападет на него? — всполошился Аик.

— Да, избежать этого удара невозможно, — продолжал настоятель, не обращая на Аика внимания. — Вероятно, ты будешь ранен. Если все обойдется благополучно, рана твоя будет легкая, но, может быть, тебя ранят тяжело или даже зарубят насмерть, если ты совершишь оплошность… Здесь твоя судьба, уйти от нее нельзя.

— Мне уже пятьдесят пять лет, — сказал Аик, — и мне все равно, что бы со мной ни случилось. Но Коскэнд должен остаться в живых, перед ним великое и важное дело… Помогите ему, спасите его!

— Помочь ему я бессилен. Здесь судьба, избегнуть которой невозможно.

— Тогда оставьте Коскэнда ночевать в храме, а я пойду домой один!

— Это будет слабость, а слабый ни на что не годен, — возразил настоятель. — Самое главное для рыцаря — это умение владеть мечом. А в чем состоит высший смысл этого умения? Знать, что делать, когда над головой твоей молнией блеснет разящая сталь. В учении рыцарей есть вопрос: «Как быть, когда острие меча касается лица твоего?» Сейчас это важный вопрос для тебя, Коскэнд, и ты должен знать, как на него ответить. Пройди через огонь, тогда все остальное будет тебе нипочем. А теперь ступай. Не к лицу тебе робеть в подобных обстоятельствах. Ты не сгоришь в огне и не потонешь в воде, крепись же духом и иди вперед…

— Позвольте тогда оставить здесь этот ларец, — сказал Аик.

— Нет, это гостинец, возьми с собой.

— Может быть, можно куда-нибудь бежать?

— Я все сказал. Ступайте прямо по дороге.

— Одолжите нам, пожалуйста, светильник.

— Вам лучше идти без света.

— Вот ведь злюка этот настоятель… — проворчал себе под нос Аик. Кое-как попрощавшись, он вместе с Коскэндом вышел за ворота храма.

* * *

Итак, после панихиды по господину настоятель храма, прославленный мудростью, объявил Коскэнду, что на пути домой его ждет удар меча, ранение, а если не повезет, то и смерть. Аик оказался страшно испуган этим. Коскэнд был молод и горяч, он был любимым мужем, и ему еще предстояло совершить великое дело отмщения за господина. Терзаемый страхом и беспокойством, Аик рука об руку с Коскэндом возвращался домой. А Коскэнд думал о том, что если он испугается чего бы то ни было и отступит хоть на шаг, ему не удастся исполнить свой долг. Поэтому он с первых же шагов держал меч наготове, утопив защелку на эфесе и слегка выдвинув лезвие из ножен, и настороженно поглядывал по сторонам, весь напрягшись и ежеминутно ожидая нападения. «Здесь ступай осторожно, Коскэнд, — проговорил Аик, шедший рядом с ларцем в руках, как вдруг кустарник сбоку зашумел, на дорогу выскочил человек с окровавленным мечом наголо и молча, без единого слова, нанес Коскэнду рубящий удар.

Это был бродяга Том. Свою лавку вместе с товаром он продал, выручив большие деньги, а затем вместе с Сидхо уехал. Несколько дней приятели прожили у одного знакомого Сидхо, лекаря. Третьего августа, дождавшись темноты, они прокрались к источнику и откопали зарытый там золотой крест. Быстро сунув талисман за пазуху, Том подумал: «Теперь один только Сидхо знает о моих делишках, оставлять такого свидетеля в живых опасно…» Не долго думая, он выхватил меч, бросился на Сидхо и ударил что было силы. Сидхо ахнул и упал, а Том уселся на него, взял меч, как кинжал, лезвием вниз, вонзил Сидхо глубоко под ребро и повернул в ране. Сидхо застонал, затрясся и испустил дух. Так окончил дни свои Сидхо, сообщник и соучастник Тома в его злодеяниях. Не удалось ему избежать небесной кары. Том поднялся, взглянул на труп и хотел было пуститься бежать, но тут со всех сторон послышались крики: «Именем Бога, берите его!» Он очутился в кольце. Ужас и отчаяние удесятерили его силы. Как бешеный отбивался он, разя мечом направо и налево, пока не вырвался из кольца. Продравшись через кустарник, очутился на большой дороге. Здесь он столкнулся с Коскэндом, приняв его за одного из нападавших, и нанес ему страшный удар.

Будь на месте Коскэнда любой другой человек, он был бы разрублен наполам. Но недаром Коскэнд обучался фехтованию у Сигмунда, недаром он постиг все тайны меча. К тому же он ожидал нападения. Мечь он обнажить не успел. Отступив на шаг, отразил нападение ударом под локоть, и когда Том пошатнулся, схватил его руку и вывернул к лопаткам.

— Попался, негодяй, — проговорил он.

— Простите, покорнейше прошу… — задыхаясь, отозвался Том.

— Как он налетел! — сказал Аик. — Коскэнд, ты не ранен?

— Не ранен, — ответил Коскэнд. — Ну, бандит, почему ты хотел меня зарубить, говори!

— Обознался я! — выкрикнул Том. Затем, понизив голос, он объяснил: — Только что здесь, неподалеку, я повздорил с приятелями. Они всем скопом накинулись на меня, грозя забить до смерти. Я бежал, сломя голову, ничего не видя; вас, господин, принял за одного из них и совершил непростительную оплошность… Прошу вас, извините меня и отпустите, ведь если они найдут меня, то конец… Отпустите, пожалуйста!

— А ты не врешь?

— Не вру.

— Ух и напугался же я, — проговорил Аик. — Обознался он, видишь ли… А если бы зарубил, что было бы толку в том, что обознался? Экий олух… Как я испугался! Но ты подумай, как точно все сказал настоятель, чудо, право!.. И в этой кутерьме я потерял ларец… Куда он девался?

Аик принялся оглядываться по сторонам, но тут к ним подбежали люди короля и почтительно обратились к Коскэнду:

— Позвольте поблагодарить вас, господин! На этого человека объявлен розыск, это опасный преступник, за которым числятся многие преступления. Мы подкараулили его неподалеку отсюда и чуть было не упустили. Если бы не вы, он бы ушел от нас. Позвольте выразить нашу благодарность и просить вас передать его нам.

— Так что же это? — удивился Аик. — Значит, он разбойник?

— Известный бандит.

— Вот ведь мерзавец, правда, батюшка? — сказал Коскэнд. — Бесстыжий негодяй…

— Что же ты врал, что обознался? — спросил Аик. — Да знаешь ли ты, что ложь есть начало воровства?.. Впрочем, ты и так давно уже вор, что с тебя взять… Берите его и вяжите.

— Покорно благодарим, — сказали люди. — Спасибо вам, господин, что помогли нам поймать его. Позвольте, однако, узнать имена ваши…

— Незачем вам наши имена, — возразил Аик. — Подумаешь, задержали мерзавца… Вот лучше найдите мне ларец, я его где-то тут уронил… Ага, вот этот самый! Молодцы! Чуть было не потерял.

— Правильно ли мы делаем, батюшка, — нерешительно проговорил Коскэнд, — что выдаем этого человека, какой бы он ни был злодей, сразу после панихиды по господину?

— Может, и не надо бы, но иначе нельзя, — ответил Аик. — А вы скорее вяжите его и уводите…

Сыщики связали Тома и увели. Потом вы узнаете, какому наказанию его подвергли после окончания следствия. Что же касается Аика и Коскэнда, то они вернулись домой, обрадованные тем, что все обошлось благополучно. На следующее утро Коскэнд отправился в лавку, намереваясь купить кое-какое снаряжение для дороги. Проходя по улице, он вдруг заметил белое полотнище-вывеску, на которой крупными буквами было выведено: «Гадальщик-физиогномист Хакуд». «А ведь это тот самый гадальщик, — вспомнил Коскэнд, — к которому настоятель велел мне зайти. У него я узнаю все, что хочу узнать… Может быть, я узнаю у него, где скрываются враги, и настигну наконец Гендиро и Куни? Одним словом, к нему мне надлежит обратиться». Он остановился у ворот дома Хакуда. Не похоже было, чтобы в таком доме жил знаменитый человек. Окна забраны были решетками, да еще закрыты темными шторами. Перед домом, видно, никогда не подметали, всюду валялся мусор. Коскэнд, ступая на цыпочках, чтобы не испачкаться, пробрался к двери и попросил разрешения войти.

— Что такое? — отозвался гадальщик. — Кто там? Открывай и входи… Да обувь, смотри, не оставляй снаружи, а то еще стащат, бери обувь с собой…

— Слушаюсь, — сказал Коскэнд. — С вашего разрешения…

Он раздвинул шторы и вошел в тесную комнатушку. На почерневшей жаровне стоял глиняный чайник с отбитым носиком, тут же валялась чашка. Сбоку у стены был маленький столик, а на нем несколько гадательных книг. Перед столиком, погруженный в свои мысли, восседал Хакуд. Возможно, он и являлся знаменитым человеком, но по виду его сказать это было трудно. Не чувствовалось в нем ни важности, ни мощи ума, и к тому же он был очень неопрятен. Коскэнд, однако, помня слова настоятеля, склонился перед ним.

— Господин Хакуд — это вы? — осведомился он.

— Да, это я, — ответил Хакуд. — В этом году мне исполнилось семьдесят лет.

— У вас не по годам отменное здоровье…

— Не жалуюсь… Ты что, хотел, чтобы я погадал тебе?

— С вашего разрешения. Я осмелился посетить вас по указанию настоятеля храма и покорнейше прошу определить, что мне предстоит…

— Ага, ты, значит, знаком с настоятелем? Великий монах. Мудрец. Настоящий живой Бог. Чай вон там, наливай себе и пей… Я вижу, ты рыцарь. Сколько тебе лет?

— Двадцать два года.

— Придвинься, покажи лицо… — Хакуд достал увеличительное стекло и некоторое время рассматривал физиономию Коскэнда. Затем, безо всяких пышных слов, какие обычно употребляют гадальщики, произнес:

— Ну что же, ты не очень родовит, с сильными мира сего судьбы тебе пока не было, и по этой причине на тебя частенько валились всякие неприятности…

— Это правда, — вздохнул Коскэнд, — с сильными мира сего мне не судьба…

— До сих пор, — продолжал Хакуд, — ты словно шел по тонкому льду или по острию меча… Я вижу, тебе многое пришлось пережить. Не так ли?

— Все так, просто поразительно… Вы все угадали точно. Я то и дело попадал в разные переделки…

— И у тебя, видимо, есть одно желание.

— Есть! Но вот исполнится ли оно?

— Желание твое может исполниться в самом близком времени, — сказал Хакуд. — Но тут тебя подстерегает большая опасность. И исполнение желания может не совершиться, если в нужное время у тебя недостанет духу пройти через огонь. Знай, если отступишь, то неминуемо потерпишь поражение, а если будешь наступать, то победишь. Стоит тебе оплошать, и ты погиб, я вижу угрожающие тебе мечи. Но коль скоро ты смело прорвешься через огонь и выйдешь на простор, все будет так, как ты захочешь. Дело тебе предстоит тяжелое, будь осмотрителен… Все. Больше ничего не вижу. Можешь идти домой.

— Спасибо, — сказал Коскэнд. — Но позвольте еще один вопрос. Вот я издавна ищу одного человека. Мне кажется, что я с ним так никогда и не встречусь, но все же хочется знать, жив ли этот человек… Не можете ли вы поглядеть?

— Ну-ка, покажи… — Хакуд снова взял увеличительное стекло и пригляделся. — Хм… Речь идет о ком-то из старших…

— Совершенно верно, — обрадовался Коскэнд.

— Ты уже встречался с этим человеком.

— Нет, не встречался…

— Нет, ты встречался!..

— С этим человеком я расстался девятнадцать лет назад, — объяснил Коскэнд. — Если бы мы и встретились случайно теперь, я бы его не узнал… Может быть, мы были рядом, но не знали об этом?

— Нет-нет, ты с ним встречался.

— Мы расстались, когда я был совсем маленьким… Возможно, мы как-нибудь разошлись на улице? А встретиться с ним мне так и не пришлось…

— Я тебе точно говорю, что вы встречались.

— Я еще в малолетстве…

— Ты мне надоел, — объявил Хакуд. — Я тебе сказал, что вы встречались, и больше мне сказать нечего. Так значится у тебя на лице, что же я еще могу сделать? Конечно, встречались!

— Здесь какая-то ошибка, — с сомнением заметил Коскэнд.

— Никаких ошибок! Я тебе сказал то, что есть. И покончим на этом. Мне пора ко сну, ступай.

Но Коскэнду очень хотелось расспросить обо всем подробно, поэтому он замялся, и в ту же минуту женский голос снаружи попросил разрешения войти.

— Еще кого-то принесло, — проворчал Хакуд. — Поспать не дают. Кто там?.. Вас двое? Ах, это твой слуга? Ладно, оставь слугу на улице, а сама заходи…

В комнату вошла женщина.

— Простите, господин, — сказала она, — но мне много говорили о вас… Пожалуйста, расскажите мне мое будущее!

— Подойди сюда, — приказал Хакуд. Он внимательно осмотрел ее лицо и проговорил: — Плохо твое дело. Сколько тебе лет?

— Сорок четыре года, — испуганно ответила женщина.

— Скверно… Все, смотреть больше не буду. Очень плохо. С младшим тебе не повезло. Вдобавок очень скоро ты умрешь. Здесь и гадать больше нечего.

Женщина опечалилась. Некоторое время она молчала.

— Жизнь имеет предел, — произнесла она наконец. — Короткая она или долгая, исход один, с этим ничего не поделаешь. Но я разыскиваю одного человека. Неужели я умру, не повидавшись с ним?

— Ты с ним встречалась, — сказал Хакуд.

— Нет, не встречалась я с ним. Мы расстались, когда он был совсем младенцем. Он, наверное, совсем не помнит меня, да и я почти не помню лица его. Мы можем пройти мимо друг друга и не знать об этом…

— И все-таки вы встречались, — упрямо сказал Хакуд. — И больше я ничего не скажу.

— Это был мальчик, — проговорила женщина. — Ему и четырех не было, когда мы расстались…

«Неужели она?» — затаив дыхание, подумал Коскэнд. Он подошел поближе к женщине.

— Простите, госпожа, — сказал он дрожащим голосом. — Позвольте задать вам несколько вопросов… Я не знаю, кто вы такая, но вот вы сказали сейчас, что расстались с четырехлетник мальчиком… Не сестра ли вы вассала короля?

— Откуда вы все это знаете? — изумленно спросила женщина. — Да, так оно и есть!

— И ваше имя — госпожа Рита, и вы вышли замуж за господина Куро, вассала короля, а затем с ним разошлись…

— Вы угадали даже имя мое… Какое мастерство! Верно, вы ученик господина Хакуда?

Коскэнд подошел к ней вплотную.

— Вы совсем забыли меня, матушка, — произнес он. — Мы расстались с вами девятнадцать лет назад, когда мне было четыре года… Ведь это я, ваш сын Коскэнд.

Женщина отшатнулась.

— Что?.. Как?.. Вы мой сын? Коскэнд?

— Я же говорил вам давеча, что вы встречались, — проворчал Хакуд.

— Как это неожиданно… — говорила Рита, утирая счастливые слезы. — Словно во сне… Какой ты стал большой, красивый! Ну конечно, как мне было бы узнать тебя, если бы мы и встретились?..

— Поистине, это воля богов свела нас вместе, — сказал Коскэнд. — Как я тосковал по вас, матушка! Я узнал, что господина уже нет в живых, и никто не мог сказать мне, куда уехали вы… Нет, думаю, все равно найду ее! И вот надо же, мы встретились… Вы живы и здоровы, это самое главное… Кажется, никогда я не был так счастлив!

— Да, я тоже счастлива… Но ты, верно, в обиде на меня?

— Послушайте, — вмешался Хакуд. — Меня эти ваши разговоры не интересуют нисколько. Я понимаю, вы девятнадцать лет не виделись, поговорить есть о чем… Мое дело сторона, но, по-моему, лучше будет, если вы пойдете разговаривать куда-нибудь в другое место, хотя бы в харчевню какую-нибудь. Есть же у вас о чем поговорить с глазу на глаз…

— Вы правы, конечно, — сказал Коскэнд. — Большое вам спасибо за все, что вы сделали для нас… И можно только поражаться мудрости настоятеля и вашему мастерству.

— Мастерство мое здесь ни при чем. Все свершилось волею судеб, так что платить мне не надо. Ступайте себе… Что? Хотите заплатить? Ну что же, не откажусь.

— От всего сердца благодарю вас, — сказала Рита. — Коскэнд, нам действительно надо о многом поговорить. Давай сделаем так… Я остановилась на постоялом дворе замка. Я пойду вперед и отошлю слугу за покупками, а затем придешь ты, так, чтобы он тебя не заметил…

— До чего же вы рады, наверное… — проговорил Хакуд.

— Хорошо, давайте так и сделаем, — согласился Коскэнд. — Я незаметно последую за вами, матушка…

Он достал из-за пазухи сверток с деньгами, с благодарностью положил перед физиогномистом, попрощался и вышел следом за матерью. Дойдя незаметно до ворот замка, он подождал, пока не вышел посланный за покупками слуга, и попросил служанку показать покои Риты. Мать уже ждала его.

— Входи, входи! — воскликнула она. — Сядь здесь, ближе ко мне. Дай поглядеть на тебя… Какой ты стал, просто чудо! У меня все перед глазами твое лицо, когда ты был ребенком, а теперь ты стал так похож на отца! Просто красавец… Что отец, жив ли еще? При нем ли ты сейчас?

— В соседних комнатах никого нет? — осторожно спросил Коскэнд.

— Никого. Я здесь недавно, но уже знаю, что днем все уходят за покупками и гулять… Возвращаются только под вечер. А прислуга, наверное, спит.

— В таком случае, разрешите рассказать все по порядку… Вы расстались с отцом из-за его пьяного буйства в феврале, а одиннадцатого апреля он уже погиб — его зарубили перед лавкой оружейника Кото.

— И все его пьянство, — горестно сказала Рита. — Много я из-за него настрадалась… и все же ни за что не разошлась бы с ним, ведь ты был тогда такой маленький, мне было так жалко тебя! Но старший брат был человеком очень строгих правил. Заявил, что не позволит мне жить с таким негодяем, не разрешит мне любить мерзавца, которого господин выгнал за пьянство со службы… Он насильно и бесцеремонно разлучил меня с твоим отцом. Я же нигде и никогда его не забывала… Кто же воспитал тебя, когда отца не стало?

— Меня взял на воспитание некий господин, поручитель отца. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, он рассказал мне, как погиб отец, и тогда я решил: пусть я теперь стал простолюдином, но я сын рыцаря и должен отомстить убийце. Я задумал поступить в услужение к какому-нибудь рыцарю и научиться у него искусству владеть мечом. Волею судьбы пятого марта прошлого года я стал слугой в доме рыцаря Сигмунда. Он полюбил меня, как родного сына, и я, рассказав ему о себе и о своем замысле, попросил научить меня искусству меча. Мой господин неустанно обучал меня, иногда даже по ночам, невзирая на утомление.

— Подумать только… — прошептала Рита.

— А в доме господина, — продолжал Коскэнд, — была одна служанка по имени Куни. Ее привела с собой супруга господина. Когда госпожа скончалась, господин приблизил эту служанку к себе, и она стала его наложницей. Эта Куни вступила в позорную связь с соседом Гендиро, и они задумали извести господина. Господин был мастером в воинских искусствах, убить его было не так-то просто, поэтому прелюбодеи решили утопить его, заманив на рыбную ловлю. Случилось так, что я подслушал их замысел. Мне пришло в голову тайно прикончить Гендиро и Куни и так спасти жизнь своего хозяину и благодетелю. Вечером третьего августа прошлого года я прокрался с пикой в сад и… смертельно ранил в бок господина, приняв его за Гендиро.

— Как же это ты? — ахнула Рита.

— Я чуть ума не лишился от страха… Господин сошел в сад и тайно покаялся передо мной. Оказалось, что это он убил тогда моего отца. Это случилось восемнадцать лет назад, когда он не был еще главой своего рода. Рассказал он, что давно уже мечтал позволить мне отомстить, но боялся, как бы меня не объявили преступником. В тот вечер, однако, заподозрив, что я собираюсь разделаться с прелюбодеями, он счел случай подходящим и подставил себя под мой удар вместо Гендиро. Он передал мне свое завещание и приказал поступать так, как в нем указано, посоветовавшись с господином Аиком, моим приемным отцом. «Считай, что ты отомстил за отца, — так он сказал, — и помни, что месть местью, а благодеяние благодеянием. Помни, что я остаюсь твоим господином и восстанови род Сигмунда. Затем он приказал мне немедленно уйти, и я побежал к тестю. Мы вскрыли завещание и прочли, что господин собирался пробраться в дом, вызвать Гендиро на бой и погибнуть от его руки. Так оно и случилось, мой господин в эту ночь был убит. Еще в завещании говорилось, что Куни и Гендиро сбегут, а потому я должен, чтобы отомстить за господина, последовать за ними. Я договорился с тестем и пустился в погоню. Я изъездил все вдоль и поперек, расспрашивал всех, но найти негодяев мне не удалось. Расспрашивал я и о вас, матушка, и тоже тщетно… Подумать только, вернуться всего на несколько дней, чтобы помянуть господина, и встретить здесь вас! Вот неожиданность!..

Пораженная услышанным, Рита сказала, понизив голос:

— Да, это поистине неожиданность!.. Знаешь ли ты, что эти твои Куни и Гендиро скрываются в моем доме? Вот ведь судьба моя несчастная!.. Невероятно!.. Мне было двадцать шесть лет, когда я разошлась с твоим отцом и вернулась на родину. Тут старший брат стал настаивать, чтобы я снова вышла замуж, и надо же было случиться так, что я стала женой человека, который приносил товары к нам на дом… Он был вдовец, и воспитывал сына, тринадцатилетнего Гарольда, и восьмилетнюю дочь Куни. У этой Куни еще в детстве был скверный характер, из-за нее в доме постоянно происходили ссоры, поэтому, как только ей исполнилось одиннадцать, мы отправили ее на житье служанкой в замок жены Сигмунда. Мерзкая девка сообщила только, что переехала со своей госпожой и больше ни одного письма не прислала… Подумай только, когда ей написали о смерти отца, моего мужа, она не только не приехала на похороны, но даже не ответила ничего! Понятия у нее не было о верности дочернему долгу. Муж был очень зол на нее… Потом по некоторым причинам мы переехали. На имя мужа открыли мы лавку, и с тех пор прошло уже семь лет… И вдруг как снег на голову является она к нам, эта самая Куни, вместе со своим Гендиро. Я, говорит, перешла с госпожой в один замок и там по молодости вступила в недозволительную связь с господином Гендиро. Его за это изгнали из отчего дома, но из-за меня пострадал, ему теперь негде голову преклонить. Мы поступили опрометчиво, но все же разрешите укрыться у вас… Ни словом не обмолвилась, что они убийцы.

— Значит, Куни и Гендиро здесь, — проговорил Коскэнд. — Жаль, не знал я, что они так близко. Исходил столько дорог и вернулся ни с чем… Матушка, прошу вас, помогите мне отомстить врагам и восстановить род моего господина!

— Непременно помогу, — сказала Рита. — Я, не мешкая, возвращаюсь, и ты едешь со мной. Да, но как быть со слугой? Он может услышать и все разболтать… Чего доброго, спугнет негодяев. — Она подумала. — Лучше мы сделаем так. Я выеду завтра рано утром, ты поедешь следом, но скрытно, как шел за мной сегодня. В пути мы с тобой незнакомы, разговаривать не будем. Когда же доедем до полпути, я отправлю слугу вперед и мы с тобой сговоримся о знаках и прочем. Согласен?

— Спасибо, матушка, — сказал Коскэнд. — Так и сделаем. Тогда я поспешу домой. Представляю, как обрадуется тесть, когда я расскажу ему!.. Значит, завтра рано утром я буду ждать у ворот этого дома. Да, матушка, я давеча совсем забыл сказал вам… Господин мой отдал меня в наследники рыцарю Аику, и теперь у меня родился сын. Очень хотелось показать вам первого вашего внука, да ничего не поделаешь, раз такая спешка… Покажу вам потом, когда исполню свой долг.

— Поздравляю тебя от души, — сказала Рита. — Радость-то какая! Мне тоже очень хочется полюбоваться первым внучком… Но это потом, а сейчас мне хочется, чтобы ты скорее наказал Гендиро и Куни… Ничего, вот приедем, я помогу тебе отомстить!

Они обменялись клятвой верности делу, и Коскэнд поспешил домой.

— Что-то ты рано вернулся, Коскэнд, — встретил его Аик. — Сделал покупки?

— Нет, — ответил Коскэнд. — Ничего не купил.

— Отчего же не купил? Или другим делом пришлось заниматься?

— Неожиданный случай произошел, батюшка…

— На свете часто происходят неожиданные случаи. Что, уж не черный ли туман поднялся над рекой?

— Да нет… Я побывал у гадальщика, к которому вчера наказал мне сходить настоятель.

— Вот оно что… Да, действительно, это, говорят, знаменитый человек. Ну так что, хорошо он тебе гадал?

— Все совпало с тем, что говорил настоятель. Я иду словно по лезвию меча, победить смогу, только если буду наступать, а если отступлю, то погибну… В общем, все, как говорил настоятель.

— Все то же, говоришь?.. Да, физиогномика — это все равно что дар предвидения. А все-таки что еще он нагадал?

— Я спросил его, исполнится ли мое заветное желание. Он ответил, что желание это исполнится, но что впереди меня ждут удары меча.

— Так и сказал про удары меча? Это худо. Вдруг опять такие же, как вчера… А он не сказал, нельзя ли как-нибудь этих ударов избежать? Не говорил, что помолится об этом?

— Нет, ничего такого он не говорил… Потом я спросил, встречусь ли я с матерью… Вы знаете, я расстался с нею четырех лет… Хакуд мне вдруг отвечает, что я уже встречался с нею. Я ему толкую, что расстался с нею ребенком, так что даже узнать не смог бы, если бы увидел где-нибудь на улице. А он твердит, что я уже встречался. Тут мы заспорили…

— Здесь он, видно, дал маху, — заметил Аик. — Да и то сказать, предсказания могут сбыться, а могут и не сбыться… Всего ведь не угадаешь. Видно, он заупрямился и хотел тебя обмануть. Да, маху он дал. Ты ему хоть сказал об этом?

— Тут является к нему женщина лет сорока четырех, — продолжал Коскэнд, — и тоже спрашивает, встретится ли она с тем, кого ищет. Хакуд ей так же, как мне, отвечает, что она уже с этим человеком встречалась. Женщина ему возражает, — не встречалась я, а Хакуд твердит, что встречалась…

— Ну, какой же он тогда мастер? Ничего не знает. Видно, не так просто угадывать… Осрамился Хакуд, опозорился… А вы что? Задали ему вместе с этой женщиной? Что потом было?

— Потом произошла совершенно необыкновенная вещь. У меня как сердце чуяло, спросил я у этой женщины, не зовут ли ее госпожой Ритой. И точно, оказалось, что она моя матушка. Как она поразилась!..

— Ага, — произнес Аик несколько смущенно. — Он все-таки настоящий мастер, этот гадальщик… Удивительно… Действительно… Хм…

Он был удивлен и обрадован, когда Коскэнд затем рассказал ему о том, что убежище Куни и Гендиро открылось и что матушка согласна помочь в отмщении. «Само небо покровительствует тебе, — сказал он, — смотри же отправляйся завтра пораньше, чтобы не опоздать. С честью исполни свой долг и возвращайся!» На следующее утро Коскэнд собрался в путь. О том, как он отомстил, мы расскажем в следующий раз…

* * *

Итак, после девятнадцатилетней разлуки Коскэнд встретится со своей матерью, они отправились на постоялый двор и там поведали друг другу обо всем, что с ними случилось за это время. Коскэнд был поражен, когда узнал, что Куни и Гендиро скрываются в доме его матери. Когда мать пообещала ему помочь отомстить, он едва не запрыгал от радости и поспешил домой, чтобы рассказать все своему тестю Аику. Рано утром шестого августа он подошел к воротам замка, и стал ждать. Скоро, как было условлено, появилась в сопровождении слуги его мать в дорожных одеждах, и Коскэнд незаметно последовал за ними. Рита отправила слугу вперед предупредить Гарольда о своем возвращении, а затем подозвала к себе Коскэнда.

— Вон впереди мой замок, видишь? — тихо сказала она. — На гербе изображена гора, на которой знак «пять». Дальше, как видишь, тянется стена. Если пойти вдоль этого забора и свернуть за угол, там будет проулок, узкий, как тропинка. Свернув туда и пройдя немного, ты увидишь по левую руку калитку. Если войти в эту калитку и пройти через двор, справа будет крошечная пристройка. В ней и скрываются Куни с Гендиро. Нынче же вечером я отодвину засов калитки. Прокрадись туда и ты захватишь их, как мышей в мышеловке. Только смотри, чтобы тебя никто не заметил…

— Большое вам спасибо, матушка, — сказал Коскэнд. — Никогда я не думал, что благодаря вам мне удастся выполнить свой долг. Когда я вернусь и восстановлю род господина, я войду в права наследника Аика и уж тогда непременно возьму вас к себе. Я намерен выполнить перед вами свой сыновний долг… Я выполню долг верности и долг преданного сына, какое это будет счастье!.. Ну хорошо, а где мне лучше подождать условленного часа?

— Говорят, постоялый двор соседнего замка — очень солидное заведение. Остановись там. И не забудь, ночью…

— Не забуду, — сказал Коскэнд. — До свидания, матушка!

Расставшись с матерью, он отправился в соседний замок и стал ждать, пока колокол пробьет пять раз. А Рита пошла к себе домой. Гарольд был очень удивлен.

— Как быстро вы изволили вернуться! — сказал он. — Вот уж не ожидал! Я полагал, вы пробудете дольше… Верно, и посмотреть ничего толком не успели?

— Что делать, — ответила Рита. — Я и сама не думала вернуться так скоро, а вот пришлось… Так спешила, что даже подарков купить не успела.

— Ну, зачем вам еще о таких вещах беспокоиться, — возразил Гарольд. — А я думал, матушка, что вы пробудете в столице месяц-другой, ведь за такой срок дом родной не забывают… Посмотрите то, другое… Совсем не думал, что вы вернетесь так внезапно…

— Вот остаток денег, что ты давал мне на дорогу, — сказала Рита. — Нехорошо разбрасываться деньгами, но сделай одолжение, раздай прислуге…

Деньги завернули в бумагу и раздали слугам, а Рита, кроме того, отобрала для них кое-что из ношеной одежды.

— Обошлись бы и деньгами, — заметил Гарольд.

— Ничего, — сказала Рита. — Это я оттого, что у меня как-то тяжело на сердце… Вещи старые, поношенные, отдай их служанкам, они всегда заботились обо мне… А что, Куни и этот Гендиро по-прежнему живут в дальней пристройке?

— Мне перед вами совестно, матушка, — вздохнул Гарольд. — Негодяи они… Вот навязались на мою голову! Держу их только потому, что честь требует, Гендиро-то этот все-таки из рыцарей, хоть и выгнали его… Вам они, наверное, очень неприятны…

— Я хотела бы поговорить с Куни без помех, — сказала Рита. — Будь так любезен, поступись на сегодня делами, закрой лавку пораньше и уложи челядь спать. А я пойду в пристройку и поговорю с Куни и Гендиро… Вели подать туда выпивки и закуски.

— Еще и угощать их…

— Нет, иначе нельзя. Я им ничего не купила, так что прикажи подать.

Гарольд неохотно повиновался. Мать он жалел и ослушаться ее не мог. Приготовили угощение. Отнесли в пристройку. Когда слуги наконец улеглись, Рита отправилась к Куни и Гендиро.

— Матушка! — воскликнула Куни. — Вы уже изводили вернуться? Вот уж не думала, не ждала! А говорили, что вернетесь не раньше, чем через месяц… Удивительно просто, как вы скоро!

— Покорнейше благодарю за гостинец, — сказал Гендиро, кланяясь. — Нам здесь сейчас подали вина и закуску.

— Не стоит благодарности, — сказала Рита. — Думала привезти вам что-нибудь, но так торопилась, что не собралась купить… Однако мне хотелось бы поговорить с вами начистоту. Нас здесь никто не слышит… Расскажи, Куни, пожалуйста, как случилось, что ты покинула замок, где служила. Расскажи все, ничего не скрывая.

— Мне очень стыдно говорить об этом, — проговорила Куни, — но я, по молодости и неопытности, сошлась с господином Гендиро, вот с ним… Его за это изгнали из родного дома, и деваться ему было некуда. Ну, я подумала, что все это случилось по моей вине, и тоже сбежала из замка… Я знала, конечно, что поступаю дурно, но ничего не могла поделать. И вот мы с Гендиро, взявшись за руки, явились к брату и теперь, как изводите видеть, пользуемся его милостями…

— Молодые люди нередко впадают в грех прелюбодеяния, — сказала Рита. — Ты пришла в дом рыцаря Сигмунда со своей госпожой, не так ли? Потом, когда госпожа скончалась, ты служила господину. За это время сблизилась с соседом, господином Гендиро, и вступила с ним в недозволенные отношения… А не случилось ли потом так, что вы сговорились, убили рыцаря Сигмунда и бежали, присвоив его деньги, оружие и одежду?

Куни и Гендиро побледнели.

— Что вы говорите, матушка? — закричала Куни. — Вы меня напугали даже… Кто вам наговорил такое? Ничего подобного не было! Страшно подумать…

— Не надо запираться, — сказала Рита. — Я все знаю. Признавайся, не скрывай ничего.

— Гендиро, кто мог оговорить нас? — сказала Куни.

Гендиро уже пришел в себя.

— Это оскорбительное подозрение, матушка, больше ничего, — произнес он с достоинством. — Чтобы я, рыцарь Гендиро, убил соседа и обворовал его? Кто вам сказал об этом? Ничего этого я не делал!

— Нет-нет, не отрицайте, — сказала Рита. — Я встретила нежданно-негаданно человека, с которым не виделась много лет… Он рассказал мне все.

— И кто же это такой? — осведомился Гендиро.

— Он был слугой в доме господина Сигмунда. Его зовут Коскэнд.

— Коскэнд! Этот негодяй Коскэнд, — простонал Гендиро.

— Это мерзавец! — закричала Куни. — Он украл у господина сто золотых! Он что угодно мог выдумать! Разве можно верить хоть одному слову этого хама? И откуда ему знать, что творится в господских покоях?

— Молчи, Куни, — сказала Рита. — Этот Коскэнд — мой сын!

Куни и Гендиро в ужасе отшатнулись.

— Семнадцать лет исполнилось с тех пор, как я стала женой хозяина этого замка, — продолжала Рита. — Но первого моего мужа звали Куро-дракон. Он был вассалом короля, служил у него и получал деньги. За пьяное буйство его прогнали со службы, и мы жили в подворье храма. Мой старший брат был человеком строгих правил и заставил меня расстаться с мужем. Он считал, что лучше мне вернуться на родину, чем быть женой пьяницы и буяна. Я не могла его ослушаться, оставила четырехлетнего сына и поселилась затворницей. Спустя два года я вышла замуж за твоего отца, Куни. И вот нынче я нежданно встретилась со своим сыном Коскэндом. Кровь у нас одна, мы говорили откровенно, и я узнала, что вы убили рыцаря Сигмунда, присвоили его деньги, оружие и даже одежду и сбежали. Я была испугана. Из-за вас погиб род Сигмунда. Сын мой со слезами на глазах поведал мне, что если он не отомстит, род Сигмунда не будет восстановлен, что ему предназначено найти вас и отомстить. На радостях я обещала ему помочь и сообщила, что вы укрываетесь в моем доме. Это было ошибкой. Коскэнд — мой сын по крови, но он из дома Куро, от которого я отказалась. Я вышла замуж вторично, этот дом стал моим домом, и ты, Куни, стала моей единственной дочерью. Если я, послушавшись голоса крови, помогу сыну казнить тебя, я нарушу тем самым долг свой перед твоим покойным отцом. Я думала об этом всю дорогу сюда. Я не знала как быть. Я поняла, что допустила оплошность. А Коскэнд ехал рядом со мной, то впереди, то позади меня… Он здесь, сегодня ночью он проникнет к вам. Мне не будет прощения, если я дам ему казнить тебя. Признайтесь во всем, и я помогу вам бежать. Гарольд дал мне на поездку тридцать золотых монет. Я истратила немного, у меня осталось двадцать шесть или двадцать семь. Я отдам их вам. Берите их и скорее бегите. Перейдите гору за храмом, выйдете на тракт, оттуда будет дорога через ущелье. В этом ущелье вас никто не заметит. Уходите как можно скорее и затеряйтесь где-нибудь в провинции, а когда сами поймете, какое зло вы совершили, облачитесь в грубые рясы и денно и нощно молитесь за упокой души убиенного вами рыцаря Сигмунда. Может быть, так вы спасетесь… Жаль мне сына родного, моего Коскэнда. Он не будет знать, куда бежали враги, на всю жизнь ему уготована горькая участь скитальца, и дом его рыцаря никогда не восстанет из праха… Когда до вас дойдет, что вы натворили, измените ваши сердца, станьте добрыми людьми… А сейчас бегите скорее!

Она протянула им деньги, и так прекрасен был порыв матери, жертвующей всем во имя долга, что даже эти двое смущенно переглянулись…

— Спасибо, — пробормотала Куни. — Мы не знали… Поэтому мы и молчали… Простите нас…

— Поистине, ваши искренние слова… — подхватил Гендиро. — Да, я совершенно уничтожен… Понимаете, я вовсе не хотел убивать рыцаря Сигмунда, но наша связь была раскрыта, и он напал на меня с пикой в руках… Мне ничего не оставалось… Спасибо, мы понимаем вас, но мы исправимся, непременно исправимся и снова навестим вас, чтобы выразить вам нашу благодарность… Смотри, Куни, нам даже деньги пожаловали, на всю жизнь запомни!..

— Простите нас, матушка! — воскликнула Куни.

— Бегите же скорее, — торопила их Рита. — Скоро ночь, спешите!

Они стали поспешно собираться, как вдруг шторы раздвинулись и в комнату вошел Гарольд.

— Прошу вас, матушка, — произнес он, — погодите немного. Пойди сюда, Куни! Наглая ты тварь… Не знаю даже, как еще назвать! Ты что сказала, когда явилась сюда? Что этого вот Гендиро выгнали из дому за то, что он с тобой спутался? Что деваться ему некуда и ты из жалости притащила его с собой? Бесстыдно обманула меня? Да тебе ли, мерзавке, жить в нашем доме? Сколько раз мы тебе писали, когда скончался батюшка, ты хоть одним словом ответила? Не человек ты… Ты моя единственная сестра, но я давно махнул на тебя рукой, ты для меня все равно что умерла… И вот на тебе — приезжает как ни в чем не бывало, позвольте, мол, пожить у вас… Ладно, думаю, оставайся, живи. Да разве я мог подумать, что ты вдобавок стала еще убийцей и воровкой? Дрянь негодная, я ушам своим не поверил, когда сейчас услышал… Я очень благодарен вам, матушка. Вы даете этим негодяям бежать, вы поступили так из чувства долга перед покойным родителем, но лучше бы вам промолчать. Все равно им не избежать небесной кары, пусть бы Коскэнд зарубил их… Слышишь, Куни? В память о нашем отце матушка даже деньги тебе на дорогу дала, даже путь указала, разве это не истинное благодеяние для тебя? Я не знаю, что и сказать… Проклятая девка, тебе одиннадцать лет было, а ты уже тогда всех в доме натравливали друг на друга, ссорила отца с матушкой и со мной, житья от тебя не было… Это я упросил отца отдать тебя в чужой замок. Да подальше, чтобы ты не прибежала обратно! Я-то тебя видел насквозь! Это по моему совету тебя отправили в услужение! Я думал, что в рыцарском доме ты утихомиришься, и это была моя оплошность… Ты не научилась ничему хорошему, ты обзавелась любовником и бежала, при этом еще убила и обокрала своего господина… Мерзавцы вы! Мерзавцы! Ваше счастье, что матушка — человек необыкновенный… Сделай она вид, что ничего не знает, и Коскэнд нынче же ночью изрубил бы вас, как собак… И правильно бы сделал, это был бы гнев небесный. Совершить такое преступление!.. Да он и меня мог бы убить, как родственника и соучастника врага, и никто бы не осудил его… Собака, скотина, забывшая долг, забывшая честь! Единственная сестра, женщина, тебе бы воду мне подать на смертном одре, а ты что?.. И за какие грехи в семье нашей уродилась такая стерва? Отец был честный человек, я тоже ничего плохого в жизни не совершал… и вот, пожалуйста, позор нашему роду, горе! Скоты, грязные скоты, убирайтесь отсюда, да поскорее!..

Куни и Гендиро собрали пожитки, поспешно распрощались и покинули дом Гарольда. Добравшись до дороги за храмом, они вышли к горе. Там и днем бывает сумрачно, а в середине ночи не видно ни зги. Ежась от страха, они стали подниматься по склону, и вдруг навстречу из березовой рощи вышли двое и остановились перед Гендиро, преградив дорогу. Лица их были обмотаны тряпками.

— Эй ты, будь паинькой! — рявкнул один. — Раздевайся догола, оставь все здесь и убирайся… Что, выкрал из веселого дома девку и убегаешь с ней?

— Выкладывай деньги! — приказал второй.

Видимо, они не подозревали, что Гендиро — рыцарь и что под его одеждой скрыты мечи. Гендиро, отянув меч из ножен, проговорил дрожащим голосом, заикаясь от испуга:

— Кто вы такие? Бандиты?

Девятидневный месяц тускло озарил все вокруг, и тут Гендиро, вглядевшись в лица грабителей, узнал Забияку со старым шрамом на физиономии и своего бывшего слугу Аскэ. Гендиро опешил.

— Это ты, Аскэ? — воскликнул он.

— Никак, молодой господин… — растерянно сказал Аскэ. — Здравствуйте, давно не виделись.

— Фу-у, ну и напугали же вы меня, — сказал Гендиро.

— У меня от страха прямо ноги отнялись, — сказала Куни. — А это, оказывается, Аскэ…

— Срам-то какой, — проговорил Аскэ.

— Ты что, такими делами занимаешься? — спросил Гендиро.

— Да что же, — вздохнул Аскэ, — как уволили меня, пошли мы куда глаза глядят, а идти-то и некуда… Думали-думали, куда деваться? Сначала кое-как перебивались, потом деньги все вышли… Тут мы с отчаяния и на воровство пошли, с этого все началось… Здесь по этой дороге часто люди проходят, выманят девку из какого-нибудь заведения и бегут. Слабые они, я даже с мечом обращаться не умею, а они со страха все отдают и удирают без оглядки… Нынче вот на вас наскочили мы, обознались, а что бы вы меч наголо, да и зарубили нас?..

Гендиро задумался, склонив голову набок.

— Это кстати, что я с вами встретился, — произнес он наконец. — Вы ведь тоже, наверное, имеете зуб на Коскэнда?

— Как не иметь, — сказал Забияка. — Он меня так швырнул, что я голову о камень разбил. Досталось нам с Аскэ от него тогда у поворота, еле домой приползли… И нас же за это уволили, а Коскэнд остался служить. До сих пор зубами скриплю, как об этом вспоминаю… Сейчас-то он что делает?

— Нас здесь не подслушают? — спросил Гендиро.

— Да кому здесь быть? — ответил Аскэ.

— Тогда слушайте меня внимательно, — сказал Гендиро. — Коскэнд гонится за нами, чтобы казнить. Почему — это не ваше дело. Мы некоторое время укрывались у брата Куни, Гарольда. Мать у них не родная, и как это ни странно, она оказалась родной матерью Коскэнда. На днях она побывала в столице и встретилась там с Коскэндом, который все ей в подробностях рассказал. Решив помочь ему казнить нас, она привела его в замок, но здесь одумалась. Ей показалось, что нехорошо будет перед покойным мужем дать убить Куни, она предупредила нас и даже дала денег на дорогу. Как видите, мы бежали. Но ведь Коскэнд ей родной сын, она наверняка укажет ему дорогу и направит в погоню, так что скорее всего через некоторое время он будет здесь… И вот, если вы поможете мне убить Коскэнда, я вас вознагражу. Много я не смогу, предлагаю двадцать золотых монет.

— Согласен, — прорычал Забияка. — Он у нас получит…

— Постой, постой, — поспешно заговорил Аскэ, — ты так легко не соглашайся. Забыл разве драку у поворота? Забыл, как он побросал нас в канаву, как мы наглотались грязи и еле притащились домой? Я-то помню… Он же мастер меча, ему побить нас — раз плюнуть!..

— Ничего, — сказал Забияка. — У нас тоже есть мечи. Пусть-ка попробует один против всех… Мы засядем где-нибудь возле дороги. Господин Ген спрячется под каменным мостом через поток, а мы укроемся в роще. Как только Коскэнд перейдет мост, я суну ему под нос острый клинок. Он, конечно, подастся назад, а господин Ген выскочит и ударит его мечом в спину… Возьмем его в ножницы. Все будет в порядке. Он не сможет ни бежать, ни отступить…

— Смотрите же, держаться дружно, — сказал Гендиро.

После этого Забияка притащил откуда-то три меча и ушел к замку Гарольда на разведку. Остальные затаились у дороги и стали ждать.

* * *

Между тем Коскэнд сидел на постоялом дворе соседнего замка и ждал, когда колокол ударит пять. «Наверное, теперь уже скоро», — подумал он и стал собираться. Шнурами от мечей он подвязал рукава, сунул за пояс слева меч кузнеца Регина, а справа — меч Аика. Вышел со двора, пересек мост и подкрался к забору. Калитка оказалась приоткрыта! «Это матушка открыла…» — подумал он и пробрался в сад. Вот и пристройка, о которой говорила мать. Он приблизился к щитам, закрывавшим веранду, и прислушался. В доме было тихо, только слышался храп прислуги. Со стороны моста доносился плеск воды. Неужели все сапят? Коскэнд прислушался, и на этот раз услыхал тихий голос, произносивший молитвословие. «Кто бы это мог молиться? — удивился он и слегка отодвинул щиты. На веранде сидела его мать Рита. Она читала молитвы. Коскэнд смутился.

— Матушка, — тихо позвал он. — Я, кажется, ошибся, здесь ваша спальня?

— Ты не ошибся, — ровным голосом ответила Рита. — Но Куни и Гендиро давно уже бежали. Я помогла им.

— Вы помогли им бежать? — ошеломленно проговорил Коскэнд.

Рита сказала:

— Да, я встретила тебя после девятнадцатилетней разлуки и на радостях пообещала помочь наказать Куни и Гендиро. Так могла поступить только опрометчивая женщина. По дороге сюда я все время думала о том, что предаю память своего второго мужа. Хозяин этого дома, Гарольд, с тринадцати лет кормит меня и дает мне кров, он мне тоже как родной сын… А ты, Коскэнд, ведь ты сын Куро-дракона, человека, с которым я разошлась, мы с тобой не родные, потому я и помогла им бежать. Я это сделала, и иначе сделать я не могла. Убей меня, Коскэнд, как родственницу твоих врагов, беги за ними в погоню, настигни и казни своей рукой, без помощи со стороны…

Коскэнд поднялся на веранду:

— Не говорите, что мы с вами не родные, матушка, — жалобно сказал он. — Что с того, что вам пришлось покинуть отца и меня, когда мне было четыре года? Ведь он был пьяным буяном, он мучил вас, и я вас нисколько не осуждаю… Пусть порвались семейные узы, кровные-то узы порваться не могут, вы все равно остались для меня настоящей матерью. Сколько я себя помню, я все время думал о вас, живы ли вы, здоровы ли… Когда я встретился с вами, то подумал, что это Бог вознаградил меня за мою веру… А когда вы сказали, что поможете мне наказать Куни и Гендиро, радости моей и благодарности не было предела. И что же, теперь вы говорите мне, что эти узы связывают вас только с детьми вашего второго мужа… Где же ваше сердце, матушка? Как могли вы отвернуться от меня? И если вы так думали всегда, то почему не открылись мне раньше? Ведь я бы понял вас… Я сам искал бы своих врагов, я буду искать их, переберу весь свет по травинке, но найду и казню их… Но как мне быть теперь? Вы предупредили их, они изменят свой облик… Если я не настигну их, то не смогу восстановить род Сигмунда. Пусть расторгнуты узы семьи, но ведь нельзя расторгнуть узы крови!.. Пусть вы расторгли и узы крови, но как это жестоко, как могли вы так поступить?..

Забывшись от обиды, Коскэнд положил руки на колени матери и затряс ее. Рита была спокойна и холодна.

— Ты недаром служил в доме рыцаря, — произнесла она. — Ты говоришь, как благородный человек… Ты прав, даже когда расторгаются семейные узы, остаются еще узы крови. Я не помогла тебе казнить твоих врагов, и род твоего Сигмунда ты не восстановишь… Но я искуплю свою вину!

С этими словами она быстрым движением выхватила из-под одежды кинжал и вонзила себе в горло. Коскэнд в ужасе схватил ее за руки.

— Что вы делаете, матушка? — закричал он. — Зачем вы убили себя? Матушка! Матушка!..

Рита была мужественной женщиной. Она выдернула кинжал из раны и прикрыла ладонью хлынувшую кровь. Дыхание ее прерывалась, лицо стало серым. Жизнь покидала ее.

— Коскэнд, — пробормотала она. — Коскэнд. Это выше разума… Хотя узы крови остаются, даже когда нет семейных уз… Я еще раньше решила помочь им бежать и затем убить себя… Помнишь, когда Хакуд смотрел на меня… Он сказал, что видит на лице моем тень смерти… Он знает свое дело, теперь я поняла смысл его слов… Разве не злой рок преследует меня?.. Моя приемная дочь убила твоего господина… Я умираю… Сейчас я перестану дышать, и меня не станет. Ты так и считай, что с тобой говорит привидение… Нет у меня долга перед Гарольдом… Слушай… Я научу тебя, по какой дороге сбежали Куни и Гендиро… Слушай…

С этими словами она сжала руку Коскэнда и притянула к себе. «Злосчастная судьба!..» — вырвалось у него во весь голос. Этот вопль достиг ушей Гарольда, он встревожился и прибежал в пристройку посмотреть, что случилось. Распахнув дверь и взглянув, он, простая честная душа, кинулся к матери.

— Матушка! — вскричал он. — Матушка!.. Ну вот, я же говорил! Коскэнд, позвольте, я представлюсь вам позже… Впрочем, я — старший брат Куни… Матушка, с тринадцати лет вы холили и нежили меня… Мне и лавку-то только ради вас отдали… Неужто надо было так блюсти долг чести перед этой мерзавкой?.. Зачем вы убили себя?

Услыхав его голос, Рита вперила в лицо Гарольда пристальный взгляд и, мучительно переводя дыхание, прохрипела:

— Ты с детства был… честным человеком… Гарольд… А вот Куни была не такая… Но я дала ей бежать… ради памяти покойного мужа… и тем нарушила свой долг перед Коскэндом, он со мной одна кровь… Не будет восстановлен род его господина… человека, что был его благодетелем… Вот почему я убила себя. Не будь на меня в обиде, Гарольд… я скажу ему, по какой дороге бежали Куни и Гендиро…

— Ну при чем здесь моя обида… — всхлипывая, проговорил Гарольд. — Я и сам скажу ему, а то вам трудно… Слушайте, господин Коскэнд. Если пройти мимо храма и свернуть направо, будет гора, потом сопка, а оттуда прямая дорога. По ней и ступайте. Женские ноги, наверное, не успели уйти далеко. Поспешите, срубите головы Куни и Гендиро и принесите их матушке, пока она не скончалась, пока видят ее глаза! Торопитесь!

Коскэнд, плача, произнес:

— Ты слышишь, матушка? Гарольд объяснил мне, по какой дороге бегут Куни и Гендиро. Пока они не ушли далеко, я поспешу им вслед, срублю головы и покажу вам!

Рита уже едва слышала его.

— Смелые слова… — пробормотала она. — Накажи врагов, восстанови род Сигмунда и ты станешь настоящим человеком… Гарольд! У Коскэнда нет ни братьев, ни сестер… Ты тоже один, как перст… Враги врагами… а вам надлежит стать отныне братьями… Помогайте друг другу и старайтесь для спасения души моей… — Она взяла их руки и привлекла к себе. Они склонились над нею. Голос ее становился все глуше. Протянув Коскэнду окровавленный кинжал, она из последних сил проговорила: — Иди… Иди скорее…

Ей еще хотелось сказать: «Этим кинжалом ты нанесешь им последний удар!» Но язык больше не повиновался ей. Коскэнд стер с лезвия кровь и подумал про себя: «Хорошо бы показать головы врагов матушке, но, видно, не успею, гляжу на нее в последний раз…» Он сказал:

— Оставляю матушку на ваше попечение, Гарольд…

Затем он пошел было к выходу, но при мысли о том, что мать его умирает, остановился и повернул назад. Рига вся в крови, поползла ему навстречу.

— Что же ты мешкаешь? — еле слышно прошептала она. — Ступай.

— Иду, — отозвался Коскэнд и, оставив сердце с умирающей матерью, бросился вон. Теперь он думал только о том, что враги бегут и их нужно догнать.

А Забияка, прокравшийся к замку и подслушавший весь разговор, со всех ног помчался к сообщникам. Он знал дорогу и далеко обогнал Коскэнда.

— Вот что, господин Ген, — сказал он. — Мать Коскэнда перерезала себе глотку, Коскэнд узнал, по какой дороге вы бежали. Он вот-вот будет здесь, готовьтесь. Меч наголо и прячьтесь под мост. Когда он перейдет мост, мы пугнем его мечами, а как только он попятится, рубите его сзади!

— Ладно, — ответил Гендиро. — Ну, смотрите, держитесь…

Гендиро укрылся под каменным мостом и стал ждать с мечом наготове, а остальные поднялись в рощу на склоне и засели там. Прошло некоторое время, и на мосту, тяжело дыша, появился ни о чем не подозревавший Коскэнд.

— А ну, стой! — рявкнул Забияка.

Коскэнд остановился. Перед ним стоял человек с мечом.

— Кто это здесь? — сказал Коскэнд, всматриваясь.

— Забыл меня? — крикнул Забияка. — Помнишь, как ты избил меня? Что, гонишься за господином Геном? Ничего не выйдет, сейчас я прикончу тебя…

— И я здесь, Коскэнд, — заорал Аскэ. — По твоей милости меня выгнали на улицу, я стал вором! А теперь тебе конец, приколю, как собаку…

— Тебе не уйти, Коскэнд, — взвизгнула Куни и тоже обнажила меч.

— Здесь ты и сдохнешь!

Коскэнд попятился, обнажая меч.

— Гендиро! — воскликнул он громовым голосом. — Ты трус! Выслал против меня челядь и бабу, а сам спрятался в роще? Разве ты рыцарь? Ты подлый трус!

Гулкое ночное эхо отозвалось на его крик. Коскэнд обернулся. Сзади подходил Гендиро. Впереди мечи, позади меч. Нельзя ступить ни шагу назад, ни шагу вперед. Коскэнд весь напрягся, тело его покрылось потом. И вдруг в его душе зазвучали слова настоятеля: «Наступающий выигрывает, отступающий проигрывает… Если ты испугаешься и отступишь, то твой черный день станет твоим последним днем… Прорвись через огонь…» Время настало. Если сейчас оробеть и отступить, все пропало. «Что для меня одна-две раны, царапины? — подумал Коскэнд. — Надо броситься вперед и рубить негодяев!», Забияка, полагая, что Коскэнд испугался и вот-вот побежит, сунул лезвие ему под нос. «Подлец!» — воскликнул Коскэнд, взмахнул мечом и прыгнул вперед. Забияка с воплем шарахнулся в сторону, но было уже поздно. Его рука вместе с перерубленным мечом упала на землю. Издавна были славные мастера удара, которые разрубали медные кувшины и железные шлемы, но Коскэнд такого мастерства не достиг. Меч же Забияки он разрубил потому, что это не был настоящий меч.

Как только Забияка упал, Аскэ повернулся и бросился бежать. Коскэнд ударил его мечом в спину. Куни завопила: «Убивают!» — выронила свой меч и помчалась обратно в рощу. Но зацепилась за ветви, и пока она пыталась освободиться, Коскэнд настиг ее и нанес удар. Она взвизгнула и упала. Гендиро, бежавший за ними следом, крикнул: «Ты убил ее, негодяй!» Он размахивал мечом, но деревья мешали ему, а Коскэнд, услыхав позади себя шаги, быстро повернулся и сунул ему меч между ребер. Куни и Гендиро были еще живы. Коскэнд схватил их за волосы, подтащил к большой сосне и привязал обоих к стволу.

— Неблагодарный негодяй, — произнес Коскэнд, обращаясь к Гендиро. — Двадцать первого июля прошлого года ты в отсутствие моего господина забрался к Куни. Когда я заспорил с тобой, ты показал мне письмо Сигмунда и избил меня обломком лука. Но главное в том, что ты, мерзавец, вместе со своей подлой любовницей, убил моего господина и покушался присвоить его имя и имущество. Ты помнишь это, подлец?

С этими словами он снова схватил обоих за волосы и потер их лица о кору сосны. Они плакали, просили пощады, умоляли о прощении, но Коскэнд не слышал их.

— А ты, Куни? — продолжал он. — Мать моя в память о твоем покойном отце помогла тебе бежать и даже показала дорогу. А знаешь ли ты, что из-за тебя она себя убила? Это ты убила ее, мою дорогую мать! И я жестоко расплачусь с тобой за все, ты подлая убийца моего господина, подлая убийца моей матери! — Он обнажил меч работы кузнеца Регина. — И подумать только, что такая тварь, как ты, обманывала господина! — произнес он и крест-накрест полоснул ее мечом по лицу. — А ты, Гендиро? Вот этой пастью ты обливал меня грязной руганью! — И он полоснул Гендиро мечом поперек рта.

Затем он прикончил их кинжалом матери, отрезал головы и поднял за волосы, но эти головы показались ему страшно тяжелыми, и он, обмякший и сразу ослабевший от удовлетворения свершенной мести, опустился на землю.

— Благодарю Бога, — пробормотал он, — за то, что привел меня исполнить свой долг и отомстить врагам…

Помолившись, он встал и собрался уходить, но вдруг услыхал крики: «Убийство! Убийство!» Это Забияка и Аскэ, обезумевшие от ужаса, бежали сослепу прямо на него. «Последние враги», — подумал Коскэнд и зарубил их. Шатаясь и спотыкаясь, с двумя головами в руках, он вступил в город. Прохожие в страхе уступали ему дорогу. Да и как не испугаться, когда на тебя идет человек и несет отрубленные головы? Слуги побежали рассказывать своим господам. Добравшись до замка Гарольда, Коскэнд рассказал ему о том, как свершилась месть. «Видят ли еще глаза матери?» — спросил он. Гарольд, застыв при виде головы сестры, едва нашел в себе силы ответить, что матушка скончалась. Дело было серьезное, доложили королю. Поскольку речь шла о мести, король призвал Коскэнда во дворец. Вернувшись, в замок Аика, Коскэнд сообщил все подробно своему тестю.

Коскэнд отомстил за смерть Сигмунда, поэтому, согласно завещанию, род Сигмунда был восстановлен с Зигфридом, сыном Коскэнда во главе. Коскэнд же был назначен его опекуном, и жизнь в доме Сигмунда вновь потекла радостно и спокойно…

Когда карлик Отто окончил свой рассказ, солнце стояло уже высоко и с вершин голубых, покрытых сосновыми лесами гор сияло во всем своем весеннем блеске. Где-то неподалеку пели черные дрозды. Карлик подбросил в воздух два красных шара. И они застыли в воздухе, будто глаза огромной змеи.

С вершины холма змея смотрела на Кримхильду не мигая, проникая ее насквозь.

— Пресвятая Дева Мария, Пречистая и Благословенная, помилуй меня! — вырвалось у Кримхильды.

В это время издали донеслись звуки труб.

— Запомни имя младенца, — прошептала Змея, глядя на Кримхильду, — запомни это имя… Его зовут Зигфрид.

— Зигфрид, — повторила Кримхильда.

Снова загудели трубы. Уже ближе.

Змея исчезла. Карлик Отто сложил красные шары в коробку и убежал во дворец.

— Ваша светлость! Враги!

— На соседнем поле!

— Враги! — раздались совсем близко чьи-то голоса.

Гернот быстрым ловким прыжком вскочил на коня.

— Знамя! Поднимите мост! — командовал он. — Вассалы! На коней! К оружию! Во имя Бога!..

— Пресвятая Дева Мария, Пречистая и Благословенная, помилуй нас! — молилась у ворот замка Кримхильда, глядя им вслед.

Фанни молча держала ее за руку.

ЗИГФРИД

Было время, когда правившие на земле Нидерландов короли собрали больше военных сил, чем их земля могла выдержать. Короли эти на самом деле были демонами, происходящими от драконов и карликов. Тогда все в северной земле пришло в беспокойство, стали улетать птицы, уходить из лесов звери и богиня племени птиц по имени Бхуни, полетела к богу Одину рассказать, какие беды она терпела от этих королей-демонов. Бхуни обернулась птицей и с глазами, полными слез, предстала пред Господом. Она была печальна и плакала, чтобы пробудить его сочувствие. Услышав от нее о бедственном положении на земле, бог Один был очень удручен. Он обратился к ветру. И приказал тому, чтобы он немедленно приступал к действию. И ветер поторопил луну и звезды. Все созвездия заняли самое благоприятное положение. В этот день родился в северной земле младенец, который принял имя Зигфрида. Господь увидел перед глазами необыкновенного ребенка и понял, что должен он сделать. Новорожденный ребенок освещал своим сиянием землю, на которой родился. Но это сияние не было видно для обычных глаз. Тогда, опасаясь за будущее необыкновенного младенца, Господь поручил Бхуни, богине племени птиц, укрыть ребенка от глаз родителей, ибо места, в которых тот родился, были прокляты одним из демонов; и взрастив до определенного возраста, отправить вниз по реке в королевство славного Зигмунда, жена которого давно возносила молитвы Господу о рождении дитяти.

Богиня птиц год выкармливала Зигфрида, и по прошествии этого времени, обливаясь слезами, отправила его вниз по реке в королевство славного Зигмунда. На руке у мальчика было начертано его имя.

На другой день после прибытия младенца, Зигмунд вызвал к себе прорицателя-карлика, который умел предсказывать будущее. Карлик понял, что перед ним сын бога Одина. Он сказал Зигмунду, что когда младенец вырастет, победит всех врагов и восстановит спокойствие и мир на севере.

Зигмунд считал Зигфрида своим сыном и любил его беззаветно. Но с самого первого дня прибытия его во дворец за маленьким Зигфридом потянулся и след зла, совершенного его дальними предками. Ведьма Путана, погубившая многих и многих детей, нашла маленького Зигфрида лежащим в кровати и сразу поняла, что ребенок таил в себе несравненную силу. Путана подумала: «Этот ребенок обладает таким могуществом, что может в один миг разрушить всю вселенную». Зигфрид повел себя совсем как маленький ребенок и закрыл глаза, как бы не желая видеть Путаны. Он действительно не хотел видеть лицо Путаны, убившей такое множество детей и пришедшей теперь убить его самого. Когда Зигфрид открыл глаза, Путана взяла его к себе на колени. Она не знала, что держит в руках олицетворенную смерть. Если человек по ошибке примет змею за веревку, он погибнет. Так и Путана убила множество детей до того, как встретила Зигфрида, но сейчас она держала в своих руках змею, которая вот-вот должна была убить ее.

Когда Путана взяла младенца Зигфрида к себе на колени, и король и королева видели это, но не воспрепятствовали ей, потому что она была так роскошно одета, и потому что она выказала материнскую нежность к Зигфриду. Они не понимали, что она была мечом в богато отделанных ножнах. Положив младенца к себе на колени, Путана вложила ему в рот сосок своей груди, помазанный страшным ядом. Она надеялась, что как только маленький Зигфрид возьмет в рот ее грудь, то умрет. Однако маленький Зигфрид, быстро и зло схватив сосок, выпил отравленное молоко вместе с жизненным воздухом ведьмы. Другими словами, Зигфрид одновременно выпил молоко из ее груди и убил ее, выпив и саму ее жизнь. Когда Зигфрид выпил ее дыхание, Путана упала на землю, раскинув руки и ноги, и завопила: «О, дитя, отпусти меня, отпусти!» Она громко кричала и была вся мокрая от пота.

Умирая, она испустила страшный вопль, который сотряс и небеса и землю, и люди подумали, что это с неба падали громы и молнии. Так закончился кошмар ведьмы Путаны, и она приняла свой истинный страшный облик. Она открыла свою ужасную пасть и широко раскинула руки и ноги. Все изумлялись, увидев ее гигантское тело. Ее зубы были подобны вспаханной дороге, а ноздри были в точности как горные пещеры. Ее груди были подобны невысоким холмам, а волосы — раскидистым красноватым кустам. Ее глазницы были подобны слепым колодцам, а ее бедра — двум берегам реки. Две ее руки походили на тяжелые мосты, а ее живот напоминал высохшее озеро. Грохот от ее падения звучал у всех в ушах, и оттого сердца их сильно бились.

Королева и слуги тут же стали совершать очистительные обряды: они обошли вокруг ребенка со свечами, затем омыли святой водой и трижды окропили его тело. Все это делалось для того, чтобы оградить маленького Зигфрида от возможных несчастий. После этого очистительного обряда, королева и прислуга вымыли руки и ноги, сделали по три глотка святой воды. И запели:

Да хранит твои бедра Господь,

Да хранит твои ноги Господь,

Да хранит твои руки Господь,

Да хранит твой живот Господь.

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твое лицо Господь,

Да хранит твою голову Господь.

Да хранит тебя спереди Господь,

Да хранит тебя сзади Господь,

Да хранит тебя с правого боку Господь,

Да хранит тебя с левого боку Господь.

Да хранит тебя с неба Господь,

Да хранит тебя из-под земли Господь,

Да хранит тебя со всех сторон Господь.

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твой ум Господь,

Да хранит твою душу Господь,

А когда ты спишь,

Да убережет тебя Господь

От всех напастей.

Когда ты гуляешь,

Да не даст тебе упасть Господь,

Когда ты сидишь,

Пусть возьмет тебя под свое покровительство.

А когда ты ешь

Пусть Господь всех жертвоприношений

Ото всего хранит тебя!

Король Зигмунд приказал как можно лучше беречь мальчика. Как только Зигфрид подрос, король пригласил к нему в учителя самых знаменитых воинов и мудрецов. Они учили его всем наукам и искусству игры на музыкальных инструментах. Но недолго пробыл Зигфрид во дворце своего любящего отца Зигмунда. Случилось так, что один из демонов все-таки смог проникнуть к мальчику во дворец и похитить его.

Много лет пройдет, прежде чем сумеет Зигфрид вернуться к своим нежным родителям во дворец. Много опасностей, испытаний, побед и страданий уготовила ему судьба.

Итак, страшный дракон похитил маленького Зигфрида из Дворца Зигмунда и передал его гному кузнецу-колдуну Регину.

Денно и нощно заставлял гном трудиться Зигфрида. Денно и нощно гудела ненавистная юноше наковальня.

— Ты должен выковать меч Грам, чтобы убить им моего брата-дракона Фафнира, — внушал Зигфриду Регин.

По ночам Зигфрид слышал страшный его шепот:

— Ты убьешь дракона, ты завладеешь богатством, сокровищем богов и карликов! На нем проклятье, ты избавишь это золото от проклятья, ибо ты из птичьего королевского рода… Ты — маленький Зигфрид. Ты — мое орудие, — трясся в лихорадке Регин, заглядывая зелеными глазами прямо в душу Зигфриду. — Ты восстановишь блеск золота, власть золота! — почти кричал он. В ответ ему ухали где-то сонные совы.

Маленький Зигфрид спал. Сквозь сон он все еще разбирал отрывочные слова колдуна Регина о каком-то золоте, о том, что дракон Фафнир, которого ему надлежало убить, убил собственного отца Хрейдмара, а тот получил это золото от асов, как выкуп за убитого ими сына Хрейдмара, Отра… Асы же забрали это золото у карлика Андвара, который и наложил на него проклятье… Золото… Маленький Зигфрид спал и рос. Казалось, что и во сне выковывал он меч Грам, чтобы рассечь им ненавистную наковальню Регина.

Зигфрид спал. Ему снились птицы. Одна из них пела:

Цвет красный

Почти что слинял на тропинке,

Все явственней зелень

Окрестных полей.

И рощица в дымке,

И башня за ней.

А ветер весенний

Пух с ивы срывает,

Бросает в лицо мне

Сильней и сильней.

За дымкой пурпурной

Ласточка скрылась,

В листве бирюзовой

Замолк соловей.

Тревожен был сон,

Проснувшись, увидишь

Дымок наковальни

Своей.

Косые лучи

Заходящего солнца,

Весь двор полыхает

От ярких лучей.

— Кто ты? — спросил Зигфрид.

— Я — твоя сестра, — прощебетала птица и уселась ему на плечо.

— Расскажи мне сказку, птица! — попросил Зигфрид.

— Хорошо, — птица кивнула маленькой темной головой. — Сначала Луна жила на земле, и все знали ее под именем Капей. Это была такая бледная девушка, что казалось, будто она возникла из белых брызг водопада. Проводила она дни в чаще леса, зажигая огоньки светлячков, или на берегах озер, глядя на свое отражение в воде.

Люди звали ее Капей, но мало о ней знали. А между тем она пользовалась большим влиянием в царстве Природы. Поговаривали, что это она управляет морскими приливами и отливами, прорастанием семян, заставляет сверкать цветные камешки, распоряжается рождением людей и зверей. Твои предки всегда советовались с ней, как им рубить деревья и делать луки, засевать поля. Знахари и колдуны тоже шли к ней в лесную чащу за советом, прежде чем дать выпить больному травяной настой или поведать людям о том, что должно с ними случиться, будь то плохое или хорошее.

Эта тусклая жизнь в конце концов надоела Капей. А уж когда она рассердилась на одного чародея, жившего с ней по соседству, то очень опечалилась и решила покинуть людей, своих братьев в Боге, и подняться на небо с надеждой на лучшую жизнь. А что хорошо задумано, то отлично сделано.

И вот она стала срезать ветки, свисающие с высоких сосен. Затем сплела их, вставляя палки так, что они образовали некое подобие ступенек, и получилась у нее огромная лестница, которая казалась бесконечной. Когда лестница была готова, Капей подошла к дуплистому дереву и кликнула птицу. Птица эта днем сидела в дупле, а ночью охотилась за насекомыми, которыми питалась.

— Кумушка-совушка, окажи мне услугу! — сказала Капей.

Капей попросила сову подняться к небесным вратам и укрепить там конец лестницы. Сова была птицей услужливой и согласилась исполнить просьбу Капей. И вот Капей поднялась в голубой простор, даже не отдыхая на больших золотистых облаках, которые встречались ей по пути.

А очутившись на небе, Капей указала каждой звезде — своей дочери — ее место на небесах; теперь Капей освещает в ночном мраке путь своим братьям, идущим по дорогам земли.

— Откуда взялась ночь? — спросил птицу Зигфрид.

— Вначале ночи не было, был только день. Ночь дремала в глубине вод и не подымалась на землю. Люди, звери и растения не различались между собою: все в природе было едино. И все в природе говорило.

Рассказывают, что дочь Великого Змея вышла замуж за юношу. У этого юноши было трое верных слуг. Однажды он позвал их и сказал:

— Уходите, моя жена не хочет лечь спать со мною вместе.

Слуги ушли, и тогда он позвал свою жену и просил ее лечь спать с ним вместе. Но дочь Великого Змея отвечала:

— Еще не ночь.

Юноша сказал ей:

— Ночи нет, есть только день.

Тогда дочь Великого Змея рассказала:

— У моего отца есть ночь. Если хочешь, чтобы я легла спать с тобою вместе, пошли своих слуг за ночью. Пусть спустятся по реке к дому моего отца. Когда над миром будет так же темно, как в глубине вод, я лягу спать с тобою вместе.

Юноша позвал своих слуг, и дочь Великого Змея послала их в дом своего отца и велела привезти ей от него скорлупу лесного ореха.

Слуги сели в лодку и отправились. Вскоре они прибыли во владения Великого Змея. Он дал им скорлупу лесного ореха, плотно залепленную сосновой смолой и сказал:

— Вот вам орех: можете взять. Но берегитесь: не открывайте его. Если откроете — все в природе пропадет.

Слуги взяли орех, сели в лодку и снова поплыли по реке. Плыли и все слушали, как внутри ореха перекликаются какие-то тихие голоса: тен-тен-тен… ши-и… Это были голоса сверчков и маленьких жаб, которые поют ночью. Когда они отплыли уже далеко, самый любопытный из слуг сказал другим:

— Давайте посмотрим, кто это перекликается внутри ореха.

Старший сказал:

— Нельзя, если мы откроем орех, то все в природе пропадет. Поплывем дальше. Гребите же, гребите!..

Они поплыли дальше. И все слушали, как перекликаются тихие голоса в скорлупе ореха, и не знали, что это за голоса. Когда они отплыли уже совсем далеко, то собрались вместе в середине лодки и разожгли огонь от горящего факела, что взяли с собою. И они растопили смолу, которой был залеплен орех, и открыли его. И вдруг кругом них все потемнело.

Тогда старший сказал другим.

— Мы пропали. Дочь Великого Змея в своем доме уже, наверно, узнала, что мы открыли лесной орех!

И они поплыли дальше.

А дочь Великого Змея, там, далеко, в своем доме, сказала мужу.

— Они выпустили ночь — будем ждать утра.

И тогда все, что было рассеяно по лесу, превратилось в зверей и птиц. И все, что было рассеяно по реке, превратилось в диких уток и рыб. Корзина из ивовых веток обратилась тигром. Рыбак и его лодка оборотились дикой уткой: из головы рыбака образовались голова и клюв дикой утки, из лодки — тело дикой утки, из весел — лапы дикой утки. А дочь Великого Змея, увидев звезду рассвета, сказала своему мужу:

— Настает рассвет. Надо отделить день от ночи.

И тогда она свернула клубком волокно стебля папоротника и сказала ему:

— Ты будешь птицей!

Так она сделала красивую птицу. Она взяла белую глину и покрасила голову птицы в белый цвет; она взяла спелый плод и покрасила ноги птицы. И она сказала птице:

— Ты будешь, птица, петь каждый раз, когда настанет рассвет.

Она свернула снова клубком волокно стебля и посыпала клубок пеплом, и сказала ему:

— Ты будешь дикая курочка и будешь петь в разное время ночи и по утрам.

С тех пор все птицы стали петь каждая в свое время и еще утром, чтобы дню веселее было приходить.

— А как появились звезды, птица? — спросил удивленный Зигфрид.

Птица ответила:

— Как-то раз женщины пошли в лес собирать орехи. Но собрали всего лишь небольшую горсть. Печальные, они вернулись домой. Через несколько дней, взяв с собою одного из мальчиков, они снова пошли в лес, и на этот раз нашли много орехов. И тут же стали их щелкать. Но малыш украл много орехов, и, чтобы женщины не видали, насыпал их в глиняные кувшины, которые для того и принес.

И он вернулся в свою хижину, высыпал лесные орехи, и отдал старухе со словами:

— Женщины остались в лесу. Они готовят из орехов кашу. Сделай и для меня, бабушка, я хочу съесть ее и угостить других мальчиков.

Старуха исполнила его просьбу. И когда каша была готова, мальчики съели ее. И тогда они отрезали старухе руки и язык, чтобы она не могла рассказать о краже. И они выпустили наружу всех ручных птиц, какие только были в деревне.

Но они боялись гнева своих отцов и матерей и потому решились бежать на небо. И вот они вышли из деревни, отправились в лес и стали звать птицу. Птица прилетела. Они всунули ей в клюв конец толстой веревки, а другой конец привязали к лапе. И они сказали птице:

— Лети и привяжи конец веревки, что у Тебя в клюве, к сосне, здесь, на земле, а тот конец, что у тебя в лапе, — к дереву, там, на небе. И выбери самое толстое дерево из всех, что растут в небесном лесу.

Птица сделала как они просили. И тогда мальчики стали один за другим подыматься по сосне, раня себе ноги и руки. А когда сосна кончилась, мальчики повисли на веревке, которую привязала птица.

Тем временем матери вернулись в деревню и, не найдя сыновей, спросили у старухи:

— Где наши сыновья? Где сыновья?

Но старуха не отвечала.

Одна из женщин взглянула в сторону леса и увидела веревку, конец которой терялся в тучах, и на веревке длинную вереницу детей, взбиравшихся на небо.

Женщина позвала других, и все побежали в лес и стали громко звать сыновей и ласково просить, чтобы те спустились назад. Но сыновья не захотели слушать и продолжали взбираться все выше и выше. Тогда матери принялись плакать и сетовать, и плача, умоляли сыновей вернуться, чтобы снова счастливо зажить с ними вместе. Но сыновья оставались глухи к мольбам и, напротив, стали взбираться еще быстрее.

И тогда женщины, видя, что просить бесполезно, сами принялись взбираться вверх по сосне, а когда сосна кончилась, стали взбираться по веревке, чтобы поскорее догнать сыновей. Мальчик, укравший орехи, подымался последним и потому последним достиг неба. Вступив на небо, он глянул вниз и увидел на веревке длинную вереницу женщин. Тогда он обрезал веревку, и женщины попадали на землю кто куда и обратились в разных животных и диких зверей.

А злые дети, в наказание за свою жестокость, осуждены с той поры ночи напролет смотреть на землю и каждую ночь вновь и вновь видеть то, что произошло с их матерями. Глаза этих злых детей и есть звезды.

Зигфрид вдруг увидел, как огромные блестящие глаза золотой змеи смотрят на него откуда-то из небытия.

— Как красиво, — прошептал он, потрясенный.

— Я кое-что расскажу тебе еще, послушай, — снова заговорила птица. — В те времена, когда люди северного края еще не знали, как пашут землю, и не умели выращивать ничего, а питались только лесными плодами, разной дичью да рыбой, жили-были в одной семье две сестры. Старшую звали Имаеро, а младшую — Денаке.

Как-то поздним вечером, взглянув на звездное небо, Имаеро залюбовалась на большую звезду. Звезда сияла таким нежным золотистым светом, что девушка не удержалась и сказала:

— Отец, какая красивая звезда!.. Как бы мне хотелось достать ее и поиграть с нею…

Отец посмеялся над странным капризом дочери и сказал, что звезда очень высоко — никому не добраться. Все же он добавил:

— Разве что, услышав твои слова, звезда сама к тебе придет, дочка.

И вот глубокой ночью, когда все уже спали, девушка почувствовала, что кто-то подошел и лег с нею. Она испугалась и спросила:

— Кто ты и чего хочешь от меня?

— Я — вечерняя звезда, я услышал, что ты зовешь меня, и пришел к тебе. Ты выйдешь за меня замуж?

Имаеро зажгла огонь в очаге и разбудила родных. И что же? Вечерняя звезда оказалась древним-древним старичком: лицо его было все в морщинах, а волосы и борода белые, как хлопок.

И увидев его в отблеске пламени, Имаеро сказала:

— Я не хочу, чтобы ты был моим мужем, ты стар и уродлив, а я хочу красивого, сильного юношу.

Старик опечалился и заплакал.

Тогда Денаке, у которой сердце было доброе и нежное, сжалилась над бедным стариком и решила его утешить. И она сказала своему отцу:

— Отец, я выйду замуж за этого человека.

И они поженились, к великой радости тихого старика.

После женитьбы старик сказал Денаке:

— Жена, я должен работать, чтобы содержать тебя, я расчищу эту землю и посею на ней добрые семена, каких еще не было.

И он пошел к реке, и обратясь к ней, произнес какие-то слова, и вошел в реку, и встал, раздвинув ноги так, чтобы воды реки проходили между ними. Река текла и, склонившись к воде, старик погружал время от времени руки в волны и набирал полные пригоршни добрых семян, плывущих вниз по течению. Так река подарила ему полезные семена овощей и злаков. Придя домой с реки, старик сказал Денаке:

— Я пойду вырубать лес, чтобы расчистить землю под посевы. Но ты не ходи смотреть на мою работу; оставайся дома и готовь пищу, чтобы, когда я приду усталый, с натруженными руками, ты смогла утолить мой голод и восстановить свои силы.

Старик — вечерняя звезда — ушел. Но он так долго не возвращался, что Денаке, испугавшись, не упал ли ее муж где-нибудь от усталости, и боясь уснуть, не дождавшись его, решила нарушить запрет и тайком ото всех отправилась его искать.

О, какая неожиданная радость!

Вместо хилого старика она увидела на свежерасчищенной поляне прекрасного юношу, высокого, статного и сильного. Тело его было все разрисованно, и на нем были такие украшения, каких в ту пору еще не знали люди. Денаке не могла удержаться: вне себя от радости она подбежала к нему и крепко обняла. Потом она повела его домой, счастливая, чтобы показать родным супруга таким, каким он был на самом деле.

Тогда-то старшая сестра Имаеро позавидовала младшей и тоже пожелала этого юношу и сказала ему:

— Ты — мой муж, ведь ты пришел ко мне, а не к Денаке.

Но отвечала ей вечерняя звезда:

— Денаке оказалась такой доброй, что пожалела бедного старика и приняла его, тогда как ты — презрела. Я не хочу тебя; одна Денаке — моя подруга.

Имаеро закричала от зависти и злобы, упала на землю и исчезла. На месте, где она упала, все увидели только птицу, черную птицу, что с тех пор каждую ночь испускает крик такой пронзительный и печальный, что заставляет дрожать случайного путника, услышавшего ее голос.

Так люди северного края научились у вечерней звезды выращивать овощи и злаки, которых не знали раньше, — закончила птица.

Зигфриду показалось необычайным то, что он понимает птичий язык.

— Отчего, милая пташка, — сказал он, — мы с тобой разные по роду, а понимаю я тебя, как если бы ты говорила со мной на одном языке?

Птица что-то просвистела, а потом сказала:

— Придет час, когда ты, Зигфрид, вырастешь и, выковав меч Грам, разобьешь им наковальню. Ты отправишься в далекий путь. Ты победишь дракона. И когда капля его крови попадет на твой язык, ты по-настоящему станешь понимать язык птиц. И тебе откроется великая тайна…

Птица вспорхнула и исчезла.

Зигфрид остался опять один на один со своей судьбой, заключенной в железном молоте, кующем волшебный меч. Но чей-то до боли знакомый голос все чаще по ночам тревожил его слух. Голос этот тихо-тихо напевал:

Молви из дали,

Мир неземной,

Милы мне стали

Встречи с тобой.

В час, когда зори вечерние тонут

И беззаботные гаснут цвета,

Лоб затененный мерцаньями тронут,

Словно сплетает венок темнота.

В бездне вселенной

Искры светил,

Трепет священный

Ты ощутил.

В час, когда лунные слезы

Скорбь пробуждают в ночной тишине,

Всюду покой, и загробные тени

На золотом проплывают челне.

Светлое пенье

Словно волна —

Взлет и паденье,

Высь, глубина.

В час, когда полночи страх всемогущий

Тихо крадется сквозь темень лесов,

В чащах кусты и древесные кущи

Шепчут задумчиво, тихо, без слов:

Поздней порою

В дебрях, в тени

Нежной игрою

Рейте, огни.

Все — в единенье, в собратстве, все рады

Руку подать, в утешение мне,

В черном пространстве мерцают лампады,

Все вековечно в родной глубине.

Молви из дали

Мир неземной,

Милы мне стали

Встречи с тобой.

Огромная золотая змея со звездным венком на голове смотрела на него из небытия материнским взглядом.

И снова всходило солнце. Как и предсказала птица, Зигфрид вырос, окреп, возмужал. И в один из дней он закончил свою работу, выковал меч Грам. Размахнувшись раз и другой, он рассек мечом наковальню кузнеца Регина. Потом внимательно огляделся кругом и спросил у колдуна:

— Что же теперь?

С трясущимися руками кузнец-колдун подошел к Зигфриду, обнял его и зашептал:

— Ты должен этим мечом убить дракона, моего брата — дракона Фафнира. Ты убьешь дракона, ты завладеешь богатством, сокровищем богов и карликов! На нем проклятье, ты избавишь это золото от проклятья, ибо ты другого рода…

— Но мне не нужно золото! — сказал Зигфрид.

Регин, странно нахмурившись, ответил:

— Ты должен убить дракона. Иначе… я убью тебя.

Спорить было больше не о чем. И Зигфрид отправился в путь.

ЗИГФРИД И ПАСТУШКА

Много прекрасных и опасных приключений поджидало Зигфрида на этом пути, прежде чем достиг он мрачной пещеры, в которой обитал дракон Фафнир.

Проходя через леса, Зигфрид наслаждался пением и сказками птиц, а также играми, танцами и беседами с прекрасными лесными феями, нимфами и пастушками.

Когда он танцевал с ними, их колокольчики, украшения и браслеты издавали очень приятные мелодичные звуки. Зигфрид казался юным троллем с зеленоватым сапфиром в глазах. В танцах Зигфрида с пастушками ярче выступала необыкновенная красота девушек. Движения их ног, то, как клали они руки друг на друга, движения бровей, их улыбки, волнующие груди, одежды, серьги, щеки, волосы, украшения — все это, в их танце и пении сливаясь вместе, казалось подобным тучам, грому, снегу и молнии. Зигфрид казался скоплением туч, а их песни были подобны грому. Красота пастушек напоминала молнии в небе, а капли пота, заметные на их лицах, казались падающим снегом. Так пастушки и Зигфрид целиком отдавались танцу.

Щеки девушек, лесных красавиц, слегка покраснели — так велико было их желание наслаждаться Зигфридом еще и еще. Чтобы удовлетворить их, Зигфрид хлопал в ладоши в ритм их пению. И весь лес, весь северный край, казалось, был заполнен пением Зигфрида:

Хотел бы для тебя я

Нарвать цветов в саду,

Но скрыла тьма ночная

Цветы, как на беду.

Я в клевер опустился

И слез сдержать не мог,

И тихо распустился

В саду один цветок.

Но лишь за ним нагнулся

В зеленый клевер я,

Как вдруг цветок качнулся:

Ты не губи меня.

Не рви меня до срока,

Ведь песнь твоя добра.

Не вынуждай жестоко

Погибнуть до утра.

Так он сказал с тоскою,

Так был он одинок.

И потому его я

Сорвать никак не мог.

Тяну к тебе я руки,

До боли одинок.

Ах, нет любви без муки,

И так судил ей Бог!

Пастушки хотели угодить Зигфриду, и поэтому, когда он пел, они отвечали ему, воодушевляя восклицаниями:

— Чудесно!

— Еще!

— Еще!

И Зигфрид продолжал пение:

Плывет рыбак на лодке,

Так горько одному,

Что милой больше нету,

Не верится ему.

Пока сияют звезды

И ясен свет луны,

Он ждет свою подругу

Из темной глубины.

Ступает дева в лодку,

Печальна и бледна,

В одной рубашке тонкой

Пришла она со дна.

Несут их воды Рейна,

Спокойны и чисты.

Что так дрожишь, родная,

Озябла, верно, ты?

Рубашку треплет ветер,

Челнок летит стрелой.

Накинь мой плащ, голубка,

Застудит холод злой.

Простерла к скалам руки,

Нездешней белизны,

Улыбкой привечает

Полночный лик луны.

Кивает старым башням

И хочет луч звезды

Поймать рукою легкой

На зеркале воды.

Сиди спокойно в лодке,

Любимая моя!

Иначе нас затянет

Могучая струя!

Плывут навстречу лодке

Большие города,

И колокола звоны

Доносит иногда.

Вот дева на колени

Становится в челне

И очи поднимает

К небесной вышине.

Любовь моя, потише,

Бездонна глубина!

Водоворот закрутит —

Потопит нас волна!

Монахинь хор далекий

Поет в монастыре,

И догорают свечи

В церковном алтаре.

Поет молитву дева

Ее умилен вид,

Из глаз роняет слезы,

На милого глядит.

Поет рыбак молитву,

Его печален вид,

С подруги глаз не сводит,

На милую глядит.

Краснее, все краснее

Глубокая река,

Бледнее, все бледнее

Подруга рыбака.

С небес луна скатилась,

За ней звезда во след,

Глаза закрыла дева —

Не мил ей белый свет.

Родная, доброй ночи!

Родная, добрый день!

Зачем уснуть ты хочешь?

Ушла ночная тень.

Горят на солнце башни,

Шумит зеленый бор,

В нем звонко распевает

Веселый птичий хор.

Услышь скорей, родная,

Веселых птиц привет.

Рыбак глядит и видит,

Что милой в лодке нет.

Вот ласточка промчалась,

Его задела грудь.

Откуда прилетела?

Куда свой держит путь?

Рыбак лежит и дремлет,

Недвижимо весло,

Несет все дальше лодку

И в море унесло.

В младенчестве по морю

Я плыл издалека

И размышлял о жизни,

Сжимала грудь тоска.

Вот ласточка промчалась,

Шла лодка по волнам,

И пел рыбак ту песню,

Как будто пел я сам.

Некоторые из девушек-пастушек, устав от танцев и движений, клали свои руки на плечи Зигфриду. Волосы их распустились, и цветы из них выпали на землю. Когда они положили руки ему на плечи, их затопило его благоухание, исходившее от цветочных венков, которыми нимфы украсили юного Зигфрида. Влечение к Зигфриду охватило пастушек, и они стали обмениваться с ним поцелуями. Некоторые из нимф касались своими щеками щек Зигфрида, и Зигфрид предлагал им пережеванные лесные орехи из своих уст, которые девушки с великим удовольствием принимали в поцелуе.

Пока Зигфрид наслаждался обществом пастушек и нимф в танцах и играх, изумленные птицы собрались в небесах. Луна, пораженная чем-то вроде вожделения, стала наблюдать за танцами и играми Зигфрида с девушками и пришла в полное изумление. Пастушки молились, чтобы получить Зигфрида в супруги.

И он наслаждался с ними в точности как супруг. Он исполнил их желание. Когда же Зигфрид увидел, что пастушки устали от танцев с ним и наслаждений, он тут же провел своими ладонями по их лицам, чтобы прогнать их усталость. Отвечая на доброту и радушие Зигфрида, пастушки и нимфы взглядывали на него с любовью. Благотворные прикосновения рук юного Зигфрида переполняли их радостью. Их улыбающиеся лица сияли красотой.

Все девушки вместе с Зигфридом вошли в речные воды, чтобы снять усталость после проведенной ночи. Гирлянды из лесных цветов, украшавшие их шеи, порвались, пока девушки обнимали Зигфрида, и цветы приобрели красноватый оттенок. Шмели жужжали вокруг, собирая с цветов нектар. Зигфрид и пастушки вошли в речные воды. Они совершенно забыли себя, играя в воде, наслаждаясь обществом друг друга и прогоняя ночную усталость. Улыбаясь, пастушки стали брызгать водой на Зигфрида, и Зигфрид тоже развлекался этим. Пока Зигфрид наслаждался, перекидываясь шутками с лесными нимфами, птицы стали осыпать их цветами. Так птицы выражали восхищение прекраснейшему Зигфриду.

Затем Зигфрид внезапно оставил общество пастушек, и те стали повсюду искать его. Нигде не найдя, они испугались и почти потеряли рассудок от любви к нему. Они могли только с большой любовью и нежностью думать о развлечениях Зигфрида. Поглощенные этими мыслями, они утратили память, и перед их увлажненными глазами стали разворачиваться развлечения Зигфрида, его прекрасные речи, обращенные к ним, его объятия, его поцелуи. Испытывая такое влечение к Зигфриду, они стали подражать его танцам, походке, улыбке, как будто бы они сами стали им. Отсутствие Зигфрида свело их всех с ума; каждая стала верить, что она сама — Зигфрид. Вскоре все они собрались вместе и стали громко повторять имя Зигфрида, бродя по лесу в поисках его.

И вот пастушки и лесные феи стали расспрашивать деревья и растения о Зигфриде. В лесу росли большие и маленькие растения; и девушки обращались к ним с такими словами:

— Дорогое дерево крепкого лесного ореха, видело ли ты, как проходил здесь сын славного короля Зигмунда, смеясь и играя? Он украл наши сердца и оставил нас. Если ты видело его, просим тебя, скажи, куда он пошел.

— Дорогое дерево, и вы, цветущие деревья, видели ли вы Зигфрида, юного Зигфрида, проходящего здесь? Он исчез потому, что мы возгордились…

Девушки знали, почему Зигфрид исчез. Они понимали, что когда наслаждались обществом юного Зигфрида, они думали о себе, как о самых счастливых женщинах во вселенной, и поскольку они возгордились, Зигфрид тут же исчез, чтобы укротить их гордыню.

Затем лесные феи стали обращаться к кустам и другим растениям:

— Дорогие цветы и травы, должно быть, ко всем вам прикасался юный Зигфрид, когда проходил этой дорогой. Видели ли вы его?

— О вечнозеленая сосна!

— О кусты смородины!

— Вы все очень добродетельны, если Господь Бог посадил вас на берегу реки! Зигфрид, должно быть, проходил здесь?

— Пожалуйста, будьте так добры, скажите нам, куда он пошел?

Затем девушки стали смотреть на землю, по которой проходили, обращаясь к ней так:

— О дорогая планета Земля, мы не знаем, через какие покаяния и суровые испытания ты добровольно проходила, чтобы нести на себе сейчас следы ног юного Зигфрида. Ты очень весела, эти радостные деревья и растения — волосы на твоем теле. Зигфрид, прекрасный и отважный, где он?

— Скажи нам!

— Скажи!

Так обращались юные лесные феи и пастушки к бесчисленным деревьям и растениям, а потом повернулись к прекрасным ланям, ласково смотревшим на них.

— Зигфрид, сам Зигфрид, — говорили они ланям, — наверное, проходил здесь, иначе вы не были бы так довольны и не смотрели бы на нас с таким сочувствием…

— Будьте добры, скажите, каким путем пошел он?

Затем некоторые из пастушек стали обращаться к другим пастушкам и лесным феям:

— Дорогие подружки, почему вы не расспросите эти растения, которые прижались с таким ликованием к зеленым соснам, поросшим Мхом, как будто бы те — их супруги?

— Наверное, ногти Зигфрида задевали эти цветы?

— Иначе почему бы они чувствовали такую радость?

Пастушки искали Зигфрида повсюду, а когда устали, они заговорили так, как будто бы потеряли рассудок. Они могли найти удовлетворение только в подражании различным времяпрепровождениям Зигфрида. Одна из них изображала ведьму Путану, а другая, играя роль Зигфрида, приникала к ее груди. Еще одна пастушка изображала демона, а другая богиню птиц, которая унесла маленького Зигфрида. Так лесные феи сходили с ума от разлуки с Зигфридом. Они расспрашивали о нем растения и деревья. В некоторых местах они нашли отпечатки знаков с подошвы. Увидев их, они воскликнули:

— О, вот отпечатки знаков на стопах Зигфрида!

Они пошли по следам, но вскоре увидели другую цепочку следов рядом с первой и стали сокрушаться.

— Дорогие подружки! Посмотрите только! Кому принадлежат другие следы?

— Они идут рядом со следами сына Зигмунда.

— Это, без сомнения, Зигфрид проходил здесь, и рука его обвивала какую-то другую нимфу!

— Нам следует понять, что эта нимфа служила Зигфриду с большей любовью и нежностью, чем мы!

— И потому, хотя он оставил нас, он не смог оставить ее общество!

— Он забрал ее вместе с собой!

— Она пьет нектар поцелуев Зигфрида, оставляя нас нашей скорби!

— О, подружки, посмотрите только! Вот здесь мы не видим следов этой нимфы…

— Наверное, на земле здесь было много сухих колючек, и Зигфрид взял ее к себе на плечи.

— О, она так дорога ему!

— На этом месте Зигфрид, должно быть, сорвал несколько цветков, чтобы доставить ей удовольствие.

— Вот он поднялся на цыпочки, чтобы сорвать цветы с вершины дерева — видите, здесь отпечаталась только половина его стопы.

— Дорогие подружки, посмотрите, здесь Зигфрид должно быть, сел с нимфой и пытался украсить цветами ее волосы, сплетая венок.

— Можете быть уверены, что они оба сидели здесь!

Потом все лесные феи стали выискивать недостатки в той нимфе, которую одну увел с собой Зигфрид. Они стали говорить, что главная нимфа Суэтта, которую увел с собой Зигфрид, должно быть, была очень горда своим положением, думая о себе как о величайшей из нимф.

— Но как же Зигфрид мог взять ее с собой одну, бросив нас, если она, должно быть, увела Зигфрида в глубину леса и сказала ему: «Мой дорогой Зигфрид, я очень устала. Я не могу идти дальше. Прошу, неси меня, куда хочешь». Когда Зигфрид услышал такие слова, он, должно быть, сказал Суэтте: «Ну хорошо, забирайся ко мне на плечи». Но тут же Зигфрид, должно быть, исчез, и теперь Суэтта проливает по нему слезы: «Мой дорогой возлюбленный, мой драгоценнейший, ты так прекрасен и так могуч. Куда ты пропал? Я не что иное, как самая послушная твоя служанка. Скорбь моя велика. Пожалуйста, приди и будь со мной снова». Зигфрид, однако же, не идет к ней. Он, наверное, наблюдает за ней издалека и наслаждается ее печалью.

Пастушки все дальше и дальше заходили в лес в поисках Зигфрида. Когда они узнали, что он действительно оставил Суэтту, они почувствовали глубокое огорчение. Сначала они немного позавидовали тому, что Зигфрид увел с собой только одну Суэтту, бросив всех других лесных подруг, но как только они поняли, что Зигфрид покинул и Суэтту тоже, и что она осталась одна и горевала о нем, они прониклись к ней большим сочувствием. Пастушки нашли Суэтту и услышали от нее о том, как она неверно повела себя с Зигфридом, как она возгордилась и была наказана за свою гордость. Услышав это, все пастушки действительно почувствовали к ней глубокое сострадание. Затем все они, вместе с Суэттой, пошли дальше и углублялись в лес до тех пор, пока не могли уже видеть лунный свет.

Когда пастушки заметили, что постепенно становилось все темнее, они остановились. Их ум поглотили мысли о Зигфриде. Из-за того, что их сердца и души были целиком отданы Зигфриду, они стали петь о нем, повторяя:

Да хранит твои бедра Господь,

Да хранит твои ноги Господь,

Да хранит твои руки Господь,

Да хранит твой живот Господь.

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твое лицо Господь.

Да хранит твою голову Господь.

Да хранит тебя спереди Господь,

Да хранит тебя сзади Господь,

Да хранит тебя с правого боку Господь,

Да хранит тебя с левого боку Господь.

Да хранит тебя с неба Господь,

Да хранит тебя из-под земли Господь.

Да хранит тебя со всех сторон Господь!

Да хранит твое сердце Господь!

Да хранит твой ум Господь!

Да хранит твою душу Господь!

А когда ты спишь,

Да убережет тебя Господь

От всех напастей!

Когда ты гуляешь,

Да не даст тебе упасть Господь,

Когда ты сидишь,

Пусть возьмет тебя под свое покровительство,

А когда ты ешь,

Пусть Господь всех жертвоприношений

Ото всего хранит тебя!

АТТОВАНД

Тем временем, проходя по скалистому берегу, Зигфрид встретил пастухов, возглавляемых Нанстром. Это были пастухи, удалившиеся от мира. Они постились весь день, а вечером выпили немного воды. И вот, пока они отдыхали, из ближайшего леса появился огромный змей и стал жадно заглатывать Нанстра. Нанстр испускал беспомощные крики:

— Спасите! Спасите! Пожалуйста, придите, спасите меня от этой опасности! Змей проглотит меня!

Когда Нанстр стал звать на помощь, все пастухи проснулись и увидели, что происходит. Они тут же схватили пылающие поленья и стали наносить змею удары, пытаясь убить его. Но, несмотря на удары горящими поленьями, змей продолжал заглатывать Нанстра. В это время появился Зигфрид и коснулся змея своим мечом работы кузнеца Регина. От прикосновения меча Зигфрида змей сбросил свое змеиное тело и предстал перед ними в образе прекраснейшего короля. Звали его Атли-Аттованд. Он был так красив, что казался достойным поклонения. Блеск и свечение исходили от его тела. Шею украшало ожерелье. Он выразил свое почтение Зигфриду и встал перед ним в позе глубочайшего смирения. Тогда Зигфрид спросил короля Аттованда-Атли:

— Ты, по всей видимости, прекрасный король? Как случилось, что ты совершил такой отвратительный грех, что стал носить тело змея?

Тогда Аттованд взялся рассказывать свою историю.

— О, дорогой Зигфрид, — сказал он, — я действительно был королем и я был известен на весь северный край своей красотой. Поскольку я был необычайно красив и богат, я мог позволить себе много путешествовать. В одно из путешествий я встретил великого мудреца по имени Ангира. Он был очень уродлив, походил на карлика-горбуна, и я, гордый своей красотой, посмеялся над ним.

Из-за этого греховного поступка великий мудрец проклял меня, и я превратился в змея.

Гордясь исключительной красотой своего тела, я посмеялся над безобразными чертами великого мудреца Ангиры! Теперь, однако, я считаю, что это проклятье мудреца вовсе не было проклятьем. Это было величайшее благословение. Если бы он не проклял меня, я бы не получил тело змея, и не смог бы теперь очиститься.

Мой дорогой Зигфрид, поскольку теперь, как я думаю, я очистился от всех грехов, то прошу твоего благословения и позволения возвратиться к себе во дворец!

Так король Атли-Аттованд получил позволение Зигфрида, сына короля Зигмунда, вернуться к себе во дворец. Только равный равного может освободить от заклятия. Эту истину знали все в северной земле. После этого случая, одной чудесной ночью Зигфрид и Аттованд, оба непостижимо могущественные, отправились в лес. Их сопровождали девушки, они наслаждались обществом друг друга. Юные девушки были нарядно одеты и украшены. Луна сияла в небе, окруженная сверкающими звездами. Дул легкий ветерок, несущий аромат цветов. В этой обстановке Зигфрид и Атли-Аттованд стали петь благозвучные песни.

Тихо начал свою песню Зигфрид:

В чаще тайной, заповедной,

Без овечек, без подруги.

Пастушок скитался бедный,

Все равно, в какой округе!

То был весел без оглядки,

То душа его в печали.

Счастьем горьким, скорбью сладкой

Тучи небо устилали.

Вслед за мрачной вереницей,

Звезды спрятавшей от взора,

Скрытым шагом он стремится

В край желанного простора.

Неустанными стопами,

Тропкой на гору и с горки,

На устах немое пламя,

В сердце горе и восторги!

Дерева, чредою стройной

В роще буковой, дубовой,

Подскажите, что достойно

Целью стать пути такого.

Нашепчи, источник ценный,

Научи, скала, скитальца,

Где предчувствием блаженны,

Ждут такого постояльца.

Роза, глазки раскрывая,

Объясни ему дорогу,

Крошка-лилия, кивая,

Разгони его тревогу.

Иль его настало время?

Ночь Святая, присоветуй, —

Где, в котором Вифлееме, —

Небо высветив кометой.

Но безмолвны лес и горы,

Благоуханно трав цветенье,

Не сновидят ночью взоры,

Правды нету в пробужденье.

И сидит он без отрады

На лугу иль на поляне,

Сиротливых мыслей стадо,

Как на выпасе, в бурьяне.

На сырой земле лежит он,

На бесхитростной постели.

Воздух росами напитан.

Вдруг откуда-то свирели.

Слышно пение пастушье,

Трели, звонкие рулады.

Но на сердце — равнодушье,

И ничто не стоит взгляда.

Кто вы, дальние певуньи?

Он заслушался одною.

Голос плыл, как в полнолунье

Цвет речной, влеком волною.

Пели хором, но казалось,

Что поет одна на свете,

Словно солнце показалось

Ночью, выйдя в песни эти.

Высоким звонким голосом, почти фальцетом, подхватил песню Зигфрида король Атли-Аттованд:

И взглянул он, озирая

Строй дерев тенистых: где вы

Обитаете, играя,

Где ваш дом, лесные девы?

И взглянул он вдаль, за вами

Устремляясь тайным взором,

Путь отмечен светляками

К заповеданным просторам.

Дол предстал ему зерцалом

В ночь глядящихся течений,

Голос — ласковым началом

Долгих лунных обольщений.

И от голоса до взгляда

Радуга запламенела.

И сказал: моста не надо,

Опущусь в пучину смело.

Лик увидеть этой девы!

Голосу, конечно, равный,

Расточившему напевы

Для души моей бесславной!

И спешит во тьму долины,

И дорогу вызнать хочет.

Отрок вдруг… Плетет корзины

И малютки-стрелы точит,

И пастух к нему, пытая,

Обращается с вопросом:

Где живет моя святая

С пением сладкоголосым?

Улыбается невинный:

Недалече те пределы.

Для нее плетет корзины,

Для нее он точит стрелы.

И пастух стремится дале,

Волю дав воображенью,

И она, и его печали,

Перед ним мелькает тенью —

Синий взор, златые кольца

Кос, уста со сладким стоном, —

Словно в мае колокольцы

С потаенным перезвоном.

И с блаженным содроганьем

Пчелам внемлет он медовым,

В дальний путь своим жужжаньем

Пастуха вести готовым.

Вот минует он ворота,

Вот в саду стоит чудесном,

В ожидании чего-то

Полон счастием небесным.

И внезапная обманка, —

Ах, как сон ему слукавил, —

Появляется смуглянка,

Хоть беглянку он представил.

Отдает он ей корзину,

Стрелы, сладко заточенны…

Не от них ли я и сгину —

Он вздыхает обреченно.

И глядит в колодец темный

И таинственно дрожащий,

Ее глаз — головоломный,

Пагубный, сердцекружащий.

О пастушке возмечтавший

С чаровницей повстречался,

Лишь венки плести желавший

В женских косах заплутался.

Фея, стрелами играя,

В грудь ему одну вонзила.

Пела слаще звуков рая,

А взглянула — пошутила.

Навсегда проститься с нею

Он решил — и удалился.

Глянул издали на фею,

Затворил врата и скрылся.

Там, где гуще стали чащи,

Отрок вслед ему смеется:

Не по нраву взор горящий?

Греза с явью не сойдется?

Лишь одно прикосновенье —

И охвачен ты дурманом.

Сторожу ее владенья

Я, Эрот, малыш с колчаном.

Распознав погибель поздно,

Скрылся юноша в дубраве,

А над ним все небо звездно,

А вокруг — из сна и яви —

Голоса ему повсюду,

Мир волшебно благозвучен,

И пастух — свершилось чудо —

С нею в мыслях неразлучен.

Он цветы собрал невольно,

Разложив их со значеньем,

И отправил безглагольно

В край, объятый дивным пеньем.

И цветы рекли: была ты

В грезах золотоволосой,

Пламень страсти сжег то злато

И как уголь стали косы.

Покарай меня за это

Черной тьмой ночного взора, —

Две звезды в ночи воздеты,

И зайдут они нескоро.

И, не вымолвив ни слова,

Снова он предстал пред нею.

Ее взоры не суровы,

Не назвать гордячкой фею!

Но увы! Мужчина в келью

Дерзко вторгся к чаровнице —

А в глазах ее веселье

Пуще прежнего искрится.

Весь оружием увешан,

Весь рубцами изукрашен —

Чистый рыцарь! Хоть и грешный,

Но волшебнице не страшен.

Час триумфа для героя!

По цветам идет державно.

По цветам ступает, кои

Пастушок собрал недавно.

И пастух спешит подале, —

Для троих в светлице душно, —

И смуглянка без печали

Говорит ему радушно:

Пропадать и впредь не надо

Без ответа и привета.

Приходи, я буду рада

Знать значение букета.

И пастух сказал: Святая,

Пусть не мне ходить в героях,

Но опять приду когда я,

Будь добра, прими обоих!

Девушки были так поглощены пением Зигфрида и Аттованда, что почти забыли про себя; волосы их распустились, одежды пришли в беспорядок.

Пока они пребывали в таком отрешенном состоянии, почти в безумии, там появился демон, один из хранителей сокровищ, которые охранял сам дракон Фафнир. Этого демона звали Кувера. Появился он на пути Зигфрида, конечно же, с одним намерением — погубить сына славного короля Зигмунда, не дав ему продолжать путь к пещере дракона Фафнира.

Демон Кувера обернулся прекрасным рыцарем и забрал девушек, сопровождавших Зигфрида и Аттованда, и повел их за собой на север. Он приказывал им, будто был их властителем и супругом, несмотря на присутствие Зигфрида и Аттованда. Силой уводимые девушки стали звать Зигфрида и Аттованда на помощь. Оба доблестных рыцаря, схватив мечи, немедля бросились им вдогонку.

— Не бойтесь!

— Не бойтесь! — кричали они девушкам. — Мы сейчас расправимся с демоном!

Они очень скоро настигли демона Куверу. Сочтя, что Зигфрид и Аттованд слишком сильны вдвоем, демон оставил девушек и бросился прочь в страхе за свою жизнь. Но Зигфрид не позволил ему убежать. Он поручил девушек заботам Аттованда и устремился вдогонку за Куверой. Зигфрид хотел забрать с головы демона драгоценный камень, напоминающий морскую раковину. Скоро Зигфрид поймал его, ударил по голове кулаком и убил. Затем он взял драгоценный камень и вернулся. В присутствии девушек он подарил драгоценный камень королю Аттованду и сказал:

— Дорогой Атли-Аттованд, прежде, чем мы простимся с тобой и разойдемся в разные стороны, ведь у тебя и у меня, у каждого из нас, свой путь… прими этот камень, как знак связующей нас дружбы. Связь наша очень крепка, я это чувствую… И наверное, ты, Аттованд, чувствуешь тоже. Богу было угодно, чтобы мы встретились с тобой. Пускай помогает тебе этот волшебный камень и убережет от опасностей и проклятий!

Зигфрид крепко обнял своего друга, и, простившись с девушками, оба рыцаря разошлись в разные стороны.

Не знал тогда Зигфрид, при каких необычных обстоятельствах придется еще раз услышать ему имя славного Аттованда-Атли и понять глубокую связь их судеб.

ЗОЛОТОЙ БЫК

Двигался ли Зигфрид дальше или нет, плыл ли, говорил ли он, или не он, думал ли, грезил ли, или грезили лучащиеся во сне своды судьбы, грезило недостижимое, неисчерпаемые своды света, то вдруг зловеще застывшие, зловеще стынущие и неподвижные, недвижно влившиеся в кристальные каскады света… То были своды непостижимой его души, сотканной из грез и сна, как и все, что его окружало, как и весь облик той северной части земли, словно утопавшей в гигантском кольце озера, где лишь на мгновение раскрывались острые шпили дворцов, замков и башен. Выступали на поверхность и снова, коснувшись утреннего солнца, тонули в кольце сна. Зигфрид, как и вся история его края и его рода, был соткан из этого непостижимого красивого сна. И поэтому то, что приходило к нему во сне или в грезах, в самых необычных обстоятельствах, казалось особенно значительным, исполненным особого смысла, значения и тайны.

Сверкающий, непроницаемый, недвижный и необозримый, простирался вокруг него звенящими голосами сон, сверкающий бедою, коей подвластны и боги, неотвратимый, всеобъемлющий, упраздняющий творенье, сплавлены друг с другом добро и зло, нет числа переплетеньям, нет конца лучистым дорогам, и неземной был свет.

Ничто не вспоминалось и все же целиком было воспоминаньем, погруженным в зловещий и прекрасный свет без святости и без тени, свет неразличенья, свет непреодолимого пограничного пространства, погруженным до самых глубин воспоминанья в переливчато-недвижную пограничную игру судьбы, границу которой, однако, можно переступить, должно переступить, как только игра исчерпает себя, исчерпает до последних глубин.

Взошло солнце. Впереди забелели скалы.

— Эй, рыбак! — окликнул Зигфрид кого-то, кто качался неподалеку в небольшой лодке.

— С нами крестная сила! — ответил человек. — Я думал, что ты — призрак.

Лодка причалила к пустынному берегу. Человек ступил на землю. Поклонился Зигфриду.

— Чья это земля? — спросил Зигфрид.

Рыбак улыбнулся, прищурился и ответил:

— Здесь был город Кэр-Ис.

— Кэр-Ис?

— Да.

— Но где же он теперь? — удивился Зигфрид.

— Видишь ту кучу камней на берегу?

— Вижу. Впереди — лев, потом — конь…

Рыбак засмеялся, обнажив редкие зубы.

— Никакого там нет коня, а просто — камни. И в камнях заводь. Туда летом заплывают самые жирные крабы. Вот там, говорят, и ходит каждый сочельник Святой Гвеннолэ.

— Гвеннолэ? — прошептал Зигфрид, пытаясь понять смысл этого имени.

— Ну, а тебя откуда Бог занес? — улыбался рыбак.

— Я издалека, — ответил Зигфрид, — из королевства славного отца моего Зигмунда.

— Не слыхал что-то, — рыбак пристально рассматривал Зигфрида.

— Ведь здесь недалеко Аберврак? — спросил Зигфрид.

— Ну да, монастырь…

— Так если идти мимо монастырского сада — к колодцу, оттуда в горы, через лес…

— Хватит, — внезапно прервал его рыбак, — сам-то ты кто? Как твое имя?

— Зигфрид.

— Ты рыцарь?

— Да.

— Не верю! — рыбак явно провоцировал Зигфрида обнажив меч. И горячая молодая кровь ударила в голову королевского сына.

— Я докажу тебе, что это правда! Берись за меч!

Как только Зигфрид нанес первый удар, его противник стал просить пощады.

— Постой, Зигфрид, — закричал он, — я не хочу, чтобы ты зарубил меня, как когда-то твой названый отец рыцарь Сигмунд, зарубил твоего деда — брата дракона. Спрячь меч, доблестный воин! Я укажу тебе путь! Я знаю, ведь ты идешь к пещере дракона Фафнира, это брат моей матери. Он строго-настрого приказал мне запутать тебя в лабиринте скал, чтобы ты встретил здесь свою смерть вместо золотых сокровищ.

— Вот как! — удивленно воскликнул Зигфрид.

— Послушай меня, Зигфрид, я старше дракона Фафнира и потому мне известно больше, нежели ему, хотя он приходится мне дядей. Так вот, я знаю, ты убьешь Фафнира мечом работы кузнеца Регина. Но золотые сокровища принесут тебе не мало страданий. Лучше утопи их глубоко-глубоко в море, чтобы никто из смертных не знал о месте их захоронения.

Зигфрид усмехнулся.

— По правде сказать, мне совершенно не приходило в голову забирать с собой проклятое золото. Я лишь выполняю то, что велел мне Господь.

Рыбак, посмотрев в сторону одинокой скалистой вершины, упирающейся в поднебесье своей острой пикой, сказал:

— Неподалеку ожидает тебя смерть. Но если тебе удастся избежать ее, может быть, все обойдется. А теперь ступай вот по этой горной тропе, — и рыбак махнул рукой в сторону восточного склона непрерывающейся скалистой гряды.

— Спасибо, — ответил Зигфрид, — но я устал от долгого пути, — позволь мне отдохнуть вместе с тобой и, если ты не против, я бы очень хотел выслушать твою историю… Историю твоей судьбы… Очень прошу тебя.

Расположившись на скалистой отмели, бок о бок с Зигфридом, рыбак повел свой рассказ:

— Гудеканом зовусь я. Из Арморики милой я родом. Видишь вот все владенья мои… И другие… там, за холмами… Я ныне король Датский… Слушай дальше… Возле синего озера юная мать вечером поздним, в тумане, отошла от моей колыбели. Фея младенца меня унесла в свой чертог озерный. И в туманном плену воспитала. Венком из розовых лоз украсила мои кудри. Дальше я рыцарем хотел стать. Фея долго в объятиях сжимала меня, и, покрыв волосами, плакала долго. Я не знаю, о чем… Потом гадала над прялкой своей… И сказала: «Иди теперь в мир дождя и тумана». И еще сказала: «Людям ты будешь зовом бесцельным…» Вот и все, что я помню о своей судьбе. О судьбе многих известно мне, о прошлом и будущем могу говорить, лишь неясны глубины своего сердца, Зигфрид! — и вдруг неожиданно воскликнул король-рыбак. — Я сейчас расскажу тебе историю, которую мне рассказали дедушка и бабушка.

Это произошло в те времена, когда не было еще конца нашего северного края, как не было его хозяина. Хозяином становился тот, кто строил себе небольшое жилище на вершине холма и кто верхом на коне с мечом в руках защищал клочок земли, который он назвал своим.

Вот стала из одного конца края в другой переходить история о загадочном быке по кличке Избранник, который прятался в пещерах на краю света — туда еще не ступала нога человека. У быка были золотые рога, и тот, кто стал бы владельцем этого быка, стал бы властелином счастья. Само собой, нашлось немало охотников, которые отправлялись на край света и рыскали в поисках быка Избранника. Однако немногие из них вернулись домой, а те, кому удалось вернуться, рассказывали всякие ужасные истории о том лесе, но это еще сильнее подстрекало честолюбие других. Нашелся даже один ловкач, которому удалось заарканить быка, но бык обладал безграничной силой, и веревка не выдержала. Нашелся даже один хитроумный человек, который собрал целое войско, чтобы обложить быка. Но тот каким-то волшебным образом скрылся в пещерах. И каждый раз разочарованные люди возвращались, отказавшись от борьбы и утратив всякую надежду на поимку золоторогого быка, которого наши предки называли быком Счастья.

Однажды слухи о золоторогом быке дошли до одного очень богатого человека, рыцаря. Будучи человеком уже весьма преклонного возраста, он, однако, так и не нашел счастья в богатстве, которым обладал.

Его злая судьба — о ужас! — предназначила ему провести молодость в нищете и обрекла его душу на одиночество. Воспоминания — они уходили все дальше и дальше — были печальные и удручали его. В молодости радость домашнего очага была единственной радостью в его трудной, полной горечи, жизни, но очень рано Бог взял у него жену, которая горячо его любила, и, словно этого несчастья было мало, смерть тут же унесла и его единственную дочурку. В те времена долины между скал, на которых паслись стада диких животных, были для людей большим соблазном, и слава о них прошла по окрестным землям; постоянно приходили туда группы людей в поисках откормленного, крупного рогатого скота, и в одной из таких групп был и этот человек. Он появился здесь потому, что среди опасностей, подстегающих людей при угоне скота, он надеялся встретить желанный конец своим горестям и страданиям. Так протекли годы. И в конце концов, как бы завершением тяжелой работы явился его замок, тянувшийся, покуда глаз хватало, и его бесчисленные стада; но в печальной душе гнездились горечь и разочарования, которыми в былые времена столь щедро одарила его судьба.

Однако, услышав рассказы о загадочном быке, в рогах которого заключалось сокровище счастья, наш рыцарь воспрял духом: а что, если Господь поможет ему в последней попытке обрести радость и мир? Однако, когда прошли первые мгновения, мгновения вновь вспыхнувшей надежды, старый рыцарь вернулся к суровой действительности: если воины и рыцари во цвете лет тщетно пытались поймать быка, то где же ему, старому и слабому, тешить себя надеждой на то, что заведомо обречено на неудачу? И его усталые глаза снова наполнились слезами.

Зигфрид! Есть люди, которые думают, что их судьба находится в их руках, и что сильнее всех тот, кто легко повалит с ног быка, кто укротит коня или победит врага в яростном поединке. Но это не так: сильнее всех тот, кто умеет использовать свой разум, который Господь даровал ему в отличие от животных. Человек, просвещенный светом Божьим, может быть спокоен: он и глубокой ночью не собьется с пути. Господу угодно было помочь нашему рыцарю в его последней борьбе за счастье. Господь внушил ему, что он должен сделать, чтобы поймать неуловимого быка: не надо пускать в ход силу, ибо бык обладает силой, неведомой людям; не надо пускать в ход веревку, ибо она порвется, нет, не меч, а только разум, Зигфрид! Рыцарь продал свой замок, тянувшийся покуда хватало глаз, и свой скот — лучший в округе. Он присоединился к пастухам. И все они направились к скалистым пещерам. Прибыв на место, он прежде всего позаботился о жилище для пастухов, а сам вместе с некоторыми из них отправился на поиски Избранника.

И вот однажды, оцепив место, где находился волшебный бык, они издали увидели его: он капризно покачивался на вершине горы, а его золотые рога сверкали на солнце. Пастухи хотели было двинуться вперед и сузить кольцо облавы, но рыцарь приказал всем спешиться, следить за быком, стараясь не спугнуть его, чтобы он не убежал.

В последние дни все весело проводили время, плясали, рассказывали разные истории. А между тем на вершине горы по-прежнему возвышалось царственное, непокорное животное, порою оно отходило попастись, но тут же снова принимало выжидательную позу и стояло терпеливо и спокойно, хотя непонятное бездействие противника вызывало у него явное удивление.

В один прекрасный день появился старый рыцарь и поденщики подбежали к нему: все были довольны, что свое дело они сделали хорошо — бык Избранник по-прежнему стоял на вершине холма, и его силуэт вырисовывался в небе, которое затянулось большими белыми облаками.

Расплатившись с поденщиками, рыцарь сказал:

— Больше не нужно следить за быком с золотыми рогами. Кто хочет вернуться домой, может уходить хоть сегодня.

И так как никто не понимал, что происходит, он пояснил:

— На том месте, где было жилище для пастухов, сегодня стоит большой замок, мой новый замок. А вокруг этих гор я воздвиг каменную ограду, которую не сможет пробить никакой бык. Теперь все здесь принадлежит мне: земля, замок, пастбище, лес… И моим будет также и бык Счастья, он ведь не сможет уйти отсюда…

Зигфрид! Человек всегда становится таким, каким его хотят видеть другие. Никто в этом мире не родится злодеем, но он становится злым, потому что сталкивается со злом, которое сеют на его пути. Точно так же не может не стать добрым тот, кто с детских лет окружен любовью; сердце такого человека преисполнено великодушия. Когда все считают нас злыми, мы становимся злыми. Когда все считают нас добрыми, мы становимся добрыми. Когда все смотрят на нас с жалостью и считают, что наша жизнь лишена присутствия Господа, мы глубоко несчастны. Но когда все, все считают, что мы — дар счастья, это делает нас счастливыми.

Из селения в селение переходила весть о том, что бык Избранник попался. И тысячи людей пошли по дорогам, ведущим к пещерному краю, чтобы посмотреть на волшебного быка с золотыми рогами. Прибывая на место, они издали видели его на вершине холма, возвращались назад, завидуя рыцарю, который стал властелином счастья. А старый рыцарь впервые в жизни был счастлив, беспредельно счастлив.

После того, как в пещерном крае поселился счастливый рыцарь, туда стали стекаться люди; сперва они приходили туда из чистого любопытства, но потом оставались в разных уголках, где еще не было хозяина. Они строили там замки, прокладывали дороги, открывали лавки.

Старый рыцарь испугался за судьбу быка Избранника, ибо в такой громадной массе людей наверняка нашелся бы человек, который либо из зависти, либо от злости попытался бы украсть, убить или же спугнуть быка, в чьих рогах хранилось счастье. Опасаясь этого, рыцарь решил, что ему необходим человек, который стерег бы его сокровище. Родных у нашего рыцаря не было, а если и был кто-нибудь в его родном краю, то он ничего об этом не знал; поэтому рыцарь решил объявить всей округе, что замок и свои богатства он оставит в наследство тому, кто будет добросовестно заботиться о золоторогом быке. К рыцарю потекли толпы людей!

Но ни один из них не соглашался заключить договор, потому что рыцарь требовал, чтобы желающий прошел три испытания, а из таких испытаний выйти победителем не мог никто. Испытания же были таковы: претендующий должен был показать себя храбрецом — он должен был выдержать дуэль с тремя противниками, не получив при этом и царапины; он должен был показать себя хорошим наездником; для этого нужно было в течение недели укротить трех коней, которых еще никто не смог укротить; он должен был не уметь глать.

Если бы какой-нибудь юноша-рыцарь вышел победителем из этих испытаний, старый рыцарь смог бы вздохнуть свободно. Ибо этот юноша, будучи храбрецом, смог бы противостоять злодеям, которые пробрались бы в пещерный край, где жил Избранник. Будучи хорошим наездником, он смог бы справиться с животным и не выпустить его за рубеж зимнего пастбища. Наконец, если бы он всегда говорил только правду, он не стал бы обманывать хозяина, если бы в один прекрасный день бык удрал, погиб или исчез, унося с собою счастье, которое достается с таким трудом.

Как-то раз на усталой лошадке приехал в пещерный край, в замок старого рыцаря всадник, молодой — совсем еще подросток — и красивый, но очень бедно одетый. Этот юный рыцарь приехал сюда затем, чтобы пройти три испытания, но все только плечами пожимали, потому что лошадь у него была дохлая, да и сбруя никуда не годилась; мальчик, однако, стоял на своем и уверял, что приехал издалека, заморив единственную лошадь, только для того, чтобы пройти три испытания.

Наконец старый рыцарь приказал ему спешиться и позвал трех воинственных парней, прославившихся в дуэлях с холодным оружием.

В сосновом лесу собралась вся молодежь замковой округи, чтобы иметь возможность судить игру. С одной стороны встали трое богатырей: косматый рыцарь с посеребренной шпагой, другой — со зверской физиономией, у которого был большой меч с зазубренным концом и одноглазый воин, вооруженный острым кривым ножом — этот нож лихо вспарывал живот противника. И в четырех шагах от них совершенно спокойно стоял молоденький рыцарь; левую руку он обернул стареньким плащом, а в правой держал небольшой нож.

Было на что посмотреть, когда старый рыцарь приказал начать игру! Молоденький рыцарь сделал такой прыжок, какого не сделали бы ни кот, ни конь. Скрестив свой нож с ножом соперника, он разрубил клинок, затем отскочил назад и, сохраняя свое обычное хладнокровие, занял прежнюю позицию. Двое других соперников, обуреваемые ужасом, — подобной легкости им видеть не доводилось! — не успели даже изготовиться и думали только о том, чтобы противник не помешал им свободно двигаться. Но при таком противнике, как этот, двигаться осторожно и осмотрительно было не так-то просто. Что же касается косматого рыцаря, то на правой руке его появилась красная полоска — первая кровь! — и ему осталось только удалиться с места поединка и присоединиться к судьям.

Зигфрид! Ты не поверишь, когда я расскажу о дальнейших событиях!

Рыцарь со зверской физиономией и его напарник разошлись, чтобы напасть на юношу с двух сторон, и, по знаку одного из них, бросились на него; в ту же минуту завязалась неистовая схватка.

Истина же заключается в том, что малое время спустя один из противников юноши был ранен в лоб, и из раны обильно потекла кровь. Другой же сделал было выпад, но атакуя незнакомца, растерялся и был освистан. Молодежь замка едва не задушила юного рыцаря в объятиях — забавный мальчик вызвал у всех присутствовавших единодушный восторг. И даже сам старый рыцарь, все время державшийся в стороне, с радушной улыбкой подошел к юноше, вышедшему из борьбы победителем и не получившему ни единой царапины, и от души пожал ему руку. И юный рыцарь заслужил это рукопожатие! Но юноша по-прежнему сохранял хладнокровие, озираясь по сторонам…

И вот настал день следующего испытания!

Из дальней долины, из-за скал, пригнали табун диких лошадей. От табуна отделили трех жеребцов, которых можно было бы назвать четвероногими дьяволами. Не нашлось бы рыцаря, который бы удержался на спине этих демонов. Был среди коней один, с белой звездочкой во лбу; он отличался очень злобным нравом, и постоянно лягался. А если бы и нашелся смельчак, который вздумал к коню приблизиться, то уже заранее мог бы приглашать друзей к себе на панихиду!

— Это те самые кони, юноша… — сказал старый рыцарь, почти уверенный, что мальчику-рыцарю придется туго в бешеной скачке.

Но юный рыцарь, такой же спокойный, спросил только:

— Кто будет моим помощником?

Косматый рыцарь, храбрый и неунывающий, вызвался первым. И началась потеха!

Я не сумею рассказать тебе все, Зигфрид! Лучше будет, если я скажу кратко: к концу недели юноша сломил упорство трех непокорных жеребцов. И довольный старый рыцарь подарил ему коня с белой звездочкой во лбу, равного по красоте ему не было!

В тот же вечер старый рыцарь велел позвать к себе юношу и обратился к нему со словами:

— Ты доказал, что редкий человек может сразиться с тобой, и что, как всадник, ты не имеешь себе равных. Теперь ты должен был бы пройти последнее и самое трудное испытание. Но я только спрошу тебя, я хочу поверить тебе на слово, — способен ли ты соглать?

— Клянусь вам, рыцарь, — отвечал юноша, — клянусь вам светом, который я вижу, что ни разу в жизни не обманул ни одного человека. Никому я не мог солгать.

— Что ж, прекрасно! Отныне ты будешь стражем в этом пещерном крае, я вверяю тебе свой замок, свои владения, а также и быка Избранника. Оттого, будет ли он жив, зависит мое счастье, а потому, пока я жив, ты должен будешь охранять его жизнь и следить, чтобы он не ушел. Ты можешь построить себе дом в любом месте и взять столько скота, сколько захочешь, ибо если наш договор вступает в силу, земля и скот в течение целого дня будут принадлежать тебе.

— Хорошо, мой достопочтенный рыцарь.

— Можешь идти. Но я хочу, чтобы каждый день в час заката ты приходил сюда, на это место, и рассказывал о том, что происходит в округе, и о том, жив ли бык Избранник. Таким образом я буду знать, что счастье еще со мной.

На следующий же день, когда солнце коснулось линии горизонта, в долине послышался топот копыт, и вскоре новый страж остановил своего коня с белой звездочкой на лбу перед деревом, где поджидал рыцарь. Юноша почтительно приветствовал хозяина замка такими словами:

— Вот уже заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг,

Новостей покуда нету,

Жив-здоров волшебный бык.

Сказавши это, он тотчас вскочил на коня, слегка пришпорил его и галопом поскакал туда, где ждали его заботы.

Так было каждый день. Перед заходом солнца юноша стремительно подъезжал к дереву, останавливал коня и, прежде чем ускакать снова, говорил старому рыцарю:

— Вот уже заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг.

Новостей покуда нету,

Жив-здоров волшебный бык.

А время все текло и текло, сплетая бесконечную нить. Чувство счастья не покидало старого рыцаря, хотя он клонился все ниже под грузом прожитых лет. Он заметил, что жизнь его медленно уходит, но каждый час и каждую минуту он жил в блаженстве и покое.

И для того, чтобы счастье его достигло предела, произошло нечто совершенно неожиданное. Ибо к старому рыцарю, который давным-давно потерял жену и дочь, остался один на белом свете, приехали четверо племянников, о которых он никогда не вспоминал: парень, изящный и хорошо воспитанный, и его сестры, три столь очаровательные девушки, что молодые люди, едва увидев их, теряли головы. Приехали они издалека, из тех самых краев, откуда много лет назад уехал некий юноша, объятый скорбью.

Они добровольно отправились в нелегкий путь, чтобы повидать дядю, который, как им было известно, жил среди пещер и скал, один-одинешенек. После долгого пути они собрались под деревом, подробно рассказывая дяде о почти забытых родственниках, повествуя о разных происшествиях и украшая беседу звонким молодым смехом, которого старый рыцарь давно не слыхал. Даже его воспоминания о скорбных событиях прилетели теперь к нему как привет из прошлого, без горечи и без печали. Очарованный старик просил, чуть ли не умолял молодежь пожить у него и усладить лаской последние дни его жизни. Когда же племянники приняли его приглашение, старый рыцарь, будучи не в силах сдержать свои чувства, заплакал на радостях и нежно поцеловал розовую щечку самой юной из своих племянниц, и его иссохшие, дрожащие руки с благодарностью ощутили сладость ласки.

В порыве нежности старый рыцарь не обратил внимания на юношу, который галопом скакал по направлению к замку. Старик заметил всадника лишь тогда, когда тот остановил коня и проговорил:

— Вот уже заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг,

Новостей покуда нету,

Жив-здоров волшебный бык.

Зигфрид! Видел ли ты когда-нибудь воронов, окруживших издыхающее животное? Вот один из них нетерпеливо прыгает рядом, и уже не сдерживая хищных инстинктов, бросается на слабую и беззащитную жертву и выклевывает у нее глаза, приглашая таким образом своих собратьев на кровавый пир.

Таким нетерпеливым вороном оказался парень, а жертвой его дядя. Едва приехав в замок, он уже неотступно ходил за стариком, льстя ему. Юноша, чья голова полна была дурных мыслей и чья черная душа была отравлена злыми чувствами, делал все, от него зависящее, чтобы стать наследником обширных земель замка. Поэтому он не уезжал отсюда; поэтому он не побоялся этого дальнего путешествия, где опасности подстерегали путника на каждом шагу. И если бы не история быка Избранника, которая обошла весь северный край, прославляя имя счастливого старого рыцаря, разве мог он убедить своих сестер пуститься вместе с ним в этот опасный путь?

Впрочем, как бы то ни было, добрались-то они здравыми и невредимыми, и теперь каждая на свой лад должна была помогать брату, чтобы его злодейский замысел увенчался успехом.

Старшая сестра — женщина, которая жила в больших городах и которой были знакомы все хитрости, — с самого начала поняла намерения брата. Тело ее было красивым, но сердце злым. Ей было очень легко понравиться дяде; ей ничего не стоило быть с ним ласковой ради денег.

Средняя сестра, пожалуй, во всем мире не было такой очаровательной женщины! Сколько мужчин перессорились из-за нее — в их сердцах она зажигала пламя любви — и Сколько из них приходили в отчаяние, ибо никому не отдавала она ни своего тела, ни своей любви! И вот сейчас она была здесь и — правда без злого умысла — очаровывала всех и каждого своими изящными руками, своей белоснежной грудью, которая вздымалась так, как будто ей не хватало воздуха, не хватало жизни; она зажигала в душах пламя любви и возбуждала уже угасшие чувства. Грешные руки, грудь, полная сумасбродных желаний.

Зигфрид! Ты, конечно, не раз бывал на охоте или укрощал необъезженную лошадь, ты скакал по скалистым горным склонам, которые служат убежищем хищному зверю. Эти склоны загромождены острыми камнями, и трава там не растет, а растет там только колючий кустарник. Но человек, который внимательно посмотрит по сторонам, в какой-нибудь скрытой от глаз расселине увидит, словно символ присутствия Божия, в том месте, где все представляется делом рук дьявола, маленький цветок — самый прелестный из всех цветов, посаженных природой. Я говорю сейчас о самой красивой и самой младшей из трех девушек, которая, если это возможно, была прекраснейшей из сестер. Все лучшее, что может быть в душе человека, люди видели в этой голубоокой девушке, которая была так непохожа на своего негодяя брата и которая искренне полюбила старика-рыцаря, всю жизнь страдавшего от несчастий и лишенного поддержки. Казалось, что счастье захотело подарить старому рыцарю в последние дни его жизни несравненную радость в образе нежной и невинной девушки.

О брате и сестрах я и поведу теперь мой рассказ.

Однажды вечером случилось так, что когда дядя и племянник сидели под навесом и беседовали, прискакал, как обычно, страж долины и принес известие о волшебном быке:

— Вот сейчас заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг,

Новостей покуда нету,

Жив-здоров волшебный бык.

Завидев его издалека, злой юноша повернулся к старому рыцарю и спросил:

— Дядюшка! Правда ли, что вы обещали оставить свои владения и замок в наследство этому стражу?

— Да, сын мой. Я не знал тогда о существовании моих родственников, и мне некому было оставить замок, скот, землю. Если бы я знал, что у меня есть племянники, которые будут так добры ко мне, я, конечно, не отдал бы мои владения незнакомцу. А сейчас уже поздно: я дал слово этому юноше.

— А почему, — не отставал злодей, — вы выбрали именно его?

— Потому что нет здесь ни такого храбреца, ни такого наездника, как этот юный рыцарь. И еще потому, что он не умеет лгать…

— Так я и поверил, что он не умеет лгать! — издевательски расхохотался злодей. — Ах, дядюшка! На всем свете нет человека, который не был бы лгуном!

Старик, казалось, понял к чему тот клонит, и устремил на него пристальный вопрошающий взгляд. А юноша продолжал:

— Я ведь точно знаю, что он не прошел испытание правдой, самое трудное испытание. Вы поверили ему на слово. А он может оказаться таким же лживым, как и любой другой человек.

Несколько минут дядя и племянник молча глядели друг на друга. И если бы даже старый рыцарь и хотел заговорить, он не смог бы, ибо в это мгновение он задумался о том, как он поступил с юным рыцарем, и голос рассудка заставил другой голос замолчать. «Не слишком ли я доверяю слабой человеческой природе? — спрашивал самого себя старый рыцарь, и сердце его сжималось. — Может быть, юный страж жестоко обманул оказанное ему доверие? Что, если было ошибкой отдать замок, земли, скот незнакомцу, который быть может, впоследствии использует все эти богатства как завесу, прикрывающую зло и преступление? Правильно ли я сделал, поверив человеку, который только и умеет, что укрощать жеребцов, да лихо играть в рыцарские игры и поединки? Боже мой! Быть может, десница Господня привела в мой замок забытых мною родственников, чтобы они исправили мою ошибку и загладили несправедливость?»

Молчание становилось мучительным. Юноша, не в силах далее выносить его, решил рискнуть и спросил дядю:

— Ну, а если он солгал?..

И старик, поняв его мысль, закончил фразу:

— …тогда наследник — ты…

В тот же вечер юноша позвал к себе старшую сестру, ту самую, которая была со стариком ласковой ради денег, и приказал ей:

— Садись на лошадь и поезжай в долину. Призови на помощь всю свою хитрость и обольсти пастуха, который стережет быка Избранника. Скажи ему, чтобы в награду за твои поцелуи и ласки он убил волшебного быка и подарил тебе золотые рога, в которых заключено счастье. Он знает, что хозяин уже стар и что он никогда не пойдет в долину, чтобы своими глазами увидеть золоторогого быка; таким образом, он поддастся искушению и завтра, как всегда, приедет и скажет, что бык Избранник жив и здоров. За эту ложь он лишится наследства, а мы станем богачами!

Чтобы соблазн был сильнее, девушка обрызгала волосы душистой водой, напоенной ароматом греха.

— А теперь поезжай!

С восходом солнца беглянка возвратилась. В глазах ее была скорбь разочарования.

— Я нашла юного рыцаря подле быка Избранника. Все очарование тела и глаз ни к чему не привели: он не обратил на меня внимания, — сказала она.

В следующую ночь злой юноша заговорил о наследстве со средней сестрой, чья грудь, которой не хватало воздуха в жизни, бурно вздымалась. Отравленная ядом тщеславия, она охотно отправилась в путь, чтобы впервые в жизни отдать мужчине жар своего тела, из-за которого перессорилось так много мужчин; впрочем, жертва была бы для нее не так уж тяжела, если бы в награду она получила золотые рога счастья.

С восходом солнца она возвратилась.

— Я нашла юного рыцаря подле быка Избранника. Все очарование тела и глаз ни к чему не привели; он не обратил на меня внимания.

Тогда злой юноша позвал к себе младшую сестру, чистую, как лесной цветок. И так как девушка горько, горько плакала, умоляя бездушного брата, чтобы тот не заставлял ее пятнать позором душу и тело, злодей схватил плеть и отхлестал бедняжку до крови.

— Кровь за кровь! Ты уже вся в крови. Теперь ступай и ценой крови принеси мне богатство!

И девушка отправилась в путь; путеводной звездой в этой страшной ночи служил ей свет ее чистой души.

С восходом солнца она вернулась в замок. Она уже не плакала. Ее стройное тело клонилось к земле; она едва держалась на ногах, которые много часов несли ее в черной, как смоль, ночи. Бледная и прекрасная — прекрасней, чем когда бы то ни было, она смиренно припала к ногам брата. И протянула ему золотые рога счастья, еще окрашенные теплой кровью…

Зигфрид! Когда день стал клониться к вечеру, счастливый старик, как всегда, поджидал приезда юного рыцаря. С ним был и злой юноша, глаза которого сияли победоносным блеском: страж солжет, и замок будет принадлежать ему.

Внезапно вдали послышался топот копыт. Злой юноша встал, и словно его толкнула чья-то невидимая рука, сделал два шага вперед и замер на месте; сердце его лихорадочно билось; он превратился в слух, ожидая, что скажет юный рыцарь. А юный рыцарь сказал:

— Вот уже заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг,

И прошу у вас прощенья —

Мной убит волшебный бык.

На следующий день по скалистым дорогам, вдоль крутого берега, навсегда ушли в те края, откуда пришли, злой юноша и его сестры. Но его сопровождали только две сестры: младшая предпочла остаться вместе с дядей и стала жить в новом замке, возникшем на том месте, где пасся бык Избранник.

Счастье, наполнявшее душу старого рыцаря и заключавшееся в иллюзии, покинуло его со смертью быка Избранника. Но другое счастье, подлинное и долговременное, осиянное спокойствием чистой совести, пришло к нему в конце жизни.

И когда воздух стал уходить из его старых, изношенных легких, у него хватило сил, чтобы соединить руки двух существ, которые искренне почитали его:

— Нежную руку голубоокой племянницы, этого чистого цветка… И мозолистую руку юного рыцаря, который победил трех смельчаков на поединке и который укротил трех самых упрямых жеребцов во всей округе; ту самую руку, которая черной ночью принесла волшебного быка в жертву не греху, а любви, — быка, которого тысячи людей видели издали на фоне белых облаков.

Глаза старого рыцаря закрылись. Но когда он смежил их навсегда, он увидел что-то необычное: этот предмет освещал стены большого замка. То были золотые рога, забытые в углу, но все еще светившие тем светом, который заставляет людей чувствовать, что жизнь — это дар счастья…

Говорят, Зигфрид, что этот юный рыцарь происходил из рода королей-птиц, и потому обладал врожденной легкостью и чистотой, — сказал король-рыбак и, помолчав, добавил, — а теперь иди, Зигфрид, твой черед! Иди… и будь осторожен… когда тебя окликнет смерть… Звать она станет протяжно и высоко, как птица. Вот так! — он сложил руки, ладонями друг к другу, и загудел, заухал гулко и печально.

Дальнее горное эхо с невидимой вершины огромной скалы Хиндарфьялль ответило ему так же гулко.

— Запомни этот зов, Зигфрид! Так поет смерть! А теперь иди… Бог тебе в помощь.

Обняв датского короля-рыбака, брата дракона Фафнира, Гудекана, Зигфрид пошел вверх по указанной горной расщелине.

В его ушах гудело горным эхом повторяемое четверостишие:

Вот уже заходит солнце,

Вам я кланяюсь в сей миг,

Новостей покуда нету…

Жив-здоров волшебный бык.

Зигфрид приближался к мрачной пещере дракона Фафнира.

СОН ЗИГФРИДА

(САВВА И ХЕГИН)

Устав от тяжелого и опасного пути по скалистым хребтам, Зигфрид прилег отдохнуть на высоком утесе. Неподалеку виднелись края горных ущелий, а еще дальше возвышалась крутая спина горы Хиндарфьялль, откуда время от времени раздавались протяжные стоны. Зигфрид закрыл глаза и будто провалился в крутую темную бездну. Во сне он увидел старого рыбака. Тот сидел у порога своего дома и чинил сети. Хижина его стояла среди красивой приветливой местности. Поросшая сочной зеленой травой узкая коса вдавалась в большое озеро, ласково приникнув к прозрачной светло-голубой воде, а волны влюбленно простирали объятия навстречу цветущему лугу, навстречу колышащимся травам и прохладной сени деревьев. Казалось, они пришли друг к другу в гости и были прекрасны. А вот людей здесь было не видать, кроме разве что рыбака и его домочадцев. Ибо к самой косе подступал дремучий лес, которого многие побаивались — уж очень он был темный и густой, да и водилась там всякая нечисть, которая выделывала невесть что; вот и лучше было не заглядывать туда без надобности. Но старый богобоязненный рыбак спокойно ходил через лес, когда ему случалось носить в город, что за лесом, вкусную рыбу, которую он ловил у себя на косе. Должно быть, потому ему так легко было идти там, что никаких дурных помыслов он не таил в душе, да и к тому же, каждый раз, вступая во мрак этого оставленного людьми места, он звонким голосом и от чистого сердца затягивал какую-нибудь духовную песню или сказку.

Сейчас, не ожидая ничего худого, сидел он над своими сетями, и на него вдруг напал необъяснимый страх — из лесного сумрака донесся неясный шум, он все близился и становился слышнее. Словно всадник ехал на коне. Все, что мерещилось старику когда-то, ненастными ночами, все тайны зловещего леса, сразу воскресли в его памяти, и прежде всего — гигантская фигура загадочного белого человека, непрестанно кивающего головой. Когда он глянул в сторону леса, ему явственно почудилось, будто за сплетением листвы стоит этот кивающий головой человек. Однако вскоре он совладал с собой, рассудив, что до сих пор и в самом лесу с ним не случалось ничего худого, а уж на открытом-то месте нечистая сила и вовсе не сможет взять верх. Он тут же громко, в полный голос и от чистого сердца, произнес стих из священного писания, это вселило в него мужество, и ему самому стало смешно, как это он мог так обознаться: кивающий головой человек внезапно обернулся давно знакомым ручьем, который нес свои чистые воды в озеро. Ну, а шум, как оказалось, произвел нарядно одетый рыцарь на коне, выехавший из-под деревьев и приближавшийся к хижине. Его пурпурный плащ был накинут поверх голубого расшитого золотом камзола, с золотистого берета ниспадали пунцовые и голубые перья; на золотой перевязи сверкал богато изукрашенный редкой работы меч; белый жеребец под ним выглядел стройнее обычных боевых коней и так легко ступал по траве, что на пестро-зеленом ковре и следов не оставалось. Старому рыбаку было все еще как-то не по себе, хоть он уже и смекнул, что такое прекрасное явление не должно сулить опасности; он учтиво снял шапку перед подъехавшим всадником и продолжал спокойно чинить сети.

Рыцарь остановился и спросил, не может ли он со своим конем найти здесь приют на ночь.

— Что до коня, господин мой, — ответил рыбак, — то для него у меня нет лучшей конюшни, чем эта защищенная деревьями лужайка. И лучшего корма, чем трава, что растет на ней. Вам же я с радостью предлагаю разделить ужин и ночлег, какие мне самому послал Господь.

Рыцарь был вполне доволен этим, он спешился, с помощью рыбака расседлал и разнуздал коня и, пустив его пастись на цветущей лужайке, сказал хозяину:

— Если бы ты и оказался менее радушным и приветливым, славный старик, тебе бы все равно сегодня от меня не избавиться; ведь перед нами большое озеро, а пускаться на ночь глядя в обратный путь через этот лес с его диковинами — Боже нас спаси и помилуй!

— Лучше и толковать об этом не будем! — сказал рыбак и повел гостя в хижину.

Там, у очага, освещавшего скудным отблеском огня полутемную опрятную горницу, сидела в высоком кресле старуха — жена рыбака. При виде знатного гостя она встала и приветливо поклонилась ему, но затем снова заняла свое место, не предложив его пришельцу, на что рыбак с улыбкой заметил:

— Не взыщите, молодой господин, что она не уступила вам лучшего сиденья в доме; таков уж обычай у нас, самое удобное место отведено старикам.

— Э, муженек, — молвила со спокойной улыбкой жена, — что же тебе в голову взбрело? Ведь гость наш не какой-нибудь нехристь, так неужто захочет он согнать с места старого человека? Садитесь, — продолжала она, обращаясь к рыцарю, — вон там есть еще один стул, вполне пригодный, только глядите, не ерзайте и не слишком сильно двигайте его, а то у него одна ножка не очень прочно держится.

Рыцарь осторожно придвинул стул, с улыбкой опустился на него, и на душе у него стало вдруг так легко, словно он давно уже свой в этом маленьком домике и сейчас только воротился сюда издалека.

Между этими тремя славными людьми, — снилось Зигфриду, — завязалась дружеская беседа. Правда, о лесе, в котором рыцарь все порывался побольше расспросить, старик не очень-то хотел рассказывать, и уж меньше всего сейчас, на ночь глядя; ну, а о своем хозяйстве и прочих делах супруги толковали весьма охотно и с любопытством слушали рассказы рыцаря о его странствиях и о том, что у него замок у истоков Рейна, и что зовут его Хедин. Во время беседы гостю не раз слышалось что-то вроде плеска у низкого окошка, словно кто-то брызгал на него водой. Старик при этом звуке всякий раз едва приметно хмурился; а когда, наконец, в стекло ударила целая струя, и брызги сквозь плохо пригнанную раму попали в горницу, он сердито встал и угрожающе крикнул в сторону окна:

— Савва! Кончишь ли ты когда-нибудь озорничать? Да к тому же сегодня у нас в доме гость.

Снаружи все смолкло, потом послышался чей-то тихий смешок, и рыбак сказал, возвращаясь на место:

— Вы уж извините ее, достопочтенный гость, может, она еще какую штуку выкинет, но это без злого умысла. Это наша приемная дочка Савва; все никак не может отвыкнуть от ребяческих замашек, хоть и пошел ей осьмнадцатый год. Но сердце у нее доброе — это уж верно вам говорю!

— Да, хорошо тебе говорить! — возразила, покачав головой, старуха. — Ты-то вернешься с рыбной ловли или там из города и тебе кажутся милыми ее шутки. А вот когда она день-деньской вертится перед носом, да ни одного путного слова от нее не услышишь, и в хозяйстве помощи никакой — в мои-то годы! — да еще боишься все время, как бы не погубила она нас своими глупостями — это уж совсем другое дело, тут и святой не вытерпит!

— Ну, ладно, ладно, — усмехнулся хозяин. — У тебя — Савва, у меня — вода. Ведь и у меня бывает, рвет сети и пробивает верши, а все равно… люблю воду, а ты — несмотря на всю маету — любишь эту милую девчушку. Не так ли?

— И то правда, по-настоящему на нее и сердиться-то нельзя, — ответила старуха, с улыбкой кивнув головой.

В эту минуту дверь отворилась, и белокурая девушка поразительной красоты со смехом скользнула в комнату.

Зигфриду снилась та, о которой он не раз думал, образ которой вынашивал в глубине своего сердца.

— Ты просто обманул меня, отец! Где же ваш гость? — спросила она, но в ту же минуту, увидев прекрасного рыцаря, застыла в изумлении.

Хедин залюбовался прелестной фигуркой, торопясь запечатлеть в своей памяти пленительные черты, пока девушка еще не оправилась от изумления и из скромности не отвернулась от него. Рыцарь Хедин, снившийся Зигфриду, был точь-в-точь он сам: глаза, волосы, походка. Только имя отличало их друг от друга.

Девушка долго глядела на него, потом доверчиво к нему подошла, опустилась перед ним на колени и молвила, играя золотой медалью на драгоценной цепочке, висевшей у него на груди:

— О прекрасный, приветливый гость, как же очутился ты в нашей бедной хижине? Ты, верно, долго блуждал по белу свету, прежде, чем попасть к нам. Ты пришел из страшного леса, прекрасный друг?

Старуха не дала ему ответить — она стала бранить девушку и велела ей тотчас же встать с колен и приниматься за работу. Савва, не отвечая ей, придвинула к стулу Хегина низенькую скамеечку, уселась на нее со своей пряжей и кротко молвила:

— Вот здесь я и буду работать.

Старик повел себя так, как обычно ведут себя родители с избалованными детьми. Он притворился, что не заметил ослушания Саввы и попытался завести разговор о чем-нибудь другом. Но девушка не дала ему и рта раскрыть. Она сказала:

— Я спросила нашего гостя, откуда он, и еще не получила ответа.

— Я действительно пришел из леса, моя красавица, — ответил Хегин, а она продолжала:

— Ну, а теперь расскажи мне, как ты туда попал — ведь другие люди боятся туда ходить, и что диковинного с тобой там приключилось, потому что ведь не могло же не приключиться!

Хегин слегка вздрогнул при этом воспоминании. Зигфрид тоже пошевелился во сне. Хегину почудилось, будто из окна ухмыляется одна из тех образин, что повстречались ему в лесу. За оконным стеклом была лишь глухая черная ночь. Совладав с собой, он только что собирался начать свой рассказ, как старуха перебила его словами:

— Не время, господин рыцарь, не время сейчас для таких историй! — Савва в сердцах вскочила со своей скамеечки, уперев в бока красивые руки, и воскликнула, подступив к рыбаку вплотную:

— Не время рассказывать, отец? Не время? Но я так хочу! Пускай, пускай рассказывает! — И она топнула стройной ножкой об пол, но все это — с такой кокетливой грацией, что Хегину было еще труднее отвести глаза сейчас от ее разгневанного личика, чем прежде, когда она была сама кротость. Однако у старика прорвалось, наконец, долго сдерживаемое раздражение. Он накинулся на Савву, упрекая ее за ослушание и дурное поведение при постороннем, жена вторила ему.

Тогда Савва крикнула:

— Коли вам нравится браниться и вы не хотите исполнять мои просьбы, спите одни в вашей старой прокопченной хижине! — И стремглав вылетев из дома, она в мгновение ока скрылась в ночной тьме.

Хегин и рыбак вскочили с мест и бросились вдогонку за рассерженной девушкой. Но когда они выбежали наружу, Саввы и след простыл, и даже шорох ее маленьких ножек затих, так что нельзя было узнать, в какую сторону она убежала. Хегин вопросительно взглянул на хозяина дома; он готов уже был поверить, что прелестное видение, так быстро потонувшее во мраке ночи, было не более как один из диковинных образов, что морочили его только что в лесу; но старик пробурчал себе под нос:

— Это она уже не в первый раз так. А теперь вот промаешься всю ночь без сна и покоя. Кто знает, не случится ли с ней чего худого там, в темноте, ведь она одна-одинешенька до самой зари!

— Так пойдем же за ней, отец, Бога ради! — Тревожно воскликнул Хегин.

Старик возразил:

— Зачем? Грех был бы отпускать вас одного глухой ночью в погоню за глупой девчонкой, а моим старым ногам не догнать эту озорницу, даже если бы мы знали, куда она побежала!

— Тогда давайте хотя бы покличем ее и попросим вернуться, — сказал Хегин и взволнованным голосом стал звать:

— Савва! Савва! Воротись же!

Старик, покачивая головой, все твердил, что криком тут не поможешь. Господин рыцарь еще не знает, какая она упрямица. Но при этом и сам он не мог удержаться, чтобы время от времени не позвать:

— Савва! Савва! Прошу тебя, вернись хоть на этот раз!

Но все было так, как он предсказывал. Саввы не было ни видно, ни слышно, и так как старик ни за что не хотел допустить, чтобы Хегин один отправился на поиски беглянки, оба, наконец, вынуждены были вернуться в хижину. Здесь они увидели, что огонь в очаге почти погас, а хозяйка, которая куда менее близко принимала к сердцу бегство Саввы и грозящие ей опасности, уже отправилась на покой.

Старик раздул тлеющие угли, подбросил сухих дров и, сняв с полки при свете вновь вспыхнувшего огня кувшин с вином, поставил его между собой и гостем.

— Вы тоже тревожитесь за глупую девчонку, господин рыцарь, — молвил он, — давайте лучше скоротаем ночь за вином и беседой, чем ворочаться без сна на постели. Не так ли?

Хегин охотно согласился, рыбак усадил его на освободившееся почетное место хозяйки, и оба занялись беседой и вином, как и подобает честным и добропорядочным людям. Правда, при малейшем шорохе за окном, а порою, когда и вовсе ничего не было слышно, кто-нибудь из них поднимал голову со словами: — Это она!

Тогда они умолкали на мгновение, а потом убедившись, что никого нет, вздыхали и, покачав головой, продолжали разговор. Но так как они не могли думать ни о чем другом, кроме Саввы, то рыцарю только и оставалось, что выспрашивать историю о том, как Савва попала к старому рыбаку, а старику — рассказывать эту историю.

Поэтому он начал так:

— Тому, должно быть, лет пятнадцать, шел я однажды глухим лесом в город со своим товаром. Жена, как водится, оставалась дома, а в тот раз была на то и особая, радостная причина. Господь послал нам, в наши уже преклонные годы, прелестного младенца, то была девочка, и мы толковали меж собой, не покинуть ли нам ради ее блага нашу уютную косу и не поселиться ли где-нибудь в более людном месте, чтобы дать достойное воспитание этому сокровищу, ниспосланному нам небесами. По чести говоря, господин рыцарь, — слышал Зигфрид во сне его скрипучий медленный голос, — у нас с этим обстоит не совсем так, как вам, быть может, кажется. Но Бог ты мой! Каждый делает то, что в его силах. Ну так вот, шел я, и всю дорогу дело это не выходило у меня из головы. Наша коса так уж мне полюбилась и такая тоска брала меня всякий раз, как попаду в городскую сутолоку и шум, что я говорил себе: «Вот и ты вскоре поселишься на таком же бойком месте или другом каком, еще и того хуже!» При этом я не роптал на Господа моего, а напротив, в мыслях горячо благодарил его за наше дитятко, и еще от чистого сердца и по всей правде скажу, что ни на том, ни на обратном пути через лес со мной не приключилось ничего худого или необычного, да и вообще-то ничего ужасного я там никогда не видывал. Господь всегда был со мной среди тех диковинных теней.

Над спящим Зигфридом, одна ярче другой, вспыхивали звезды. Откуда-то из небытия смотрела на него золотая змея с огромными глазами и нашептывала странные сны:

Старый рыбак сдернул шапочку с лысой головы и на некоторое время умолк, творя про себя молитву. Затем вновь прикрыл голову и продолжал:

— Здесь уже, по эту сторону леса, о да, по эту сторону, ждала меня беда. Жена выбежала мне навстречу, слезы ручьями лились у нее из глаз, она была в трауре.

— Господи Боже! — простонал я. — Где же наш ребенок? Говори!

— У того, к кому ты только что воззвал, — ответила она, и молча мы вошли в хижину. — Я тщетно искал глазами маленькое тельце; и тут только узнал, как все это приключилось. Жена сидела с девочкой на берегу озера, весело и беззаботно играла с ней, как вдруг малютка, сидя у нее на руках, перегнулась вперед, словно увидела в воде что-то удивительное, прекрасное, жена еще слышит ее смех, как она, наш ангелочек, перебирает ручонками — и в мгновение ока быстрым движением выскальзывает из ее рук прямо в озеро. Я потом долго искал маленькую утопленицу, но так и не нашел — она как сгинула. Только несколько лебяжьих перьев осталось после этого случая на берегу…

И вот сидим мы, осиротелые родители, в тот вечер в хижине: говорить нам невмоготу, даже если бы слезы и не душили нас.

Сидим и смотрим на огонь в очаге. Вдруг слышим — что-то зашуршало за дверью; она отворилась: на пороге стояла прелестная девчушка лет трех-четырех, в нарядной одежде из лебяжьего пуха и улыбалась нам. Мы онемели от изумления. Я даже не сразу понял — то ли это и вправду крошечное человеческое существо, то ли мне просто привиделось. Но тут я заметил, что у нее с золотых волосиков и с богатого платья струится вода, и смекнул, что ребенок упал в воду и ему нужно помочь.

— Жена, — говорю, — нам никто не мог спасти наше бесценное дитятко. Так принесем же хоть другим то счастье, которым судьба обделила нас.

Мы раздели малютку, уложили в постель, напоили горячим, она же не произнесла ни слова, а только все улыбалась, не сводя с нас голубых, как озерная гладь, очей.

На другое утро стало ясно, что ничего худого ей не сделалось, и я стал спрашивать, кто ее родители и откуда она. В ответ мы услышали какую-то странную и сбивчивую историю. Должно быть, она была родом откуда-то издалека, ибо я не только за все эти пятнадцать лет не смог ничего разузнать об ее родителях, но и сама-то она говорила, да и теперь порой говорит такие диковинные вещи, что впору думать, не свалилась ли она, чего доброго, с луны. Все толкует о каких-то золотых дворцах с хрустальной крышей и еще Бог весть о чем. Самый вразумительный из ее рассказов — это как она с матерью, по ее словам, какой-то птицей, отправилась на прогулку по озеру, упала в воду, а пришла в себя уже только здесь, под деревьями и тут-то на веселом бережку, сразу почувствовала себя как дома.

Ко всему этому у нас прибавилась еще одна серьезная забота. То, что мы оставим ее у себя и воспитаем найденыша вместо нашей утонувшей дочурки, — это-то мы решили сразу. Но кто знает, крещена ли девочка? Сама она ничего не могла сказать об этом. То, что она сотворена во славу и на радость Господу, она знает, — так отвечала она нам много раз, — и все, что делается во славу и на радость Господу, пусть сотворят и с нею.

Мы с женой рассудили так: ежели она не крещена, то нечего тянуть с этим, или ежели крещена, то маслом кашу не испортишь — в хороших вещах лучше сделать слишком много, чем слишком мало. И вот стали мы думать, какое бы выбрать ей имя покрасивее, ведь все равно мы не знали, как нам ее звать. Наконец, решили, что лучше всего ей подойдет имя Дора — когда-то я слышал, что оно значит «дар Божий», а ведь и она была нам послана в дар Господом, чтобы утешать нас в горе. Но она и слышать об этом не хотела и все твердила, что родительница звала ее Саввой. Саввой она и хочет остаться. Ну, а мне это имя казалось каким-то чужим. Я подумал посоветоваться со священником в городе. Тот тоже никогда не слыхал такого имени.

С трудом упросил я его отправиться со мной через заколдованный лес, чтобы совершить у нас в хижине обряд крещения. Малютка стояла перед нами такая прелестная в своем нарядном платьице, что сердце у священника растаяло, она сумела подольститься к нему и тут же забавно и мило упрямилась, что все доводы против имени Савва разом вылетели у него из головы. Словом, так и окрестили мы ее Саввой. И во все время обряда вела она себя благонравно и послушно, хотя обычно была шаловливой и непоседливой. Вот уж в чем жена права: хлебнули мы с ней лиха.

Рыцарь перебил рыбака…

С вершины далекой одинокой горы долетал до спящего Зигфрида не то вой, не то стон, похожий на крик огромной птицы.

Хегин, обратил внимание на шум, как бы от мощных ударов волн о берег; он еще раньше доносился сквозь речь старика, теперь же с возрастающей силой раздавался у самых окон хижины. Оба собеседника выскочили за дверь и при свете взошедшей луны увидели, что ручей, струившийся из леса, вышел из берегов, и вода бешено несется, увлекая в водовороте камни и древесные стволы. Словно разбуженная этим грохотом, буря прорвала густые тучи, мчавшиеся по небу; озеро ревело под ударами хлещущего ветра, деревья на косе содрогались от корней до самых верхушек и в изнеможении сгибались под бушующими волнами.

— Савва! Боже милостивый, Савва! — звали перепуганные мужчины. Но никто не отзывался, и тогда, уже ни о чем не думая, крича и зовя ее, они бросились вон из хижины и побежали в разные стороны.

Видел Зигфрид, как метался его двойник по имени Хегин в ночном мраке, так никого и не находя. Тем большие смятение и тревога охватывали его. Мысль о том, что Савва — всего лишь лесной дух, с новой силой овладела им.

«Может, она — валькирия?» — подумал рыцарь. Уже и сама коса, и хижина, и ее обитатели казались ему сейчас, среди завывания волн и ветра, среди полностью преобразившейся, еще недавно столь милой и мирной действительности, обманчиво дразнящим наваждением, но издалека по-прежнему сквозь грохот бури доносились тревожные крики рыбака, звавшего Савву, и громкие молитвы и пение старухи.

«Если она и впрямь — валькирия, то ничего с ней произойти не может… — думал Хегин, — ведь валькирии — существа птичьего рода, носящиеся над разбушевавшимися водами рек, озер и морей. Это их стихия». Наконец, вплотную подойдя к разлившемуся ручью, он увидел, что тот стремит свой необузданный бег наперерез таинственному лесу, и коса, тем самым, превратилась в остров.

«Боже милостивый! — подумал он. — Что, если Савва отважилась сделать хоть один шаг в этом страшном лесу, быть может, в своем смешном упрямстве, именно потому, что я не захотел ей рассказать о нем, — а тут поток отрезал ее, и она плачет одна-одинешенька там, среди этой нечисти!»

Крик ужаса вырвался у него, он стал спускаться к бурлящему потоку, цепляясь за камни и поваленные деревья, чтобы перебраться через него вброд или вплавь и броситься на поиски пропавшей девушки.

Ему мерещилось, правда, все жуткое и диковинное, что видел он еще днем под этими стонущими и скрипящими ветвями; в особенности же высокий белый человек на другом берегу — теперь он сразу узнал его — ухмылявшийся и непрестанно кивающий головой. Но именно эти зловещие видения с силой погнали его вперед, как только представилась ему Савва совсем одна среди них, объятая смертельным ужасом.

Он уже схватил было толстый сосновый сук и, опершись о него, ступил в середину потока, пытаясь удержаться на ногах; с твердой решимостью он шагнул глубже, как вдруг рядом с ним раздался мелодичный голосок:

— Не верь, не верь ему! Он коварен, этот старик, этот поток!

Он узнал милый звук этого голоса, остановился, как вкопанный, во мраке, внезапно скрывшем лунный свет, и у него закружилась голова от вихря бурлящих волн, которые неслись вперед, обдавая его по пояс. И все же он не собирался отступать.

— Если ты не существуешь, если ты всего лишь мираж, я не хочу больше жить. Хочу стать тенью, как ты, милая Савва! — он громко произнес эти слова и снова шагнул в глубь потока.

— Да оглянись же, оглянись, дурачок! — послышался голос вновь и совсем рядом. И глянув в ту сторону, он увидел при свете внезапно вышедшей из-за туч луны под сплетенными ветками деревьев на маленьком островке среди бурлящего потока Савву, со смехом прильнувшую к траве.

О, как кстати ему пришелся теперь его сук! В несколько прыжков он одолел расстояние, отделявшее его от девушки, и очутился рядом с ней на маленьком клочке земли, надежно заслоненном шумящей листвой вековых деревьев. Савва слегка приподнялась, обвила руками его шею и притянула к себе на мягкую траву.

— Вот здесь ты мне все и расскажешь, прекрасный мой друг! — шепнула она. — Здесь эти старые ворчуны не услышат нас! А этот навес из листьев наверняка уже стоит их жалкой хижины!

— Это само небо! — ответил Хегин и обнял ее, осыпая страстными поцелуями.

Зигфриду снилась белокурая красавица с глазами, как бездонная морская лазурь. Между тем старый рыбак подошел к берегу ручья и крикнул молодым людям:

— Эй, господин рыцарь, я приютил вас как это принято между честными людьми, а вы тут же милуетесь тайком с моей приемной дочкой, да к тому же еще заставляя меня тревожиться и искать ее среди глубокой ночи!

— Я сам только что нашел ее, отец, — ответил рыцарь.

— Тем лучше, — сказал рыбак. — Ну, а теперь не мешкая приведи-ка ее сюда, на твердую землю.

Но Савва и слышать о том не хотела — уж лучше она отправится с прекрасным чужеземцем в дремучий лес, чем вернется в хижину, где ей во всем перечат и откуда прекрасный рыцарь все равно рано или поздно уедет.

С невыразимой прелестью она запела, обнимая Хегина:

Мечтая о просторе,

Волна, покинув падь,

Умчалась в сине море

И не вернется вспять.

При звуках этой песни старый рыбак горько заплакал, но ее это ничуть не тронуло. Она продолжала целовать и ласкать полюбившегося ей гостя, который, наконец, сказал ей:

— Савва, если тебя не трогает горе старика, то меня оно растрогало. Пойдем к нему!

Она в изумлении раскрыла свои огромные голубые глаза и наконец произнесла медленно и неуверенно:

— Ты думаешь? Хорошо, я согласна со всем, чего ты хочешь. Но пусть этот старик сперва обещает мне, что даст тебе рассказать обо всем, что ты видел в лесу. Ну, а остальное сладится само собой!

— Ладно, ладно, только воротись! — крикнул ей рыбак, не в силах вымолвить больше ни слова. И он протянул ей руки через ручей и кивнул головой в знак согласия на ее требования; при этом его белые волосы как-то чудно упали ему на лицо, и Хегин вновь вспомнил кивавшего головой белого человека из леса.

Но отогнав от себя это наваждение, рыцарь обнял девушку и перенес ее через бурлящий ручей, отделявший островок от твердой суши. Старик прижал Савву к сердцу, осыпал поцелуями и не мог наглядеться и нарадоваться на нее; радовалась и старуха и тоже старалась ласками умилостивить беглянку. Никто уже и не думал упрекать ее, тем более, что и Савва, забыв о своем гневе, осыпала приемных родителей нежными словами и ласками.

Заря уже поднималась над озером, когда они, наконец, пришли в себя после радостной встречи. Буря утихла, птицы дружно запели на влажных ветвях. Так как Савва все еще настаивала на обещанном рассказе рыцаря, старики с улыбкой покорились ее желанию. Завтрак накрыли за хижиной под деревьями со стороны озера, и все уселись, радостные и довольные. Савва, которая ни о чем другом и слышать не хотела, устроилась на земле у ног рыцаря, и Хегин начал свой рассказ…

Зигфрид видел, как приехал он вместе с Хегином в город, что находился за лесом.

— Там я как раз готовился к турниру и другим рыцарским состязаниям, — сказал Хегин. — Я принял в них участие, не щадя ни коня, ни копья. И вот как-то, когда я, отдав шлем одному из моих оруженосцев, остановился у барьера, чтобы передохнуть немного от этих радостных трудов, мне бросилась в глаза прекрасная дама в богатом убранстве. Она сидела на галерее и смотрела на состязания. Я спросил своего соседа, кто это, и узнал, что зовут ее Бертальда и она приемная дочь одного из самых могущественных герцогов этого края. Я заметил, что и она глядит на меня, и, как это бывает с нами, молодыми рыцарями, если поначалу я твердо сидел в седле, то теперь уж и подавно. Вечером я был ее кавалером на балу, и так продолжалось ежедневно до конца торжеств.

Резкая боль в свисавшей левой руке прервала речь Хегина и привлекла его взгляд к больному месту. Савва вонзила свои жемчужные зубки ему в палец, и вид у нее был при этом хмурый и недовольный. Но тут же она заглянула ему в глаза с нежностью и грустью и еле слышно прошептала:

— Вы поступили точно так же!

Зигфрид почувствовал сквозь сон, будто бы где-то, когда-то давно кто-то нашептывал ему те же слова. Небо, усыпанное миллионами звезд, молчало. Лишь золотая змея так же печально смотрела на него своими огромными глазами.

— Эта Бертальда, — продолжал свой рассказ Хегин, — оказалась девушкой надменной и своенравной. На другой день она уже нравилась мне гораздо меньше, чем в первый, а на третий — еще того меньше. Но я оставался при ней, ибо она была ко мне милостивее, чем ко всем другим рыцарям, и так получилось, что я шутя попросил у нее перчатку.

— Я дам вам ее, — молвила она в ответ, — если вы и только вы один расскажете мне, каков же на самом деле этот знаменитый лес, о котором бродит столько дурных толков.

Не так уж нужна была мне ее перчатка, но слово есть слово, и какой же рыцарь, мало-мальски наделенный честолюбием, заставит дважды просить себя пройти такой искус.

— Вы, наверное, полюбились ей? — перебила его Савва.

— Похоже на то, — отвечал Хегин.

— Ну, тогда она, должно быть, очень глупа, — со смехом воскликнула девушка. — Гнать прочь от себя того, кого любишь, да еще в такой лес, о котором ходит худая слава! Уж от меня-то этот лес и его все тайны не дождались бы ничего подобного!

— Итак, вчера утром я отправился в путь, — продолжал рыцарь, ласково улыбнувшись Савве. — Стволы сосен розовели в утренних лучах, ложившихся светлыми полосами на зеленую траву, а листья так весело перешептывались, что я в душе посмеивался над людьми, которые опасаются чего-то страшного от этого мирного места. Скоро я проеду лес насквозь, туда и обратно, говорил я себе, довольно улыбаясь, но не успел и оглянуться, как уже углубился в густую зеленоватую тень, а открытая прогалина позади меня исчезла из виду. Тут только мне пришло на ум, что в таком огромном лесу я легко могу заблудиться, и это и есть, пожалуй, единственная опасность, грозящая здесь путнику. Я остановился и посмотрел на солнце — оно стояло уже довольно высоко. Взглянув вверх, я увидел в ветвях могучего дуба что-то черное. Подумав, что это медведь, я схватился за меч; и тут вдруг оно говорит человечьим голосом, но хриплым и отвратительным:

— Если бы я здесь наверху не наломал сучков, на чем бы тебя, дуралея, сегодня в полночь стали жарить?

И ухмыльнулось, и зашуршало ветвями; мой конь шарахнулся прочь и понес меня, так что я не успел рассмотреть, что это была за чертовщина.

— Лучше не поминайте его, — молвил старый рыбак и перекрестился; жена молча последовала его примеру.

Савва устремила ясный взгляд на своего милого и сказала:

— Самое лучшее во всей истории, это то, что на самом деле его не изжарили. Дальше, прекрасный юноша!

Рыцарь продолжал свой рассказ.

Спящий Зигфрид следовал за ним по пятам. Как если бы сам совершал опасное путешествие. И в темноте сгустившейся ночи трудно было отделить, отличить одного от другого.

— Мой перепуганный конь чуть было не разбил меня о стволы и торчащие сучья. Он был весь в мыле от испуга и возбуждения, и я никак не мог осадить его. Он несся напрямик к каменистому обрыву; и тут мне почудилось будто наперерез взбесившемуся жеребцу кинулся какой-то длинный белый человек; испуганный конь остановился. Я вновь сладил с ним, и тут только увидел, что спасителем моим был никакой не белый человек, а светлый серебристый ручей, бурно низвергавшийся с холма и преградивший своим течением путь коню.

— Благодарю тебя, милый ручей! — воскликнула Савва, захлопав в ладоши. Старик же только задумчиво покачал головой.

— Не успел я твердо усесться в седле и натянуть поводья, — продолжал Хегин, — как вдруг, откуда ни возьмись, рядом со мной очутился диковинный человечек, крошечный и безобразный, с изжелта-смуглым лицом и огромным носом, почти такой же величины, как он сам. Большой рот его был растянут в глупой ухмылке, он непрестанно отвешивал поклоны и шаркал ногой. Мне стало очень не по себе от этого паясничанья, я коротко кивнул в ответ, поворотил моего все еще дрожащего коня и мысленно пожелал себе другого приключения, а если такого не окажется, — пуститься в обратный путь, ибо солнце тем временем уже начало клониться к закату. Но тут этот сморчок в мгновение ока отскочил и вновь очутился перед моим жеребцом!

— Дорогу! — крикнул я с досадой. — Конь разгорячен, и того и гляди, собьет тебя с ног!

— Э, нет, — прогнусавил коротышка и расхохотался еще глупей прежнего. — А где же денежки в награду? Ведь это я остановил вашу лошадь, а не то лежать бы вам со своей лошадкой там, на дне оврага, ой-ой-ой!

— Хватит корчить рожи! — крикнул я, — на, бери свои деньги, хоть все это и вранье, потому что спас меня не ты, ничтожная тварь, а вон тот добрый ручей! — и швырнул золотой в его диковинную шапочку, которую он, на манер нищего, протягивал мне. Я поехал прочь, но он продолжал кричать мне вслед и вдруг с непостижимой быстротой вновь догнал меня. Я пустил коня галопом, он скачками несся рядом, хоть, видно, туго приходилось ему, и при этом извивался и корчился всем телом, так что глядеть на это было и смешно, и противно, и удивительно, да еще все время вертел над головой монету, взвизгивая при каждом прыжке:

— Фальшивые деньги! Фальшивые деньги!..

И выдавливал это из глотки с таким хрипом, словно вот-вот после каждого возгласа рухнет замертво оземь. А из раскрытой пасти у него свешивался мерзкий красный язык. В растерянности я придержал коня и спросил:

— Что ты кричишь? Что тебе надо? Возьми еще золотой, возьми еще два, только отстань от меня!

Тут он снова начал отвешивать свои тошнотворные угодливые поклоны и прогнусавил:

— Нет, не золото, друг мой, никак не золото! Этого добра у меня у самого вволю, сейчас покажу!

И тут мне почудилось, что я вижу сквозь зеленый дерн, как сквозь зеленое стекло, а плоская земля стала круглой, как шар, и внутри нее копошились, играя серебром и золотом, маленькие кобольды. Они кувыркались через голову, швыряли друг в друга слитками драгоценных металлов, прыскали в лицо золотой пылью, а мой угодливый спутник стоял одной ногой внутри, другой снаружи. Те подавали ему груды золота, он, смеясь, показывал его мне, а потом со звоном швырял обратно в бездну. Потом снова показывал кобольдам мой золотой, и они до упаду хохотали и улюлюкали. А затем они потянулись ко мне своими почерневшими от металла пальцами, и все быстрее и быстрее, все теснее и теснее, все яростнее и яростнее закружились и забарахтались вокруг. Тут меня охватил ужас, я пришпорил коня и, не разбирая дороги, вновь помчался в глубь леса.

Когда я наконец остановился, уже вечерело, потянуло прохладой. Сквозь ветви белела тропинка, которая, мне думалось, должна была вывести меня из лесу в город. Я пытался пробиться к ней, но, из-за листьев на меня глядело неясно белеющее лицо с все время меняющимися чертами. Я хотел объехать его, но куда бы ни повернул, оно было тут как тут. В ярости я решился наконец направить коня прямо на него, но тут оно брызнуло в глаза мне и лошади белой пеной, и, ослепленные, мы вынуждены были повернуть назад. И так оно теснило нас шаг за шагом прочь от тропы, оставляя свободным путь лишь в одном направлении. Когда же мы двинулись в ту сторону, оно следовало за нами по пятам, не причиняя, однако, ни малейшего вреда. Когда я изредка оглядывался, я видел, что это белое струящееся лицо сидело на таком же белом гигантском туловище. Порою казалось, что это движущийся фонтан, но мне так и не удалось увериться в этом. Измученный конь и всадник уступили белому человеку, который все время кивал нам, словно хотел сказать: «Вот так! Вот так!» Понемногу мы добрались до выхода из леса, я увидел траву и озеро, и вашу хижину, а длинный белый человек исчез.

Рыцарь Хегин, снившийся Зигфриду, закончил свой рассказ. Он и впрямь, как две капли воды, был похож на Зигфрида. Только имя и отличало их друг от друга. Откуда-то из поднебесья на Зигфрида смотрела золотая змея с огромными глазами и продолжала нашептывать странные сны.

— И хорошо, что исчез, — сказал старый рыбак и тут же заговорил о том, каким образом его гостю лучше всего добраться в город к своим. Савва начала потихоньку посмеиваться над ним. Хегин заметил это и молвил:

— Мне казалось, что ты, рада, что я здесь, чего же ты веселишься, когда речь идет о моем отъезде?

— Потому что ты не уедешь, — отвечала Савва. — Попробуй-ка переправиться через разлившийся лесной ручей на лодке, на коне или пешком, как тебе будет угодно. Или лучше, пожалуй, не пробуй, потому что ты разобьешься о камни и стволы, которые уносит течение. Ну, а что до озера, то тут уж я знаю — отец не слишком далеко отплывет на своем челноке.

Хегин с улыбкой встал, чтобы взглянуть, так ли это, как сказала Савва. Старик пошел за ним, а девушка, шутя и дурачась, последовала за ними. Все оказалось так, как сказала Савва, и рыцарю пришлось уступить и остаться на косе, превратившейся в остров, до тех пор, пока не спадет вода. Когда они втроем возвращались в хижину, рыцарь шепнул на ухо девушке:

— Ну как, Савва, ты довольна, что я остался?

— Ах, перестаньте, — ответила она, нахмурясь. — Если бы я не укусила вас, кто знает, сколько бы вы еще порассказали бы об этой Бертольде.

При этом Савва так взмахнула руками, что рыцарь Хегин, снившийся Зигфриду, на мгновение увидел уже не девушку по имени Савва, а большую белую птицу, взмахами крыльев зовущую его в полет.

Перед Зигфридом, словно на ладони, пронеслась жизнь Хегина и Саввы. Во сне он наблюдал, как вооружившись старым луком, охотился Хегин на пролетающих мимо птиц. А когда он возвращался с добычей, Савва упрекала его за то, что он так жестоко отнял жизнь у этих милых веселых созданий, носившихся в небесной лазури. Порою при виде мертвых птичек она принималась горько плакать.

Старики свыклись с взаимной привязанностью молодых людей; те представлялись им обрученными или даже супружеской парой, подспорьем их старости на этом уединенном острове. Да и самому Хегину уже казалось, что там, за лесным ручьем, вовсе нет никакого иного мира, или что попасть туда, к другим людям невозможно. Так снилось Зигфриду.

Но вот однажды мирное течение сна было нарушено. В него, словно порыв ветра, вторглись тревога и боль. Дело в том, что рыбак и рыцарь привыкли за обедом и по вечерам коротать время за кружкой с вином. А тут запасы, которые рыбак ранее приносил из города, кончились, и оба они не на шутку приуныли.

— Что вы мне дадите, если я вам добуду вино? — спросила Савва. — Впрочем, можете ничего не давать. С меня хватит и того, что вы развеселитесь и не будете сидеть с такими постными лицами, как весь этот скучный день. Пойдемте-ка со мной, лесной ручей пригнал к берегу бочку, и я не я буду, если не окажется, что в ней вино.

Мужчины пошли следом за ней и, в самом деле, нашли в тихой заводи у берега бочку, которая явно сулила им желанный напиток. Они поспешили вкатить ее в хижину, потому что на вечернем небе уже сгущались грозовые тучи, и в сумерках было видно, как вздымаются на озере белые барашки волн, словно озираясь, скоро ли на них обрушится ливень.

Савва по мере сил помогала мужчинам, а когда внезапный порыв ветра сгустил тучи над их головой, она крикнула, шутливо погрозив в сторону потемневшего неба:

— Эй, ты! Не вздумай окатить нас, пока мы еще не под крышей!

Старик прикрикнул на нее за такую дерзость, она же потихоньку усмехнулась, и в самом деле, никакой беды ее слова не накликали. Напротив, все трое, вопреки ожиданиям, добрались до хижины со своей добычей сухими и невредимыми. Они сразу же нацедили несколько бутылочек от большой бочки, а всего запаса должно было хватить на много дней; сидя у очага, они пили, шутили и чувствовали себя в безопасности от разыгравшейся непогоды. Но тут старый рыбак вдруг произнес серьезным тоном:

— Боже милостивый! Мы тут сидим, радуемся бесценному подарку, а тот, кому он принадлежал, и у кого был отнят потоком, наверное, поплатился жизнью!

— Так уж и поплатился! — усмехнулась Савва, подливая рыцарю вина.

Но тот сказал:

— Клянусь честью, отец, если бы только я мог разыскать и спасти его, меня не остановили бы ни опасность, ни ночной мрак. В одном могу поклясться, если когда-нибудь суждено мне вернуться в обитаемое место, то я разыщу этого человека или его наследников и дважды, трижды возмещу им это вино.

Его слова пришлись старику по душе, он одобрительно кивнул головой и с чистой совестью и в полное свое удовольствие осушил кубок. Савва же сказала Хегину:

— С возмещением и вообще с твоим золотом можешь поступать как хочешь. А вот бежать на поиски — это глупости. Я бы все глаза себе выплакала, если бы ты погиб из-за этого, да и сам ты охотнее останешься со мной здесь и с этим добрым вином, не так ли?

— Пожалуй, что так, — улыбнулся Хегин.

— Ну вот, — подхватила Савва, — значит и вправду глупости. Своя рубашка ближе к телу, что тебе до других людей?

Хозяйка со вздохом отвернулась от нее, недовольно покачав головой, рыбаку же изменила на этот раз его обычная снисходительность, и он сурово приструнил девушку.

— Послушать тебя, так можно подумать, что тебя турки и язычники растили! — заключил он свою речь. — Господи, прости нас обоих, никудышное ты чадо!

— Уж какая уродилась, такой и останусь, кто бы ни растил и что бы вы тут ни толковали!

— Замолчи! — прикрикнул на нее рыбак, и она, несмотря на весь свой задор, пугливо съежилась, дрожа всем телом, прижалась к Хегину и еле слышно спросила:

— Ты тоже сердишься на меня, прекрасный друг?

Рыцарь сжал ее нежную руку и погладил кудри. Он не мог вымолвить ни слова — его душила досада на старика за его суровость к Савве, и вот обе пары молча сидели друг против друга в неловком замешательстве.

Несколько раз подряд прозвучало протяжное гулкое эхо в ночи над спящим Зигфридом. Почудилось ему, будто кто-то спугнул одинокую птицу.

Зигфрид услышал, как тихий стук в дверь прервал наступившую тишину и испугал всех сидевших в хижине. Все вопросительно переглянулись; стук повторился и за ним из-за двери послышался глубокий вздох. Рыцарь потянулся было к мечу, но тут старик вымолвил тихо:

— Если это то, чего я опасаюсь, оружие нас не спасет.

Между тем Савва подошла к двери и крикнула недовольным и решительным тоном:

— Эй вы, духи земли, если вы вздумали безобразничать, я научу вас уму-разуму!

От этой странной речи ужас присутствующих еще усилился. Они со страхом поглядывали на девушку, и Хегин уже отважился было спросить ее, что все это значит, когда снаружи раздался голос:

— Никакой я не дух земли, а просто дух, пока еще обитающий в земном теле. Если вы готовы прийти ко мне на помощь, вы там в хижине, то отворите, во имя господа Бога!

Савва в эту минуту уже открыла дверь и протянула наружу руку с лампой, осветив ночной мрак, и тут они увидели на пороге старого священника, испуганно отпрянувшего от неожиданности при виде прекрасной девушки. Должно быть, он решил, что дело тут нечисто, раз из такой жалкой лачуги выходит такое прелестное создание. А посему начал громко молиться:

— Все добрые духи славят Господа, спасителя нашего!

— Я совсем не привидение, — усмехнулась Савва, — неужели я выгляжу так безобразно? Да к тому же вы видите, ваша молитва не спугнула меня. Я тоже кое-что слыхала о Господе и умею его славить. Правда, всяк делает это на свой лад, на то он нас и сотворил. Войдите, достопочтенный отец, вы попали к добрым людям.

Священник, склонив голову и озираясь, вошел в горницу, вид у него был вполне почтенный и благодушный. Но вода ручьями текла со складок его темного одеяния, с длинной белой бороды и белых кудрей. Рыбак и рыцарь увели его в соседнюю каморку и дали переодеться в сухое платье, передав женщинам в горницу для просушки его промокшую одежду. Пришелец смиренно и ласково поблагодарил их, но решительно отказался принять из рук рыцаря его сверкающий золотым шитьем плащ. Он предпочел надеть старую серую куртку рыбака. Они вернулись в горницу, старуха сразу же уступила священнику свое кресло и не успокоилась, пока он не уселся.

— Потому как, — молвила она, — вы стары, измучены, да еще и духовного звания.

Савва подвинула ему под ноги свою скамеечку, на которой она обычно сидела подле Хегина, и вообще вела себя примерно и мило, заботливо ухаживая за добрым стариком. Хегин попытался шепотом на ухо подразнить ее, но она возразила серьезным тоном:

— Ведь он слуга того, кто сотворил нас всех. Этим не шутят.

Рыцарь и рыбак угостили священника едой и вином, и тот, понемногу придя в себя, принялся рассказывать, как он вчера отправился из своего монастыря, что стоит далеко за озером, в резиденцию епископа, чтобы доложить ему, в каком бедственном положении оказались из-за нынешнего небывалого наводнения монастырь и его угодья. Совершив несколько непредвиденных объездов, вызванных все тем же наводнением, он к вечеру оказался перед разлившимся протоком озера и попытался переправиться через него с помощью двоих опытных перевозчиков.

— Но только наша лодчонка коснулась воды, как разразилась ужасная буря, которая и сейчас еще бушует у нас над головой. Волны словно только того и ждали, чтобы затеять бешеную пляску и закружить нас в своем водовороте. Они вырвали весла из рук моих гребцов и унесли прочь их обломки. А нас самих, беспомощных перед темными силами природы, несло по гребням волн к вашему дальнему берегу, который уже проглядывал в тумане и пене струй. Челнок вертело и кидало с неистовой силой. Не знаю, он ли перевернулся, я ли вылетел из него. В смутном страхе близящейся ужасной гибели я несся все вперед, пока волна не выбросила меня сюда, под деревья, на ваш остров.

— Да уж, поистине остров! — молвил рыбак. — Еще недавно это была коса, а теперь, когда лесной ручей и озеро совсем с ума посходили, все у нас выглядит по-другому.

— И мне так почудилось, — заметил священник. — Когда я в темноте пробирался вдоль воды и крутом неистовствовала буря, я разглядел, наконец, что-то вроде протоптанной тропинки, которая терялась в водовороте, но тут я увидел свет в вашей хижине, отважился пойти на огонек, и вот, благодарю Отца небесного, который спас меня из волн и к тому же привел к таким благочестивым людям как вы; тем более, кто знает, увижу ли я еще когда-нибудь в сей жизни живую душу, кроме вас четверых.

— Это почему же? — спросил рыбак.

— Кто знает, сколько еще продлится эта игра стихий, — возразил священник. — А я уже в преклонных летах. И слабый ручеек моего земного бытия может иссякнуть и уйти под землю раньше, чем схлынет разлив лесного ручья. Да и вообще легко может случиться, что вода меж вами и лесом будет все прибывать и отрежет вас от остальной земли, так что вам на вашей рыбачьей лодочке будет не доплыть туда, и обитатели твердой суши и вовсе позабудут о вас в своей суете земной.

При этих словах старуха вздрогнула, перекрестилась и молвила:

— Упаси Господь!

Но рыбак, с усмешкой взглянув на нее, сказал:

— Каков, однако, человек! Ведь уже для тебя-то, дорогая женушка, ничего бы не изменилось. А ходила ли ты за все эти годы хоть раз дальше опушки леса? И видала ли ты других людей, кроме Саввы и меня? А теперь вот к нам пришли господин рыцарь и священник. Если мы превратимся в забытый островок, они останутся у нас. Так ты еще будешь и в выигрыше.

— Не знаю, право, — сказала старуха, — а все же как-то жутко становится, как подумаешь, что навеки вечные ты отрезан от других людей, даже если никогда не видел и не знавал их!

— Тогда бы ты остался у нас, остался у нас! — тихонько нараспев промурлыкала Савва, и еще теснее прильнула к Хегину. Но он весь был погружен в дивные и сокровенные видения, возникшие в его душе.

С последними словами священника мир, лежащий за лесным ручьем, стал отступать все дальше, становился все более смутным и неясным, а цветущий остров, где он жил, все ярче зеленел и улыбался, овладевая его душой. Невеста представала пламенеющей розой этого маленького клочка земли, да и всего света; священник был под рукой. А тут еще хозяйка бросила на девушку сердитый взгляд за то, что та в присутствии духовного лица так тесно прижалась к любимому, и казалось, вот-вот на нее обрушится новый поток докучливых слов и упреков. И тогда рыцарь обернулся к священнику и молвил, неожиданно для самого себя:

— Перед вами нареченные, достопочтенный отец, и если эта девушка и добрые эти старики согласны, обвенчайте нас сегодня же вечером!

Старики не могли опомниться от изумления. Они, правда, уже кое-что примечали, но никогда не высказывали вслух, и теперь, когда рыцарь сам произнес эти слова, они показались им чем-то новым и неслыханным.

Савва вдруг стала совсем серьезной и задумалась, устремив взгляд в землю. Меж тем священник принялся расспрашивать более подробно обо всех обстоятельствах и осведомился у стариков об их согласии. Потолковав о том, о сем, они объяснились, наконец, начистоту; хозяйка отправилась готовить молодым спальню и извлечь из сундука свяченые венчальные свечи, которые давно уже были припрятаны у нее для такого торжества. Рыцарь же возился со своей золотой цепью, стараясь отъединить от нее два кольца, чтобы обменяться ими с невестой. Но она, заметив это, очнулась от своего глубокого раздумья и сказала:

— О нет! Не такой уж нищей отпустили меня на все четыре стороны мои родители. Они, как видно, давно уже предчувствовали, что когда-нибудь настанет такой вечер.

Она быстро вышла за дверь и тотчас же вернулась с двумя драгоценными кольцами. Одно она протянула жениху, другое оставила себе. Старый рыбак был вне себя от изумления, а старуха, в эту минуту вошедшая в комнату, и того более: они ведь никогда не видели у девушки этих драгоценностей.

— Мои родители, — сказала Савва, — зашили эти вещицы в нарядное платьице, которое было на мне, когда я пришла к вам. И они же запретили мне хотя бы единым словом обмолвиться об этом до самого вечера моей свадьбы. Ну вот, я извлекла их потихоньку и спрятала до сегодняшнего дня. Священник прервал дальнейшие расспросы и возгласы удивления, он зажег и поставил на стол венчальные свечи и велел жениху и невесте подойти. Короткими торжественными словами он соединил их, старики благословили молодых, и юная невеста задумчиво и с легкой дрожью склонилась на плечо рыцаря.

И тут вдруг священник молвил:

— Какие вы, право, чудные люди! Что же вы толковали мне, что вы одни здесь на острове? Все время, пока я совершал обряд, в окно напротив меня глядел внушительного вида высокий человек в белом плаще. Он, должно быть, все еще стоит у двери, если вы пожелаете пригласить его в дом.

— Упаси Боже! — сказала хозяйка, вздрогнув.

Старик молча покачал головой, а Хегин бросился к окну. Ему и самому показалось, будто он видит белую голову, которая сразу же скрылась в темноте. Он убедил священника, что тому все это почудилось, и все дружно уселись за стол.

Печальные глаза огромной золотой змеи безотрывно глядели на спящего Зигфрида, обволакивая, убаюкивая тихим журчанием холодных звезд.

Он улыбался во сне.

До и во время венчания Савва вела себя тихо и благонравно; зато теперь все диковинные и дерзкие причуды, клокотавшие в ней, словно бы с силой выплеснулись наружу. Она донимала своими выходками жениха, родителей и даже высокочтимого пастыря, когда же хозяйка дома попыталась одернуть девушку, рыцарь остановил ее, с серьезным видом напомнив ей, что Савва — его жена. Между тем ему и самому было не по себе от ребячества Саввы. Но ничего тут было не поделать — ни знаки, ни покашливания, ни укоризненные слова не помогали. Всякий раз, как новобрачная замечала недовольство своего любимого — а это было не однажды — она, притихнув, подсаживалась к нему, гладила его, улыбалась, шептала что-то на ухо, и хмурое чело его прояснялось.

Но сразу же какая-нибудь взбалмошная выходка увлекала ее, и вновь начиналась все та же шутовская возня, и еще хуже прежнего. Наконец, священник молвил очень серьезным и вместе с тем дружеским тоном:

— Милое мое юное дитя, хоть на тебя и нельзя смотреть без восхищения, однако подумай все же о том, как бы вовремя настроить свою душу в лад с душой твоего избранника.

— Душа? — рассмеялась в ответ Савва. — Это звучит красиво и для большинства людей служит, быть может, поучительным и полезным уроком. Ну, а если у кого и вовсе нет души — скажите на милость, как же ее настроить? Со мной вот именно так и обстоит!

Священник умолк, глубоко задетый этими словами и исполненный благочестивого негодования и скорби, отвернулся от девушки.

Она же с вкрадчивой улыбкой приблизилась к нему и молвила:

— Нет, сначала выслушайте толком, а потом уже хмурьтесь, ведь ваш сердитый вид причиняет мне боль, а вы не должны причинять боль ни одному созданию, которое само не сделало вам ничего дурного. Потерпите немного, и я объясню вам, что я хотела сказать.

Казалось, она готовится начать длинную речь, но вдруг запнулась, как бы охваченная внутренней дрожью, и разразилась потоком горьких слез. Окружающие не знали толком, что с ней делать и молча глядели на нее, каждый со своей тревогой в сердце.

Наконец, она молвила, вытерев слезы и серьезно глядя на священника:

— Душа — это, должно быть, что-то очень милое, но и очень страшное. Боже правый! Не лучше ли, святой отец, и вовсе не иметь ее?

Она вновь умолкла, как бы в ожидании ответа. Слезы ее перестали течь. Все, кто был в комнате, поднялись с мест и в ужасе отступили. Она же не сводила глаз со священника, черты ее выражали робкое любопытство, и именно это и наводило такой ужас на окружающих.

— Тяжкое, должно быть, бремя — душа, — продолжала она, не дождавшись ответа, — очень тяжкое! Ибо уже сам приближающийся образ ее осеняет меня страхом и скорбью. А мне ведь было всегда так легко, так радостно!

И она вновь залилась слезами и скрыла лицо в складках своей одежды. Тогда священник подошел к ней, лицо его было строгим. Он обратился к ней, заклиная ее всеми святыми отбросить обманчивую оболочку лучезарной кротости, если за ней скрывается недоброе. Она же опустилась на колени, повторяя вслед за ним святые слова, славя Господа и клянясь, что никому на свете не желает зла. Наконец, священник сказал рыцарю:

— Я оставлю вас, юный супруг, с той, с кем я вас сегодня обвенчал. Насколько я могу судить, в ней нет ничего дурного, но много странного. Я препоручаю ее вашей осмотрительности, любви и верности.

С этими словами он вышел, старики последовали за ним, осеняя себя крестным знамением.

Савва все еще стояла на коленях. Она приоткрыла лицо и сказала, робко взглянув на Хегина:

— Ах, теперь ты меня, конечно, покинешь. А ведь я бедное, бедное дитя, не сделала ничего дурного!

Она произнесла это с такой невыразимой грацией и выглядела так трогательно, что ее жених мигом забыл все то страшное и загадочное, что так испугало его, и поспешил к ней с раскрытыми объятиями. Она улыбнулась сквозь слезы — словно утренняя заря заиграла на ручейках.

— Ты не можешь покинуть меня! — доверчиво и вместе с тем твердо шепнула она, и руки ее нежно коснулись щек рыцаря. Это окончательно развеяло зловещие мысли, которые гнездились в глубине его души и нашептывали ему, что он связал свою судьбу с валькирией, птицей, феей или каким-то иным порождением мира духов, и лишь один вопрос сорвался, как бы невзначай, с его губ:

— Савва, милая, скажи только одно: что это ты говорила о духах земли, когда священник постучался в дверь?

— Сказки, детские сказки! — ответила, смеясь, Савва, вновь обретая свою обычную веселость. — Сперва я нагнала на вас страху, а потом вы на меня. Только и всего. Вот и песне конец, да и всему свадебному вечеру.

— Нет, не конец! — воскликнул опьяненный любовью рыцарь, погасил свечи и, осыпая поцелуями свою прекрасную возлюбленную, озаренную ласковым сиянием луны, понес ее в горницу, где было приготовлено брачное ложе.

Звезды мало-помалу рассеивались над спящим Зигфридом и очертания огромной золотой змеи, рассказывающей дивные сказки, то расплывались, то обретали иные причудливые формы.

Свежий утренний свет разбудил новобрачных. Савва стыдливо притаилась под одеялом, а Хегин лежал, погруженный в размышления. Ночью каждый раз, как он засыпал, его одолевали странные и жуткие сновидения — какие-то призраки, ухмыляясь исподтишка, силились напялить на себя обличье прекрасных женщин, женщины внезапно оборачивались драконами. А когда он пробуждался от этих кошмаров, холодный бледный луч луны светил в окно. С ужасом искал он глазами Савву, на груди которой уснул. Она лежала рядом с ним и спала, все такая же чарующе прекрасная. И запечатлев на ее розовых губах неслышный поцелуй, он снова засыпал и снова в ужасе пробуждался. Обдумывая все это теперь, в ясном сознании, он упрекал себя за то, что мог хоть на мгновение усомниться в своей прелестной жене. И не таясь, он повинился перед ней, она же протянула ему свою красивую руку, вздохнула из глубины души, но не промолвила ни слова. Только исполненный бесконечной любви взгляд ее глаз, такого он до сих пор не знал за ней, рассеял его сомнения и сказал ему, что Савва не таит на него зла.

Тогда он с легким сердцем встал и отправился в общую горницу, к другим обитателям хижины. Все трое с озабоченным видом сидели у очага, не решаясь вымолвить слово. Казалось, будто священник молится про себя, чтобы отвратить беду. Но когда они увидели новобрачного таким счастливым и радостным, складки на их челе разгладились, а старый рыбак стал даже подшучивать над рыцарем — разумеется, самым благопристойным и чинным образом, так что старуха расплылась в довольной улыбке. Тем временем и Савва оделась и вошла в горницу. Все хотели было подняться ей навстречу — и замерли в изумлении: такой чужой и вместе с тем такой знакомой показалась им молодая женщина.

Первый подошел к ней священник. В его глазах светилась отеческая нежность, а когда он поднял руку для благословения, красавица новобрачная с благоговейным трепетом опустилась перед ним на колени. В немногих смиренных кротких словах она повинилась за вчерашние глупые речи и взволнованным голосом попросила помолиться за спасение ее души. Потом встала, расцеловала своих приемных родителей и поблагодарила за все добро, которое она видела от них:

— О, только теперь я чувствую всем сердцем, как много, как бесконечно много вы сделали для меня, мои дорогие!

Она все ласкала их и не могла оторваться, но заметив, что хозяйка поглядывает в сторону очага, пошла за ней и занялась стряпней, затем накрыла на стол, не позволив старушке ни к чему прикоснуться. Такой она оставалась весь день: тихой, приветливой, и внимательной, доброй хозяюшкой, и вместе с тем нежным, стыдливо целомудренным созданием. Трое из присутствующих дольше знавшие ее, ежеминутно ждали какой-нибудь выходки, неожиданной смены ее капризного нрава. Но тщетно! Савва была по-прежнему ангельски кротка и нежна. Священник, глаз не мог от нее отвести и несколько раз говорил жениху:

— Господин рыцарь, небесная благостыня низошла на вас, вручив вам вчера через меня, недостойного, истинное сокровище; берегите его как зеницу ока и оно принесет вам блаженство земное и вечное.

Перед вечером Савва со смиренной нежностью взяла рыцаря под руку и тихонько увлекла его из хижины туда, где заходящее солнце озаряло свежую траву и высокие стройные стволы деревьев. Глаза молодой женщины были затуманены грустью и нежностью, на губах бродила загадочная тревога, которая порою прорывалась в еле слышных вздохах.

Молча вела она своего любимого все дальше, отвечая на все его речи только взглядами, которые, правда, ничего не могли объяснить ему, но заключали в себе целое небо любви и робкой преданности. Так дошли они до берега разлившегося лесного ручья, и рыцарь с изумлением увидел, что он течет тихой струйкой, и ни следа нет от былого неистовства.

— К завтрему он почти совсем иссякнет, — сказала молодая женщина, с трудом сдерживая рыдания, — и ты сможешь без помехи отправиться, куда захочешь.

— Но только с тобой, Савва, милая, — ответил смеясь рыцарь. — Подумай, ведь если б мне и впрямь пришла охота сбежать, церковь и духовенство, все всполошились бы и вернули тебе беглеца.

— Все дело в тебе, только в тебе, — прошептала она, улыбнувшись сквозь слезы. — И все же я думаю, ты не оставишь меня; уже слишком сильно я люблю тебя. Перенеси меня на островок, что перед нами, там-то мы все и решим. Я могла бы и сама легко проскользнуть туда по воде, но в твоих руках мне так хорошо и покойно, а если ты все же оттолкнешь меня, то хоть напоследок я побыла в твоих объятиях.

Хегина охватило чувство необъяснимой тревоги, смешанной с умилением, он не знал, что ответить. Взяв ее на руки, он перенес ее на островок и только тут заметил, что это — тот самый, откуда в ту первую ночь он отнес ее к рыбаку. Здесь он опустил свою драгоценную ношу на траву и хотел уже присесть рядом с ней, но она остановила его словами:

— Нет, сядь туда, напротив меня! Я хочу прочесть ответ в твоих глазах раньше, чем его произнесут губы! Выслушай же внимательно, что я расскажу тебе! — И она начала так:

— Знай же, мой любимый, что стихии населены существами, по виду почти такими же, как вы, но только редко-редко они показываются вам на глаза. В огне искрятся и пляшут диковинные саламандры, в недрах земли копошатся тощие, коварные гномы, в лесах шныряют лесовики и нимфы, лесные феи, а в морях, озерах, ручьях и реках обитает обширное племя водяных духов. Как дивно живется им под звенящими хрустальными сводами, сквозь которые просвечивает небо, солнце и звезды! Стройные коралловые деревья с красными и синими плодами растут в садах; ноги мягко ступают по чистому морскому песку и по красивым ракушкам, и все прекрасное, чем владел старый мир и чем новый недостоин насладиться, все это укрыли волны таинственным серебристым покрывалом; в глуби вод высятся гордые величественные столпы, окропленные живительной влагой, а под ее ласками пышно распускаются цветущий мох и гроздья камыша. Те, кто там обитает, прекрасны и пленительны, прекраснее, чем люди. Немало рыбаков заслушивались сладостным пением русалок, поднявшихся из глуби вод, и разнесли по свету молву об их красе и о красе птиц — лебедей, духов, умеющих стремительно летать и так же величаво плавать. Люди их назвали по-своему: валькириями. И ты, мой друг, действительно видишь перед собой валькирию. Рыцарь пытался убедить себя, что на его красавицу-жену вновь нашла одна из ее диковинных причуд, и ей просто охота подразнить его затейливо сплетенными сказками. Но сколько бы он ни твердил это, он ни на мгновенье не мог поверить себе; странная дрожь пронзила его; не в силах вымолвить слово, он не сводил глаз с прекрасной рассказчицы. Она грустно покачала головой, вздохнула и продолжала:

— Мы были бы гораздо лучше вас, прочих людей — ибо мы тоже зовем себя людьми, да ведь мы и в самом деле люди по облику и сложению, хотя и можем обращаться в птиц, но в одном мы хуже вас. Мы и подобные нам порождения других стихий бесследно рассыпаемся в прах духом и телом и, меж тем как вы когда-нибудь воскреснете для новой, более чистой жизни, мы останемся там, где остаются песок, и искра, и ветер, и волны. Мы обречены рождаться вновь и вновь валькириями. Стихия движет нами, у нас нет души. Однако все на свете стремится ввысь, жаждет подняться на более высокую ступень. Вот и мой отец, могущественный властитель Северного моря, один из царственных птиц, пожелал, чтобы его единственная дочь обрела душу, даже если ей придется заплатить за это страданиями, какие терпят люди, наделенные душой. Но обрести душу мы, порожденные стихией, можем только слившись в сокровенном таинстве любви с кем-либо из вашего племени. Ну вот — теперь у меня есть душа, я обязана ею тебе, мой несказанно любимый, и от тебя зависит сделать меня на всю жизнь счастливой или несчастной. Ибо что станется со мной, если ты в испуге отшатнешься или отвергнешь меня? Но я не хочу удерживать тебя обманом. И если ты меня отвергнешь, то сделай это сразу, сейчас, вернись на тот берег один, я нырну в этот ручей — ведь это мой дядя, он живет здесь в лесу чудаком-отшельником, вдали от всех своих друзей. Но он могуществен, и многие великие реки чтут и любят его. И так же, как он принес меня, веселое и беззаботное дитя с невидимыми белыми крыльями птицы за спиной, в семью рыбака, так же и унесет он меня к моим родителям — женщину с любящей, страдающей душой.

Она хотела продолжать, но Хегин, охваченный волнением и любовью, обнял ее и перенес обратно на берег. И только здесь, обливаясь слезами и целуя ее, он поклялся никогда не покидать свою прелестную жену и твердил, что он счатливее, чем все люди на свете. Доверчиво опершись на его руку, Савва вернулась в хижину и только сейчас всем сердцем почувствовала как мало значат для нее покинутые ею дворцы ее могущественного отца. Когда на следующее утро Хегин проснулся, его прекрасной подруги уже не было рядом с ним, и вновь ему пришла на ум неотвязная мысль, что весь его брак и сама прелестная Савва — всего лишь мираж и мимолетная игра воображения. Но тут она сама вошла в горницу, поцеловала его и, присев на постель, молвила:

— Я выходила так рано поглядеть, сдержал ли дядя слово. Все потоки и ручьи уже вернулись в старое русло, и сам он, как и прежде, уединенно и задумчиво струит сквозь лес свои воды. Его друзья в воздухе и в воде тоже утихомирились, все в этих краях успокоилось, пошло своим чередом, и ты можешь посуху вернуться домой когда захочешь.

Хегину вновь показалось, что он грезит наяву — так трудно ему было свыкнуться с мыслью о диковинной родне своей жены. Однако он и виду не подал, а невыразимая прелесть молодой женщины вскоре успокоила все недобрые его предчувствия. Когда короткое время спустя он стоял с ней у входа в дом, озирая зеленеющую косу с ее четко обозначенными водой границами, ему стало вдруг так хорошо в этой колыбели его любви, что у него вырвалось:

— А зачем нам уезжать сегодня? Едва ли в том большом мире нас ждут более радостные дни, чем те, что провели мы здесь, в этом укромном, защищенном тайнике. Давай же проводим здесь дважды, трижды закат солнца.

— Как повелит мой господин, — с ласковой покорностью отвечала Савва. — Вот только старики — им и так будет больно расставаться со мной, а тут, когда они почувствуют во мне преданную душу, почувствуют, как искренне я научилась теперь любить и чтить их, они, пожалуй, все глаза себе выплачут с горя. Сейчас еще моя кротость и благонравие для них — все равно, что гладь озера, пока недвижен воздух, — ведь так оно со мной всегда бывало. И какое-нибудь деревце или цветок они полюбят так же легко, как полюбили меня. Что будет, если они узнают это новое, обретенное мной любящее сердце, в ту самую минуту, когда должны будут навеки утратить его на этой земле? А смогу ли я утаить его от них, если мы останемся здесь?

Хегин не мог не согласиться с ней, он отправился к старикам и сообщил, что они уезжают в сей же час. Священник вызвался сопровождать молодую чету, вместе с рыцарем они помогли Савве сесть на коня и не мешкая долее двинулись в сторону леса по высохшему руслу лесного ручья. Савва беззвучно, но горько плакала, старики провожали ее громкими причитаниями. Казалось, они только сейчас начали понимать, что они теряют в лице своей приемной дочери.

В молчании три путника вступили под густую тень леса. Красивое это было зрелище: на фоне зеленой листвы — прекрасная женщина на чистокровном, нарядно убранном коне, а по бокам ее чинно шествовали почтенный пастырь в белом орденском одеянии и цветущий молодой рыцарь в яркой одежде, опоясанный сверкающим мечом. Хегин не сводил глаз со своей красавицы-жены. Савва, отерев слезы, не сводила глаз с него, и вскоре между ними завязалась безмолвная, беззвучная беседа, в которой говорят только взгляды и знаки. И лишь немного погодя они очнулись, внезапно услыхав негромкий разговор священника с четвертым спутником, который успел незаметно присоединиться к ним. На нем было длинное белое одеяние, почти такое же, как облачение священника, только на лицо был низко надвинут капюшон, и все это струилось и развевалось широкими складками, так что ему ежеминутно приходилось подбирать полы одежды и перекидывать их через руку или как-либо иначе управляться с ними; впрочем, это ничуть не стесняло его при ходьбе. Молодые заметили его как раз в ту минуту, когда он говорил:

— Вот так-то и живу я здесь в лесу, почтенный отец, уже много лет, хотя меня и не назовешь от-тельником в вашем смысле слова. Ибо, как сказано, покаяния я не творю да и не больно в нем нуждаюсь. Я потому только и люблю так лес, что уж очень занятно и красиво выглядит, когда я в своем развевающемся белом платье пробиваюсь сквозь темную листву, а нежный луч солнца нет-нет да и скользнет по мне и засверкает.

— Вы весьма удивительный человек, — заметил священник — и мне хотелось бы побольше узнать о вас.

— Ну, а вы-то сами кто такой, если уж на то пошло? — спросил незнакомец.

— Меня зовут Хайльмар, — молвил священник, — из обители святой Марии, что за озером.

— Так, так, — ответил незнакомец, — а меня зовут Кюли, я владею всем в этом лесу, а может быть и за его пределами. Вот, к примеру, я сейчас скажу кое-что этой молодой госпоже.

В мгновенье ока он очутился по другую руку священника, совсем рядом с Саввой и, вытянувшись во весь рост, шепнул ей что-то на ухо. Она испуганно отшатнулась со словами:

— Мне не о чем больше с вами говорить.

— Ого-го, — засмеялся незнакомец, — видно шибко знатным оказался муженек, коль ты своих родных и признавать не хочешь? Забыла, что ли, своего дядюшку, который на собственной спине принес тебя сюда?

— Но я прошу вас, — возразила Савва, — больше не показываться мне на глаза. Теперь я боюсь вас, что, если мой муж станет сторониться меня, увидев меня в таком странном обществе и узнает о такой родне?

— Милейшая племянница, — промолвил Кюли, прошу не забывать что здесь я служил вам провожатым, а не то глядите, как бы духи земли и всякая прочая нечисть не выкинули бы с вами какой-нибудь дурацкой шутки. А посему дозвольте уж сопровождать вас; кстати, этот старый священник, как видно, лучше вас запомнил меня — он только что уверял, что мое лицо ему кажется очень знакомым и что чуть ли я не был с ним в лодке, когда он упал в воду. Ну, разумеется, это и был я — точнее, та самая волна, которая смыла его за борт и пригнала потом к берегу — прямехонько к тебе на свадьбу.

Савва и рыцарь взглянули на священника, он брел как во сне и не слышал ни слова из этого разговора. Тогда Савва сказала Кюли:

— Вот уже виден край леса. Ваша помощь больше не нужна, нас ничто не страшит, кроме вас. Добром прошу, сгиньте, отпустите нас с миром!

Кюли явно пришлись эти слова не по вкусу, он скорчил отвратительную гримасу оскалив зубы в злобной ухмылке, так что Савва громко вскрикнула и позвала на помощь своего любимого. В мгновенье ока рыцарь очутился с другой стороны коня и занес острый клинок над головой Кюли. Но удар пришелся по пенистой струе водопада, извергавшегося рядом с ними с высокой скалы; с шипеньем и плеском, напоминавшим смех, он обдал их с головы до ног, так что на них места сухого не осталось. Священник промолвил, словно бы очнувшись от сна:

— Так я и думал, ведь ручей тек все время рядом с нами. А поначалу мне было почудилось, будто это человек и умеет говорить.

А водопад совершенно внятно прожурчал на ухо Хегину и спящему Зигфриду:

— Смелый рыцарь,

Сильный рыцарь,

Я не сержусь,

Я не гневлюсь,

Только будь верный защитник жене,

Иначе вспомнишь ты обо мне!..

Где-то вскрикнула протяжно птица. Через несколько шагов они вышли на опушку леса. Перед ними, сверкая в вечерних лугах, широко раскинулся огромный замок, а солнце, золотившее его башни, заботливо обсушило промокшие одежды путников.

Зигфриду снились лебеди. Лебеди собирались в стаи. Они собирались отправиться в дальний и трудный путь. Протяжное гулкое эхо откликалось на их песни с вершины горы Хиндарфьяль.

Внезапное исчезновение рыцаря Хегина вызвало в замке всеобщую тревогу и огорчения. Когда же затем вскоре разыгралась непогода и начался паводок, никто уже не сомневался в верной его гибели. Бертальда открыто выказывала свое горе, проклиная себя за то, что толкнула его на злополучную поездку в лес. Ее приемные родители приехали, чтобы увезти ее с собой, но Бертальда уговорила их остаться с ней, пока не станет доподлинно известно — жив Хегин или мертв. Многих молодых рыцарей, усердно домогавшихся ее милостей, она пыталась подвигнуть на розыски благородного искателя приключений. Но обещать в награду свою руку она не решалась — должно быть, все еще надеялась, что он вернется, и она будет принадлежать ему, а за какую-нибудь перчатку с ее руки или ленту никто не спешил ставить на карту жизнь, чтобы воротить столь опасного соперника.

И вот теперь, когда Хегин так неожиданно и внезапно вернулся, слуги и все кругом ликовали, — все, кроме Бертальды: ибо если всем пришлось по душе, что он привез с собой такую красавицу-жену и священника как свидетеля венчания, то Бертальде не оставалось ничего другого, как сокрушаться об этом. Во-первых, она действительно успела всем сердцем полюбить молодого рыцаря, а кроме того ее скорбь во время его отсутствия открыла людским взорам гораздо больше, нежели это подобало. Вот почему она повела себя, как следовало умной женщине, примирилась с обстоятельствами и самым дружеским образом обходилась с Саввой, которую все приняли за королевну, избавленную Хегином в лесу от злых чар. Когда же ее или ее супруга спрашивали об этом, они отмалчивались или отвечали уклончиво; уста священника были плотно замкнуты для всякой суетной болтовни, к тому же вскоре после прибытия в замок, он отправился в свой монастырь, так что людям приходилось пробавляться собственными измышлениями, и даже Бертальда знала не больше других. Савва же с каждым днем, все более привязывалась к Бертальде.

— Наверное, мы когда-то раньше знали друг друга, — частенько говорила она, — или между нами существует какая-то иная, чудесная связь, ведь так вот просто, без всякой причины, поймите меня, без какой-то тайной причины, нельзя сразу полюбить человека с первого взгляда, как я полюбила вас. Да и Бертальда не могла не сознаться себе, что чувствовала к Савве дружескую склонность, хотя и полагала, что имеет веские причины горько упрекать свою счастливую соперницу. Это взаимное их влечение побудило одну упросить своих родителей отложить день отъезда, а другую о том же супруга. Более того, уже шла речь о том, что Бертальда на некоторое время отправится с Саввой в замок у истоков Рейна.

Как раз об этом беседовали они однажды вечером, гуляя при свете звезд по площади, окаймленной высокими деревьями. Молодая чета поздно вечером зашла за Бертальдой, и все трое дружески прогуливались под темно-синим небосводом, прерывая свои речи восторгами по поводу великолепного фонтана, неумолчно журчавшего и звеневшего посреди площади. И на душе у них было так хорошо и отрадно, сквозь тень деревьев мелькали огоньки ближних домов, вокруг них плыл неясный гул от голосов играющих детей и неторопливых шагов прохожих; они были одни и в то же время в самой гуще жизнерадостного, приветливого мира. То, что днем казалось трудным, как бы само собой сглаживалось, и трое друзей уже не могли понять, почему поездка Бертальды с ними могла вызвать хоть малейшее сомнение. И тут, как раз когда они собирались назначить день совместного отъезда, от самой середины площади прямо к ним направился какой-то высокий человек; он почтительно поклонился всей компании и что-то шепнул на ухо молодой женщине. Недовольная помехой и тем, кто им помешал, она отошла с незнакомцем на несколько шагов, и оба начали шептаться, словно бы на каком-то чужом языке. Хегину показался знакомым этот странный человек, и он стал так пристально всматриваться в него, что не слышал вопросов изумленной Бертальды и не отвечал на них. Внезапно Савва радостно захлопала в ладоши и со смехом покинула незнакомца, который, недовольно покачивая головой, поспешными шагами пошел прочь и спустился в колодец. Тут Хегин окончательно уверился в своей догадке. Бертальда же спросила:

— Что ему было нужно от тебя, Савва? Ведь это человек, который чистит колодцы, не так ли? Молодая женщина усмехнулась про себя и ответила:

— Послезавтра, в день твоего ангела, все узнаешь, милое дитя мое!

И ничего больше нельзя было от нее добиться. Она пригласила Бертальду вместе с ее приемными родителями в названный день к обеду и вскоре они разошлись.

— Кюли? — с тайным содроганием спросил Хегин у своей прекрасной супруги, когда простившись в Бертальдой, они шли домой одни по темным улицам.

— Да, это был он, — ответила Савва, — и он пытался наговорить мне бог знает каких глупостей. Но среди прочих вещей он, сам того не зная, порадовал меня долгожданной вестью. Если ты хочешь узнать ее сейчас же, мой повелитель и супруг, тебе стоит только приказать, и я все тебе расскажу. Но если ты хочешь доставить своей Савве большую, очень большую радость, отложи расспросы до послезавтра, и тогда тебя тоже ждет сюрприз.

Рыцарь охотно согласился исполнить то, о чем так мило просила его жена, и уже засыпая, она прошептала про себя с улыбкой:

— Как же она обрадуется и удивится вести от человека, что чистит колодцы, эта милая, милая Бертальда!

Зигфрид спал. Над вершиной далекой горы кружил одинокий, отставший от всех остальных, лебедь. Широко раскинув ослепительно белые крылья, он пел свою дивную песню.

Все общество сидело за столом, Бертальда во главе его, убранная как богиня весны цветами и драгоценностями — подарками приемных родителей и друзей. По обе стороны ее сидели Хегин и Савва. Когда обильная трапеза близилась к концу и подали десерт, двери по доброму старому немецкому обычаю растворили, чтобы и простой народ мог полюбоваться господским праздником и порадоваться ему. Слуги разносили среди зрителей вино и сласти. Хегин и Бертальда с тайным нетерпением ждали обещанного объяснения и не сводили глаз с Саввы. Но она все еще молчала и только украдкой счастливо улыбалась.

Тут гости стали просить Савву спеть. Она, казалось, обрадовалась этой просьбе, велела принести лютню и запела:

Утро так ясно,

Ярки цветы,

Пышны душистые травы

Над озера шумного брегом!

Что это в травах

Блещет светло?

Цвет ли чудесный ниспослан вдруг

Небом на этот счастливый луг?

Это малое дитя

Забавляется цветами

В золотом зари сиянье

Ах, откуда ты? Откуда?

От неведанных прибрежий

Принесла тебя волна.

Малютка, тянешь ручки тщетно,

Ничьей руки не встретишь ты,

Лишь равнодушно, безответно

Вокруг колышатся цветы.

Ничто их в мире не тревожит,

Удел цветов — благоухать,

И блеск их заменить не сможет

Тебе заботливую мать.

Всего лишившись без возврата,

Что лучшего есть в жизни сей,

Дитя, не ведаешь утраты

Душой младенческой своей.

Вот славный рыцарь скачет в поле

Вот он склонился над тобой,

Тебя взрастить для славной доли

Берет в свой замок родовой.

Пускай ты в роскоши и в неге

Росла, пусть блещешь красотой,

Осталось счастие на бреге,

Увы, незнаемом тобой.

Савва с грустной улыбкой опустила лютню; у родителей Бертальды, старого рыцаря и у его супруги слезы стояли в глазах.

— Вот так все и было в то утро, когда я нашел тебя, бедная милая сиротка, — промолвил с глубоким волнением старый рыцарь, — прекрасная певунья права: главного, лучшего мы так и не смогли дать тебе.

— Но теперь послушаем, что же сталось с несчастными родителями, — сказала Савва, коснулась струн и запела:

Распахнувши двери комнат,

Все перевернув вверх дном,

Мать уже себя не помнит,

Вновь пустой обходит дом.

Дом пустой! Нет слов больнее.

Для того, кто в том дому

Пел, дитя свое лелея,

Колыбельную ему.

Зелены все так же буки,

Светел так же солнца свет,

Ищет мать, ломая руки,

Да напрасно: дочки нет.

Веет вечера прохлада,

Вот отец домой спешит,

Но душа его не рада,

Но из глаз слеза бежит.

И в дому его объемлет

Холод смертной тишины,

Он не смех дитяти внемлет,

А рыдания жены.

— О Боже! Савва! Где мои родители? — плача воскликнула Бертальда — ты знаешь, ты, конечно знаешь, ты узнала это, удивительное создание, иначе так не терзала бы мне сердце. Быть может, они уже здесь? Неужели это так?

Ее глаза обежали все блестящее общество и остановились на владетельной даме, сидевшей рядом с ее приемным отцом. Тогда Савва оглянулась на дверь и из глаз ее брызнули слезы умиления.

— Где же бедные, заждавшиеся родители? — спросила она, и тут из толпы выступил старый рыбак с женой. Они вопросительно глядели то на Савву, то на знатную красавицу, которая, как им сказали, была их дочерью.

— Это она! — пролепетала сияющая от восторга Савва. Старики, громко плача и славя Господа, бросились обнимать свое вновь обретенное дитя.

В гневе и ужасе Бертальда вырвалась из их объятий. Это было уж слишком для ее гордой души, такое открытие в ту самую минуту, когда она твердо надеялась вознестись еще выше и уже видела над своей головой корону и царственный балдахин. Ей подумалось, что все это измыслила ее соперница, чтобы с особой изощренностью унизить ее перед Хегином и всем светом. Она набросилась на Савву с упреками, а на стариков — с бранью, злобные слова «обманщица» и «продажный сброд» сорвались с ее губ. Тут старая рыбачка произнесла про себя совсем тихо:

— Ах, Господи, какой злой женщиной она выросла, и все же чует сердце, что это моя плоть и кровь.

Старик же, сложив руки, молча молился о том, чтобы эта, вон там, не оказалась его дочерью. Савва смертельно бледная, металась от стариков к Бертальде, от Бертальды к старикам, внезапно ее словно низвергнули с небес, что грезились ей в мечтах, в пучину ужаса и страха, какая ей и во сне не снилась.

— Да есть ли у тебя душа? Есть ли у тебя на самом деле душа, Бертальда? — выкрикнула она в лицо разгневанной подруге, словно для того, чтобы привести ее в чувство после внезапного приступа безумия или умопомрачающего кошмара. Но когда она увидела, что исступление Бертальды все растет, когда отвергнутые родители в голос зарыдали, а все общество, споря и негодуя, разбилось на партии, она с таким сдержанным достоинством испросила позволения взять слово здесь в доме своего супруга, что все вокруг смолкли, как по мановению волшебства. Она встала во главе стола, где раньше сидела Бертальда, смиренная и вместе с тем гордая под взглядами окружающих, и обратилась к ним со следующими словами.

— О, люди, глядящие на меня с такой злобой и растерянностью, вы, так жестоко разрушившие мне праздник! О, Боже, я, ведь даже понятия не имела о ваших нелепых обычаях, о вашем бесчеловечном образе мыслей и, должно быть, до конца своих дней не смогу с ними смириться. Не моя вина, что я взялась за все это не с того конца, поверьте, дело только в вас, хоть вы и не желаете того понять. Поэтому мне почти нечего сказать вам, но одно я сказать должна: я не солгала — в этом даю слово. Я не могу и не хочу приводить никаких доказательств, но слово свое я готова подтвердить клятвой. Мне сказал об этом тот, кто заманил Бертальду в воду, унес ее прочь от родителей и потом положил на пути рыцаря на цветущую зеленую лужайку.

— Она колдунья, — крикнула Бертальда, — ведьма, она водится со злыми духами. Она сама призналась в этом!

— Нет! — сказала Савва, и во взгляде ее отразилось целое небо невинности и искренности. — Никакая я не ведьма, взгляните на меня сами!

— Ну, тогда она обманщица и хвастунья, — перебила ее Бертальда, — не смеет она утверждать, что я дочь этих простых людей. Мои светлейшие родители, прошу вас, уведите меня из этого общества, увезите меня из этого города, где все только и норовят высмеять и опозорить меня.

Но старый рыцарь не двинулся с места, а супруга его сказала:

— Мы должны знать, как все обстоит на самом деле. И боже меня сохрани сделать хоть шаг из этой залы, прежде чем мы не узнаем всю правду.

Тут старая рыбачка приблизилась к супруге рыцаря, низко поклонилась ей и молвила:

— Вы сняли у меня камень с души, высокая, благочестивая госпожа! Вот что я вам скажу: если эта сердитая барышня — моя дочь, у нее на спине между лопатками должно быть родимое пятно в виде фиалочки и такое же на левой ступне. Может быть, она благоволит выйти со мной из залы.

— Не стану я раздеваться перед мужичкой! — надменно воскликнула Бертальда, повернувшись к ней спиной.

— А передо мной придется, — строго возразила жена рыцаря. — Вы последуете за мной, сударыня, в соседнюю комнату, и эта славня старушка пойдет с нами.

Они скрылись втроем, а все прочие остались в зале в молчаливом ожидании. Вскоре женщины вернулись, лицо Бертальды было мертвенно бледным, а герцогиня сказала:

— Право остается правом, посему объявляю, что хозяйка этого дома сказала правду. Бертальда дочь рыбака, и это все, что вам надлежит знать.

Рыцарская чета удалилась со своей приемной дочерью; рыбак и его жена по знаку герцога последовали за ними. Остальные гости разошлись в молчании или тихо перешептывались, а Савва с рыданиями упала в объятия Хегина.

С первыми лучами солнца у ворот замка остановилась нарядная карета для Саввы; кони Хегина и его оруженосцев уже били в нетерпении копытом. Рыцарь вывел из дверей свою красавицу жену; тут дорогу им заступила молоденькая рыбачка.

— Нам нет нужды в твоем товаре, — сказал ей Хегин, — мы уезжаем.

Рыбачка горько заплакала, и тут только супруги узнали в ней Бертальду. Они тотчас же вернулись с ней в дом и услыхали от нее, что старый рыцарь и его жена так были разгневаны ее вчерашней черствостью и резкостью, что отказали ей в своем покровительстве, оделив ее, правда, богатым приданым. Рыбак тоже был ими щедро одарен и вчера же вечером отправился с женой восвояси.

— Я хотела пойти с ними, — продолжала она, — но старый рыбак, которого считают моим отцом…

— Он и есть твой отец, Бертальда, — перебила ее Савва. — Человек, который, как ты думала, чистил колодец, все подробно рассказал мне. Он убеждал меня не брать тебя с собой в замок и тут-то и проговорился об этой тайне.

— Ну, хорошо, — сказала Бертальда, — мой отец — пусть так — мой отец сказал: «Я не возьму тебя с собой, пока ты не изменишь свой нрав. Ты должна прийти к нам одна через заколдованный лес; только этим ты докажешь, значим мы что-нибудь для тебя или нет. Но не приходи к нам знатной дамой, приходи простой рыбачкой!» Вот я и собираюсь поступить так, как он сказал; ведь все от меня отвернулись, и я теперь окончу свои дни бедной дочерью рыбака, в глуши у наших родителей. А леса я и правда боюсь. Там, говорят, водится всякая мерзкая нечисть, а я так пуглива. Но что толку? Сюда я пришла только затем, чтобы попросить прощения у благородной госпожи за свое вчерашнее непозволительное поведение. Я чувствую, прекрасная дама, у вас были добрые намерения, но вы не знали, как больно вы меня раните, и тогда у меня от испуга и неожиданности вырвались те резкие и безрассудные слова. О, простите, простите меня! Я ведь и без того уже несчастна! Подумайте сами, кем я была еще вчера поутру, в начале вашего пиршества, и что я сегодня!

Ее слова потонули в потоке хлынувших слез, и так же горько плача, Савва кинулась ей на шею. Прошло немало времени, пока растроганная молодая женщина смогла вымолвить слово; и первым ее словом было:

— Ты поедешь с нами! Все остается по-прежнему, только говори мне снова «ты» и не называй меня дамой и благородной госпожой! Подумай, ведь детьми нас обменяли, уже тогда судьбы наши переплелись, и мы сплетем их впредь так тесно, что никакая человеческая сила не разлучит нас. Едем в замок на Рейне! А там уж рассудим, как нам поделить все по-сестрински!

Бертальда бросила исподлобья робкий взгляд на Хегина. Ему стало жаль этой красивой девушки, которая оказалась теперь в таком бедственном положении; он предложил ей руку и ласково стал убеждать довериться ему и его жене.

— Вашим родителям мы дадим знать, почему вы не пришли, — сказал он и многое еще хотел добавить по поводу славных стариков, но увидев, что Бертальда при этом упоминании болезненно вздрогнула, умолк. Вместо этого он взял ее под руку, усадил первой в карету, Савву вслед за ней, а сам рысью поехал рядом, бойко подгоняя возницу, оставив позади все тягостные воспоминания. И вот уже обе женщины с удовольствием любовались живописной местностью, по которой катилась карета.

Через несколько дней, уже к вечеру, они прибыли в замок у реки. Управителю и слугам было что порассказать молодому хозяину, так что Савва с Бертальдой остались наедине. Они прогуливались по высокому крепостному валу и любовались лучезарной панорамой, раскинувшейся перед взорами.

Тут к ним с учтивым поклоном приблизился высокий человек, и Бертальде показалось, что это тот самый колодезных дел мастер из города. Сходство это выступило особенно ясно, когда Савва сделала ему недовольный, почти угрожающий знак удалиться, и он торопливым шагом пошел прочь, покачивая головой — совсем как тогда — и исчез в ближнем кустарнике.

— Не бойся, милая Бертальда, на этот раз злой мастер не сделает тебе ничего дурного.

И она рассказала ей подробно всю историю, и кто она сама, и как старики потеряли Бертальду, и как там появилась Савва. Вначале Бертальда пришла в ужас от этих речей; она решила, что на ее подругу напало безумие. Но мало-помалу она убедилась, что все это — правда, уж слишком связным был рассказ Саввы, слишком совпадал он со всем тем, что произошло, и, что самое главное, за это говорило то внутреннее чувство, в котором неизменно являет нам себя истина. Ей было страшно, что, оказывается, и она сама живет в одной из тех сказок, которые ей до сих пор приходилось только выслушивать. Она не сводила с Саввы благоговейного взгляда, но не могла избавиться от чувства ужаса, чего-то жуткого, что вставало между ней и подругой. А за ужином не могла не удивляться тому, что рыцарь выказывает такую влюбленность и ласку существу, которое после всех этих открытий казалось ей скорее призраком, чем человеком.

Хегин постепенно отвратился сердцем от Саввы и потянулся к Бертальде, как Бертальда все более отвечала ему пылкой любовью, и оба они стали испытывать к его несчастной супруге не столько сострадания, сколько страх ибо видели в ней существо иного порядка; как Савва плакала и слезы ее пробуждали в душе рыцаря угрызения совести, но не пробудили былой любви, и хотя порой он и обходился с ней ласково, но вслед за тем его вновь охватывало какое-то жуткое чувство и гнало прочь от нее навстречу человеческому существу — Бертальде. Бедная Савва грустила, те двое тоже были не слишком веселы, особенно Бертальда, которая склонна была в любом отступлении от ее желаний видеть ревнивые происки оскорбленной хозяйки дома. Поэтому она прочно усвоила властный тон, которому Савва покорилась с безропотной грустью, а ослепленный Хегин решительно поддерживал его.

Еще более расстроили отношения между обитателями замка всякие диковинные штуки, происходившие с Хегиным и Бертальдой в сводчатых переходах — ни о чем таком раньше никто и не слыхивал. Высокий белый человек, в котором Хегин слишком хорошо узнал дядюшку Кюли, а Бертальда — призрачного колодезных дел мастера, нередко появлялся перед ними, грозя им, особенно Бертальде, так что она несколько раз заболевала от испуга, и уже подумывала было, не покинуть ли замок. Но она слишком любила Хегина, к тому же не чувствовала за собой никакой вины, ибо ни разу между ними дело не дошло до настоящего объяснения. С другой же стороны, она не знала, куда ей податься. Старый рыбак, в ответ на известие Хегина, что Бертальда находится у него, нацарапал неразборчивым почерком, насколько позволяли ему возраст и непривычка к писанью: «Я теперь бедный старый вдовец, ибо верная дорогая жена моя скончалась. Но как бы одиноко мне ни жилось в своей хижине, пускай уж лучше Бертальда остается там, а не здесь у меня. Пусть только не вздумает причинить зло моей милой Савве, а не то я прокляну ее!» Последние слова Бертальда пропустила мимо ушей, но зато хорошо запомнила, что может не возвращаться к отцу, — ведь и все-то мы ведем себя в подобных случаях точно так же.

Однажды, когда Хегин выехал за ворота замка, Савва собрала слуг и велела прикатить большой камень, чтобы вплотную завалить им великолепный колодец посреди замкового двора. Люди пытались возражать ей, говоря, что им придется тогда носить воду снизу, из долины. Савва печально улыбнулась:

— Мне очень жаль, что вам прибавится работы, дети мои, — сказала она. — Я готова была бы сама носить кувшины с водой, но этот колодец надо замуровать. Поверьте мне на слово, иначе нельзя, этим мы избегнем гораздо большей беды.

Слуги рады были угодить своей кроткой госпоже; без дальнейших расспросов они взялись за огромный камень. Поднятый их руками на воздух, он уже повис над колодцем, как вдруг прибежала Бертальда и крикнула, чтобы они остановились: ей-де носят из этого колодца воду для умывания, а вода эта особенно хороша для ее кожи и она ни за что не допустит, чтобы его замуровали. Однако Савва с обычной своей мягкостью, но с необычной решительностью настояла на этот раз на своем; она сказала, что ей, хозяйке дома, пристало распоряжаться по хозяйству так, как она сочтет нужным, и ей не перед кем отчитываться, кроме своего супруга и господина.

— Но глядите же, глядите, — возмущенно и испуганно воскликнула Бертальда, — как эта бедная чистая водица бьет ключом, извивается в муках и отчаянии, что ее скроют от ясного солнышка и приветливых человеческих лиц, которым она служит зеркалом.

И в самом деле, струя воды от подземного родника шипела и плескалась самым удивительным образом — казалось, будто что-то хочет силой пробиться из-под земли наружу, но Савва еще строже потребовала, чтобы ее приказание было исполнено. Впрочем, строгость эта была излишней. Замковая челядь столь же охотно повиновалась своей кроткой госпоже, сколь рада была случаю осадить своенравную Бертальду, и как бы та ни бранила их и ни грозила, камень вскоре прочно накрыл отверстие колодца. Савва задумчиво облокотилась на него и своим тонким пальчиком начертала что-то на его поверхности. Но, должно быть, у нее в руке было что-то острое и едкое, ибо когда она отошла, а другие приблизились, они увидели вытравленные на камне какие-то диковинные знаки, которых до этого никто на нем не замечал.

Когда вечером рыцарь вернулся, Бертальда встретила его вся в слезах и рассыпалась в жалобах на поведение Саввы. Он бросил на жену суровый взгляд, и бедная женщина удрученно опустила голову, однако, сохранив самообладание, молвила:

— Мой супруг и повелитель не станет ведь бранить своих крепостных, не выслушав их, а уж свою законную супругу и подавно.

— Говори, что побудило тебя совершить этот странный поступок, — с мрачным видом произнес рыцарь.

— Я бы хотела сказать тебе это наедине, — вздохнула Савва.

— Ты можешь так же точно сказать это и при Бертальде, — возразил он.

— Хорошо, если ты так велишь, — сказала Савва, но не требуй этого! О, прошу тебя, не требуй этого!

Она выглядела такой смиренной, прекрасной и покорной, что в сердце рыцаря мелькнул луч прежней, светлой поры. Он ласково взял ее под руку и увел в свой покой, где она обратилась к нему с такими словами:

— Ты ведь знаешь моего злобного родича Кюли, о возлюбленный повелитель, и часто к неудовольствию своему встречал его в переходах замка. Бертальду он не раз пугал так сильно, что ей случалось занемочь. А все оттого, что у него нет души, он — порождение стихии, способен отражать лишь внешнюю сторону мира, внутренняя же сущность остается ему недоступной. Порой он видит, что ты недоволен мной, а я со своим детским умом плачу из-за этого, Бертальда же, может быть, в то самое время случайно смеется. Вот он и вообразил себе Бог весть что и незваный-непрошеный вмешивается то так, то этак в нашу жизнь. Что толку, что я браню его за это, сержусь и отсылаю прочь? Он не верит ни одному моему слову. Его скудное бытие не знает, как схожи меж собой страдания и радости любви, как тесно они переплетаются друг с другом, так что их не разделить никакой силой. Из-под слез проглядывается улыбка, и улыбка отворяет двери слезам.

Улыбаясь и плача, она глядела снизу вверх на Хегина, который вновь ощутил в своем сердце все очарование прежней любви. Она почувствовала это, теснее прижалась к нему и продолжала сквозь слезы радости:

— Раз уж словами его было не утихомирить, я вынуждена была запереть перед ним дверь, а его единственная дверь к нам — это колодец. С духами всех прочих родников, вплоть до самой долины, он рассорился, и лишь дальше вниз по Рейну, куда влились кое-кто из его друзей, вновь начинается его царство. Потому-то я и велела завалить отверстие колодца камнем и начертала на нем знаки, которые сковывают всю силу не в меру ретивого дяди. Теперь он не станет поперек дороги ни тебе, ни мне, ни Бертальде. Люди же могут, невзирая на эти знаки, приложив самые обычные усилия, откатить этот камень. Им это не помешает. Итак, если хочешь, сделай так, как настаивает Бертальда, поистине, она не ведает, о чем просит. Именно в нее прежде всего метил этот мужлан Кюли, а если бы стряслось то, против чего он предостерегал меня, и что могло бы случиться без злого умысла с твоей стороны, — ах, милый, и тебе грозила бы опасность!

Хегин почувствовал всем сердцем великодушие жены: как старательно она оттесняла своего грозного защитника, да к тому же еще и навлекла на себя упреки Бертальды! Он нежно обнял ее и молвил с чувством:

— Камень останется на месте, и все останется навеки так, как ты хочешь, моя милая, родная Савва!

Она робко ластилась к нему, счастливая, что слышит вновь давно умолкнувшие слова любви, и наконец сказала:

— Любимый друг, раз ты сегодня так добр и ласков со мной, могу ли осмелиться просить тебя об одной вещи? Видишь ли, ты в чем-то схож с летним днем. В самый разгар своего сияющего великолепия он внезапно обвивает чело сверкающим грозовым венцом и предстает в раскатах грома истинным царем и земным божеством. Вот так и ты — очами и устами мечешь молнии и гром, и это очень тебе к лицу, хоть я и плачу, глупая, порой от этих вспышек гнева. Но никогда не делай этого на воде или хотя бы вблизи какой-нибудь воды! Понимаешь, тогда мои родичи получат власть надо мной. Неумолимые в своей ярости, они вырвут меня из твоих объятий. Вообразив, что одной из их рода нанесена обида, и до конца своих дней я буду вынуждена жить там внизу, в хрустальных дворцах и не смогу подняться к тебе наверх, а если бы они и послали меня к тебе — о Боже! Это было бы в тысячу раз хуже! Нет, нет, дорогой мой, если ты хоть немного любишь свою бедную Савву, ты не допустишь этого!

Он торжественно обещал ей выполнить ее просьбу, и супруги вышли из своего покоя влюбленные и счастливые. Тут им повстречалась Бертальда с несколькими работниками, которых она успела кликнуть.

— Ну, что, тайные переговоры, как видно, закончены, и камень можно убрать, — сказала она ворчливым тоном, который усвоила себе в последнее время. — Эй, люди, отправляйтесь и беритесь за дело!

Но рыцарь, возмущенный ее вызывающим поведением, коротко и строго бросил:

— Камень останется на своем месте.

Вдобавок он стал корить Бертальду за резкое обращение с Саввой, после чего работники с плохо скрываемой улыбкой удовольствия разошлись по своим делам. Бертальда же, побледнев, поспешила уйти в свою комнату.

Наступило время ужина, а Бертальда все не появлялась. За ней посылали; слуга нашел ее покои пустыми и принес только запечатанное письмо, предназначенное господину рыцарю. Тот, ошеломленный, вскрыл его и прочел: «Я со стыдом чувствую, что я всего лишь бедная рыбачка. Если на мгновение я забыла об этом, то искуплю свою вину в жалкой лачуге моих родителей. Живите счастливо со своей красавицей женой!»

Савва была искренне опечалена. Она горячо просила Хегина поспешить за исчезнувшей подругой и воротить ее. Увы, ей незачем было торопить его. В нем с новой силой вспыхнуло влечение к Бертальде. Он метался по всему замку, расспрашивая, не видел ли кто, куда направилась прекрасная беглянка. Ему ничего не удалось узнать, и он уже сел на коня, чтобы поскакать наудачу по той дороге, по которой привез сюда Бертальду, когда к нему подошел один из его оруженосцев и сказал, что видел ее на тропе, ведущей в лес. Рыцарь стрелой промчался через ворота в указанном направлении, не слушая испуганного возгласа Саввы, кричавшей ему вслед из окна:

— В лес? О, только не туда, Хегин, только не туда? Или хотя бы возьми с собой меня, Бога ради!

Но видя, что все ее мольбы тщетны, она поспешно приказала оседлать своего белого иноходца и поскакала вслед за рыцарем, отказавшись от какого-либо сопровождения.

Лесная черная долина лежала в глубокой впадине, окруженной горами. Она тонула во мраке, заслоненная от солнечного света высокими деревьями, по большей части елями. От этого даже родник, струившийся между скал, казался совсем черным и далеко не таким веселым, как ручьи, в которых отражается ясное голубое небо. В наступивших сумерках все в этом месте выглядело особенно мрачным и диким. Рыцарь в тревоге пробирался на коне вдоль ручья, то опасаясь, что выехал слишком поздно и упустил след беглянки, то боясь, невзначай обогнать ее, если она где-то притаилась, желая остаться незамеченной. Между тем он порядком углубился в долину и мог бы уже догнать девушку, если бы выбранный им путь оказался верным. Мысль, что, может быть, он ошибся, заставляла его сердце биться сильнее и тревожнее. Что станется с хрупкой, беззащитной Бертальдой, если он не найдет ее, в грозную непогоду, которая зловеще надвигается на долину? Но вот наконец сквозь ветви на склоне горы мелькнуло что-то белое. Ему показалось, что он узнал белое платье Бертальды, и он устремился туда. Но неожиданно конь его уперся, встал на дыбы, и Хегин, чтобы не терять времени, спешился — к тому же верхом ему все равно было не пробраться сквозь заросли кустарников, — привязал храпящего жеребца к дереву и осторожно протиснулся сквозь кусты. Ветки, влажные от вечерней росы, хлестали его по лбу и щекам; из-за гор доносились глухие раскаты грома, все казалось таким странным, что его внезапно охватил страх перед белой фигурой, простертой перед ним на земле. Он ясно различал теперь, что это была спящая или лежащая без сознания женщина в длинном белом платье, какое было сегодня на Бертальде. Он подошел к ней совсем близко, шурша ветвями, бряцая мечом — она не шевелилась. — Бертальда! — окликнул он сначала тихо, потом повторяя все громче — она не слышала. Наконец, он что было силы прокричал дорогое имя, и тотчас же из глуби горных пещер отозвалось гулкое эхо: «Бертальда!» — но спящая не пробудилась. Он склонился над ней. Сумрак долины и надвигающаяся ночь не давали ему разглядеть ее черты. Охваченный тревогой и сомнениями, он почти припал к земле совсем рядом с ней и в ту же минуту спышка молнии осветила долину. Он увидел перед собой безобразно искаженное лицо и услышал глухой голос!.. С криком ужаса Хегин отпрянул, мерзкое видение устремилось за ним.

— Домой! — пробурчало оно, — нечисть не дремлет. Домой, или я схвачу тебя! — И оно потянулось к нему своими длинными белыми руками.

— Коварный Кюли! — вскричал рыцарь, совладав с собой. — Что мне за дело до твоих штук, кобольд! На, получай свой поцелуй! — И он яростно обрушил свой меч на белую фигуру. Но та рассыпалась миллионами брызг, и оглушительный ливень, окативший рыцаря с головы до ног, не оставил у него ни малейшего сомнения, кто был его противник.

— Он хочет отпугнуть меня от Бертальды, — вслух произнес рыцарь самому себе, — он воображает, что в страхе перед этой дурацкой чертовщиной я отдам ему во власть бедную испуганную девушку, и он сможет выместить на ней свою злобу. Как бы не так! Немощный дух стихии! На что способно сердце человека, когда оно захочет по-настоящему, захочет не на жизнь, а на смерть, — этого тебе не понять, жалкий гаер!

Он ощутил истинность своих слов, почувствовал, как они влили ему в душу мужество. К тому же, удача ему снова улыбнулась, ибо не успел он дойти до места, где был привязан конь, как явственно услышал поблизости жалобный зов Бертальды, доносившийся до него сквозь нарастающий рокот грома и завыванье ветра. Быстрыми шагами он устремился на звук ее голоса и увидел дрожащую всем телом девушку, которая тщетно силилась вскарабкаться по отвесному склону горы, чтобы хоть как-то выбраться из жуткого мрака долины. Он ласково заступил ей дорогу, и каким бы гордым и смелым ни было ее решение бежать из замка, теперь она была слишком счастлива, что милый ее сердцу друг вызволит ее из этого страшного одиночества и безмятежная жизнь в радушном доме вновь раскроет ей свои любящие объятия. Она безропотно последовала за ним, но выглядела такой обессиленной, что рыцарь был рад, когда наконец довел ее до своего коня; отвязав его, он хотел посадить прекрасную странницу в седло, чтобы осторожно повести коня под уздцы сквозь смутные тени, окутывавшие долину.

Но животное совсем взбесилось от диких выходок Кюли. Рыцарю и самому-то было бы нелегко вскочить на спину храпящего и бьющего копытами жеребца, посадить же в седло трепещущую Бертальду нечего было и думать. Итак они решили вернуться домой пешком. Таща под уздцы лошадь, рыцарь другой рукой поддерживал спотыкавшуюся девушку. Бертальда собрала все силы, чтобы поскорее миновать зловещую низину, но усталость свинцовым грузом тянула ее к земле, она дрожала всем телом, отчасти после пережитого испуга, когда она металась по лесу, преследуемая Кюли, отчасти от страха перед завыванием бури и ударами грома, разносившимися по горам.

Наконец она выскользнула из рук своего спутника, упала на поросшую мхом землю и молвила:

— Оставьте меня, благородный рыцарь, все равно я изнемогаю от усталости и страха, меня ждет здесь смерть — расплата за мое безрассудство.

Ни за что на свете, дорогой друг, я не покину вас! — воскликнул Хегин, тщетно пытаясь усмирить бесновавшегося коня, который стал еще сильнее храпеть и биться. В конце концов, рыцарь был рад уже тому, что ему удалось удержать животное в некотором отдалении от девушки, чтобы не испугать ее еще более. Но не успел он отвести на несколько шагов разгоряченного коня, как она начала жалобно звать его, решив, что он и в самом деле собирается покинуть ее в этой страшной чаще. Хегин вконец растерялся и не знал, как ему быть: он охотно пустил бы разъяренного жеребца на волю, чтобы он перебесился и успокоился, но боялся, что тот промчится своими подкованными копытами по узкой тропе как раз там, где лежала Бертальда.

В этой растерянности и смятении он вдруг с облегчением услыхал за собой приближающийся стук колес по каменистой дороге. Он позвал на помощь; в ответ раздался мужской голос, который велел ему потерпеть, а вскоре в кустах мелькнули две белые лошади, рядом с ними — белая куртка возницы, а за его спиной — большой белый холст, прикрывавший, как видно, кладь, которую он вез. По крику «тпруу»! своего хозяина лошади стали. Он подошел к рыцарю и помог ему обротать бесновавшегося коня. — Вижу, вижу, что с этой тварью. Когда я в первый раз проезжал по этим местам, было так же. Здесь живет презлющий водяной, который тешится подобными проделками. Но я знаю одно словечко, если дозволите, я шепну его на ухо коню, и он сразу станет шелковым, совсем как мои лошадки.

— Попробуй свое средство и поскорей помоги мне! — воскликнул в нетерпении рыцарь.

Тут возница пригнул к себе голову бесновавшегося коня и прошептал ему на ухо несколько слов. В мгновенье ока животное успокоилось, присмирело, и только храп да пена у губ, свидетельствовали о недавнем возбуждении. Хегину не до того было, чтобы расспрашивать возницу, как это ему удалось. Он договорился, что тот посадит Бертальду в повозку, где по его словам, сложены были тюки с мягкой ватой, и доставит ее в замок у реки; рыцарь же поедет рядом с ними верхом. Но конь был так изнурен своим недавним буйством, что не смог бы везти хозяина на столь далекое расстояние, и возница предложил Хегину сесть вместе с Бертальдой в повозку. А коня можно ведь и сзади привязать.

— Дорога идет под гору, — добавил он, — и моим лошадям это будет нетрудно.

Рыцарь принял предложение и сел с Бертальдой в повозку, конь послушно поплелся за ними, а возница бодро зашагал рядом, внимательно поглядывая по сторонам. В тишине и сгущавшемся мраке ночи под замиравшие звуки удалявшейся грозы Бертальда и Хегин наконец-то почувствовали себя в безопасности, они всецело отдались блаженному ощущению неторопливой и удобной езды. Между ними завязалась задушевная беседа. Он нежными словами упрекал ее за своенравный побег; она смиренно и растроганно просила простить ее, и все, что они произносили, источало свет, подобно лампе, которая во мраке ночи подает любовнику знак, что возлюбленная ждет его. Рыцарь не вдумывался в значение произносимых ею слов, ибо чувствовал истинный смысл того, что она хотела сказать, и отвечал только на него. Вдруг возница визгливо гикнул:

— Эй, пошли! Скачите, кони, живей, что есть мочи, припомните, кто вы такие!

Рыцарь высунулся из повозки и увидел, что лошади бредут или вернее почти плывут в бурлящей воде; колеса повозки поблескивали и шумели как мельничные, а возница взобрался на повозку, спасаясь от набегающей волны.

— Что это за дорога? Ведь она прямо ведет в реку! — крикнул Хегин.

— О нет, господин рыцарь, — усмехнулся тот в ответ. — Как раз наоборот. Это река хлынула на дорогу. Оглянитесь-ка, видите, все залито!

И в самом деле, все дно долины колыхалось и бурлило от взбунтовавшихся, растущих на глазах волн.

— Это Кюли, тот злобный водяной, хочет потопить нас! — воскликнул рыцарь. — Нет ли у тебя, дружище, еще какого-нибудь словечка против его колдовства?

— Пожалуй, есть одно, — молвил возница, — но я не могу и не желаю произнести его, пока вы не узнаете, кто я такой!

— Время ли сейчас загадывать загадки? — крикнул рыцарь. — Вода поднимается, и какое мне дело, кто ты такой?

— Кое-какое дело, все же есть — откликнулся возница, — ведь Кюли — это я сам! — И его искаженное злобной ухмылкой лицо заглянуло в повозку; но и повозки уже не было, и лошадей — все растеклось, изошло пеной, рассыпалось шипящими брызгами, и сам возница взвился в воздух гигантским водятым столбом, смыл тщетно барахтавшегося коня и словно башня навис над головами тонущей пары, готовый безвозвратно похоронить их под собой.

И тут сквозь грохот воды раздался мелодичный голос. Луна вышла из-за туч, и, озаренная ее светом на склоне горы показалась Савва. Раскинув белые крылья, она грозила волнам, журила их, и вот уже зловещий водяной столб с ропотом и ворчанием исчез, вода тихо заструилась в лунном сиянии, и Савва, словно белая горлинка, спорхнула с вершины горы, схватила рыцаря и Бертальду и унесла с собой, вверх на зеленую сочную лужайку; там она дала им подкрепиться изысканными яствами, придавшими им мужества и сил, потом помогла подсадить Бертальду на своего белого иноходца, и таким образом все трое добрались до замка.

Зигфрид спал. При свете утренних звезд над вершиной горы Хиндарфьяль тихо вскрикивал одинокий лебедь.

После этого происшествия жизнь в замке потекла мирно и спокойно. Рыцарь все более убеждался в ангельской доброте Саввы, которая таким чудесным образом проявилась, когда Савва вовремя подоспела, чтобы спасти их. Савва тоже пребывала в спокойной уверенности, которая всегда живет в душе, твердо знающей, что она на верном пути. К тому же во вновь пробудившейся любви и уважении супруга ей маячил проблеск надежды и счастья. Бертальда, со своей стороны, всячески изъявляла благодарность и робкое смирение, нисколько не стремясь поставить это себе в заслугу. Всякий раз, когда кто-нибудь из супругов пытался объясниться с ней по поводу замурованного колодца или приключений в лесной долине, она горячо просила пощадить ее, ибо история с колодцем повергала ее в стыд, а воспоминание о долине — в ужас. Поэтому она так ничего и не узнала ни о том, ни о другом; да и к чему ей это было? Итак, мир и радость зримо воцарились в замке. Все твердо были уверены в этом и полагали, что отныне жизнь будет дарить им одни лишь прекрасные цветы и плоды.

В таких обнадеживающих обстоятельствах пришла и миновала зима, и весна глянула в окно радостно настроенным людям своими светло-зелеными побегами и ясным голубым небом. Ей было так же хорошо, как им, им — как ей. Что же удивительного, что весенние аисты и ласточки пробудили в них жажду странствий! Однажды, гуляя, они спустились в долину к истокам Рейна, и Хегин стал рассказывать о красоте этой могучей реки, которая все набухая и ширясь, течет между цветущими землями, как на берегах ее сверкают пышные пленительные города и с каждым шагом растет мощь и величие реки.

— Как чудесно было бы проехать по Рейну! — вырвалось у Бертальды, но она тут же спохватилась и, покраснев, умолкла, вновь обретая свое нынешнее смирение и скромность. Именно это и растрогало Савву, и движимая желанием доставить радость своей подруге, она сказала:

— А кто же мешает нам предпринять это путешествие?

Бертальда была вне себя от радости и обе женщины сразу же принялись живейшими красками рисовать себе приятное путешествие по Рейну. Хегин присоединился к ним, и внезапно с тревогой шепнул Савве на ухо:

— А ведь там снова начинаются владения Кюли.

— Пусть только попробует появиться, — отвечала она со смехом, — ведь я буду рядом, а при мне он не решится причинить зло.

Тем самым последнее препятствие отпало; все начали собираться в дорогу и вскоре отправились в путь бодрые и исполненные радужных надежд.

Первое время они целые дни напролет чувствовали себя удивительно счастливыми. По мере того, как их барка спускалась вниз по величавой полноводной реке, ландшафт становился все красивее. Но однажды, когда они плыли вдоль обычно приветливой местности, чью красоту уже заранее предвкушали, неугомонный Кюли стал непрерывно показывать свою силу. Поначалу, правда, он лишь подразнивал их, ибо Савве удавалось укоризненными словами усмирять встречный ветер и вздымающиеся волны, и могучий недруг покорно склонился перед ее волей. Но потом вновь и вновь возобновлялись его наскоки, и снова Савве приходилось вмешиваться, увещевать, так что веселое настроение путешественников порядком было испорчено. А тут еще гребцы стали опасливо перешептываться, недоверчиво глядя на трех господ; и даже собственные слуги, заподозрив неладное, провожали своих хозяев настороженными взглядами. Хегин частенько говорил себе: И все это оттого, что когда человек и русалка заключают такой диковинный союз, это не может быть союз равного с равным.

Пытаясь снять с себя вину, как это любим делать все мы, он нередко думал: ведь я же не знал, что она русалка. То беда моя, а не вина, что меня неотступно преследуют причуды этой дикой родни. Подобные мысли в какой-то степени укрепляли его мужество, но вместе с тем он чувствовал все большее раздражение и испытывал все большую враждебность к Савве. Он смотрел на нее хмурым взглядом, и бедняжка хорошо понимала, что это значит. Однажды вечером измученная всем этим и постоянными усилиями в борьбе с выходками Кюли, она крепко уснула, убаюканная мерным покачиванием барки.

Но не успела она сомкнуть веки, как кому-то на судне почудилось сбоку у борта, где он стоял, безобразная человеческая голова, всплывшая над водой и притом не плашмя, как у пловца, а торчком, будто на кол посаженная; но вместе с тем она продолжала плыть рядом с судном. Каждый торопился показать другому ужаснувший его предмет и встречал на лице собеседника такое же выражение ужаса, но руки и взгляд были устремлены в другую сторону, совсем не в ту, откуда ухмылялась и грозила омерзительная рожа. Когда же они, пытаясь объясниться друг с другом, стали наперебой кричать: Гляди вон туда, нет сюда! — тут перед каждым из них представали все рожи, мерещившиеся прочим, и вода вокруг судна кишела этими страшными харями. Поднявшийся крик разбудил Савву. Едва она открыла глаза, как все скопище уродливых лиц сгинуло. Но Хегин был вне себя от этих мерзких фокусов. Он уже готов был разразиться проклятиями, но Савва устремила на него смиренный умоляющий взгляд и тихо произнесла: Бога ради, мой супруг, мы на воде; не сердись на меня сейчас!

Рыцарь промолчал, сел и погрузился в глубокую задумчивость.

Савва шепнула ему на ухо:

— Не лучше ли было бы, мой милый, прервать это безрассудное путешествие и мирно вернуться в замок.

Но Хегин злобно пробормотал сквозь зубы:

— Значит мне предстоит быть пленником в собственном замке, и свободно дышать я могу лишь пока замурован колодец? Да пусть эта твоя дикая родня…

Савва зажала ему рот своей прекрасной ручкой. Он умолк и долго не произносил ни слова, вспомнив все, что она раньше говорила ему. Между тем Бертальда была погружена в странные и смутные размышления. Она многое знала о происхождении Саввы, однако не все, и прежде всего для нее оставался неразгаданной и зловещей тайной грозный Кюли; она даже ни разу не слышала его имени. Раздумывая об этих удивительных вещах, она, сама того не замечая, расстегнула золотое ожерелье, которое Хегин подарил ей несколько дней тому назад, купив его у бродячего разносчика товаров. Она перебирала его пальцами, наклонившись над поверхностью воды и как бы в полусне любовалась его мерцающими отблесками, игравшими в лучах вечернего солнца. И вдруг из глубины Рейна высунулась чья-то большая рука, схватила ожерелье и погрузилась с ним в воду. Бертальда громко вскрикнула, в ответ из глубины реки раздались раскаты зловещего хохота. Тут уж рыцарь не мог сдержать гнева. Вскочив с места, он разразился яростной бранью, проклиная всех кто навязывается ему в родичи и вмешивается в его жизнь, и вызывал их на поединок, кто бы они ни были валькирии или сирены. Бертальда меж тем оплакивала потерянное ожерелье, столь дорогое для нее, и своими сетованиями только подливала масла в огонь, распаляя гнев рыцаря. Савва же, перегнувшись через борт и окунув руку в воду, бормотала что-то вполголоса и лишь изредка прерывала свой таинственный шепот, чтобы умоляюще сказать супругу:

— Милый, только не брани меня здесь, брани, кого хочешь, только не меня здесь! Ты же знаешь.

Действительно, его заплетающийся от гнева язык пока еще не произнес против нее ни одного слова. И вот она вытащила влажной рукой из воды чудесное коралловое ожерелье, которое так искрилось, что почти ослепило глаза присутствующих.

— Возьми, — сказала она, ласково протягивая его Бертальде, — это я велела принести тебе взамен потеренного, и не печалься долее, бедняжка.

Но рыцарь бросился между ними, вырвал ожерелье из рук Саввы и, швырнув его обратно в реку, яростно вскричал:

— Значит ты все еще водишься с ними? Отправляйся же к ним со всеми своими подарками, а нас, людей, оставь в покое, колдунья!

Бедная Савва устремила на него неподвижный взгляд, из глаз ее заструились слезы, рука, ласково подносившая Бертальде подарок, все еще оставалась протянутой. Потом она горько расплакалась, как плачет понапрасну и больно обиженное дитя. Наконец, она произнесла слабым голосом:

— Ах, милый друг, прощай! Они тебе ничего не сделают. Только храни мне верность, чтобы я могла защитить тебя от них. Но я должна уйти, уйти навек до конца этой юной жизни. О горе, горе, что ты наделал! О горе, горе!

И она исчезла за бортом. Бросилась ли она в воду, растеклась ли в ней, никто не знал — быть может, и то, и другое, а может быть ни то, ни другое. Только вскоре ее след растворился в реке. И лишь легкие всплески волн всхлипывали вокруг барки, и сквозь их лепет можно было явственно различить: «О горе, горе! Храни верность! О горе!»

А Хегин, обливаясь слезами, лежал на палубе, и вскоре глубокий обморок окутал несчастного своей спасительной тенью.

Первое время он только и делал, что плакал так же горько, как плакала бедная доверчивая Савва, когда он вырвал у нее из рук сверкающее ожерелье, которым она надеялась так мирно и полюбовно все загладить. И он протягивал руку, как она тогда, и снова начинал плакать, как она. В душе он тайно надеялся в конце концов насмерть истечь слезами; Бертальда плакала вместе с ним, и так они долгое время жили вдвоем в замке, чтя память Саввы и почти забыв о своей былой взаимной склонности. Но и в это время добрая Савва являлась Хегину во сне; она ласково и нежно гладила его и затем с тихим плачем удалялась, так что, проснувшись, он толком не знал, отчего были влажные его щеки — от ее ли слез или от его собственных.

Но сновидения эти с течением времени становились все реже, скорбь рыцаря все слабее, и все же он, быть может, никогда в жизни ничего другого и не пожелал бы, как вот так постоянно вспоминать Савву и говорить о ней, не появись неожиданно в замке старый рыбак, всерьез потребовавший возвращения своей дочери Бертальды. Ему стало известно об исчезновении Саввы, и он не мог потерпеть, чтобы Бертальда и далее оставалась в замке у неженатого мужчины.

— Ибо, — молвил он, — мне все равно, любит ли меня моя дочь или нет, но тут речь идет о чести, а там, где говорит честь, все остальное умолкает.

Намерение старого рыбака и зловещее одиночество среди опустевших покоев и коридоров замка, грозившее рыцарю в случае отъезда Бертальды, пробудило то, что успело заснуть и забыться в скорби по Савве: влечение Хегина к прекрасной Бертальде. У рыбака немало было возражений против предлагаемой свадьбы. Старик очень любил Савву и полагал, что никому ведь толком неизвестно, действительно ли она умерла. Но покоится ли ее недвижное, холодное тело на дне Рейна, плывет ли, гонимое волнами в океан, все равно — Бертальда повинна в ее смерти, и негоже ей занять место бедной изгнанницы. Однако рыцаря рыбак тоже искренне любил; просьбы дочери, которая теперь стала намного мягче и послушнее, ее слезы о Савве — все это соединилось вместе, и в конце концов, он, должно быть, дал свое согласие, ибо безропотно остался в замке; тотчас же был отправлен гонец за пастером, который в былые счастливые дни благословил Савву и Хегина, а теперь должен был освятить второй брак рыцаря.

Едва набожный старик прочел письмо рыцаря, как сразу же собрался в путь, торопясь добраться до замка еще скорее, чем добирался оттуда гонец. Когда у священника от быстрой ходьбы перехватывало дыхание или дряхлое тело его начинало ныть от усталости, он говорил себе: «Быть может, я еще поспею вовремя, чтобы не дать свершиться беззаконию. Терпи, изнемогающая плоть, не падай, пока не достигнешь цели!» И он с новыми силами все шел и шел, не давая себе отдыха, пока однажды вечером не вступил в затененный листвой двор замка.

Жених и невеста сидели рука в руку под деревом, старый рыбак в глубокой задумчивости рядом с ними. Едва завидев пастера, они вскочили с мест и с радостными возгласами окружили его. Он же, без долгих слов, пожелал уединиться с женихом.

Увидев, что удивленный рыцарь медлит выполнить его желание, священник сказал:

— К чему терять время и говорить с вами наедине? То, что я собираюсь вам сказать, точно так же касается Бертальды и рыбака, и пусть они выслушают сразу то, что им надлежит выслушать, и чем скорее, тем лучше. Так ли вы уверены рыцарь Хегин, что ваша первая супруга действительно умерла? Я в этом сомневаюсь. Не буду более говорить о тех удивительных вещах, которые с ней происходили, да я и не знаю толком ничего об этом. Но вне всякого сомнения она была вам скромной и верной женой. И вот, последние четырнадцать ночей напролет она стояла у моего изголовья, ломая свои тонкие ручки и говорила со стоном: «Ах, останови его, святой отец! Я еще жива! О, спаси его тело! Спаси его душу!» — Я не мог понять, чего хочет ночное видение; но тут явился ваш гонец, и я поспешил сюда — не для того, чтобы обвенчать, а чтобы разлучить тех, кто не должен соединиться. Оставь ее, Хегин! Оставь его, Бертальда! Он еще принадлежит другой, и разве не видишь ты на лице его печать скорби об исчезнувшей супруге? Не очень-то похож он на жениха, а дух мой говорит мне, что если ты и не оставишь его, не видать тебе счастья и радости.

Все трое почувствовали сердцем, что патер говорит правду, но верить этому не хотели.

Даже старый рыбак успел настолько поддаться уговорам, что думал, все должно произойти только так, как они обсудили и порешили в последние дни.

Поэтому все они в гневной запальчивости напустились на священника, отметая все его предостережения, так что тот, наконец, покинул замок одолеваемый тревожными сомнениями и наотрез отказавшись от предложенного ночлега и трапезы. Хегин убедил себя, что священник — просто одержимый фантазиями чудак, и с наступлением дня послал в соседний монастырь за другим патером, который, не задумываясь, согласился обвенчать их через несколько дней.

«Светает» — шепнула золотая змея на ухо спящему Зигфриду.

То было в предрассветный час, уже на исходе ночи. Рыцарь в полусне лежал на своей постели. Когда он пытался заснуть по-настоящему, ему мешало какое-то странное чувство ужаса, отпугивавшее сон, ибо во сне человеку являются призраки. Когда же он всерьез пытался пробудиться, вокруг проносилось слабое дуновение, словно бы от лебединых крыльев, раздавался вкрадчивый лепет волн, вновь погружавший его в сладостную и зыбкую дремоту. Наконец, он все же, как видно, заснул, ибо ему почудилось, будто и в самом деле шелестящие лебединые крылья подняли его на воздух и под звуки нежного пения понесли далеко над морем и сушей.

— Лебединая песнь, лебединая песнь, — повторял он про себя, — это ведь значит смерть.

Но должно быть, она имела и другое значение. Ему вдруг показалось, будто он парит над Северным морем. И когда он взглянул вниз на воду, она превратилась в чистейший хрусталь, так что сквозь него просвечивало дно. Он страшно обрадовался, потому что разглядел там Савву, сидевшую под светлыми хрустальными сводами. Правда, она горько плакала и показалась ему очень грустной, совсем не такой, как в те счастливые времена, когда они жили вместе в замке особенно вначале, да и потом, незадолго до того злополучного путешествия по Рейну. Рыцарь успел подробно и с волнением припомнить все это, а между тем, Савва, как будто и не замечала его. Тут появился Кюли и стал бранить ее за слезы. Тогда она овладела собой и взглянула на него властно и надменно, так что тот испугался.

— Хоть я и живу здесь, под водой, — молвила она, — я все же принесла с собой свою душу. И потому имею право плакать, хоть тебе и невдомек, что значат такие слезы. И они — блаженство, как все блаженство для того, в ком живет верная душа.

Он недоверчиво покачал головой и сказал, немного подумав:

— И все же, племянница, ты подвластна нашим духам стихии и должна осудить и лишить его жизни, если он вступит в новый брак и нарушит тебе верность.

— До сей поры он еще вдовец, — сказала Савва, — и хранит любовь ко мне в своем опечаленном сердце.

— Но одновременно и жених, — злорадно усмехнулся Кюли, — дай срок, пройдет несколько дней, последует благословение священника, и тогда тебе придется подняться наверх и покарать двоеженца смертью.

— Я не смогу, — улыбнулась в ответ Савва. — Ведь я прочно замуровала колодец от себя и своих присных.

— Но если он выйдет из замка, — сказал Кюли, — или велит когда-нибудь вскрыть колодец! Ибо он ничуть не задумывается над всеми этими вещами!

— Именно поэтому, — молвила Савва, все еще улыбаясь сквозь слезы, — именно поэтому он мысленно витает сейчас над Северным морем и слышит и видит во сне наш разговор, который будет ему предостережением. Я все предусмотрела и устроила.

Тут Кюли метнул яростный взгляд на рыцаря, погрозил ему, топнул ногой и стремглав погрузился в воду. И рыцарю почудилось, будто он раздулся от злобы и превратился в огромного кита. Лебеди вновь запели, захлопали и зашелестели крыльями; рыцарю показалось, что он летит над горами, над реками, летит к замку и просыпается в своей постели.

Он действительно проснулся на своей постели в ту же минуту вошел паж и доложил, что патер все еще находится в этих краях; паж встретил его вчера ночью в лесу, в хижине, которую старик построил себе из древесных стволов, прикрыв их хворостом и мхом. На вопрос, что он здесь делает, ибо благословить молодых он ведь отказался, священник ответил:

— Благословение требуется не только у брачного алтаря, и хотя прибыл я сюда не ради свадьбы, может быть, состоится иное торжество. Нужно обождать. К тому же слова «венчальный» и «печальный» не так уж разнятся между собой, и не понимает этого только тот, кто пребывает в беспечности и ослеплении.

Рыцаря одолевали смутные и странные мысли по поводу этих слов священника и собственных своих сновидений. Но Хегину трудно было отказаться от того, что он однажды забрал себе в голову, а посему все осталось так, как было решено.

У рыцаря, и у рыбака, и у всех гостей было такое чувство, будто главное лицо на празднестве отсутствует и этим главным лицом должна быть всеми любимая, ласковая Савва. Стоило только двери отвориться, как все взоры устремлялись туда, и когда появлялся всего лишь дворецкий с новыми блюдами или виночерпий вносил новое благородное вино, все опять уныло опускали глаза и мгновенно вспыхнувшие искорки веселья и шуток снова гасли под влагой скорбных воспоминаний. Беспечнее и потому веселее всех была невеста; но и ей порой казалось странным, что она сидит во главе стола в зеленом венке и расшитом золотом платье, меж тем как недвижное холодное тело Саввы покоится на дне Рейна или плывет гонимое волнами в океан. Ибо с той минуты, как отец произнес эти слова, они непрестанно звучали у нее в ушах и особенно сегодня никак не хотели умолкнуть.

С наступлением вечера гости разошлись, но не так как обычно бывает на свадьбах — подгоняемые нетерпеливым ожиданием жениха, а уныло и сумрачно разбрелись, охваченные тоскливым предчувствием надвигающейся беды.

Бертальда в сопровождении своих девушек пошла раздеваться, рыцарь удалился со слугами; но здесь на этом унылом торжестве, и в помине не было обычных шуточных, веселых проводов жениха и невесты.

Бертальда, желая приободриться, велела разостлать перед собой свои богатые одежды и разложить драгоценности, которые подарил ей Хегин; она хотела выбрать себе назавтра самый красивый и веселый наряд. Служанки рады были случаю наговорить молодой госпоже всяких приятных вещей, не преминув при этом превознести в самых живых словах красоту новобрачной. Они все более и более углублялись в рассуждения об этом предмете, пока наконец Бертальда, бросив взгляд в зеркало, не вздохнула:

— Ах, неужели вы не замечаете здесь, сбоку, на шее легких веснушек?

Они взглянули, убедились в правоте слов своей госпожи, но назвали это прелестными родинками, крохотными пятнышками, которые только оттеняют белизну ее нежной кожи. Бертальда, покачав головой, сказала, что все же это портит ее.

— А ведь я могла бы избавиться от них, — вздохнула наконец она. — Но замковый колодец, из которого я прежде брала такую чудесную, очищающую кожу воду, замурован. Хоть сегодня бы иметь одну бутылку этой воды!

— Только-то и всего? — засмеялась проворная служанка и выскользнула из комнаты.

— Но не вздумала же эта сумасшедшая, — спросила Бертальда с радостным изумлением, — сегодня вечером откатить камень?

В ту же минуту она услышала шаги во дворе и увидела в окно, как услужливая девушка вела нескольких мужчин прямо к колодцу; на плечах они несли жерди и другой необходимый инструмент.

— Впрочем, такова моя воля, — улыбнулась Бертальда. — Только пусть не мешкают.

И радуясь при мысли, что сейчас довольно одного ее намека, чтобы исполнено было то, в чем ей некогда так оскорбительно отказали, она стала следить за работой на освещенном луной замковом дворе.

Люди с усилием взялись за огромный камень. Порою кто-нибудь из них вздыхал, вспоминая, что они рушат то, что сделали по приказанию прежней, любимой госпожи. Впрочем, работа ладилась быстрее, чем можно было ожидать. Казалось, какая-то сила снизу, из колодца помогает приподнять камень.

— Похоже, вода в нем бьет фонтаном, — с изумлением переговаривались между собой работники. Камень поднимался все выше и выше, и вот, почти без помощи людей, медленно, с глухим грохотом покатился по мощеному двору. А из отверстия колодца торжественно поднялось что-то вроде белого водяного столба; они подумали сперва, что это и в самом деле бьет фонтан, но потом разглядели очертания бледной, закутанной в белое покрывало женщины. Она горько плакала и, в отчаянии заломив руки над головой, двинулась медленным, мерным шагом по направлению к дому. Челядь в страхе бросилась прочь от колодца; мертвенно бледная новобрачная в ужасе застыла у окна вместе со своими служанками. Проходя под самыми окнами ее комнаты, белая фигура с жалобным стоном подняла вверх голову, и Бертальде показалось, что она узнает бледные черты Саввы. Но та уже прошествовала мимо тяжелыми, скованными, медленными шагами, как будто шла на плаху. Бертальда крикнула, чтобы позвали рыцаря; но никто из служанок не решился тронуться с места, да и сама новобрачная умолкла, словно испугавшись звука собственного голоса.

Пока они, все еще в страхе, стояли у окна, недвижные как изваяния, странная гостья достигла входа в дом, поднялась по хорошо знакомой лестнице, прошла через хорошо знакомые покои, все так же молча и в слезах. О, как совсем по-иному она когда-то проходила здесь!

Рыцарь тем временем успел отпустить своих слуг. Полураздетый, погруженный в печальные мысли, он стоял перед высоким зеркалом; рядом с ним тускло горела свеча. Вдруг кто-то тихо, совсем тихо постучал пальцем в дверь. Так бывало, стучала Савва, когда хотела подразнить его.

— Все это фантазии! — громко сказал он сам себе. — Пора идти в брачную постель!

— О да, пора, но в холодную! — послышался снаружи плачущий голос, и вслед затем он увидел в зеркале, как дверь медленно, медленно отворяется и в комнату входит белая странница. Она чинно затворила за собой дверь и молвила тихим голосом:

— Они открыли колодец, и вот я здесь, и ты должен умереть.

По прерывистому биению своего сердца он почувствовал, что так оно и будет, но прикрыл глаза руками и произнес:

— Не дай мне обезуметь от ужаса в мой смертный час. Если твое покрывало таит под собой ужасный лик, не откидывай его и исполни приговор так, чтобы я тебя не видел.

— Ах, — отвечала вошедшая, — неужели ты не хочешь еще разок взглянуть на меня? Я так же хороша, как тогда на косе, когда ты посватался ко мне!

— О, если бы это было так, — простонал Хегин, — и я бы мог умереть от твоего поцелуя!

— О да, любимый, — молвила она. И откинула покрывало, и из-под него показалось ее прекрасное лицо, озаренное волшебной, небесной улыбкой. Охваченный трепетом любви и близкой смерти, рыцарь наклонился к ней, она поцеловала его и уже не выпускала, прижимая к себе все крепче и плача так, словно хотела выплакать всю душу. Слезы ее проникали в глаза рыцаря и сладостной болью разливались в его груди, пока наконец дыхание его не прервалось и безжизненное тело тихо не выскользнуло из ее объятий на подушки.

— Я исплакала его насмерть, — сказала она слугам, встретившимся ей у входа в покой, и медленно прошла мимо испуганной челяди прямо к колодцу.

ДРУГОЙ ПУТЬ

Солнце стояло уже высоко над горизонтом, когда протяжное эхо в последний раз отразилось от вершины горы Хиндарфьялль. И снова наступила тишина, только плеск волн, бьющихся о прибрежные камни, нарушал ее. Зигфрид открыл глаза. Ему показалось, будто кто-то позвал его. Окликнул несколько раз по имени.

— Кто здесь? — прошептал Зигфрид.

— Это я! — снова раздался знакомый голос. Но уже совсем близко.

Перед ним стоял, низко склонившись к его ногам, карлик-колдун Регин.

Зигфрид никак не мог отличить сна от яви, и поэтому переспросил снова.

— Кто здесь?

Регин подошел ближе и прошептал Зигфриду прямо в лицо:

— Пора…

Зигфрид встал, взглянул на яркое солнце и прищурился.

— Пора? — переспросил он. — Убивать дракона?

Потом помолчав, все же решил дотронуться до Регина, чтобы наверняка убедиться, не сон ли это.

Регин засмеялся. Протянул Зигфриду руку и сказал:

— Не удивляйся. Я слежу за тобой очень давно. С самого начала твоего пути. Ведь ты несешь меч, выкованный на моей наковальне, на той же наковальне я когда-то выковал меч доблестному рыцарю Сигмунду, которым он положил одного из братьев дракона. Этот славный рыцарь был твой названый отец, Зигфрид. Не удивляйся. Я родился очень давно, много веков назад. Не удивляйся. Гномы живут долго, и я уже не могу сосчитать, сколько поколений людей прошло с тех пор перед моими глазами. Мой отец, богатый крестьянин Грейдмар, имел трех сыновей. Я был вторым, Фафнир — старшим, а Отр — младшим. Мои братья были намного выше и красивее меня, а кроме того, они, как и отец, умели колдовать и превращаться в различных зверей и птиц, но мы жили дружно и счастливо, ни в чем не нуждались и не мечтали о лучшем. Возле нашего дома текла большая река, и, в то время, как мы с Фафниром ходили на охоту или работали в поле, Отр, превратившись в огромную выдру, — с тех пор в наших краях выдру называют не иначе как Отр, — ловили в ней рыбу. Это его и погубило.

Прежде, чем рассказывать дальше, — продолжал гном, — я хотел бы напомнить тебе, милый Зигфрид, о том как велики были боги Асы! — и он указал своим крошечным пальцем в небо. — Я рассказывал тебе в детстве, не знаю, запомнил ли ты, что однажды в далекие времена, когда не было ничего: ни земли, ни неба, ни песка, ни холодных волн, была лишь одна черная бездна. Гиннунгагап. Так звали ночь.

«Когда-то я слышал об этом от птиц», — подумал Зигфрид. Регин продолжал:

— К северу от нее лежало царство туманов Нифльхейм, а к югу — царство огня Муспельхейм. Тихо, светло и жарко были в Муспельхейме, так жарко, что никто, кроме детей этой страны, огненных великанов, не мог там жить, в Нифльхейме же, напротив, господствовали вечный холод и мрак. Но вот в царстве туманов забил родник Гергельмир. Двенадцать мощных потоков взяли из него свое начало и стремительно потекли к югу, низвергаясь в бездну Гиннунгагап. Жесткий мороз царства туманов превращал воду этих потоков в лед, но источник Гергельмир бил не переставая, ледяные глыбы росли и все ближе и ближе подвигались к Муспельхейму. Наконец лед подошел так близко к царству огня, что стал таять. Искры, вылетавшие из Муспельхейма, смешались с растаявшим льдом и вдохнули в него жизнь. И тогда над бескрайними ледяными просторами из бездны Гиннунгагап вдруг поднялась исполинская фигура. Это был великан Имир, первое живое существо в мире.

В тот же день под левой рукой Имира появились мальчик и девочка, а от его ног родился шестиголовый великан Трудгельмир. Так было положено начало роду великанов — Гримтурсенов, жестоких и коварных, как лед и пламя, их создавшие. В одно время с великанами из таявшего льда возникла гигантская корова Аудумбла. Четыре молочные реки потекли из сосков ее вымени, давая пищу Имиру и его детям. Земных пастбищ еще не было, и Аудумбла паслась на льду, облизывая самые большие ледяные глыбы. К концу первого дня на вершине одной из этих глыб появились волосы, а на другой день — целая голова, к исходу же третьего дня из глыбы вышел могучий гигант Бури. Его сын Бер взял себе в жены великаншу Беслу, и она родила ему трех сыновей богов: Одина, Вили и Be.

Со временем богов стало больше: у старшего из братьев, Одина, родилось много детей, они построили для себя высоко над землей страну и назвали ее Асгардом, а себя Асами.

Асы были первыми крылатыми богами, предшественниками королей-птиц.

Высоко-высоко над облаками, так высоко, что ни один даже самый зоркий человеческий глаз не может и увидеть, лежит прекрасная страна богов птичьего племени — Асгард. Тонкий, но прочный мост Бифрест — люди называют его радугой — соединяет Асгард с землей, но плохо придется тому, кто осмелится по нему подняться. Красная полоса, которая тянется вдоль Бифреста, — это вечное, никогда не потухающее пламя. Безвредное для богов, оно сожжет любого смертного, который осмелится к нему прикоснуться.

Посреди Асгарда подымается вершина исполинского ясеня Игдразиля. Ветви Игдразиля раскинулись над всем миром, а корни лежат в трех странах — Нифльхейме, Иотунхейме и Миграде. Из-под этих корней бьют чудесные источники. Первый, Герильмир, находится в Нифльхейме, второй течет в Иотунхейме. Это источник мудрости. Грозный великан Мимир, самый могучий из всех великанов, зорко стережет его воды, и никому не дает из него напиться. Вот почему источник мудрости называют также источником Мимира.

Третий источник, Урд, бьет в Митгарде. Он так прозрачен и чист, что каждый, кто искупается в нем, становится белым как снег. По вечерам над Урдом густым туманом подымается медовая роса. Она окропляет все цветы на земле, а потом ее собирают пчелы и делают из нее мед.

У источника Урд послелились вещие морны. Здесь стоит их роскошный дворец, в котором они определяют судьбы людей с первого дня их жизни и до самой смерти.

Вершина ясеня Игдразиля называется Лерад. На ней сидит исполинский орел, а по ее ветвям прыгает взад и вперед проказница белка Ротатеск. Около Лерада, на высочайшем месте Асгарда, стоит трон владыки мира и старейшего из богов — Одина. С этого трона он видит все, что делается и в Асгарде, и в Митгарде, и даже в далеком Иотунхейме.

Кроме Одина, в Асгарде живут еще двенадцать богов — Асов. Первым из них по праву считается старший сын Одина, бог грома Тор, могучий рыжебородый богатырь. Он не так мудр, как его отец, но зато во всем мире нет никого равного ему по силе, как нет на земле человека, который бы смог перечислить все его подвиги. Тор — сын богини земли Иорд. Он покровительствует крестьянам-хлебопашцам и зорко охраняет их дома и поля от нападений злобных великанов Гримтурсенов. Недаром люди говорят, что, если бы не было Тора, великаны уничтожили бы весь мир. Бог грома велик и тяжел, и его не может выдержать ни одна лошадь, а поэтому он или ходит пешком, или ездит по небу в своей окованной железом колеснице, запряженной двумя козлами: Тангиостом и Тангризниром. Они быстрее ветра, быстрее даже восьминогого жеребца Одина мчат своего хозяина через моря, леса и горы.

У Тора есть волшебный пояс, который в два раза увеличивает его силу, на руках у него толстые железные рукавицы, а вместо копья, меча или лука он носит самые толстые и крепкие скалы.

Тор редко бывает в Асгарде: он дни и ночи сражается на востоке с великанами. Но, когда Асам угрожает опасность, им стоит только произнести вслух его имя, и бог грома сейчас же является на помощь.

Младшего брата Тора, сына Одина и богини Фригг, зовут Бальдр. Он так красив и чист душой, что от него исходит сияние. Бальдр — бог весны и самый добрый среди Асов. С его приходом на земле пробуждается жизнь и все становится светлее и краше.

Бог войны Тир, сын владыки мира и сестры морского великана Гимира, — третий из Асов после Одина и храбрейший среди них. У него одна левая рука, так как правую он потерял, спасая богов от одного страшного чудовища, но это не мешает Тиру быть искусным воином и принимать участие в сражениях.

Хеймдалль — его называют также Мудрым Асом — верный страж радужного моста. Он видит и днем, и ночью на расстоянии ста миль и слышит, как растет трава в поле и шерсть на овцах. Мудрый Ас спит меньше, чем птицы, и сон его так же чуток, как у них. Его зубы из чистого золота, а у его пояса висит золотой рог, звуки которого слышны во всех странах мира.

Браги — бог поэтов и скальдов. Никто не умеет так хорошо слагать стихи и песни, как он, и всякий, кто хочет стать поэтом; должен просить его покровительства.

Год, или слепой Ас, так же как Тир, Хеймдалль и Браги, — сын Одина. Он обладает огромной силой, но никогда не покидает Асгард и редко выходит из своего дворца.

Бога Видара зовут Молчаливым Асом, так как он не любит говорить, несмотря на то, что он очень мудр и храбр. Молчаливый Ас — сын Одина и великанши Грид — почти так же могуч, как и бог грома Тор.

Вали лучше всех владеет оружием и в сражениях не уступает самому Тиру, но он плохой советчик и не очень мудр.

Пасынок Тора, Улль, — замечательный стрелок из лука. Все его стрелы попадают в цель, как бы далека и мала она ни была. Улль также быстрее всех бегает на лыжах. От него этому искусству научились и люди.

Бог Ниорд — не Ас. Он происходит из рода духов Ванов, но не из птиц. Он покровительствует мореплаванию, и ему подвластны ветры и море. Ниорд богаче всех Асов и, как все Ваны, очень добр.

Его сын Фрейр, бог лета, мало уступает в красоте самому Бальдру и так же добр, как и его отец Ниорд. Фрейр посылает людям богатые урожаи. Он не любит войн и ссор и покровительствует миру на земле как между отдельными людьми, так и между целыми народами.

Последний из богов, бог огня Локи, не Ас и не Ван. Он происходит из рода великанов, но Асы уже давно разрешили ему жить с ними в Асгарде, за его необыкновенный ум и хитрость.

Над живущими в Асгарде богинями по праву царствует жена Одина, богиня Фригг. Она столь же мудра, как и владыка мира, но никогда не говорит о том, что знает. Подобно своему мужу, Фригг часто спускается на землю и, переодетая, бродит среди людей, внимая их горестям и заботам.

Дочь Ниорда и сестра Фрейра, богиня любви Фрейя — ее называют также Ванадис, потому, что она из рода Ванов, — первая в Асгарде после Фригг. Все богини птичьего племени равны, но есть среди них самая старшая, та, что вскормила тебя в детстве, Зигфрид. Это богиня Бхуми.

Равных ей по красоте не было и нет во всем мире ни среди богов, ни среди птиц, ни среди людей, а ее сердце так мягко и нежно, что сочувствует страданию каждого.

У нее есть волшебное соколиное оперение, надев которое она часто летает над облаками, и чудесное золотое ожерелье Бризингамен, а когда она плачет, из ее глаз капают золотые слезы.

Жена Браги, нежная и кроткая Идун, — богиня вечной юности. Она скромна и тиха, но без нее Асов уже давно не было бы в живых. У Идун есть корзина с яблоками вечной молодости, которыми она угощает богов. Эта корзина волшебная, она никогда не пустеет, так как взамен каждого вынутого яблока в ней сейчас же появляется новое.

Богиня Эйр — покровительница врачей. Она излечивает все болезни и раны.

Мать Тора, Иорд, — богиня земли, а его жена, Сиф, — богиня плодородия. Красота волос Сиф несравненна!

Богиня Лефн освящает браки между людьми; богиня Син охраняет их дома от воров, а Сиофн старается, чтобы они жили мирно и дружно.

Богиня истины Вар выслуживает и записывает клятвы людей, а богини Фулла, Сага, Грин и Гна прислуживают Фригг и выполняют ее поручения.

Кроме богов и богинь, в Асгарде живут прекрасные девы — воительницы — валькирии. Их предводительница и мать — богиня Птиц — Бхуми, — та, что вскормила тебя в детстве, Зигфрид! Валькирии невидимо принимают участие в каждой битве, даруя победу тому, кому ее присуждают боги, а потом уносят павших воинов в Валгаллу и там прислуживают им за столом. Девы-валькирии облачены в Асгарде в белоснежное лебединое оперение и нет им среди птичьего племени равных по мужеству, благородству и красоте. В девах-лебедях-валькириях соединились две стихии — неба и моря. И потому они одинаково любят как летать, так и плавать по волнам.

А теперь слушай, Зигфрид, что было дальше, — сказал Регин. Случилось, что три бога — Один, Генир и Локи, — странствуя по свету, шли по течению этой реки и, увидев моего отца с лососем в зубах, приняли его за настоящую выдру. Локи взял камень, осторожно подкрался к Отру и метким броском убил его на месте. Захватив с собой добычу, Асы подошли к нашему дому. И попросились переночевать. В награду за это они предложили убитого ими зверя.

Кровью налились глаза моего отца, когда в этом звере он узнал собственного сына, но он сдержал свой гнев, и радушно приняв незваных гостей, накормил их ужином и уложил спать.

В тот день мы с Фафниром долго убирали сено и вернулись домой только к ночи.

— Отр убит, — такими словами встретил нас отец, едва мы переступили порог своей хижины. — И вот спят его убийцы.

Услышав это, Фафнир в ярости схватил копье Одина и замахнулся им на богов, но отец удержал его руку.

— Ты нас погубишь! — воскликнул он. — Им не суждено пасть от твоей руки, да и остальные Асы жестоко расправились бы с нами. За это давайте лучше возьмем их в плен и заставим уплатить большой выкуп.

Мы согласились, и пока боги спали, схватили их и крепко связали по рукам и ногам.

Проснувшись, Асы стали требовать, чтобы мы их освободили, угрожая нам своим гневом, но отец показал им шкуру Отра.

— Вы убили моего сына, — сказал он, — и должны заплатить нам за его смерть.

— Справедливость — высший закон богов, — отвечал Один. — Мы не знали, что эта выдра твой сын, но ты получишь за него любой выкуп. Говори, что тебе надо?

Отец задумался, потом расстелил на полу шкуру выдры, а она была очень большая, больше, чем иная воловья, и сказал:

— Набейте эту шкуру золотом и покройте ее им же сверху, да так, чтобы ни одного волоска не было видно, и я отпущу вас на свободу.

Ты удивляешься, Зигфрид, что мой отец запросил так много? Но тогда люди делали из золота посуду и разные инструменты, а не копили его, как теперь.

Один спокойно выслушал слова отца и кивнул головой.

— Я согласен, — сказал он. — Освободи одного из нас, и он принесет тебе столько золота, сколько ты хочешь, но сначала дадим друг другу клятву: мы — в том, что не будем звать на помощь других богов и уплатим выкуп, а ты и твои сыновья — с том, что получив его, отпустите нас на свободу.

Подумав, мы решили, что он прав, и скрепили наш уговор обоюдною клятвой, а на рассвете отец развязал бога огня Локи, и тот, надев свои крылатые сандалии, помчался за выкупом.

Больше всего золота было тогда у гнома Андвари, который уже давно волей одной злой норны был превращен в щуку и плавал в реке у водопада, носившего его имя. Там, глубоко под водой, он и хранил свои сокровища. От их блеска светились даже волны. И люди прозвали золото Андвари «пламя реки».

Локи знал об этом и направился прямо к водопаду, однако договориться с хитрым гномом было не так-то просто. Тщетно бог огня кричал и звал гнома по имени: тот не показывался. Тогда рассерженный Ас зашел глубоко в воду и попытался поймать Андвари руками, но гном в образе щуки легко выскользнул из его пальцев, и высунув из воды свой узкий и длинный нос, рассмеялся пронзительным, тонким смехом.

— Ну погоди же! — воскликнул в гневе бог огня. Он побежал к великанше Ран, грозной повелительнице морских глубин, и выпросил у нее ту самую сеть, которой она увлекает на дно корабли и собирает в свой подводный грот тела утонувших людей. С этой сетью он и вернулся назад к водопаду.

Как ни ловчился, как ни изворачивался гном, на сей раз он быстро попался, и лукавый Ас с торжеством вытащил его на берег.

— Пощади, Локи! — взмолился Андвари, тщетно пытаясь освободиться от стягивающей его жабры петли. — Отпусти меня обратно в реку, и я сделаю все, что ты хочешь.

— Я отпущу тебя, Андвари, — отвечал бог огня, — но за это ты отдашь мне все свое золото.

— Ты получишь золото! — воскликнул гном, — ты получишь все мое золото, клянусь тебе, но только брось меня в воду — я задыхаюсь!

Локи исполнил его просьбу, и Андвари, облегченно вздохнув, стал поспешно нырять, выбрасывая на прибрежный песок свои сокровища. Он работал долго. Наконец, когда солнце начало склоняться к западу, а перед богом огня вырос целый золотой холм, гном вынырнул в последний раз и заявил, что больше у него ничего нет.

Довольный Локи уложил золото в сеть и уже собрался отправиться в дорогу, как вдруг увидел, что под одним из плавников Андвари что-то блеснуло.

— Что ты там прячешь? — спросил он.

Гном неохотно достал маленькое золотое кольцо и показал его богу огня.

— Это все, что у меня осталось, — сказал он. — С его помощью я собираюсь вновь умножить свои богатства.

Кольцо ярко сверкало в лучах солнца и словно манило к себе Локи, который не мог оторвать от него глаз.

— Я беру его, — сказал он. — Ты поклялся, что отдашь мне все свое золото, и должен сдержать клятву.

— Смилуйся, Локи! — в ужасе вскричал Андвари. — Неужели тебе мало того, что ты уже получил?

— Отдай мне кольцо, — неумолимо настаивал бог огня, — или я отберу его силой!

Перепуганный гном попытался нырнуть в воду, но Локи успел схватить его одной рукой, а другой вырвал кольцо.

— Я оставлю его у себя, — сказал он. — Сам не знаю почему, оно мне кажется лучше всех драгоценностей в мире.

Он бросил Андвари в воду, надел кольцо на палец и, взвалив на плечи сеть с золотом, тронулся в обратный путь. Не успел он, однако, пройти и десяти шагов, как гном высунулся из воды и крикнул ему вслед:

— Ты отнял у меня кольцо, последнее, что у меня осталось. Так пусть же отныне мое проклятие преследует тебя и всякого другого, кто к нему прикоснется. Пусть погибнет каждый, кто возьмет его в руки. Мои сокровища принесут в мир алчность и преступления, из-за них будет проливаться кровь, но никому и никогда — ты слышишь, — никому и никогда не доставят они счастья.

Локи в ответ только рассмеялся и, махнув рукой, зашагал дальше.

Наступил вечер, когда он, сгибаясь под тяжестью ноши, дошел до нашего дома. Золота было так много, что его как раз хватило на то, чтобы набить им шкуру Отра и полностью закрыть ее сверху.

Увидев это, отец развязал Асов. В этот миг Один заметил на пальце у Локи кольцо Андвари.

— Подари мне его, — попросил он. — Это кольцо нравится мне больше, чем мой Драупнир.

Вспомнив проклятие гнома, с недоброй усмешкой протянул Локи Одину роковое кольцо, и тут мы увидели эту крохотную золотую вещицу, которая принесла впоследствии столько несчастий нашей семье, а вместе с нею и всему миру. Я не знаю, Зигфрид, как и почему это случилось, но при первом же взгляде на кольцо Андвари я стал пожирать глазами лежащее на полу золото. Теперь мне уже казалось, что его слишком мало, и я с неудовольствием думал о предстоящем дележе с отцом и братом.

— Ну что же, Грейдмар, — сказал Один, — ты получил выкуп, и теперь мы можем идти. Отдай мне мое копье.

Отец нахмурился, как будто жалея о данной им клятве, и ничего не ответил. Нагнувшись, он еще раз внимательно посмотрел, хорошо ли покрыта золотом шкура Отра. Вдруг его лицо прояснилось и глаза сверкнули.

— Один усик выдры еще не закрыт! — торжествующе воскликнул он. — Отдай мне кольцо, которое принес Локи, и тогда я вас выпущу.

Один, нахмурившись, отдал ему кольцо, и отец поспешно зажал его в своей руке.

— Вот твое копье, — сказал он со вздохом. — За смерть Отра вы расплатились, хотя я и взял с вас слишком мало.

Боги, не отвечая, направились к выходу, но на самом пороге Локи вдруг остановился и злобно рассмеялся.

— Не к добру ты взял это кольцо, Грейдмар, — сказал он, — оно принесет гибель и тебе и всему твоему роду. Андвари проклял каждого, кто к нему прикоснется.

И он поведал нам все, о чем я тебе рассказывал.

— Да будет так, — торжественно произнес Один. — И ты, Грейдмар, и твои дети, и много еще славных богатырей погибнет из-за сокровищ гнома, и никому не удастся ими воспользоваться.

— Сказал бы ты это раньше, не выйти бы вам так легко из моего дома, — проворчал отец.

Но боги только усмехнулись и скрылись в темноте наступающей ночи.

С этого дня, Зигфрид, счастье навсегда покинуло наш дом. Мы с братом требовали от отца, чтобы он поделился с нами своими сокровищами, а он стал настолько жаден, что не хотел об этом и слышать. Наша ненависть к нему все росла и росла, и однажды ночью, когда он спал, Фафнир пронзил его своим мечом.

Смерть отца не принесла мне желанного золота: его захватил старший брат. С помощью волшебного шлема отца он превратился в чудовищного дракона, и мне пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь. С тех пор я странствую по свету и тяжелым трудом зарабатываю себе на жизнь, а Фафнир все так же, в образе дракона, стережет свои сокровища, и не было еще на свете богатыря, который бы осмелился вызвать его на бой.

Но знай, Зигфрид, проклятие Андвари поразило не только нашу семью. Жажда наживы, жажда золота охватила весь мир. Ради богатства люди начали вести братоубийственные войны, они стали грабить, обманывать, нарушать свои клятвы. Даже боги и те вступили в кровопролитную борьбу с добрыми духами Ванами, и все это ради золота, одного золота, потому что уже не они, а оно господствует над миром.

Теперь ты понимаешь, Зигфрид, — продолжал Регин, — какую власть имеет этот желтый металл. С его помощью можно собрать многочисленные дружины и завоевать целые страны, с его помощью можно стать могущественнейшим из земных королей, и ты будешь таким королем, потому что ты, и только ты один можешь победить Фафнира и отнять у него сокровища Андвари. Меч, который я тебе сковал, пронзит сердце жадного дракона и отомстит за смерть моего отца. Половина сокровищ по праву будет принадлежать мне. Другая половина будет твоей, Зигфрид, а вместе с ней и слава, равной которой еще не было в мире.

Окончив свой рассказ, Регин выжидающе посмотрел на Зигфрида, но юноша, казалось, даже не думал о сокровищах Фафнира и, опустив голову, молча играл рукояткой своего меча.

— Золото Андвари ждет нас, — нетерпеливо сказал наконец гном. — Идем?

Зигфрид медленно поднял на него глаза.

— Я скоро поеду, Регин, — спокойно ответил он, — но только не за золотом. Прежде чем мстить за твоего отца, я должен отомстить за своего.

Лицо гнома вытянулось от досады.

— Ты хочешь плыть в страну франков и сражаться там с Гундингами, — насмешливо воскликнул он. — Но ведь у тебя нет ни дружины, ни кораблей. Уж не хочешь ли ты один победить все войско короля Линги? Послушайся меня и добудь сначала сокровища моего брата. Тогда ты соберешь под свои знамена сколько угодно воинов.

— Или раньше отправлюсь к своим предкам в Валгаллу, — так же насмешливо возразил ему Зигфрид. — Мне не страшна смерть, но если я погибну в битве с драконом, мой отец останется неотомщенным. Нет, Регин, сегодня во сне я принял решение, и тебе не удастся меня отговорить.

Он встал, не слушая больше гнома, который что-то сердито ворчал себе под нос, отправился по дороге. В тот же день вечером он рассказал Гудекану, королю-рыбаку о своем намерении поехать в страну франков.

— Ты настоящий сын своего отца, мой мальчик, своего названого отца Сигмунда, род которого должен быть тобой восстановлен. Именно поэтому и для этого ты был взят в младенчестве из замка Анка, с места, над которым висело проклятье, и сбережен и воспитан птицей. Теперь настал твой черед, мой друг! И я не оставлю тебя без помощи. Возьми мои корабли и мою дружину. Она не так многочисленна, как дружины короля Линги и его братьев, но зато состоит из опытных и храбных воинов. Ты отважен и честен, и я верю, что боги даруют тебе победу.

Зигфрид начал благодарить старого Гудекана, короля-рыбака славной Дании, но тот прижал его к груди и сказал:

— Когда ты был еще ребенком, я предсказал тебе славное будущее. Оправдай мои слова, будь достоин своего имени, имени сына Сигмунда, и лучшей благодарности мне не надо.

Получив согласие Гудекана, короля-рыбака, Зигфрид стал немедленно готовиться к походу. Датский король дал ему около сотни своих кораблей. Узкие и длинные, как и все корабли викингов, они могли идти и под веслами и под парусами. В каждом из них помещалось от двадцати пяти до пятидесяти воинов. В ожидании отплытия эти корабли были вытащены на берег и тщательно проконопачены, а их оснастка заменена новой. Тем временем молодой вождь отобрал воинов для своей дружины.

Все это были рослые, крепкие люди, прекрасно владевшие оружием и не раз принимавшие участие в самых дальних и опасных походах. Некоторые из них побывали и на знойном юге, и у скалистых берегов Исландии, а иные заплывали даже в страну мрака и вечных льдов, где, по преданию, жили одни снежные великаны.

Регин долго сердился на Зигфрида, но незадолго до его отъезда он неожиданно пришел к нему и, стараясь смягчить свой резкий, скрипучий голос, спросил:

— Скажи, Зигфрид, что ты будешь делать, когда одержишь победу над Гундингами?

— Когда я одержу победу над Гундингами, — улыбнулся Зигфрид, — я поеду с тобой за сокровищами Андвари. Правда, к золоту я равнодушен, но я охотно померяюсь силой с твоим братом драконом.

— Тогда позволь и мне сопутствовать тебе в походе, — сказал Регин, — раз уж ты и впрямь собрался к проклятому богом месту, месту смерти названого твоего отца, Сигмунда. В бою я не много стою, но, может быть, помогу тебе добрым советом.

— А ты не боишься, что мы сложим в этом походе свои головы? — спросил Зигфрид.

— Я уже тебе говорил однажды, что никто, кроме тебя, не может добыть «пламень реки», — возразил Регин. — Если ты погибнешь, золото для меня навсегда потеряно, а жить без него я не могу. Будь что будет, я разделю твою судьбу.

— Хорошо, — рассмеялся Зигфрид, который не мог понять алчности Регина. — Если так, я согласен и беру тебя с собой.

Через несколько дней карабли датчан, как и было обещано Гудеканом, датским королем-рыбаком, были спущены на воду. Украшенные флагами с изображением летящих воронов и морских ястребов и прикрепленными на носу резными фигурами медведей и волков, они вытянулись вдоль берега, готовые по первому знаку молодого вождя пуститься в плавание. На них разместилось несколько тысяч воинов, которые должны быть сопровождать юношу в его походе в страну франков.

Зигфрид не мог взять в поход лошадей, но он все-таки нашел место для Грани на «Драконе», самом большом из своих кораблей, на котором он плыл сам вместе с Регином и полусотней отборных воинов.

Гудекан, датский король, пришел его провожать.

— Будь достоин своего имени! — сказал король-рыбак.

Солнце уже клонилось к закату, когда корабли Зигфрида, подхваченные свежим северным ветром, оставили берега Дании. Погода сначала благоприятствовала плаванию, но уже под вечер ветер усилился, а к ночи перешел в настоящий ураган. Регин посоветовал Зигфриду спустить паруса, но тот приказал поднять их еще выше, и легкие суда датчан как птицы понеслись вперед.

— Ты погубишь нас всех! — стонал гном, закрывая от страха глаза.

— Зато мы быстрее доберемся до цели! — отвечал юноша.

Огромная золотая змея с блестящими от слез глазами смотрела на Зигфрида с печального небосклона.

К утру на море разыгралась такая буря, что даже самые отважные и опытные воины из дружины Зигфрида приуныли. Они убрали часть парусов, но, несмотря на это, мачты кораблей гнулись, и казалось, что они вот-вот сломаются, совсем же опустить паруса молодой вождь не решался — это сделало бы его корабли игрушками волн: идти на веслах в такую погоду было почти невозможно.

Неожиданно Зигфрид услышал грохот, еще более страшный, чем рев бури, и увидел прямо перед собой высокий утес, о который, клубясь и пенясь, разбивались огромные седые волны. Он уже собирался повернуть руль «Дракона», чтобы избежать этой новой опасности, но тут до него долетел чей-то голос, столь могучий и громкий, что он заглушил собой и ветер и море.

— Эй, Зигфрид, не бойся и плыви ко мне!

В этот миг море вокруг утеса успокоилось, и «Дракон» смог подойти к нему вплотную. На его вершине стоял одноглазый старик в широкополой шляпе и синем плаще.

— Привет тебе, сын Сигмунда! — сказал он. — Я знаю, ты едешь в страну франков. Возьми и меня с собой. Ты об этом не пожалеешь!

— Охотно, — отвечал юноша. — Я рад тебе, кто бы ты ни был.

Старик легко перепрыгнул с утеса на корабль.

— Море хочет поглотить и тебя и твоих людей, но я постараюсь его успокоить.

Он стал на носу «Дракона», поднял вверх руки, и Зигфрид невольно вскрикнул от изумления. Ураган тут же стих, волны опали, и поверхность моря сделалась ровной, как зеркало. Старик продолжал стоять с поднятыми руками, и вот тучи внезапно раздвинулись и яркие лучи утреннего солнца осветили утомленные бессонной ночью лица датчан и весело заиграли на золоченых крыльях их шлемов. Незнакомец обернулся к Зигфриду.

— Ты доволен? — спросил он.

— Да, я доволен, — отвечал тот, — но, говоря по правде, я предпочел бы этому затишью небольшой ветер: под веслами мы не скоро доберемся до берега.

Старик улыбнулся.

— Хорошо, я исполню твое желание, — сказал он и махнул рукой.

Сейчас же подул ровный попутный ветер, и суда датчан, снова подняв паруса, быстро понеслись к югу.

— Ты действительно велик и мудр, незнакомец, — сказал пораженный юноша. — Но вот уже второй раз ты приходишь мне на помощь, а я до сих пор не знаю твоего имени.

— Зови меня Гникар, — отвечал старик. — Хотя у меня столько же имен, сколько на земле племен и народов. Много лет живу я на свете, и мои волосы были уже белы, когда родился твой прадед — Вольсунг.

— Я вижу, Гникар, что для тебя на свете нет тайн, так скажи мне, отомщу ли за смерть отца и сниму ли проклятье с того места? — спросил Зигфрид.

— Посмотри вверх! — усмехнулся старик.

Юноша поднял голову и увидел орла, парящего высоко в небе.

— Это вестник победы, — сказал Гникар, — так чего же ты спрашиваешь?

Он завернулся в плащ, надвинул на глаза шляпу и не произнес больше ни слова, пока они не причалили к берегу страны франков. Больше восемнадцати лет прошло со дня, когда погиб славный рыцарь Сигмунд, и уже никто, кроме крестьян, страдавших под жестоким владычеством Гундингов, да старых воинов, не вспоминал покойного Сигмунда, в молодости храброго вождя франков, правившего так мудро и справедливо. В стране господствовали король Линги и его братья. Их дружины были так многочисленны, что они могли не бояться нападений врагов и поэтому все свое время проводили в пирах и забавах.

В тот же самый час, когда северный ветер принес к земле франков корабли датчан, Линги в старом замке Вольсунгов, в том самом замке где когда-то предательски был убит отважный Сигмунд своим племянником и наложницей Куни, сейчас в этом самом замке, Линги принимал многочисленных гостей. Разгоряченный выпитым медом и лестью своих придворных рыжебородый, с огромным орлиным носом и желтоватыми кошачьими глазами король гордо сидел за столом, прислонившись широкой спиной к дубу валькирий, и слушал песню одного из бродячих скальдов, который пел о могучем богатыре Беовульфе и о его замечательных подвигах.

— Я не знаю, так ли велик был этот Беовульф, — воскликнул Линги насмешливо, едва певец успел закончить последнее слово, — но вряд ли он справился бы с нами, Гундингами! Вольсунги тоже хвастались, что ведут свой род от самого Одина, а теперь мы сидим здесь, в их замке, в замке самого Сигмунда, и нет больше их рода, нет никого, кто бы мог прогнать нас отсюда.

Он еще говорил, когда снаружи послышался шум, и в зал вбежал мальчик лет пятнадцати, в грязной, оборванной одежде.

— Кто ты такой, — гневно вскричал король, — и как ты смел сюда явиться?

— Выслушай меня, господин! — отвечал испуганный мальчик, падая перед ним на колени. — Я пастух и сегодня, как обычно, пас твое стадо на опушке леса, вблизи моря. Вдруг к берегу подошли корабли, и высадилось много вооруженных людей, а один из них, красивый, как Бальдр и могучий, как Тор, подозвал меня к себе и сказал:

— Беги в замок и скажи своему господину, королю Линги, что Зигфрид, сын наследный и названый сын славного Сигмунда, рожденный от Коскэнда и Берты, дочери Аика, правнук Вольсунга, приехал сюда, чтобы отомстить за своего названого отца, деда и продолжить род, как было завещано его отцом Сигмундом через Коскэнда. Пусть король и его братья готовятся к бою, который будет для них последним!

Кошачьи глаза Линги сузились от гнева. Он встал со своего места и взялся рукой за меч, но потом неожиданно расхохотался.

— Сын Сигмунда через Коскэнда! — воскликнул он. — Значит он все же жив! Но ведь ему еще не может быть и восемнадцати лет. И этот мальчишка смеет угрожать мне — мне, Линги из рода Гундингов, потомку Гэндзиро! Скажи, — обратился он к пастуху, — много ли с ним воинов?

— Я не мог сосчитать их, господин, — ответил мальчик, — но знаю, что они приехали на ста кораблях.

Линги снова расхохотался.

— Не слишком велика дружина у этого Зигфрида, — сказал он презрительно. — Дружины его отца и деда, которые мы в свое время разбили, были куда больше. Собирайте наших воинов! — приказал он братьям. — Но не нападайте первыми. Пусть последний потомок Вольсунгов отойдет подальше от берега. Я хочу уничтожить и его, и его людей до последнего человека. А ты, пастух, убирайся назад к своему стаду.

Он пнул ногой мальчика, и не обращая внимания на встревоженные лица гостей, вышел из замка и приказал подать ему коня.

Как только дружина Зигфрида высадилась на берег, к нему подошел Гникар.

— Нам пора проститься, — сказал он. — Не бойся, скоро мы опять увидимся. Еще раз приду я к тебе на помощь, ну, а потом, потом придет твоя очередь, и ты придешь ко мне сам. Прощай!

И он, не оборачиваясь, быстро направился к лесу и так незаметно исчез в кустах, что юноше показалось, будто он растаял в воздухе. Не дождавшись на берегу нападения Гундингов, Зигфрид повел свою дружину дальше на юг. Король Линги поджидал его на обширной безлесной равнине в двух днях пути от моря. Здесь он рассчитывал легко окружить и уничтожить небольшое войско молодого вождя.

— Это не битва, а охота, — смеясь, говорил он своим братьям. — Зверь сам идет в наши руки, и я позабочусь о том, чтобы ему не удалось улизнуть от моих воинов.

И действительно, не успел отряд Зигфрида выйти на открытое место, как на него со всех сторон обрушились пешие и конные дружины Гундингов.

Казалось, что Зигфрид будет мгновенно сметен их ударом, но датчане, стоя плечом к плечу и дружно защищаясь, выдержали первый натиск врагов, а потом и сами стремительно двинулись вперед.

Перед их рядами на своем жеребце бурей носился Зигфрид. При каждом взмахе его волшебного меча падало трое, а то и четверо неприятельских бойцов. Меч, как мог, помогал своему хозяину.

— Это сам Тир! Сам бог войны Тир! — кричали дружинники Гундингов, в страхе разбегаясь во все стороны перед юным богатырем.

Стоя поодаль на небольшом холме, Линги гневно теребил свою рыжую бороду.

— Нам надо остановить его, братья, — воскликнул он, — или он один перебьет наших людей. Вперед! За мной!

Он пришпорил коня и помчался прямо на юношу. Его три брата, такие же рыжебородые и коренастые, как и он сам, поскакали за ним следом.

Увидев короля и узнав его по золоченому рогатому шлему и богатому вооружению, Зигфрид радостно засмеялся.

— Здравствуй, Линги! — крикнул он. — Час настал, и пора уплатить старый долг!

Вместо ответа Линги яростно ударил его мечом, однако юноша легко отбил его удар и в свою очередь поднял меч. Гундинг закрылся щитом, но Грам рассек его, словно тот был из воска, рассек рогатый шлем, рассек самого Линги и рассек его коня.

«Мой добрый меч отомстил за своего хозяина», — подумал Зигфрид, глядя на мертвого врага, но не успел вымолвить этого вслух — на него с трех сторон напали три королевских брата.

— Смерть тебе! — закричали они.

— Смерть вам! — отвечал юноша и изо всех сил взмахнул Грамом.

Три разрубленных пополам тела одновременно упали на землю, а из груди неприятельских воинов вырвался громкий крик ужаса. Не пытаясь больше сопротивляться и бросив оружие, они кинулись бежать, думая лишь о том, как бы спасти свою жизнь.

Зигфрид не стал их преследовать. Он приказал своим дружинникам с честью похоронить тела убитых, а сам повернул коня и медленно поехал обратно на север. Тут его окликнул Регин. Во время битвы хитрый гном прятался за спины датских воинов, с тревогой наблюдая за ее исходом, и теперь был вне себя от радости.

— Ты куда едешь, Зигфрид? — спросил он.

— Я хочу посмотреть на старый замок Вольсунгов, где родился мой отец, Сигмунд, — ответил юноша. — А потом готов ехать с тобой за золотом.

— Разве ты не желал бы остаться в этой стране и править ею, так же как твои предки? — удивился Регин.

Зигфрид покачал головой.

— Я еще слишком молод, чтобы быть хорошим королем, — ответил он. — Пусть страной франков отныне управляет мой названый дед, Хиальпрек, он добр и справедлив и будет любим народом, а я должен еще постранствовать по свету в поисках славы и подвигов.

Регин с трудом сдержал торжествующую улыбку.

— Подожди, я поеду вместе с тобой, — сказал он. — Только сначала найду себе лошадь.

Зигфрид рассмеялся, потом нагнулся, поднял одной рукой гнома и посадил его сзади себя.

— Ни одна лошадь не угонится за моим Грани, — сказал он, — но зато он легко понесет двоих. Только держись за меня покрепче.

Слуги Линги, узнав о поражении дружины Гундингов и о смерти своего господина, в страхе бежали прочь, и Зигфрид нашел старый замок Вольсунгов пустым. Он медленно прошел по его залам и наконец остановился перед дубом валькирий. Могучее дерево уже давно залечило рану, нанесенную ему мечом Одина, и лишь едва заметный шрам на коре указывал на то место, откуда старый Сигмунд вытащил когда-то клинок и передал его Коскэнду, а теперь этот клинок висел на поясе у его названого сына, у того, кто должен продолжить род Сигмунда.

— Как ни стар этот дуб, он переживет последнего из Вольсунгов, — сказал Зигфрид, оборачиваясь к Регину, который молча стоял за его спиной.

— Зато замку осталось жить совсем недолго, — ответил карлик, показывая юноше на прогнившие бревна стен и осевшую крышу.

— Чем скорее он рухнет, тем лучше, — угрюмо произнес Зигфрид. — Мое сердце говорит мне, что Вольсунги никогда больше не переступят его порога, а чтобы он достался другим мне не хочется. Скажи лучше, долог ли путь до жилища твоего брата?

— На твоем коне Грани все пути коротки, — ответил Регин, — через пять или шесть дней мы будем уже вблизи Гнитахейде. Это огромная степь неподалеку от мрачной пещеры, возле страны готов. Там-то и живет Фафнир, и там он хранит свои сокровища.

Зигфрид на минуту задумался.

— Я не знаю, Регин, зачем я должен проливать кровь того, кто не причинил мне зла, и добывать для тебя золото, о котором ты мечтаешь, — сказал он, — быть может, если я так поступлю, проклятие с этого места, замка и всего рода Сигмунда не будет снято… Может быть… Но я дал тебе слово и сдержу его. На рассвете мы едем.

СЕРДЦЕ ДРАКОНА

Вот уже много лет дракон Фафнир не покидал Гнитахейде, боясь оставить свои сокровища, но ужас перед ним был так велик, что кругом на несколько дней пути не было ни одного человеческого жилья, ни одной протоптанной тропинки, и Зигфриду с Регином пришлось пробираться сквозь непроходимые леса и густые заросли кустарника, которые плотной стеной окружали жилище чудовища. Гном был молчалив и задумчив, но в его глазах все чаще вспыхивал недобрый огонек.

— Послушай, Зигфрид, — сказал он как-то вечером, когда они сидели около костра, — ты никогда не видел Фафнира — уверен ли ты, что тебе удастся его победить?

— Я уверен, что не испугаюсь его, как бы велик он ни был, — отвечал юноша.

— Не говори так! — усмехнулся гном. — Я рассказывал тебе, что Фафнир похитил волшебный шлем моего отца и с его помощью превратился в дракона, но ты не знаешь, что этот шлем внушает страх всякому, кто его видит.

Зигфрид улыбнулся.

— Страх можно внушить лишь тому, кто его знает, — сказал он. — Я же еще ни разу никого и ничего не боялся.

— Панцирь моего брата не может пробить ни один меч, а из его рта брызжет яд, каждая капля которого смертельна, — продолжал Регин.

— Грам разрежет любой панцирь, а яд Вольсунгам не опасен, — возразил юноша. — Я слышал, что мой отец Сигмунд однажды выпил отравленное вино и оно не причинило ему вреда. Не бойся, Регин, сокровища Андвари скоро будут в наших руках.

Гном ничего не ответил, но его глаза жадно блеснули, словно он уже жалел, что обещал Зигфриду половину золота.

Утром следующего дня лес кончился, и путники выехали на открытое место. Перед ними лежала большая, изрезанная узкими оврагами, степь, в самой середине которой за невысокими крутыми холмами находилось логово дракона Фафнира.

Регин схватил Зигфрида за руку.

— Это Гнитахейде, — шепнул он. — Осторожно! Если брат нас увидит, все пропало!

Но конь Грини уже и сам остановился. Он рыл землю копытом, храпел и пугливо косил глазом, будто ожидая появления дракона.

— Нам придется оставить его здесь и идти дальше пешком, — сказал Зигфрид, спрыгивая на землю.

— Не торопись, Зигфрид, — возразил Регин, в свою очередь слезая с коня. — К северу отсюда течет река, к которой Фафнир ежедневно утром и вечером ходит на водопой. Пойдем туда и будем поджидать его там.

Зигфрид согласился. Они остановили коня Грани на опушке леса и вскоре нашли маленькую речку, почти полностью скрытую от глаз своими высокими, поросшими ракитой, берегами. Осторожно, стараясь не шуметь, оба пошли вверх по ее течению, продвигаясь все ближе и ближе к жилищу дракона. Неожиданно кусты ракиты окончились, и Зигфрид, который шел впереди, увидел широкую, словно выжженную полосу голой земли, посередине которой тянулась большая, похожая на русло высохшей реки канава.

— Это дорога Фафнира, — тихо проговорил Регин за спиной юноши. — Трава вокруг сожжена его ядовитым дыханием, а канава, которую ты видишь, — след от его брюха.

— След от его брюха? — недоверчиво спросил Зигфрид.

Он подошел ближе. По обе стороны канавы были заметны глубоко врезавшиеся в землю отпечатки гигантских костистых лап.

— Как велик твой брат, Регин! — сказал юноша, меряя глазами следы чудовища.

— Да, Зигфрид, — отвечал гном, боязливо выходя из-за кустов. — Он так велик, что даже Грам-меч не достанет спереди до его сердца. Лучше вырой яму на дне канавы и спрячься в ней. Когда Фафнир проползет над тобой, ты поразишь его мечом снизу.

Совет Регина показался юноше разумным.

— Хорошо, — сказал он. — Так и я сделаю, а ты пока ступай к коню Грани и постереги его, чтобы на него не напали волки.

Гном наклонил голову, чтобы скрыть торжествующую улыбку и поспешно зашагал к лесу. По дороге он еще раз обернулся и, увидев, что Зигфрид роет мечом яму, весело потер руки.

— Золото достанется мне одному, — прошептал он. — Золото Андвари достанется мне одному!

Юноша уже кончал свою работу, когда услышал позади себя чей-то голос:

— Здравствуй, Зигфрид. Что ты здесь делаешь?

Зигфрид обернулся и увидел уже хорошо знакомого ему одноглазого старика в широкополой шляпе и синем плаще.

— Дитя стоит у бездны? — улыбнулся старик.

— Привет тебе, Гникар! — воскликнул Зигфрид. — Я рою яму, чтобы подкараулить в ней дракона Фафнира.

Гникар покачал головой.

— Тот, кто дал тебе такой совет, — твой злейший враг, — сказал он. — Ты убьешь Фафнира, но и сам погибнешь вместе с ним, захлебнувшись в крови, которая хлынет из его раны. А после вашей смерти Регин один захватит все сокровища.

— Что же мне делать? — спросил юноша, догадавшись о коварном замысле гнома.

Вырой несколько таких ям и соедини их между собой, — ответил старик, — тогда кровь Фафнира растечется по ним, и ты останешься в живых.

— Спасибо тебе, Гникар! — сказал Зигфрид. — Это еще одна услуга, которую ты мне оказываешь. А я еще не расплатился с тобой… за прежнюю.

— Придет время — расплатишься, — промолвил старик. — Ты помнишь, что я сказал в прошлый раз? Теперь больше я к тебе не приду, а ты сам придешь ко мне. И придешь навсегда, — добавил он тихо.

Юноша вздрогнул. Только теперь он понял, кто стоял перед ним.

«Ты — Один! Бог Один!» — хотел было воскликнуть он, но старик уже исчез также внезапно, как появился.

«Да, это Один: он помогает мне, как помогал и моему отцу до тех пор, пока не пробил его час», — подумал Зигфрид, снова принимаясь за работу.

Следуя совету Гникара, он выкопал несколько ям, соединил их между собой и прикрыл сверху ветками ракиты. Тем временем солнце скрылось за лесом. Приближалась минута, когда Фафнир должен был спуститься к реке. Зигфрид вытащил меч, спрыгнул в одну из ям и присел на ее дно, ожидая появления дракона. Не прошло и получаса, как земля вокруг него задрожала, послышалось громкое свистящее дыхание чудовища, напоминающее сопение целого стада быков, и тяжелая, шлепающая поступь его лап. Зигфрид затаил дыхание. Внезапно на лицо ему упали крупные горячие капли ядовитой слюны, и в следующее мгновение грузное тело дракона плотно закрыло небо над его головой. Юноша быстро приподнялся и по рукоятку вонзил в него меч, а потом так же проворно выдернул его. Из раны обильным потоком хлынула кровь, растекаясь ручьями по всем вырытым ямам. Фафнир глухо застонал и тяжело упал на бок.

«Кажется, я победил», — подумал Зигфрид, поспешно выскакивая из своего убежища.

Увидев юношу, дракон с трудом повернул к нему огромную безобразную голову.

— Кто ты, осмелившийся пронзить мечом сердце Фафнира? — спросил он слабеющим голосом. — Как звали твоего отца и откуда ты родом?

Юноша вспомнил, как его еще в детстве учил Регин, что проклятие умирающего может причинить вред, если он знает имя своего врага, и ответил:

— У меня нет ни роду, ни племени, ни отца, ни матери. Один брожу я по свету, а зовут меня «Гордый олень».

— Значит, тебя породило само чудо, — сказал Фафнир. — Долгие годы носил я волшебный шлем и внушал ужас всем отважным героям. Ты первый без страха стоишь передо мной.

— Сердце истинного храбреца не испугает никакой шлем! — возразил Зигфрид.

— Если ты такой храбрец, так почему же ты побоялся сказать мне свое имя? — усмехнулся Фафнир.

Юноша покраснел и гордо поднял голову.

— Ты прав, Фафнир, я тебе солгал! — смело воскликнул он. — Меня зовут Зигфрид, я сын Сигмунда и внук Вольсунга, хотя, быть может, ты даже и не слыхал о нашем роде.

— Нет, Зигфрид, я знаю все, — ответил дракон. — Я слышал о твоем отце: он был герой, поэтому и его сын так дерзок. Это я в детстве похитил тебя и унес из дворца короля и королевы и оставил в лесу своему брату Регину… А знаешь, почему? От Бога Одина мне стало известно, что от младенца, названного Зигфридом, потомка славного Сигмунда, грозит мне смерть. Я не боюсь и не боялся смерти, но я не хотел обращать проклятие золота на род твоего отца и деда. Когда-то давно богиня птиц унесла тебя от проклятого замка, где был убит Сигмунд, завещавший тебе продолжить его род. Восстановить его. Богиня птиц стерегла тебя, выкормила своим молоком. И перенесла во дворец другого короля Зигмунда. Ты видишь, Зигфрид, имена твоих отцов совпали, так велел сделать богине птиц Бог Один… — Дракон хотел еще что-то рассказать Зигфриду, но кровь, хлещущая из раны, мешала ему. — А все-таки ты пленник датского короля и его слуга, — сказал он наконец, — а я-то думал, что ты и впрямь станешь похожим на своих дальних предков-птиц… Об этом мечтала и Бхуми, твоя птичья мать…

— Никто не брал меня в плен на поле битвы, — с достоинством произнес юноша. — А свободный ли я человек, в этом ты убедился сам.

— Ладно, Зигфрид, не сердись, — тихо промолвил Фафнир. — Я умираю и хочу перед смертью дать тебе добрый совет. Не бери мое золото, не бери Андваранаут, кольцо Андвари, это принесет тебе гибель… И ты больше никогда не сможешь взлететь… Ты не сможешь стать снова птицей…

— Смерть — удел каждого, рано или поздно она придет и ко мне, — сказал Зигфрид. — Почему же я должен ее бояться?

— Да, смерть удел всякого, — ответил Фафнир. — Но хорошо умирать в преклонные годы, оставляя после себя наследников, ты же еще молод, и с тобой окончится род Вольсунгов… Вольных птиц… Не трогай сокровищ Андвари, Зигфрид. Над ними тяготеет проклятье, а больше всего бойся моего брата. Я знаю, то он ради золота научил тебя убить меня, ради золота убьет и тебя, Вольсунг…

— Спасибо за совет, Фафнир, — сказал Зигфрид. — Но я уже говорил тебе, что не знаю, что такое страх.

— Тогда ты скоро умрешь, Вольсунг… вольная птица, — глухо прошептал дракон.

Его голова упала на землю, огромное тело вытянулось — он был мертв.

В наступившей тишине Зигфрид услышал чьи-то легкие, осторожные шаги. Он оглянулся и при свете взошедшей луны увидел маленькую, чуть сгорбленную фигурку Регина. Гном, словно не веря своим глазам, посмотрел на юношу, потом кинул быстрый взгляд на убитого дракона, и его лицо недовольно сморщилось.

— Ты убил моего брата, Зигфрид! — сказал он плаксивым голосом. — Какой выкуп я получу от тебя за его смерть?

— Ты хочешь получить выкуп за смерть брата?! — воскликнул возмущенный юноша. — Но разве не ты подстрекал меня его убить? Разве не ты мечтал захватить его золото?

— Ты прав, Зигфрид, — согласился гном. — Однако по нашим обычаям, я все равно должен получить выкуп. Многого я не прошу. Пусть этим выкупом будет сердце Фафнира. Вынь его, зажарь и отдай мне. Тогда ты со мной расплатишься.

— Хорошо, — сказал удивленный Зигфрид. Он ожидал, что Регин попросит у него его часть золота. — Это я могу сделать.

Он пошел в лес, принес большую охапку хвороста, разложил костер и, вырезав своим мечом сердце дракона, принялся его поджаривать. Гном молча наблюдал за ним, а потом лег у костра, и попросив разбудить его, когда сердце поджарится, заснул.

Зигфрид долго не мог сомкнуть глаз. В ушах все звучали слова умирающего дракона «Ты скоро умрешь, Вольсунг… вольная птица».

Из-под звездного купола смотрела не мигая прямо на него Золотая змея и казалось, издавала какой-то глубокий гортанный звук, похожий на крик обезумевшей женщины, лишившейся младенца. Она пела:

Да хранит твои бедра Господь,

Да хранит твои ноги Господь,

Да хранит твои руки Господь,

Да хранит твой живот Господь,

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твое лицо Господь,

Да хранит твою голову Господь,

Да хранит тебя спереди Господь,

Да хранит тебя сзади Господь,

Да хранит тебя с правого боку Господь,

Да хранит тебя с левого боку Господь,

Да хранит тебя с неба Господь,

Да хранит тебя из-под земли Господь,

Да хранит тебя со всех сторон Господь,

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твой ум Господь,

Да хранит твою душу Господь,

А когда ты спишь,

Да убережет тебя Господь

От всех напастей.

Когда ты гуляешь,

Да не даст тебе упасть Господь,

Когда ты сидишь,

Пусть возьмет тебя под свое покровительство,

А когда ты ешь,

Пусть Господь всех жертвоприношений

Ото всего хранит тебя!

В глубокой тьме на огне жарилось сердце дракона Фафнира.

Зигфрид закрыл лицо руками и тихо заплакал. Ему снилось золото. Ему снился золоторогий бык, о котором рассказывал недавно король-рыбак. Ему снился голос дракона, звучащий из глубокой бездны небытия:

— Уже много веков я пребываю здесь, я сделал счастливыми тех немногих людей, которым хорошо известно, что человек является одновременно и властелином, и рабом…

Все годы я не спал… Я не испытывал ни голода, ни жажды, ни скорби, ни радости. Не останавливаясь, но и не чувствуя усталости, я хожу по чудесному дворцу, скрытому в пещере, и втаптываю в пыль слитки золота, а они рассыпаются под ногами, как рыхлая земля; дорожки в саду, которые я топчу с отвращением, выложены зелеными, желтыми, ярко-красными, голубыми, розовыми, фиолетовыми камнями… Когда же проходит волшебница, они превращаются в разноцветную радугу, каждый камень — в живой не оставляющий пепла огонек. Колоды полны драгоценностей и доспехов. Здесь все сокровища мира.

Но я гляжу на все эти богатства с отвращением, оттого, что у меня их так много, и оттого, что я не могу радоваться им как в те времена, когда я был таким же, как все люди, и так же, как все люди, нуждался и умирал от зависти; терпеливо переносил несчастья и не ценил того, что имел, стремясь получить то, что принадлежало другим… Чары, держащие меня в заточении, дозволили мне сопровождать людей, сильных духом и чистых сердцем, решившихся попытать счастья в этой пещере.

Многие, побывав в ней, уходили с изуродованной душой: одни умирали от обуявшего их страха, другие, обезумев, бродили по деревням, наводя на людей ужас, третьи уходили на равнины и жили там бок о бок с дикими животными. Немногие выдерживали выпавшие на их долю испытания. Но те, которые их выдержали, обретали все, о чем просили, а ведь величайшее из всех сокровищ — золотое кольцо выполняет все желания, хотя расплата за него — жизнь. И каждый, кто приходит сюда, оставляет выкуп за себя самого, чтобы когда-нибудь все обрели свободу.

Однако, все, кто приходит сюда, были надменны душою; все приходили сюда, влекомые алчностью, или ненавистью, или каким-либо иным пороком; ты был единственным, кто пришел сюда без дурных умыслов, и единственным, кто заговорил со мной как сын божий.

Доселе ты был первым; когда же эти места еще раз услышат голос человека, произошедшего от птиц, колдовские чары разрушатся, и я получу прощение.

На роду написано, что мое спасение из-под гнета времени придет таким образом; и, когда я буду расколдован, разомкнется кольцо Золотой змеи, разрушатся колдовские чары, уйдут проклятия… Когда же это случится, пещера исчезнет вместе со всеми сокровищами, всеми драгоценными камнями, всеми монетами, всеми колдовскими тайнами, всеми приворотными зельями, всеми ядовитыми зельями и заколдованным, непобедимым оружием… все, все, все это дымом унесется сквозь отверстие в вершине горы и рассеется в розе ветров.

Ты первый обратился ко мне как сын божий… Вольсунг… вольная птица… Хорошо, что ты силен духом и чист сердцем!.. Такой человек войдет в пещеру, прикоснется к золоту и выберет, что пожелает…

Человек, сильный духом и чистый сердцем! Перед тобой темное подземелье: входи! входи! Там дует теплый ветер, который задувает огонь свечи… и налетает холодный, холодный ветер… он леденит, как иней.

Там нет никого… Но если ты хорошенько прислушаешься, ты услышишь человеческие голоса, они переговариваются между собой. Но ты не поймешь, о чем они говорят, ибо говорят они на неведомых тебе языках; это духи… Золотой змеи…

Там нет никого… Там никого не видно, но, как бы приглашая тебя, чья-то рука похлопает по плечу того, кто войдет сюда смело, и как бы угрожая, толкнет того, кто в страхе попятится…

Зигфрид! Человек, сильный духом и чистый сердцем! Вольная птица! Если ты таким войдешь туда и таким пребудешь, ты получишь право желать и ты получишь желаемое!

Но управляй своей мыслью и удержи свой язык, ибо мысль человека возводит его на вершину мироздания, а язык человека принижает его.

Так входи же, Вольсунг-Зигфрид, человек, сильный духом и чистый сердцем!

И Зигфрид оставил своего доброго коня и для вящей предосторожности привязал его к дереву, которое может гнуться, но не ломается, он наточил длинный нож, перекрестился и подошел к пещере.

Он был молчалив и молча вошел в пещеру… Голос дракона Фафнира пропал, лишь тени деревьев еще читались перед мрачным входом.

Тишина застыла, как парящая в воздухе сова; тишина эта внушала страх…

А Зигфрид пошел вперед.

Он вошел в подземелье, которое едва виднелось за густым сплетением ветвей; внутри его было совсем темно… Он прошел по просторному коридору, который в конце разветвлялся на семь коридоров.

И все шел вперед.

Он пошел по одному из этих коридоров, поворачивая то налево, то направо, поднимался и спускался. И все время было темно. И все время было тихо.

Чья-то незримая рука похлопала его по плечу. На каком-то перекрестке он услышал стук скрестившихся мечей, знакомый ему.

Тут во тьме забрезжил свет, слабый, как огонек светлячка.

Тени людей сражались не на жизнь, а на смерть; ни угроз, ни пролятий не было в их глазах, но яростными были удары, которые они молча наносили друг другу.

Зигфрид содрогнулся от ужаса, но тотчас услышал голос существа с бледным и грустным лицом:

— Сильный духом и чистый сердцем… вольная птица…

Зигфрид ринулся в самую гущу мечей, он чувствовал их лезвия, их острия, прикосновения тел дерущихся… И все же он гордо прошел среди них, не глядя по сторонам, но слыша вздохи и стоны сражающихся.

Чья-то рука легонько, как бы ласково и дружески похлопала его по плечу.

В тишине подземелья Зигфрид слышал только звон своей кольчуги.

И он все шел вперед.

Он очутился в залитом мягким светом гроте, где совсем не было тени. Здесь, как в птичьем гнезде, переплеталось бесчисленное множество дорог, шедших по всем направлениям; когда он пошел по одной из этих дорог, на первом же повороте его окружили звери, жаркое дыхание вырывалось из их открытых пастей, звери выпускали когти и яростно били хвостами…

Но он смело прошел среди них, чувствуя, что их жесткая шерсть касается его; прошел не спеша, но и не медля, и слышал позади рычание, замиравшее и не повторяемое эхом…

Незримая рука того, кого он не видел, но кто, несомненно, шел с ним рядом, все время ласково похлопывала его по плечу, не подталкивая, но направляя его вперед, и только вперед…

Опять показался свет, зеленовато-желтый огонек светлячка…

А Зигфрид все шел вперед.

Перед ним был спуск, внизу была круглая площадка, вся усыпаная костями. Здесь было множество скелетов, они стояли стоймя, прислонившись друг к другу и согнувшись словно от усталости; на земле валялись оторванные части скелетов: отвалившиеся черепа с белевшими зубами, с пустыми глазницами, как бы танцующие ноги, позвоночники и ребра двигались — одни ритмично, другие беспорядочно…

Правая рука Зигфрида поднялась было, чтобы сотворить крестное знамение… Но, — сильный духом и чистый сердцем, он решительно прошел между скелетами, чувствуя запах тления, который издавали гниющие кости.

И снова ласковая рука похлопала его по плечу.

А он все шел вперед.

Дорога стала круто подниматься вверх, но он преодолел подъем не учащая дыхания; чуть в стороне было некое подобие печи; он должен был пройти сквозь нее, а внутри нее играли буйные, красные языки пламени, словно в печь подбрасывали ветки дерева; струи воды, бьющие из стен, били в пламя, и шипя, и вскипая, испарялись; дул сильный ветер, вздувавший огонь и воду, и было бы величайшей дерзостью ворваться в этот вихрь…

Но Зигфрид прошел сквозь него, ощущая жар пламени…

И снова незримая рука похлопала его по плечу, как бы желая сказать: «Молодец!»

А он все шел вперед.

Он потерял счет времени и шел куда глаза глядят; тишина угнетала его; вдруг забрезжил тусклый свет, и в этом свете он разглядел на дороге свернувшееся клубком пятнистое, толстое тело; по земле бил хвост с гремушкой на конце, огромной, как яйцо гигантской птицы…

Это была гремучая змея, страж той дороги; она поднимала узкую головку и высовывала черный язык, устремив на человека взгляд своих немигающих горящих глаз, черных, как бархатные пуговицы…

С ее двух кривых зубов, длинных, как рога годовалого бычка, капала черная жидкость: то был яд…

Змея — проклятая гремучая змея — извивалась, трещала гремушкой, словно предупреждая об опасности, и высовывала язык, как бы дразня. Обильный пот выступил на лбу у Зигфрида, но он пошел вперед, не глядя на змею, но видя как она поднялась на хвосте и упала на землю, плоская и дрожащая… Пошел вперед, слыша треск, который долго держался в ушах, и свист, который невозможно забыть…

Это было пятое испытание храбрости, из которого он, сильный духом и чистый сердцем, вышел победителем; и тогда летающая рука погладила его по голове и уже совсем дружески похлопала по плечу.

И Зигфрид все шел и шел вперед.

Он вышел на луг, поросший пышной травой, от которой веяло сладким, доселе неведомым ему ароматом; всюду росли пышноцветущие, изобилующие плодами деревья, на их ветвях весело щебетали птички с ярким оперением, тут же резвились ручные оленята, распевали птицы свои песни, было здесь множество птиц и зверей, радующих глаз, а в центре луга по травянистому склону холма протекал ручеек, сначала тонкий, как ниточка, набиравший силу, и затем превращавшийся в речушку и бурливший у широкого песчаного берега, разбрасывая брызги, белые, как серебряная пыль.

Тут он увидел хоровод девушек — одна другой краше — веселый хоровод, который вышел из рощи, окружил Зигфрида и стал обольщать его. Одни были одеты в сплетенные из цветов гирлянды, другие — в одежды, сотканные из нитей бисера, третьи прикрывались своими распущенными волосами; одни подносили ему наполненные благоухающим напитком причудливой формы стеклянные сосуды, запотевшие от холода, другие танцевали, покачивая бедрами в такт, словно под музыку, третьи прельщали его красотой своего тела и расстилали на земле мягкие ткани, откровенно и лукаво приглашая его возлечь.

Однако Зигфрид прошел мимо них, хотя у него стучало в висках: ведь он дышал воздухом, который был пропитан злом.

Зигфрид шел все дальше и дальше.

А как только он вошел в рощу, его тут же окружила толпа головастых и кривоногих карликов, из которых один был потешнее другого: все они кланялись, танцевали, плясали на канатах, прыгали, как кузнечики, затевали драки и делали такие гримасы, какие могли делать только они одни.

Но Зигфрид прошел мимо них, даже не улыбнувшись.

Это седьмое испытание было последним.

И тогда перед ним возникло печальное, бледное лицо того, кто, несомненно, следовал за ним повсюду, хоть и не помогал ему на этом трудном пути, и взял его за руку.

И Зигфрид пошел за ним.

За неким подобием занавеса, словно сотканного из чешуек рыбы, находилось большое, залитое светом подземелье. На прозрачной скамеечке, меча разноцветные молнии, сидела древняя старуха, морщинистая и сгорбленная.

В ее руках была белая палочка, которую она то так, то сяк поворачивала, словно играя с нею: связывала то, что развязалось, скручивала то, что раскрутилось, словом пряла свою пряжу.

— Хозяйка, — сказала сопровождавшая Зигфрида тень, — вот кто к вам пожаловал!

— Ну раз ты пожаловал, раз явился, так проси чего хочешь, — отвечала она.

Иссохшая старуха встала, выпрямилась, и суставы ее захрустели; она подняла свою палочку, и тотчас же волшебная палочка излила на нее целый дождь лучей, так в бурю из тяжелых туч льет дождь.

— Ты прошел все семь испытаний в пещере Фафнира, а потому я разрешаю тебе из семи радостей выбрать одну, — сказала старуха. — Выбирай! Хочешь быть счастливым в игре, которой правит судьба? Хочешь?

— Нет, — отвечал Зигфрид, — мгновенно изменившись в лице — его взгляд стал походить на взгляд лунатика, который видит то, чего не видят другие… или на взгляд кошки, которая провожает глазами что-то, незримо проносящееся в воздухе.

— Может, ты хочешь петь, очаровывать женщин, которые будут тебя слушать… мечтать о тебе, и идти на твой зов, так же покорно, как птицы, зачарованные взглядом змеи, и отдаваться твоим поцелуям, твоим желаниям, млея в твоих объятиях?

— Нет, — произнес Зигфрид в ответ на это.

— Может, ты хочешь узнать тайну трав, корней, соков растений? Узнав эту тайну, сможешь врачевать недуги тех, кого любишь, или насылать болезни на тех, кого ненавидишь… сможешь одаривать людей сновидениями, сводить с ума, утолять голод, унимать кровь, покрывать трещинами кожу, разрушать кости… соединять разлученных, находить пропажи, обнаруживать зависть… хочешь?

— Нет!

— Хочешь повелевать в своем краю, чтобы все безропотно тебе повиновались? Или ты хочешь узнать чужие языки, чтобы тебя понимали все чужестранцы?

— Нет!

— А может, ты хочешь стать королем, получить земли и скот, замок?

— Нет!

— А может, займешься живописью, будешь писать звучные стихи, повести о страданиях, смешные пьесы или услаждающую слух музыку, чеканить изделия из золота, высекать статуи из мрамора?

— Нет.

— Ну, раз ты ничего не хочешь, раз ты ничего не выбрал из того, что я тебе предложила, разговор окончен, ты свободен. Ступай!

Сетуя в глубине души на себя, Зигфрид не двинулся с места; он думал о том, что хотел просить, но не мог.

— Я хочу получить тебя, Золотая змея, ибо ты — это все! Ты — все то, чего я не знаю, хотя я и догадываюсь, что оно существует вне меня, вокруг меня и надо мной. — Я хочу получить тебя, волшебная змея!

Тут кромешная тьма, не сравнимая даже с самой темной ночью, опустилась на все вокруг, на воцарившуюся тишину, и какая-то сила толкнула Зигфрида в стену.

Он сделал шаг, другой, третий и вдруг пошел назад; он поворачивал то направо, то налево, поднимался и спускался и наконец вышел к входу в пещеру, через который вошел.

Он увидел, что его конь спокойно стоит, привязанный к дереву; вокруг те же заросли, вдали — те же пространства, меж кустарников текли серебристо-белые воды ручья.

Он вспомнил, что только что видел. Вспомнил то, что ему предлагали, но он не выбрал ничего, потому что хотел получить все… и в порыве слепой ярости решился снова попытать счастья…

Он вернулся к тому месту, где был вход в пещеру… но наткнулся на стену, а вернее, гору. Твердая земля, непроходимый лес, высокая трава и ни щели, ни трещины, ни дыры, ни пещеры, ни подземелья, ни грота — здесь не мог бы спрятаться и ребенок — где уж было пройти взрослому мужчине!

Опечаленный и удрученный, Зигфрид отвязал лошадь, вскочил в седло, но, когда он тронулся, ему показалось, что там, где была привязана лошадь, он видит чье-то грустное бледное лицо, протянутую руку и слышит слова:

— Ты не пожелал ничего, вольная птица, ты силен духом и чист сердцем, это правда; но ты, не умеешь управлять мыслью и удерживать язык. Не скажу тебе, хорошо ли ты поступил или плохо. Но прими от меня этот подарок. Этого золотого кольца коснулась волшебная палочка, теперь оно даст столько золота и богатств, сколько ты пожелаешь, но проси по одному, никак не больше, и храни его на память обо мне!

Солнце уже клонилось к закату, и высокая гора отбрасывала длинную тень, ложившуюся на болотистый луг и заросли у ее подножия.

Зигфрид взял кольцо, надел на палец. Посмотрел на верхушки деревьев, на гору, откуда раздавалось время от времени протяжное зловещее эхо, похожее на стон.

И сказал:

— Благословен Бог наш!

Возьми свое кольцо. Сдается мне, что на нем лежит проклятье, что оно одно, и тем, кому оно достанется обречен на одиночество! Прощай! Храни тебя Бог!

— Слава Богу! — сказал человек, и упав на колени сложил руки, как в молитве. — В третий раз ты призвал имя Господне, Зигфрид! Оно разрушило горы! Спасибо тебе! Спасибо! Спасибо!

И человек пропал, словно растаял.

В тот же миг, когда в третий раз прозвучало имя Господне, Зигфрид услышал грохот, страшный грохот, огласивший всю округу: гора содрогнулась сверху донизу. И тотчас в вышине, на вершине горы вспыхнул, взвился, засверкал и погас высокий, как сосна, язык пламени, а когда он погас, из горы повалил черный дым, который ветер уносил в даль, уносил во все стороны широкой равнины; дым клубился, клубы его носились в воздухе, словно одичалое стадо животных, которые не разбирают дороги, потом расслаивался, расползался, рассеивался. Это горели скрытые в пещере сокровища.

Шум и грохот стоял над рухнувшей горой: то шумели гнездившиеся в подземелье силы, шумели и разбегались, как перепуганные птенцы куропатки…

Зигфрид вздрогнул во сне и открыл глаза…

Постепенно ночной мрак рассеялся, взошло солнце, и в небе над Гнитахейде появились первые птицы.

«Наверное, сердце Фафнира уже готово и мне пора будить Регина», — подумал Зигфрид. Он потрогал сердце дракона руками и при этом сильно обжег себе палец. Еле удержавшись от крика, юноша сунул палец себе в рот и в тот же миг услышал, как одна из пролетавших над его головой ласточек прощебетала:

— Вот сидит Зигфрид и жарит для Регина сердце дракона. Он бы сделал умнее, если бы съел его сам.

— А вон лежит Регин и, притворившись спящим, думает лишь о том, как бы ему убить Зигфрида, — ответила ей другая ласточка.

— Надо было бы Зигфриду сделать его на голову короче! — воскликнула третья.

— Да, мудр был бы Зигфрид, если бы он все понял и сделал так, как вы советуете, — сказала четвертая.

— Ах, что вы! Этот Зигфрид просто глуп! — возразила пятая. — Он убил одного брата и оставил в живых другого. Не понимаю, как он не может догадаться, что Регин все равно убьет его ради золота.

— Да, ты права: глупо щадить врага, который в мыслях уже трижды тебя предал, — согласилась с ней шестая.

— Ах, Зигфрид, Зигфрид! О чем ты только думаешь? — промолвила седьмая. — Отруби ему голову. Избавься навсегда от врага и распоряжайся один всем золотом Фафнира!

Зигфрид опустил голову. Он вспомнил коварный совет Регина подкарауливать Фафнира в яме, вспомнил злобные взгляды гнома, и лицо его вспыхнуло от гнева. Недолго думая, юноша вскочил на ноги и, выхватив меч, одним ударом отрубил Регину голову. Затем он снял с огня сердце дракона и съел его кусок за куском.

— Он нас послушался, он нас послушался! — радостно защебетали ласточки, — теперь он будет понимать язык всех зверей и птиц, так же хорошо, как в младенчестве.

А одна ласточка добавила:

— Следуй за нами, сын Зигмунда, мы покажем тебе, где спрятаны сокровища Андвари.

Зигфрид вспомнил недавний свой сон, перекрестился и пошел за ласточками. Рядом с широкой и глубокой норой, служившей жилищем дракону Фафниру, находился небольшой песчаный холм. Ласточки подлетели к нему и хором воскликнули:

— Копай здесь, Зигфрид, копай здесь!

Юноша послушно раскинул мечом песок и невольно замер на месте. Перед ним, ослепляя глаза своим блеском, возвышалась целая груда золотых слитков, среди которых лежало маленькое, но искусно сделанное кольцо. Оно-то и приковало к себе внимание Зигфрида. Юноше казалось, что он никогда и нигде не видел ничего более прекрасного.

— Не трогай кольцо! Бери золото, но не трогай кольцо! Это Андваранаут, на нем лежит проклятье! — перебивая друг друга, взволновано щебетали ласточки.

Но Зигфрид, не слушая их, уже надел кольцо на палец.

— Ах, он взял Андваранаут, он погибнет! — горестно воскликнули птицы.

— Все мы когда-нибудь погибнем, — улыбаясь ответил молодой богатырь, и оглядевшись вокруг, пронзительно свистнул.

Издали послышалось громкое ржание, и через минуту к юноше галопом подскакал Грани, все еще пугливо поводя ушами и раздувая ноздри: он чуял запах дракона.

Зигфрид отвязал от седла уже заранее приготовленные Регином большие кожаные мешки — гном вез эти мешки из самой Дании, наполнил их золотом и взвалил на спину своего жеребца. Они были намного тяжелее трех закованных в броню воинов, и юноша, боясь что Грани не выдержит такого груза, решил идти пешком. Он взял коня под уздцы, но тот не двинулся с места.

— Ну, пойдем же, Грани, пойдем, — уговаривал его Зигфрид, не понимая, в чем дело.

Умное животное резким движением вырвало из рук узду и повернулось к нему боком, словно приглашая сесть в седло. Удивленный юноша исполнил его желание, после чего могучий конь, радостно заржав, крутой рысью помчался вперед.

— Молодец, Грани, ты достоен своего хозяина! — ласково сказал Зигфрид, поглаживая шею скакуна.

В это время одна из ласточек опустилась на его правое плечо и шепнула ему в самое ухо:

— Брат мой, к югу отсюда, между страной Франков и страной Готов, на вершине горы Хиндарфьялль, стоит шатер, и в нем спит прекраснейшая девушка на свете. У нее темно-синие глаза и густые каштановые волосы. Она ждет тебя, о Зигфрид!

— Не слушай ее, брат мой, — прошептала другая ласточка, садясь на его левое плечо. — Ты слушай то, что скажу тебе я. Далеко к югу от Гнитахейде есть страна, которой правил король Гьюки. У него осталась дочь — прекрасная Кримхильда, а сам он умер. У нее белокурые волосы и глаза цвета северного неба. Ты будешь ее мужем, о Зигфрид!

— Хорошо, хорошо, ласточки. Я увижу и ту и другую, — смеясь, отвечал Зигфрид.

И он повернул Грани на юг.

БРУНХИЛЬД

Снова дремучими лесами, потом полями, долинами рек, и наконец, невысокими, каменистыми горами ехал Зигфрид, к горе Хиндарфьялль, держа путь между землей франков и землей готов. На восьмой день он заметил вдалеке гору выше и круче других, на самой вершине которой, как будто, горел большой костер и время от времени доносилось, казалось, из самого пламени гортанное гулкое эхо. Юноша погнал Грани вскачь и, подъехав ближе, увидел шатер, сложенный из больших блестящих щитов, ярко сверкавших в лучах солнца. «Уж не спит ли в нем та девушка, о которой мне говорили ласточки?» — подумал Зигфрид. Он спрыгнул с коня, и, оставив его внизу, стал быстро подниматься в гору. Ее склоны были обрывисты, а порою почти отвесны, но юноша, хватаясь руками за уступы скал, продолжал смело лезть вверх и вскоре добрался до самого шатра. Однако, к своему удивлению, он нашел в нем не девушку, а воина в высоком золоченом шлеме, броне и кольчуге. Тот лежал на простой деревянной скамье, и закинув руки за голову, крепко спал. «Видно, ласточки меня обманули, — сказал сам себе Зигфрид, — или обещанная ими девушка ждет меня где-нибудь в другом месте?»

— Проснись, друг! — крикнул он, хлопнув воина по плечу. — Проснись, пора вставать!

Но тот даже не шевельнулся.

— Крепко же ты спишь, — сказал Зигфрид и резким движением стащил с него шлем.

В то же мгновение к его ногам упали золотистые волны густых каштановых волос. Воин оказался девушкой. Затаив дыхание, и все еще держа в руках шлем, Зигфрид наклонился над спящей и взглянул ей в лицо.

— Нет, я ошибся, ласточки мне не солгали, — прошептал он. — Сама богиня любви Фрейя, наверное, не так красива, как ты. Но как же мне тебя разбудить?

После некоторого раздумья он попытался снять с девушки панцирь, но его застежки проржавели и не поддавались усилиям юноши. Тогда Зигфрид вытащил из ножен Грам и быстро, но осторожно, чтобы не поранить лежавшую перед ним красавицу, разрезал им ее латы, кольчугу, наколенники и нарукавники. Тяжелые доспехи с глухим звоном упали на камни. Одновременно бледные веки спящей дрогнули. Огромные темно-синие глаза с удивлением взглянули на юношу.

— Кто ты? — спросила девушка, поднимая голову.

— Я Зигфрид, сын Сигмунда, покойного короля франков.

— Покойного короля франков? — переспросила девушка. — Долго же я спала! Когда я заснула, он был безбородым юношей. А ты, Зигфрид, наверное, великий герой?

— Я еще слишком мало живу на свете. Хотя мой род происходит издавна… и как я знаю… от вольных птиц — королей. Деда моего звали Вольсунг, — волнуясь, произнес Зигфрид.

— Вольсунг… вольная птица… — повторила за ним девушка, точно эхо.

— Меня воспитывала сама богиня птиц, Бхуми, — Зигфрид поднял глаза к небу, точно прося помощи у птиц, которые не замедлили тотчас появиться.

— Бхуми, богиня птиц, — шептала девушка, вглядываясь и вслушиваясь в самое сердце Зигфрида.

— Да, — улыбнулся он.

— Бхуми… твоя мать… моя мать… я из рода птиц… лебедей… — вспоминала девушка, прислушиваясь к звенящим высоко в небе птицам.

Они щебетали весело и задорно:

— Бхуми!

— Бхуми!

— Ты сын!

— Ты дочь!

— Бхуми!

— Твоя мать!

— Его мать!

— Брат!

— Сестра!

— Бхуми!

— Так — ты — лебедь? — спросил взволнованный Зигфрид, протягивая к девушке руки, сам того не замечая. — Как же ты попала сюда, на эту гору?

Девушка засмеялась и оправила на себе слежавшееся под броней платье.

— Вот и поцеловал ты меня… и я проснулась… хотя и так знаю, что ты смел, — сказала она. — Разбудить меня должен был самый храбрый человек на свете.

— От которого восстановится род птиц!

— Королей птиц, — щебетали птицы.

Девушка на мгновение задумалась. Но потом вдруг потянулась к Зигфриду и замерла в его объятиях.

— Я валькирия Брунхильд, — с улыбкой отвечала красавица, — и в те годы, когда твой дед, Вольсунг, был еще в цвете лет и сил, не раз сражалась рядом с ним на коне Грани, хотя он меня и не видел. Да, Зигфрид, во многих битвах принимала я участие и, покорная воле Бога Одина, поражала насмерть тех, кого он решил забрать к себе в Валгаллу. Но вот однажды воевали друг с другом два короля. Один из них, его звали Гиальгуннар, был уже пожилой и опытный воин, другой Агнар, был молод, хорош собой и совершал свой первый в жизни поход. Я не знаю почему, но Один за что-то любил старого короля и обещал ему свою помощь.

«Послушай, Брунхильд, — сказал он мне, — ты отправишься на землю и будешь сражаться на стороне Гиальгуннара. Когда же его враг падет, ты принесешь его ко мне в Валгаллу».

«Хорошо, все будет сделано так, как ты сказал», — отвечала я и послушно полетела выполнять его поручение.

Однако, Зигфрид, когда я увидела Агнара, мужественно бившегося со своим искусным противником, мне стало жаль этого славного юношу, которому боги отказали в защите.

«Почему в Валгаллу должен уйти тот», кто еще не изведал жизни на земле, а остаться тот, кому эта жизнь уже наскучила?» — подумала я. И тут, Зигфрид, моя рука как-то сама собой поднялась и вместо того, чтобы поразить молодого короля, поразила старого. Агнар одержал победу, дружина его врага разбежалась, а я, захватив с собою тело Гиальгуннара, поднялась с ним в Валгаллу. Ах, Зигфрид, если бы ты видел, в каком гневе был Один, когда увидел меня с моей ношей! «Ты посмела ослушаться воли богов, дерзкая! — прогремел он. — С этого часа ты больше не валькирия! Ты сегодня же отправишься к людям и выйдешь замуж за того, кого мы тебе выберем».

«Я отправлюсь к людям, о великий, — ответила я, — и выйду там замуж, но клянусь тобой, клянусь всеми богами, клянусь ясенем Игдразилем и священным источником Урд, что моим мужем будет лишь тот, кто еще ни разу не изведал чувство страха».

Услышав мои слова, Один рассердился еще больше и изо всех сил вонзил в землю свое копье.

«Ты надеешься перехитрить богов, Брунхильд! — воскликнул он. — Ты думаешь, что никогда не выйдешь замуж, потому что такого человека нет на свете, но ты ошибаешься. Придет день, и он родится. А чтобы ты не состарилась до этого времени, ты будешь спать, спать, пока он сам не разбудит тебя».

Я испугалась и обрадовалась, а старейший из Асов, помолчав немного, добавил с недоброй усмешкой: «Я сказал, что он тебя разбудит, но не сказал, что он будет твоим мужем, Брунхильд. Боги не помогают тем, кто непокорен их воле».

После этого Один привел меня сюда, в этот шатер, и уколол шипом волшебного терновника, который усыпляет на долгие годы. Вот почему я здесь, Зигфрид, и вот почему я знаю, что ты храбрей всех на свете… Я много раз рождалась, об этом мне рассказывала в детстве моя мать… Твоя мать… Богиня птиц… Бхуми… — девушка вздохнула. — Я многое узнала от нее, Зигфрид, вот послушай, я расскажу тебе о далеких птичьих краях.

Бог грома Тор еще не вернулся из далеких краев, где он продолжал воевать с Гримтурсенами, когда Хеймдалль, стоя на страже у радужного моста, увидел, как к воротам птичьего Асгарда приближается какой-то великан.

Сбежавшиеся на его зов Асы уже собирались было позвать Тора, но потом, видя, что великан безоружен, решили сначала спросить у него, кто он такой и чего ему от них нужно.

— Я каменщик, — отвечал тот. — И пришел предложить вам построить вокруг Асгарда стену, которую не сможет преодолеть ни один враг.

— А что ты за это хочешь? — спросил Один.

— Немного, — отвечал исполин. — Я слышал, что у вас в Асгарде с недавнего времени живет прекрасная из птиц, богиня Бхуми. Выдайте ее за меня замуж, а в приданое ей дайте луну и солнце.

Предложение великана показалось богам настолько дерзким, что они рассердились.

— Уходи прочь, пока мы не позвали Тора! — закричали они.

— Постойте, не надо торопиться, — остановил их Локи. — Позвольте мне с ним договориться, — добавил он тихо, — и поверьте, что тогда нам ничего не придется платить.

Боги, зная его хитрость, не возражали.

— За сколько времени ты берешься построить такую стену, и кто будет тебе помогать? — спросил бог огня у великана.

— Я буду строить ее ровно полтора года, и мне не нужно никаких других помощников, кроме моего коня Свадильфари, — отвечал исполинский каменщик.

— Мы принимаем твои условия, — сказал Локи, — но помни, что, если к назначенному сроку хотя бы одна часть стены не будет достроена, если в ней не будет хватать хотя бы одного камня, ты ничего не получишь.

— Хорошо, — усмехнулся великан. — Но и вы все поклянитесь в том, что не будете мне мешать, а после окончания работы отпустите домой с обещанным вознаграждением, не причинив мне вреда.

— Соглашайтесь на все, — посоветовал Локи богам. — Он все равно не успеет за полтора года построить такую длинную и высокую стену без помощников, и мы можем смело поклясться в чем угодно.

— Ты прав, — произнес Один.

— Ты прав, — повторили за ним остальные Асы и дали Гримтурсену требуемую им клятву.

Великан ушел, но уже через несколько часов вернулся обратно вместе со своим конем Свадильфари.

Свадильфари был величиною с большую гору и так умен, что сам, без понукания, не только подвозил к Асгарду целые скалы, но и помогал своему хозяину при укладке стен, работая один за десятерых.

Невольный страх проник в сердце Асов, и, по мере того как стены вокруг них поднимались все выше и выше, этот страх все усиливался и усиливался. Глядя на великана и его могучего коня, бедная Бхуми плакала целыми днями, проливая свои золотые слезы, которых накопилось так много, что на них можно было бы купить целое королевство на земле.

— Скоро мне придется отправиться в Йотунхейм, — горевала она.

Вместе с нею плакали Суль и Мани, и поэтому луна и солнце каждый день всходили закрытые туманной дымкой.

Асы с грустью вспоминали тот час, когда они исполнили желание Гримтурсена и дали клятву, запрещающую им позвать на помощь Тора, который сразу избавил бы их от великана, но особенно сердились они на Бога огня.

Наконец, когда до назначенного великаном-каменщиком срока оставалось два дня, а работы ему — всего на один день, боги собрались на совет, и Один, выступив вперед, сказал:

— Над нами нависла беда, и это ты, Локи, один виноват во всем. Ты уговорил нас заключить договор с Гримтурсеном, ты уверял, что он не сумеет закончить стену в срок. Ты один и должен за все расплатиться.

— А зачем вы меня послушались? — оправдывался Бог огня. — Ведь я не пил воды из источника Мимира и не так мудр, как ты, Один!

— Довольно, Локи! — произнес Браги. — Все мы знаем, что ты всегда сумеешь вывернуться. Придумай же теперь, как нам избавиться от великана. Мы не можем отдать Бхуми в Йотунхейм, не можем и оставить мир без луны и солнца. Знай, что в тот самый день, когда это случится, ты умрешь самой страшной смертью, какую мы только сможем придумать.

— Да, это будет так, — подтвердили остальные боги, и даже молчаливый Видар и тот сказал «да».

Локи долго думал, а потом вдруг рассмеялся.

— Будьте спокойны, Асы: великан не достроит стену! — воскликнул он, и встав со своего места, быстро ушел.

На следующее же утро, с восходом солнца — а оно в этот день было особенно туманным, — исполинский каменщик повез из Йотунхейма в Асгард последний воз с камнями. Однако, едва он доехал до небольшого леска, невдалеке от которого начиналась страна богов, как из него вдруг выскочила большая красивая кобыла и с веселым ржанием принялась скакать вокруг жеребца. Увидев ее, Свадильфари рванулся в сторону и с такой силой дернул за постромки, что те лопнули.

— Постой, постой, куда ты?! — закричал великан.

Но его конь уже мчался вслед за кобылой, которая поспешно исчезла в лесу.

Целый день простояли боги на стенах Асгарда, с тревогой ожидая прихода исполина, но он не явился. Бхуми снова плакала, но на этот раз от счастья, да и остальные Асы впервые после многих дней были веселы.

Лишь к исходу второго дня, когда довольная и радостная Суль кончала свое путешествие по небу, боги снова увидели Гримтурсена.

Оборванный и усталый, без своего коня, шел он к Асгарду, изрыгая на ходу самые страшные проклятья.

— Вы меня обманули! — закричал он еще издали. — Вы нарушили свою клятву! Это вы подослали в Йотунхейм кобылу, которая увела моего коня.

Асы, которые сразу догадались, что это проделка Бога Огня, промолчали.

— Отдайте мне птицу Бхуми! — продолжал кричать великан, неистово стуча кулаком по сложенным им стенам. — Отдайте мне луну и солнце, или вы дорого поплатитесь за свой обман.

С этими словами он нагнулся и, схватив один из оставшихся от постройки стены камней, с силой швырнул его в богов. Те еле успели нагнуться, а камень, пролетев над их головами, ударился о крышу дворца Хеймдалля и выбил из нее несколько черепиц.

— Тор! — хором крикнули Асы.

Долгий и громкий раскат грома был им ответом, и в прозрачном предзакатном небе вдруг выросла фигура рыжебородого богатыря, стоящего во весь рост на своей колеснице.

— Что я вижу? Гримтурсен у стен Асгарда?! — воскликнул Бог грома и, даже не спросив у Асов, что случилось, поспешно метнул в него свой молот.

Великан, готовившийся бросить в богов второй камень, выпустил его из рук и замертво упал на землю.

Стены Асгарда вскоре достроили сами боги, но еще долгое время на душе у них было невесело. Предсказания норн продолжали сбываться. Асы совершили клятвопреступление, а кому, как не им, было известно, что это никому и никогда не проходит даром.

Жеребец Свадильфари исчез бесследно, и никто не знает, что с ним случилось. Что же касается Локи — как ты, Зигфрид, наверное уже догадался, это он, превратившись в кобылу, сманил коня великана, — то он впопыхах заколдовал себя на такой долгий срок, что еще около года проходил в образе лошади и даже произвел на свет жеребенка. Этот жеребенок родился восьминогим и был назван Слейпниром. Его взял себе Один и до сего дня ездит на нем верхом.

Вскоре после того как Локи, пробыв некоторое время в образе лошади, вновь вернул себе свой обычный вид, он, Один и Ниодр отправились странствовать пешком по свету и забрели в дикие, пустынные горы, где за несколько дней пути не встретили ни человека, ни зверя. Владыка мира не нуждался в пище и продолжал неутомимо идти вперед, но зато его спутники еле держались на ногах от голода и усталости. Лишь на пятый день богам попалось стадо диких быков, и Один заколол одного из них своим копьем. Обрадованные Асы поспешили развести костер и, содрав с убитого быка шкуру, стали его поджаривать. Прошел час, другой, третий, четвертый; Локи и Ниодр неустанно подбрасывали в огонь все новые и новые охапки хвороста, но мясо быка оставалось по-прежнему сырым, как будто его и не жарили. Внезапно над головами богов раздался громкий смех. Они посмотрели вверх и увидели высоко в воздухе огромного черного орла, который кружился над их костром.

— Почему ты смеешься? — спросил его Один. — Уж не ты ли это с помощью какого-нибудь волшебства мешаешь нам приготовить себе обед?

— Ты угадал, Один, — отвечал орел человеческим голосом. — Вам не удастся зажарить этого быка, пока вы не пообещаете поделиться со мной его мясом.

— Хорошо, ты получишь четверть быка, — сказал Один.

— Да, мы дадим тебе четверть быка, — подтвердили Локи и Ниодр.

Не успели они это сказать, как мясо тут же, на их глазах, стало поджариваться и вскоре было совсем готово.

Боги погасили костер, сняли с него тушу быка и, разрезав ее на части, предложили орлу взять его долю. Тот не заставил себя просить и, слетев вниз, стал проворно глотать самые лучшие и жирные куски мяса.

Увидев это, Локи в гневе схватил толстую палку и хотел ударить дерзкую птицу, но она увернулась и ловко поймала ее своими острыми, крепкими когтями. В тот же миг другой конец палки словно прилип к рукам Локи и, пока он пытался их оторвать, орел взлетел к облакам, увлекая за собой Бога огня.

— Стой, стой, куда ты? — кричал испуганный Локи. — Сейчас же спускайся вниз, прошу тебя!

Орел как будто послушался и полетел над самой землей, волоча Бога огня по камням и кустарникам.

— Ой, что ты делаешь? — еще громче закричал Локи. — Остановись, или у меня оторвутся руки!

— Раньше поклянись, что ты исполнишь любое мое желание, — отвечал орел, продолжая быстро лететь вперед.

— Клянусь, что исполню! — простонал Бог огня. — Только остановись!

— Хорошо, — рассмеялся орел.

Он выпустил из когтей сук, и Локи тяжело рухнул на землю.

— Ну, а теперь послушай, чего я от тебя хочу, — сказал орел, садясь на соседнее дерево. — Ты сейчас же пойдешь в Асгард и приведешь сюда богиню Идун вместе с ее яблоками. Да смотри торопись, чтобы вернуться до захода солнца.

— Но кто же ты? — спросил Локи, вставая на ноги и отбрасывая в сторону сук.

— Я великан Тиаци, грозный повелитель зимних бурь, — гордо произнес орел. — Об этом ты мог бы догадаться, когда вы напрасно старались зажарить быка, которого я остужал своим ледяным дыханием, или когда эта палка примерзла к твоим рукам. Мои собратья — Гримтурсены — глупы: они пытаются победить богов в открытом бою. Я же решил лишить вас вечной юности. Тогда вы сами скоро одряхлеете и потеряете свою силу, и мы будем властвовать над всем миром. Ступай же, Локи, и приведи ко мне Идун.

Опустив голову, Бог огня печально побрел в Асгард. Он боялся, что Асы жестоко отомстят ему за похищение жены Браги и яблок вечной молодости, но не мог нарушить данную клятву.

Идти ему пришлось недолго: Тиаци подтащил его почти к самому Бифресту. Поднявшись по радужному мосту, Локи поспешил во дворец Бога поэтов, в одном из самых больших и красивых залов которого жила Идун.

— Ты, наверное, пришел ко мне за яблоками, Локи? — спросила она, радушно выходя ему навстречу. — Вот они, бери какое хочешь.

— Нет, Идун, — отвечал хитрый Бог. — В одном лесу, на земле, я видел яблоню, на которой растут яблоки еще лучше твоих. Вот я и пришел рассказать тебе об этом.

— Ты ошибается, Локи, — удивилась богиня. — Лучших яблок, чем у меня, нет во всем мире.

— Если ты мне не веришь, пойдем со мной, и я отведу тебя к ним, — сказал Бог огня. — Да захвати с собой и свои яблоки, чтобы ты смогла сравнить, какие из них лучше.

Не подозревая обмана, Идун сейчас же взяла корзину с яблоками вечной молодости и пошла следом за Локи, который привел ее прямо в лес, где их поджидал Тиаци. Едва лишь юная богиня дошла до опушки, как грозный орел налетел на нее и унес вместе с корзиной в свой далекий северный замок.

Бог огня оставался в лесу до тех пор, пока не увидел в отдалении возвращающихся в Асгард Одина и Ниодра. Тут он пошел им навстречу и рассказал длинную историю о том, как орел унес его далеко в горы, откуда он только что вернулся. Однако, как ни хитрил Локи, его проделка недолго оставалась в тайне. Зоркий Хеймдалль видел, как он вышел из Асгарда вместе с Идун, и Бог огня вынужден был признаться Асам, что это он помог Тиаци ее похитить.

— Ты заслуживаешь смерти! — воскликнул Браги, выслушав его рассказ. — Ты вдвойне заслуживаешь смерти, потому что не только предал великану мою жену, но и лишил нас всех ее яблок, без которых мы вскоре погибнем. Ты заслужил смерть, и я убью тебя, Локи!

— Постой, — остановил его Один. — Смерть Локи нам не поможет. Пусть лучше он загладит свою вину и отнимет у Тиаци Идун. Он ведь так хитер, что сможет это сделать лучше любого из нас.

— Я и сам уже давно бы это сделал, — возразил Локи, — если бы знал, как добраться до замка Тиаци. Ведь у меня нет такой колесницы, как у Тора.

— Послушай, Локи, — сказала Бхуми, до этого молча сидевшая на своем месте, — ты знаешь, что у меня есть волшебное соколиное оперенье, надев которое я летаю быстрее ветра. Я могу одолжить его тебе на время. Только верни нам поскорее нашу Идун.

Локи с радостью выслушал слова богини любви и на другой день утром, превратившись с ее помощью в огромного сокола, полетел на север.

Блестящий ледяной замок властелина северных бурь стоял на самом берегу Нифльхейма, меж двух высоких, покрытых вечным снегом гор. Подлетая к нему, Локи увидел в море Тиаци и его дочь Скади. Они сидели в лодке и удили рыбу и даже не заметили стремительно пронесшегося над их головами Бога огня. Торопясь унести Идун прежде, чем великан вернется домой, Локи влетел прямо в открытое окно замка. Около него, печально глядя на запад, в сторону Асгарда, сидела богиня вечной юности и, держа на коленях корзину со своими яблоками, тихо плакала.

— Скорей, Идун! — крикнул Локи богине, которая, не узнав его, испуганно вскочила. — Мы должны бежать, пока Тиаци ловит рыбу. — Собирайся в путь.

— Ах это ты, Локи! — воскликнула обрадованная Идун. — Но как же ты унесешь и меня и мою корзину?

— Ты держи ее, а я буду держать тебя, — предложил Бог огня.

— Нет, Локи, — возразила Идун. — Тебе тяжело будет лететь, и Тиаци сможет нас догнать… Постой, постой, я придумала! — вдруг рассмеялась она. — Ты не знаешь, что, если я захочу, я могу превратиться в орех.

Она три раза хлопнула в ладоши и в тот же миг в самом деле превратилась в маленький лесной орех. Локи положил его между яблок и, схватив корзину, снова вылетел в окно. Тут, к своему ужасу, он увидел, что лодка с Тиаци и его дочерью уже подплывает к берегу.

— Смотри, смотри, отец! — воскликнула Скади, показывая великану на Бога огня. — Из окна нашего замка вылетел сокол, и у него в когтях корзина.

— Это кто-нибудь из Асов, — скрежеща зубами, ответил повелитель зимних бурь. — Он уносит яблоки Идун. Но не бойся, ему не удастся уйти от меня!

И тут же, превратившись в орла, он пустился в погоню за Локи.

Стоя на стене Асгарда, Хеймдалль еще издали заметил их обоих.

— Локи летит назад! — крикнул он окружающим его Асам. — Он несет яблоки, а за ним гонится исполинский черный орел.

— Это Тиаци, — сказал Один. — Скажи, кто из них летит быстрее?

— Локи летит очень быстро, — ответил Хеймдалль. — Но великан его все же догоняет.

— Скорее, — приказал Один Богам, — разложите на стене Асгарда костер, да побольше!

Асы не поняли, что задумал мудрейший из них, однако быстро исполнили его приказание, и вскоре на стене Асгарда запылал огромный костер.

Теперь уже не только Хеймдалль, но и остальные боги увидели быстро приближающегося к ним Локи и догоняющего его Тиаци. Казалось, великан вот-вот схватит Бога огня, но тот, увидев впереди себя грозно бушующее пламя, собрал все свои силы и стрелой пролетел сквозь него.

Мудрый Один хорошо придумал. Огонь не тронул своего повелителя, но, когда Тиаци хотел последовать за Локи, пламя охватило его со всех сторон, и великан сгорел, как пук соломы.

— Я вижу, ты принес только яблоки. Где же та, кому они принадлежат? — спросил Один у Бога огня, когда тот, спустившись среди Асов, скинул с себя соколиное оперенье.

Вместо ответа Локи достал из корзины орех, бросил его на землю, и перед Одином сейчас же появилась Идун.

— Простите Локи, — сказала она. — Правда, он виноват, что меня похитили, но зато он же меня и спас.

— Мы уже и так простили его, — отвечал владыка мира. — Он не только вернул нам тебя, но из-за него погиб и наш злейший враг, великан Тиаци.

С торжеством отпраздновав возвращение Идун, боги разошлись по своим дворцам, но уже на следующее утро их разбудил резкий звук трубы. Перед стенами Асгарда появилась всадница на белом коне, в кольчуге и с копьем в руках. Это была Скади. Узнав о гибели отца, она прискакала, чтобы отомстить богам за его смерть и вызвать их на поединок.

Асы невольно залюбовались прекрасной и смелой девушкой и, не желая ее убивать, решили договориться с ней миром.

— Послушай, Скади, — сказал ей Один, — хочешь вместо выкупа за отца взять одного из нас в мужья?

Скади, готовившаяся к упорной и кровопролитной битве, задумалась.

— Моя печаль по отцу так глубока, что я не могу и слышать о замужестве, — отвечала она наконец. — Рассмешите меня, и тогда я приму ваше предложение.

— Как же нам ее рассмешить? — недоумевали Асы.

— О, это очень легко! — воскликнул Локи. — Подождите здесь и вы увидите.

Он убежал, а через несколько минут выехал из Асгарда верхом на козе Гейдрун.

При виде этого зрелища Скади улыбнулась, но тут же сдержалась, и ее лицо снова стало печальным. Не смущаясь этим, Локи подъехал к девушке и вдруг изо всех сил дернул Гейдрун за бороду. Рассерженное животное мигом сбросило его с себя и, наклонив голову, попыталось ударить Бога огня рогами. Локи ловко уворачивался, а Скади, глядя на его забавные прыжки, постепенно так развеселилась, что забыла о своем горе. В конце концов Гейдрун удалось зацепить хитрейшего из Асов одним рогом, и тот, перекувыркнувшись в воздухе, растянулся во весь рост прямо у ног великанши, которая, не выдержав, громко расхохоталась.

— Хорошо, — сказала она, бросая копье на землю, — я выйду замуж за одного из вас, но дайте мне самой выбрать себе мужа.

— Ты его и выберешь, — отвечал Один, — но с условием, что ты будешь видеть одни лишь наши ноги, и, если твой выбор падет на того, кто уже женат, тебе придется выбирать снова.

Скади согласилась и на это.

Закутавшись с головой в плащи так, чтобы были видны только их босые ноги, Асы один за другим вышли из ворот Асгарда и встали перед дочерью властелина зимних бурь в ряд.

Великанша медленно обошла их всех.

— У кого самые красивые ноги, у того и все красиво, — сказала она. — Вот… — Тут Скади показала на одного из Асов. — Вот Бальдр, и я выбираю его.

— Я не Бальдр, а Ниодр, Скади, — отвечал тот, открывая лицо. — Хочешь ли ты, чтобы я был твоим мужем?

— Что ж, я не отказываюсь от своего выбора, — засмеялась великанша. — Ты красив, а кроме того, как я слышала, добр, и ты будешь мне хорошим мужем.

Асы несколько дней праздновали свадьбу бывшего Вана с прекрасной дочерью Тиаци, после чего супруги, по просьбе Скади, отправились на север, в замок ее отца. Однако Ниодр, привыкший к теплу и безоблачному небу, не смог жить там долго. Каждое утро его будил от сна рев моржей и медведей, каждый вечер не давал заснуть грохот морского прибоя. Спустя несколько месяцев он уговорил жену переехать в его дворец Ноатун в Асгарде, но Скади там скоро соскучилась по снегу и морю. Тогда супруги договорились между собой жить попеременно: шесть месяцев в Асгарде и шесть месяцев в Нифльхейме.

Вот почему зимой так бушует море. В это время Ниодр на юге и не может его успокоить, но зато, когда он летом приезжает на север, моряки смело могут доверяться волнам: добрый бог не причинит им вреда.

Больше трех лет сражался Тор на восточных границах Митгарда, отбивая нападения великанов. Гримтурсены были многочисленны и воинственны, но Бог грома, стремительно носясь над облаками и появляясь то здесь, то там, безжалостно поражал их одного за другим своим страшным молотом. Наконец, не выдержав борьбы с грозным Асом, исполины отступили и бежали обратно в Йотунхейм, чтобы там собраться с силами для нового похода в страну людей.

Решив, что теперь он может спокойно отдохнуть, Тор выпряг из колесницы обоих козлов и пустил их пастись на соседний луг, а сам растянулся на голой земле и, положив рядом Миольнир, крепко заснул. Проснувшись на рассвете, Бог грома сразу же потянулся за своим молотом, но его рука не нащупала ничего, кроме камешков да нескольких травинок. Гор быстро вскочил на ноги и, протирая глаза, оглядел все вокруг — Миольнир бесследно исчез.

Гнев могучего Аса был ужасен. Он рвал на себе бороду и так топал ногами, что тряслась земля, а потом быстро запряг в колесницу своих козлов Тангиоста и Тангризнира и вихрем помчался в птичий Асгард, чтобы оповестить богов о своей потере.

Однако по дороге старшему сыну Одина стало стыдно, что он так глупо проспал свое оружие, и он решил признаться в этом одному Локи.

Выслушав Тора, Бог огня покачал головой и ответил:

— Твой молот могли украсть только великаны, значит и искать его надо у них. Пойдем скорей к Бхуми и попросим у нее соколиное оперенье. Я полечу в Йотунхейм и там узнаю, где находится Миольнир.

— Ты прав, — согласился Тор. — Пойдем к богине птиц Бхуми.

— Оба Аса направились во дворец к прекрасной птице.

— Если бы оно было сделано из золота и серебра, то и тогда я отдала бы его вам без сожаления, — сказала богиня любви, вынося им соколиное оперенье.

Локи накинул его на себя и так быстро, как только мог, полетел через море в страну великанов.

— Первым, кого увидел там Бог огня, был один из знатнейших и богатейших князей Йотунхейма — великан Трим. Он сидел на вершине высокой горы и, увидев над собой парящего в небе исполинского сокола, сразу догадался, что перед ним один из Асов, королей-птиц.

— Как идут дела в стране богов? — спросил он.

— Не очень хорошо, Трим, не очень хорошо, — отвечал Локи. — У Тора пропал его молот. Не знаешь ли ты, кто его взял и где он сейчас?

— Ха-ха-ха! — оглушительно захохотал Трим. — Мне ли этого не знать, когда я сам его похитил! Я мог бы убить Тора, пока он спал, да не хочу ссориться с Асами. Я готов даже вернуть им их Миольнир, если только они выдадут за меня замуж прекрасную Бхуми. А породнившись с богами, я, пожалуй, соглашусь перейти на их сторону.

— Где же ты спрятал молот? — продолжал спрашивать Локи.

— Молот, Локи? — снова засмеялся Трим, который по голосу узнал Бога огня. — Молот лежит глубоко-глубоко под землей, и тебе его не достать, несмотря на всю твою хитрость.

Узнав все, что ему было нужно, Локи сделал над головой великана круг и стрелой полетел обратно в Асгард.

— Молот у Трима, и он не хочет его отдать, пока боги не отдадут ему в жены богиню птиц Бхуми, — объявил он поджидавшему его Тору.

Услышав это, Бог грома снова побежал к богине птиц.

— Послушай, Бхуми, — сказал он, — немедленно собирайся и отправляйся к Триму! Ты должна стать его женой, иначе он не отдаст мне мой молот.

При этих словах Тора добрая и кроткая Бхуми рассердилась в первый раз в жизни и в порыве гнева разорвала свое драгоценное ожерелье.

— Молчи, Тор, и уходи прочь из моего дворца! — воскликнула она. — Никогда не поеду я в Йотунхейм и никогда не выйду замуж за великана, хотя бы все боги просили меня об этом. Ты сам проспал свой молот, так и выручай его сам.

Опустив голову, Тор молча вышел из Бхуми и снова направился к Богу огня.

— Посоветуй, что мне делать, Локи! — взмолился он.

— Нам надо собрать богов и рассказать им о случившемся, — сказал Локи. — Может быть, все вместе мы что-нибудь придумаем.

Тор скрепя сердце согласился и пошел собирать Асов.

Узнав о пропаже Миольнира и о требованиях Трима, боги пришли в ужас. Они долго советовались, но не могли ничего придумать. Наконец мудрый Хеймдалль, верный страж радужного моста, встал со своего места и сказал:

— А почему бы нам не надеть на Тора женское платье и не послать его к Триму под видом Бхуми? Может быть, он сумеет выручить у великана свой молот.

— Но ведь Трим сейчас же откроет обман, — возразил ему Вали.

— Нет, — отвечал Хеймдалль, — он ничего не откроет. Трим никогда не видел Бхуми и не знает, как она выглядит. Наденем на Тора платье подлиннее, чтобы не было видно его огромных ног, закроем фатой его лицо и рыжую бороду, а голову повяжем платком, и великаны ни за что не догадаются, что перед ними не женщина, а сам Бог грома.

— Никогда не надену я женское платье! — в бешенстве закричал Тор. — Если я это сделаю, все вы будете потом смеяться надо мной.

— Ты забываешь о том, Тор, — возразил ему Браги, — какая страшная опасность нам теперь угрожает. Хочешь ли, чтобы великаны перебили всех нас твоим молотом и захватили птичий Асгард и Митгард? Ты должен попытаться любой ценой вернуть назад Миольнир. И если тебе это удастся, никто из нас не будет смеяться над тобой.

— Послушай, Тор, — сказал Локи, видя, что Бог грома все еще колеблется. — Хочешь, я тоже надену женское платье и отправлюсь вместе с тобой к Триму под видом твоей служанки?

Предложение Локи очень понравилось всем Богам, а особенно Тору, который после этого не стал больше спорить и согласился с советом Хеймдалля. Боги тут же стали одевать Тора и Локи в женское платье, а к Триму направили гонца с известием, что Бхуми скоро к нему прибудет.

Великан был вне себя от радости и гордости. В ожидании невесты он созвал в свой замок многочисленных гостей и устроил там для них роскошный пир. Вскоре вдали показался Тор в фате и длинном платье, а за ним Локи в костюме служанки. Трим поспешно выбежал к ним навстречу. Он взял за руки мнимую невесту и, торжественно введя ее в замок, усадил рядом с собой за богато убранный стол.

Бог грома любил хорошо поесть и к тому же он так проголодался в дороге, что забыл всякую осторожность. Он тут же проглотил целого быка, за ним восемь огромных лососей и запил все это бочкой крепкого меда.

— Никогда, за всю мою жизнь, я еще не видел, чтобы какая-нибудь девушка так ела! — воскликнул Трим, с удивлением глядя на мнимую Бхуми.

— О Трим, — поспешно шепнул ему на ухо Локи, который на всякий случай встал за спиной великана, — тоскуя по тебе, Бхуми семь дней ничего не пила и не ела. Вот почему она сегодня так голодна.

Слова хитрого Бога обрадовали Трима, и он тут же захотел поцеловать свою невесту, но, увидев сквозь фату горящие, как уголь, глаза Тора, в ужасе отскочил назад.

— Ни у одной девушки в мире я не встречал еще таких страшных глаз! — запинаясь проговорил он.

— Успокойся, Трим, — снова шепнул ему Локи. — Семь долгих дней и столько же ночей плакала Бхуми, тоскуя по тебе, и ее глаза покраснели и воспалились.

Услышав, что Бхуми так сильно его любит, великан был растроган. Он вышел из зала и послал к гостям свою сестру, чтобы она положила на колени его невесте молот и получила от нее взамен какой-нибудь подарок, в чем и состоял в те времена обряд венчания.

Девушка сейчас же исполнила приказание брата, и какова же была радость Тора, когда в положенном ему на колени молоте он узнал свой Миольнир! В одно мгновение весь его женский наряд полетел прочь, и перед остолбеневшими от ужаса гостями Трима предстал грозный Бог грома. Придя в себя, великаны бросились бежать, но было уже поздно: Миольнир настигал их повсюду, и, сраженные его ударами, они один за другим мертвыми падали на землю. Такая же участь постигла и прибежавшего на шум Трима.

Так вернул себе Тор свой замечательный молот, а весь мир был спасен от большой опасности.

С тех пор прошло много лет, но и до сего дня не может забыть Бог грома, как однажды он чересчур крепко спал, а потом ходил из-за этого в женском платье, и очень не любит, когда ему об этом напоминают.

Тору часто приходилось слышать, что на востоке, в стране великанов, есть чудесное королевство Утгард и что в нем живут могущественнейшие волшебники, которых еще никто не мог победить. Не мудрено, что ему захотелось побывать там, чтобы испытать свою силу. Вернувшись обратно после поездки к Триму, он стал немедленно собираться в дорогу, предложив Богу огня снова ему сопутствовать. Локи, который любил всякие приключения не меньше самого Тора, охотно согласился, и оба Аса, усевшись в колесницу бога грома, отправились в путь.

Боги ехали целый день. Наконец, когда солнце уже спряталось за горами, они увидели в поле одиноко стоявшую хижину и решили в ней остановиться. В хижине жил бедный крестьянин Эгил со своей женой, сыном Тиальфи и дочерью Ресквой. Он радушно принял Асов, но пожалел, что ничем не может их угостить.

— Вот уже два дня, — сказал он, — как мы сами ничего не ели, и в нашем доме вы не найдете ни крошки хлеба.

— О еде не беспокойся, — отвечал ему Тор, — ее хватит на всех.

Он выпряг из колесницы обоих козлов, зарезал их и втащил в дом. Тут он содрал с них шкуру, а туши положил вариться в большой котел. Когда мясо было готово, Тор пригласил крестьян поужинать вместе с ним и с Локи. Голодные люди с радостью согласились и жадно набросились на еду. Боги скоро наелись и пошли спать, но, перед тем как уйти, Тор расстелил на полу козлиные шкуры и, обращаясь к крестьянам, сказал:

— Я разрешаю вам съесть сколько угодно мяса, но смотрите не трогайте костей, а сложите их все до единой в эти шкуры, иначе я вас жестоко накажу.

— А ведь кости-то вкуснее всего, — тихо шепнул Локи на ухо Тиальфи, прежде чем последовать за своим спутником.

Слова Коварного Бога не пропали даром, и, в то время как сам Эгил, его жена и дочь точно выполнили приказание Тора, Тиальфи, которому захотелось полакомиться костным мозгом, расщепил одну из костей своим ножом. Утром, проснувшись, Тор первым делом подошел к козлиным шкурам и дотронулся до них своим молотом. Оба козла сейчас же как ни в чем не бывало вскочили на ноги, живые и невредимые, и только один из них немного прихрамывал на заднюю ногу. Увидев это, Тор понял, что кто-то из крестьян нарушил его запрет, и из-под его густых сдвинутых бровей сверкнула молния. Он уже поднял Миольнир, готовясь убить ослушника, но тут вся семья Эгила с громким плачем бросилась перед ним на колени, умоляя грозного Бога простить Тиальфи. Когда Тор увидел слезы этих бедняков и услышал их мольбы, его гнев сейчас же прошел. Он сказал, что не будет их наказывать, но потребовал, чтобы за это Эгил отдал ему в услужение обоих своих детей, на что тот с радостью согласился.

Продолжать путешествие в колеснице, пока у козла не зажила нога, было нельзя, поэтому Тор оставил Тангиоста и Тангризнира у Эгила, а сам вместе с Локи и своими новыми слугами пошел дальше пешком.

Достигнув берега огромного моря, которое отделяет землю от страны великанов, путники построили себе лодку и поплыли, держа курс на восток. Через несколько дней на рассвете они уже благополучно пристали к берегу Йотунхейма. Тут они снова пошли пешком и вскоре добрались до высокого дремучего леса. Они шли по нему целый день, но казалось, что ему не будет ни конца, ни края. Наступил вечер, и Тор уже думал, что им придется заночевать на голой земле, как вдруг наткнулся на большую хижину. В этой хижине было всего три стены и потолок, но путешественники так устали, что не обратили на это внимание. Все четверо наскоро поужинали той провизией, которая была в котомке Тора, и легли спать.

Ночью неожиданно послышались раскаты грома, и вся хижина затряслась. Тор схватил свой молот, а его спутники стали искать, куда бы им спрятаться. Наконец в одной из стен хижины они обнаружили вход в небольшую пристройку и забились туда, дрожа от страха, а Тор встал у входа с молотом в руках и простоял так всю ночь. Как только настало утро, он поспешил выйти наружу и увидал неподалеку спящего великана. От его могучего храпа тряслась земля. Тор сейчас же надел волшебный пояс, увеличивающий вдвое его силу, и уже готовился метнуть в великана молот, но в это время тот проснулся и встал на ноги. Он был так огромен и страшен, что Тор впервые не решился пустить в ход свое грозное оружие, а только спросил великана, как его зовут.

— Меня зовут Скримир, — отвечал тот. — А о твоем имени мне не нужно и спрашивать: ты, конечно, Тор. Но постой, куда же делась моя рукавица?

Он нагнулся, и Тор увидел, что та хижина, в которой они провели ночь, была огромная рукавица, а небольшая пристройка, в которой они позднее спрятались, — ее большой палец.

— Куда ты направляешься, Тор? — спросил его Скримир.

— Я хочу побывать в королевстве Утгард, — отвечал Бог грома.

— В таком случае, давайте позавтракаем, — сказал великан, — а потом, если ты не возражаешь, пойдем вместе. Я как раз иду в ту же сторону.

Тор согласился. Скримир сел на землю, развязал свою котомку и спокойно принялся за еду. Видя это, путешественники последовали его примеру. После завтрака великан сказал:

— Давайте сюда вашу котомку, я понесу ее вместе со своей.

Тор не стал возражать. Скримир вложил его котомку в свою, затянул ремнями, взвалил себе на спину и пошел. Он делал такие огромные шаги, что Тор и его спутники с трудом поспевали за ним. Скримир остановился только под вечер. Скинув котомку на землю, он не спеша улегся под огромным деревом.

— Я так устал, — сказал великан, — что не хочу есть, а если вы хотите, то развяжите котомку и берите из нее все, что вам надо.

С этими словами Скримир тут же заснул и оглушительно захрапел. Тор подошел к котомке великана и попытался ее открыть. Однако, несмотря на всю свою силу, он не смог развязать стягивающие ее ремни. Целый час голодный Ас пыхтел и обливался потом, но все было напрасно. Тогда он пришел в ярость, и забыв всякую осторожность, подошел к Скримиру и ударил его молотом по голове. Скримир приоткрыл глаза и спокойно сказал:

— Кажется, на меня с дерева упал лист? Ну что, Тор, вы уже поужинали? В таком случае, ложитесь спать. Завтра нам предстоит длинный путь.

И он опять захрапел. Тор, Локи, Тиальфи и Ресква легли под соседним деревом, но спать они не могли. Бог грома был вне себя от гнева. В середине ночи он встал, опять подошел к Скримиру и с размаху ударил его молотом по темени. Он почувствовал, что молот глубоко ушел в голову великана, но тот только потянулся, зевнул и проговорил сонным голосом:

— На меня что-то упало. Наверное, желудь. Ты не спишь, Тор? Разве уже пора вставать? Ведь еще совсем темно.

— До утра еще далеко, — отвечал ему Тор, — и ты можешь спать спокойно. Я сейчас тоже снова лягу.

Скримир снова закрыл глаза, а Тор в смущении пошел под свое дерево. В первый раз в жизни ему пришлось встретить великана, против которого оказался бессильным его Миольнир. Вскоре начало светать, и тогда Тор все же решил сделать еще одну попытку. Он осторожно подкрался к Скримиру и изо всех сил ударил его молотом в висок. На этот раз Миольнир по рукоятку ушел в голову исполина. Великан проснулся, провел рукой по виску и воскликнул:

— Неудачное место выбрал я для ночлега! Наверное, на ветвях дерева сидят птицы. Только что целый сучок упал мне на голову. Эй, Тор! Пора вставать! Уже совсем рассвело.

С этими словами Скримир поднялся, развязал свою котомку, достал из нее котомку Тора и отдал ее остолбеневшему от удивления Богу грома.

— Давайте завтракать, — сказал он, — а затем скорее в путь.

Путешественники, растерянно переглядываясь, принялись за еду и поели за два дня сразу. Потом Скримир снова пошел вперед, а Тор и остальные — за ним. Часа через два они наконец достигли опушки леса.

— Ну, — сказал Скримир, — если вы все еще хотите попасть в страну Утгард к нашему королю, то вам следует идти отсюда на восток, а мне нужно на север. Примите же от меня на прощание благой совет. Я слышал, как вы говорили между собой, что не считаете меня очень маленьким. Знайте же, что в замке нашего короля есть люди еще покрупнее меня, так что не слишком надейтесь на свои силы. До свидания.

Сказав это, Скримир быстро пошел на север, а четыре путника еще долго смотрели ему вслед, искренне желая никогда больше не видеть его.

Несмотря на предостережения Скримира, Асы продолжали путь и уже около полудня увидели перед собой огромный замок, окруженный высокой железной решеткой. В ней были сделаны ворота, но они оказались на запоре. К счастью, прутья решетки так далеко отстояли друг от друга, что все четверо легко пролезли между ними. Тор смело распахнул двери замка и вошел внутрь, сопровождаемый Тиальфи и Ресквой. Локи из предосторожности держался немного позади. Они оказались в огромном зале, посередине которого сидел сам король страны Утгард — Утгардалоки. Около него стояло много великанов, и все они с изумлением посмотрели на пришельцев.

— Привет тебе, Тор! — медленно проговорил Утгардалоки. — Я рад видеть тебя и твоих спутников, но знаешь ли ты, что по нашему закону здесь имеют право быть только те, кто проявил себя в каком-нибудь деле или искусстве и занял в нем первое место? Чем же можете похвалиться вы все?

— В стране Асов, — сказал Локи, стоявший позади Тора, — нет никого, кто бы ел быстрее меня.

— Это большое искусство, — ответил Утгардалоки, — и если ты сказал правду, то будешь окружен у нас почетом. Сейчас мы устроим тебе состязание с одним моим человеком, которого зовут Логи.

Утгардалоки хлопнул в ладоши, и его слуги сейчас же внесли в зал огромное корыто с мясом. Корыто поставили на пол. Локи и Логи сели друг против друга и по знаку короля Утгарда начали есть. Уже через несколько минут они встретились как раз в середине корыта, но Локи съел только мясо, тогда как Логи сожрал и мясо и кости да еще половину корыта в придачу. Поэтому он был объявлен победителем.

— Не очень быстро едят Боги, — с насмешкой сказал Утгардалоки. — Ну, а что же может делать этот юноша, которого, кажется, зовут Тиальфи?

— В Митгарде говорят, что я бегаю быстрее всех, — отвечал Тиальфи, удивленный тем, что великан знает его имя.

— Хорошо, — сказал Утгардалоки. — Мы проверим и это.

Все вышли из замка. Перед ними расстилалось поле с широкой, хорошо утоптанной дорогой. Здесь и должно было произойти состязание. Утгардалоки вызвал из толпы своих приближенных юношу, по имени Гуги, и приказал ему бежать наперегонки с Тиальфи. Затем Утгардалоки махнул рукой и бегуны устремились вперед. Тиальфи бежал очень быстро, но Гуги все же сумел обогнать его на один шаг.

— Попробуем еще, — сказал Утгардалоки.

Тиальфи и Гуги побежали снова, но на этот раз Тиальфи отстал от своего противника уже на расстоянии полета стрелы. Третья попытка была для Тиальфи еще более неудачной. Он не пробежал и половины пути, когда его противник был уже у цели.

— Видно, что у вас бегают так же, как и едят, — усмехнулся Утгардалоки. — Ну, а ты, Тор? Что ты умеешь делать?

— Среди Асов утверждают, что никто не может пить так, как я, — отвечал Тор.

— Вот это искусство так искусство! — воскликнул Утгардалоки. — Что ж, пойдем назад в замок. Там ты покажешь, как пьют в Асгарде.

Все вернулись обратно в зал. Утгардалоки отдал приказ своему виночерпию, и тот поднес Тору длинный и узкий рог, до краев наполненный водой.

— Слушай, Тор, — сказал Утгардалоки, — некоторые из нас осушают этот рог в один прием, а большинство — в два. Только самые слабые люди Утгарда выпивают мой рог в три приема, но ты, конечно, осушишь его сразу.

Хотя рог и был очень длинен, он не показался Тору большим. Бог грома приставил его к губам и стал тянуть что было силы. Наконец он остановился, чтобы перевести дух, и, к своему величайшему удивлению, увидел, что количество воды в роге почти не убавилось.

— Ты слишком много оставил на второй раз, — заметил Утгардалоки. — Постарайся же теперь не ударить лицом в грязь.

Тор снова приложил рог к губам и пил до тех пор, пока у него не перехватило дыхание. Однако на этот раз воды в роге убавилось еще меньше, чем в первый.

— Плохо ты пьешь, — сказал Утгардалоки. — Теперь, чтобы стяжать у нас славу, тебе придется проявить свое искусство в чем-нибудь другом.

Взбешенный Тор в третий раз попытался осушить рог. Он пил так долго, что у него перед глазами пошли круги, но так и не осушил рога, хотя теперь воды в нем было уже заметно меньше.

— Довольно, — сказал Утгардалоки. — Я думаю, что ты сам видишь, что у нас пьют не так, как в Асгарде. Скажи-ка лучше, что ты еще умеешь делать?

— Я бы охотно показал вам свою силу, — проворчал Тор.

— Пожалуйста, — отвечал Утгардалоки. — Молодые люди моей страны обычно пробуют свою силу, подымая мою кошку. Конечно, это забава не для взрослых, но после того, как ты так плохо пил, я боюсь, что она будет тебе не под силу.

В эту минуту в залу вошла большая серая кошка. Тор подошел к ней, обхватил ее обеими руками и попытался поднять, но, как он ни пыхтел, как ни старался, кошка не сдвинулась с места и только одна ее лапа оторвалась от земли.

— Так я и думал, — засмеялся Утгардалоки. — Да это и понятно: кошка большая, а Тор маленький. Где ему поднять такого зверя!

— Может быть, я и маленький, — вскричал Тор вне себя от гнева, — но я все же берусь побороться с любым из вас, несмотря на весь ваш рост.

— Прежде чем бороться с нами, — сказал Утгардалоки, — я советую тебе сначала попробовать свою силу на моей старой кормилице, Элли. Если ты ее поборешь, я готов признать, что ты не так слаб, как я думаю. Если же она с тобой справится, тебе нечего и думать о том, чтобы состязаться с настоящими мужчинами.

Тут он хлопнул в ладоши и громко позвал:

— Элли! Элли!

На его зов в зал вошла дряхлая, сморщенная старуха и спросила, что ему надо.

— Я хочу, чтобы ты поборолась с моим гостем, — отвечал Утгардалоки. — Он хвалится своей силой, и мне интересно посмотреть, сможет ли он справиться с тобой.

Тор схватил Элли поперек туловища и хотел сразу же положить ее на обе лопатки, но она устаяла и, в свою очередь, с такой сила сжала его своими руками, что у него перехватило дыхание. Чем больше старался Тор, тем крепче становилась старуха. Внезапно она сделала ему подножку, и не ожидавший этого Бог грома упал на одно колено.

Утгардалоки, казалось, был очень удивлен, однако ничем не выдал этого и, обращаясь к Богу грома, сказал:

— Ну, Тор, теперь ты и сам видишь, что тебе незачем мериться с нами силой, не можешь ты и оставаться дольше в моем замке. Но я все же слишком гостеприимный хозяин, чтобы отпустить вас голодными, а поэтому давайте обедать.

Тор молча опустил голову: ему было так стыдно, что он не мог произнести ни слова.

Утгардалоки на славу угостил своих гостей, а после обеда сам пошел их провожать. Когда они вышли из замка, он спросил:

— Ну как, Тор, даволен ли ты своим путешествием и понравилось ли тебе у нас?

— У вас мне понравилось, — отвечал Тор, — но не могу сказать, чтобы я был доволен своим прибыванием в вашей стране. Еще не одно мое путешествие не кончалось так бесславно.

— А я, Тор, даже и не подозревал, что ты так могуч, — улыбаясь, сказал Утгардалоки, — а то бы не видать тебе моего замка! Теперь, когда вы из него уже вышли, я могу открыть тебе, что ты с самого начала был обманут. Великан Скримир, повстречавшийся с тобой в лесу, был я сам. Мою котомку ты не открыл потому, что ремни на ней были заклепаны железом, а когда ты бил меня своим молотом, я подсунул тебе вместо себя обломок скалы. Может быть, ты заметил в моем замке большой камень с тремя глубокими впадинами? Это следы твоих ударов. Локи ел очень быстро, но Логи, с которым он состязался, был сам огонь, а ты знаешь, что огонь прожорливее всех на свете. Тиальфи замечательный бегун, но перегнать Гуги он не мог, потому что Гуги — это мысль, а мысль быстрее любого бегуна. Рог из которого ты пил, другим концом был соединен с мировым морем. Осушить это море, конечно, нельзя, но ты выпил из него столько воды, что оно обмелело, как при сильнейшем отливе. Подымал ты вовсе не кошку, а золотую Змею. Она обвивает кольцом весь мир, а ты поднял ее так высоко, что она только кончиком своей морды и кончиком хвоста еще касалась земли. Самое трудное испытание ты выдержал тогда, когда боролся со старухой Элли. Элли — это старость. Ты знаешь, что она любого человека кладет на обе лопатки, а ты упал перед нею только на одно колено. Теперь, Тор, я сам убедился в твоей силе и от всей души желаю никогда больше тебя не видеть. Прощай!

Весь красный от охватившего его гнева, Тор схватил свой молот, но Утгардалоки внезапно исчез. Вместе с ним исчез и его замок, и на том месте, где он стоял, перед глазами Тора и его спутников простиралось только ровное, покрытое зеленой травой поле.

Так закончились похождения Тора в стране Утгард.

Вернувшись из волшебного королевства Утгард, Бог грома тотчас же снова умчался на восток сражаться со своими вечными врагами великанами.

В его отсутствие Одину как-то раз захотелось покататься верхом на Слейпнире и взглянуть, что нового делается на белом свете. Сначала отец Богов объехал землю и, убедившись, что на ней все обстоит благополучно, направил своего восьминогого скакуна на восток. Перепрыгивая с облака на облако, Слейпнир быстро достиг Йотунхейма и поскакал над Каменными Горами, владениями свирепого и могущественного великана Грунгнира. В это время великан как раз вышел из своего замка и, увидев высоко в воздухе всадника в крылатом золотом шлеме, широко раскрыл глаза от удивления.

— Хороший у тебя конь, — приятель! — крикнул он. — Пожалуй, немного найдется скакунов, которые могли бы его перегнать.

Один натянул поводья, и Слейпнир, став всеми своими восемью ногами на небольшое облачко, застыл на месте.

— Такой лошади, которая могла бы перегнать моего Слейпнира, нет во всем мире, — гордо ответил старейший из Асов, — ни в Асгарде, ни в Митгарде, ни в Йотунхейме.

— Ты хвастаешься, незнакомец! — сердито возразил великан. — Мой конь Гульфакси перегонит твоего скакуна, хотя у него и не восемь ног!

— Что ж, будем биться об заклад, — сказал Один. — Не вернуться мне живым домой, если твоему коню удастся хотя бы догнать моего жеребца.

— Ну погоди же, сейчас я тебя проучу, жалкий хвастунишка! — воскликнул Грунгнир, рассердись еще больше.

Он бросился в конюшню, вывел оттуда своего могучего вороного жеребца и, вскочив в седло, помчался прямо к Одину. Тот подпустил его поближе, а потом повернул Слейпнира и быстро поскакал обратно на запад. Он думал, что сразу же оставит великана далеко позади, но Грунгнир недаром хвалил своего коня. Гульфакси, так же как и Слейпнир, легко скакал по воздуху и, хотя и не мог догнать своего восьминогого соперника, мало уступал ему в скорости. Оба всадника скоро оставили позади себя Йотунхейм, вихрем пронеслись над морем, а потом над Митгардом и незаметно достигли стен Асгарда. Увлекшись погоней, ослепленный гневом, великан скакал, не разбирая дороги, и опомнился только тогда, когда очутился перед роскошным дворцом отца богов и увидел Асов, которые со всех сторон окружили незваного гостя. Грунгнир был силен и храбр, но он невольно смутился, так как был безоружен и знал что Асы могут в любую минуту позвать Бога грома. Заметив его нерешительность. Один весело рассмеялся.

— Не бойся, Грунгнир, — сказал он. — Входи и будь нашим гостем. Ты, верно, проголодался после такой скачки, да и твоему жеребцу тоже не мешает отдохнуть.

Грунгнир сейчас же сошел с коня и, надувшись от гордости — как-никак, а он был первым великаном, которого Боги пригласили на свое пиршество, — вошел в зал. Асы усадили его за стол на то место, где обычно сидел Тор, и поставили перед ним два огромных кубка с крепким медом. Эти кубки принадлежали Богу грома, но мы уже знаем, что никто не мог пить так, как он, и для Грунгнира они оказались не под силу. Несмотря на свой исполинский рост и могучее сложение, великан скоро охмелел и начал хвастаться.

— Во всем мире нет никого, кто был бы сильнее меня! — воскликнул он. — Ваш знаменитый Тор просто карлик по сравнению со мной. Я могу голыми руками перебить вас всех.

— Успокойся, Грунгнир, — добродушно сказал Один. — Ты наш гость, и мы не собираемся с тобой драться.

— Молчи! — закричал великан свирепо. — Довольно вы властвовали над миром — теперь пришла моя очередь, а вы все готовтесь к смерти!

Он был так страшен в своем гневе, что Асы, боясь сидеть с ним рядом, один за другим отошли на другой конец зала. Лишь одна Богиня Бхуми смело подошла к великану и вновь наполнила его кубки медом. Грунгнир выпил их один за другим и опьянел еще больше.

— Я перенесу Валгаллу в Йотунхейм, — сказал он заплетающимся языком. — Бхуми и Сиф пойдут со мной и станут моими рабынями, а остальных Асов вместе с их Асгардом я утоплю в мировом море, но сначала я выпью весь ваш мед.

И он снова протянул Бхуми свои кубки.

Не в силах далее слушать его похвальбу, Асы хором произнесли имя Тора. В тот же миг послышался стремительно нарастающий рокот колес железной колесницы, и в дверях зала показался Бог грома с молотом в руках. Увидев за столом Грунгнира, Тор застыл на месте. Он молча обвел глазами всех Асов, потом опять взглянул на Грунгнира и заскрежетал зубами от ярости.

— Как! — воскликнул он. — В то время когда я сражаюсь с великанами, этими злейшими и беспощаднейшими врагами Богов и людей, вы сажаете одного из них на мое место и пьете вместе с ним! Кто впустил его в Асгард? Кто разрешил ему войти в Валгаллу? Как не стыдно тебе, Бхуми, угощать коварного Гримтурсена так же, как ты угощаешь нас на великом празднике Богов!

Асы смущенно молчали, а Грунгнир, который сразу отрезвел при виде Бога грома, поспешно ответил:

— Меня пригласил сюда сам Один. Он меня угощает, и я нахожусь под его защитой.

— Кто бы тебя ни приглашал, за это угощение ты расплатишься прежде, чем выйдешь отсюда! — возразил Тор, подымая над головой молот.

— Да, теперь я вижу, как глуп был, придя сюда безоружным, — угрюмо промолвил Грунгнир. — Но скажи, велика ли будет честь для Тора убить беззащитного? Ты проявил бы куда больше смелости, если бы встретился со мной в честном бою на моей родине, в Каменных Горах. Принимай мой вызов, Тор, или я перед всеми Богами назову тебя трусом.

Еще никто из Гримтурсенов до сих пор не вызывал Бога грома на поединок, и грозный Ас не мог отказаться от боя, не умалив тем самым своей славы, которая была для него дороже всего. Тор медленно опустил молот.

— Хорошо, Грунгнир, я принимаю твой вызов, — сказал он. — Через три дня ровно в полдень я явлюсь к тебе, в твои Каменные Горы. А теперь отправляйся домой. Не отделаться бы тебе так легко, да у меня сегодня большая радость: великанша Ярнсакса родила мне сына, которого я назвал Магни.

Не говоря больше ни слова, Грунгнир поспешно вышел и, сев на своего жеребца, отправился в обратный путь.

Весть о том, что он вызвал на поединок самого Тора, быстро облетела весь Йотунхейм и вызвала среди великанов большое волнение. Грунгнир был сильнее всех своих соплеменников и считался среди них непобедимым. Его голова была из гранита, а в груди у него — недаром он жил в Каменных Горах — билось каменное сердце. Но Гримтурсены все же боялись, что и он не устоит перед Тором и его грозным молотом. Тогда они решили изготовить Грунгниру щит, который смог бы выдержать даже удары Миольнира. Триста великанов немедленно принялись за работу, и к утру третьего дня такой щит был готов. Он был сделан из самых толстых дубовых стволов, а сверху облицован обточенными гранитными глыбами величиною в два хороших крестьянских дома каждая. Тем временем остальные великаны слепили из глины исполина Моккуркальфи, который должен был помогать Грунгниру в его поединке с Богом грома. Этот исполин был пятидесяти верст росту и имел пятнадцать верст в плечах. Гримтурсены хотели и ему сделать каменное сердце, но на это у них не хватило времени, и поэтому они вложили в грудь Моккуркальфи сердце кобылы.

Но вот настал условленный час, и Грунгнир, вооружившись тяжелой кремневой дубиной, которой он разбивал на куски целые скалы, и взяв изготовленный для него щит, в сопровождении своего глиняного помощника направился к месту поединка.

Между тем не знающий страха и уверенный в победе Тор, захватив с собой одного Тиальфи, мчался на своей колеснице к Каменным Горам. Они уже миновали море, когда Тиальфи попросил Тора на минутку остановиться.

— Мы приедем слишком рано, мой господин, — сказал он. — Лучше подожди немного здесь, а я побегу вперед и узнаю, не готовят ли нам хитрые Гримтурсены какую-нибудь западню.

— Хорошо, ступай, — согласился Бог грома. — Я поеду вслед за тобой.

Тиальфи со все ног пустился бежать к Каменным Горам и, прибежав туда, увидел Грунгнира, который, прикрывшись щитом, внимательно смотрел на небо, ожидая появления своего противника.

«Хороший у него щит, — подумал юноша. — Пожалуй, он выдержит первый удар Миольнира, а кто знает, успеет ли Тор нанести второй. Ну ничего, сейчас я его проведу».

— Эй, Грунгнир! — крикнул он громко. — Будь осторожней, иначе тебе не миновать беды: ты ждешь Бога сверху, а он еще издали заметил твой щит и спустился под землю, чтобы напасть на тебя снизу.

Услышав это, Грунгнир поспешно бросил свой щит на землю, стал на него и, схватив обеими руками кремневую дубину, поднял ее над головой. Но тут ярко сверкнула молния, раздался оглушительный удар грома, и высоко над облаками появилась стремительно увлекаемая козлами колесница Тора. Завидев врага, могучий Ас еще издали метнул в него молот, но и великан почти одновременно успел бросить в Бога грома свое страшное оружие. Кремневая дубина Грунгнира столкнулась в воздухе с Миольниром и разбилась вдребезги. Ее осколки разлетелись далеко в разные стороны, и один из них вонзился в лоб Тора. Потеряв сознание, Бог грома пошатнулся и упал с колесницы прямо под ноги великана. Но Грунгнир не успел даже порадоваться своей победе: разбив дубину великана, Миольнир с такой силой обрушился на гранитную голову властелина Каменных Гор, что расколол ее пополам, и великан тяжело рухнул на тело своего врага, придавив коленом его горло.

Тем временем верный слуга Тора с мечом в руке бесстрашно бросился на Моккуркальфи. Их схватка продолжалась также недолго. Глиняный исполин с кобыльим сердцем, едва увидев Бога грома, задрожал как осиновый лист и после двух-трех ударов Тиальфи рассыпался на куски. Шум от его падения был слышен во всем мире и так перепугал жителей Йотунхейма, что они разбежались по своим домам и целый день боялись оттуда выйти.

Покончив с противником, Тиальфи поспешил на помощь господину и попытался скинуть ногу Грунгнира с его горла, но она была так тяжела, что он не мог сдвинуть ее с места. Отважный юноша не растерялся. Он вскочил в колесницу Тора и, помчавшись на ней в Асгард, привез оттуда Одина и всех остальных Богов. Асы дружно схватили ногу великана, однако поднять ее оказалось не под силу даже им.

Ужас наполнил сердца Богов: они считали Тора погибшим, и даже сам Один растерялся, не зная, как ему спасти своего старшего сына.

Неожиданно позади Асов послышались чьи-то тяжелые шаги. Они обернулись и увидели, что к ним подходит какой-то рослый, широкоплечий богатырь с круглым детским лицом и большими темно-синими глазами.

— Скажите, где и как мне найти моего отца? — спросил он Богов.

— А кто твой отец? — в свою очередь спросил его Один.

— Мой отец — Бог грома! — гордо ответил богатырь. — Я его сын Магни. Три дня назад я родился, а сегодня утром узнал, что он должен сражаться с великаном Грунгниром, и теперь спешу к нему на помощь.

Боги удивленно переглянулись.

— Грунгнир уже мертв, — сказал Тир, — а твой отец лежит под ним без сознания, и мы не можем его освободить.

— Вы не можете его освободить? — рассмеялся Магни. — Да ведь это очень легко.

С этими словами он нагнулся, взял ногу Грунгнира и как перышко скинул ее с горла Тора.

Тор сейчас же вздохнул и открыл глаза.

— Здравствуй, отец, — сказал Магни, наклоняясь к Богу грома и помогая ему встать на ноги. — Как жаль, что я опоздал! Приди я часом раньше, я бы убил этого великана ударом кулака.

— Ты молодец! — воскликнул Тор, горячо обнимая сына. — И ты не останешься без награды. Я дарю тебе Гульфакси, вороного жеребца Грунгнира, который мало чем уступает даже Слейнниру.

— Нехорошо дарить сыну великанши такого прекрасного коня! — проворчал Один.

— А разве лучше пить с великаном за одним столом? — насмешливо спросил Бог грома.

Но он не дождался ответа.

Боги усадили раненого Тора в его колесницу и отправились в обратный путь.

С той поры прошли века, но и сейчас повсюду в мире можно найти кремни, осколки дубины Грунгнира, а на востоке, в стране великанов, все еще возвышается глиняная гора — все, что осталось от Моккуркальфи, исполина с кобыльим сердцем.

Осколок дубины Грунгнира по-прежнему сидел во лбу Тора, причиняя ему большие страдания. Чтобы помочь раненому, Асы позвали к нему волшебницу Гроа, жену знаменитого героя Аурвандиля, который уже больше года назад отплыл в Нифльхейм и о котором с тех пор не было ни слуху, ни духу. Гроа сейчас же пришла и стала произносить над Богом грома свои заклинания. Вскоре кремневый осколок задвигался и стал выходить наружу. Почувствовав, что мучившая его боль утихла, Тор с благодарностью взглянул на волшебницу.

— Послушай, Гроа, — сказал он, — я вижу, что ты печальна, и знаю почему. Ты думаешь, что твой муж находится в Нифльхейме, в плену у снежных великанов, но это не так. Десять дней назад я был там и после долгого и упорного сражения освободил Аурвандиля из плена. Я посадил его в корзину, взвалил ее на плечи и, перейдя вброд все двенадцать потоков Эливагар, вынес его из царства туманов. Твой муж уж давно был бы дома, если бы не хромал: пока я его нес, Аурвандиль отморозил себе на правой ноге большой палец, да так сильно, что тот отвалился.

Слезы радости хлынули из глаз Гроа, и она от волнения забыла все свои заклинания. Напрасно сидела она потом несколько дней у постели Бога грома — волшебные слова уже никогда больше не пришли ей на ум, и небольшая часть осколка так и осталась во лбу Тора. Там она находится и по сей день.

Пока Тор залечивал рану, а остальные Боги за ним ухаживали, Локи, скучая, бродил по Асгарду, не зная, какую новую проказу придумать. Наконец он пришел к Бхуми и попросил у Богини птиц еще раз одолжить ему соколиное оперенье.

— Я хочу слетать в Йотунхейм, — сказал он, — и посмотреть, что замышляют против нас великаны.

Добрая Бхуми редко отказывала кому-нибудь в просьбе, и спустя каких-нибудь полчаса Локи уже летел на восток, по направлению к стране великанов.

Величайшим князем Гримтурсенов после Грунгнира был великан Гейрод. Почти столь же могучий, как и властелин Каменных Гор, он был намного умнее и хитрее его, а кроме того, имел трех дочерей, каждая из которых почти не уступала ему в силе.

На крышу его замка и опустился Локи, прилетев в Йотунхейм. Некоторое время он сидел там спокойно, разглядывая бродивших по двору слуг, но потом это ему надоело. Тогда он засунул голову в печную трубу и принялся кричать, подражая голосам различных зверей и птиц, так громко, и так пронзительно, что Гейрод, который в это время обедал, бросил есть и в страхе выбежал во двор.

Увидев на крыше своего замка огромного сокола, он позвал одного из слуг и приказал тому поймать дерзкую птицу.

«Ладно, ладно, — подумал Локи, видя, как слуга великана с трудом лезет на крышу. — Старайся, старайся, мой милый! Я подпущу тебя совсем близко, а потом взлечу под самые облака».

И, закрыв глаза, он притворился спящим. Между тем слуга — а это был такой же великан, как и его хозяин, — в конце концов все же залез на крышу, осторожно подполз к мнимому соколу и протянул к нему руку. Ожидавший этого Локи изо всех сил оттолкнулся от крыши и взмахнул крыльями, чтобы взлететь, но зацепился ногой за одну из черепиц и, прежде чем успел освободиться, был пойман. Слуга осторожно спустился с ним во двор и передал его Гейроду.

Едва взглянув в умные и хитрые глаза своего пленника, тот сразу понял, что перед ним необыкновенная птица.

— Ну-ка, дружок, — сказал он насмешливо, — говори, кто ты такой?

Локи, подражая настоящему соколу, защелкал клювом и попытался клюнуть великана в палец.

— Хорошо же! — сердито сказал Гейрод. — Подождем, ты у меня еще заговоришь!

Он отнес Локи домой, посадил его в большую железную клетку и приказал слугам не давать ему есть и пить, пока он не скажет свое имя.

Три месяца просидел взаперти Бог огня, страдая от голода и жажды и все надеясь, что Гейрод рано или поздно его освободит, но наконец не выдержал, и, когда великан снова спросил его, кто он такой, Локи назвал себя и попросил Гримтурсена выпустить его на свободу.

— Я охотно тебя выпущу, — отвечал тот, — но сначала дай мне клятву, что ты уговоришь Тора прийти ко мне в гости, но только пешком и без его волшебного пояса, молота и рукавиц. Я уже давно хочу с ним поговорить.

— Я не могу этого сделать, — возразил Локи. — Тор никогда не расстается со своим Миольниром и не пойдет к тебе без него.

— Не можешь? Хорошо, тогда ты останешься в клетке еще три месяца, — сказал великан.

— Нет, нет! — в страхе воскликнул Локи. — Так и быть, я что-нибудь придумаю. Клянусь, что уговорю Тора прийти к тебе!

— Без пояса, молота и рукавиц? — спросил Гейрод.

— Без пояса, молота и рукавиц, — послушно повторил Локи.

— Ну, вот мы и договорились, — рассмеялся великан.

Он позвал слуг, приказал им как следует накормить и напоить Бога огня, после чего выпустить его на свободу.

Измученный трехмесячной голодовкой, Локи с трудом добрался до Асгарда. Там он сбросил с себя соколиное оперенье, отдал его Бхуми, а сам пошел к Тору. За время его отсутствия Бог грома уже залечил свою рану и теперь готовился отправиться в новое путешествие в страну великанов.

— Здравствуй, Локи! — воскликнул он. — Где ты так долго пропадал? Не хочешь ли поехать со мной в Йотунхейм?

— Я только что оттуда, — отвечал Локи. — Я был у Гейрода и побился с ним об заклад.

— О чем же вы спорили? — спросил Тор.

— Я говорил Гейроду, что ты никогда не боишься и можешь голыми руками победить любого из Гримтурсенов, а он утверждал, что ты трус и побоишься прийти к нему пешком без своего молота, рукавиц и пояса, — сказал хитрый Бог.

Тор задумался. Он слышал о Гейроде и понимал, как опасно явиться к нему безоружным, но мысль о том, что его могут счесть трусом, была для него страшнее всего.

— Ты выиграл свой заклад, — произнес он гордо. — Я пойду к Гейроду и покажу ему, нужен ли мне мой чудесный молот для того, чтобы разбить ему голову.

— А ты не боишься? — усмехнулся Локи, желая еще больше раззадорить Бога грома.

Тот только гневно сверкнул на него глазами и пошел к Сиф. Он отдал ей Миольнир, пояс и рукавицы и, не отвечая на ее расспросы, отправился в путь.

Как ни быстро шел сильнейший из Асов, прошло немало времени, пока он добрался до страны великанов. Здесь на берегу моря стоял замок великанши Грид, матери молчаливого Бога Видара. Грид, хотя и жила в Иотунхейме, давно порвала со своими соплеменниками и перешла на сторону Асов. Тор знал это и решил у нее переночевать.

Увидев, что Бог грома идет пешком, а в руках у него нет никакого оружия, великанша очень удивилась, когда же он рассказал ей, что идет к Гейроду, она в ужасе всплеснула руками.

— Ты, верно, ищешь смерти, Тор! — воскликнула она. — Тебе ли не знать, как сильны и коварны Гейрод и его дочери? Послушайся меня и, пока не поздно, вернись обратно.

— Нет, тетушка Грид, — ответил Бог грома, — я не могу вернуться, так как иначе Гейрод назовет меня трусом.

Грид покачала головой.

— Ну, если так, то иди, — проворчала она. — Но только надень на руки мои старые железные рукавицы да захвати с собой мою клюку, с которой я хожу в лес. Поверь, что и то и другое тебе очень пригодится.

— Спасибо, тетушка Грид, — сказал Тор. — Я знаю, что ты умна, и послушаюсь твоего совета.

Добрая великанша накормила Бога грома и уложила спать, а наутро разбудила его и, отдав ему свои рукавицы и клюку, проводила в дорогу.

Спустя некоторое время Тор пришел к берегу широкой горной реки. Понадеявшись на свой огромный рост, он решил переправиться через нее вброд, и действительно, вода доходила ему только до пояса. Но тут неожиданно по реке побежали большие волны и, перекатываясь через плечи Тора, чуть не сбили его с ног. Могучий Ас поспешно оперся на клюку Грид и посмотрел вверх по течению. Там, стоя одной ногой на одном берегу реки, а другой ногой, — на другом, возвышалась чудовищная великанша — старшая дочь Гейрода. Наклонившись, она с силой загребала руками воду и гнала ее прямо на Тора.

— Ну погоди же, ты мне дорого заплатишь за это купание! — в гневе воскликнул Бог грома.

Он наклонился и, подняв со дна потока большой камень, изо всех сил метнул его в великаншу. Удар пришелся ей прямо в висок, и она мертвой рухнула в реку, запрудив ее своим телом. Вода сейчас же спала, и Тор благополучно перешел на другой берег.

Еще часа два шел он горами, пока не увидел вдалеке высокую черепичную крышу замка Гейрода, о которую так неудачно зацепился Локи. Великан стоял на пороге своего жилища и, заметив приближающегося Бога грома, злорадно усмехнулся.

— Входи, Тор, входи и будь нашим гостем! — воскликнул он. — Я рад тебя видеть, хотя ты и не очень любишь моих соплеменников.

— Я их люблю так же, как они любят нас, птиц-королей, Асов, — проворчал Тор, смело входя в дверь, которую ему открыл великан.

— Ладно, ладно, не будем вспоминать старое, — сказал Гейрод, следуя за Богом грома. — Погляди, я приготовил все, чтобы принять тебя с честью: огонь в очаге горит, на вертеле жарится целый бык, а у стола стоит бочка доброго старого меда. Мы с тобой сейчас попируем не хуже, чем вы пируете в Асгарде.

«Да, действительно, все это так, как он говорит, — подумал Тор, недоверчиво осматриваясь по сторонам. — Вон бык, а вот бочка с медом. Не понимаю только, зачем в очаге лежит этот большой, раскаленный добела кусок железа».

— Наверное, ты очень устал, Тор, да к тому же голоден. Садись же скорей за стол, — сказал Гейрод, все так же злорадно усмехаясь и показывая Богу грома на большой, высокий табурет.

Тор сел на него и в тот же миг стремительно взлетел вверх, так что его голова чуть не разбилась о толстую потолочную балку. Однако он успел упереться в нее железной клюкой старухи Грид, которую из осторожности по-прежнему держал в руках, и застыл в воздухе.

— Ты хорошо принимаешь гостей, Гейрод, — спокойно сказал он, чувствуя, что кто-то пытается прижать его к потолку. — Но я не привык сидеть так высоко.

С этими словами Бог грома с силой оттолкнулся от балки клюкой, и табурет под ним сейчас же опустился так же быстро, как и поднялся. Одновременно с этим Тор услышал громкие стоны и хруст костей и, посмотрев вниз, увидел двух дочерей Гейрода, лежащих на полу бездыханными.

— Видно, я слишком тяжел и удержать меня не так-то легко, — засмеялся он.

Великан с открытым от удивления ртом некоторое время молча смотрел то на своего гостя, то на мертвых дочерей, а потом стремительно бросился к очагу и, выхватив из него щипцами уже виденный Тором кусок раскаленного железа, метнул его в Бога грома.

Ас, у которого на руках были рукавицы матери Видара, поймал его в воздухе и высоко поднял над головой.

— Это угощение мне не по вкусу, Гейрод, — сказал он, сверкнув глазами. — Придется тебе съесть его самому.

Гейрод в страхе спрятался за стоящую посреди зала колонну, но смертоносное железо, вылетев из могучей руки Бога грома, пробило ее насквозь и поразило коварного великана в сердце.

«Теперь, пожалуй, уже никто из Гримтурсенов больше не будет звать меня в гости, — сказал сам себе Тор, выходя из замка Гейрода и направляясь в обратный путь. — Но ничего, я приду к ним и без их зова».

Победы Тора над Тримом, Грунгниром и Гейродом прославили его имя по всему свету. Великаны не осмеливались больше покидать Йотунхейм и совершать набеги на землю, но Бог грома все еще не был доволен. Он не мог забыть свое путешествие в волшебное королевство Утгард и то, как он не смог поднять золотую змею Митгард. Вспоминал он и слова вещих норн, предрекших ему гибель от этой страшнейшей из дочерей Бога Локи. Слишком храбрый, чтобы бояться врага, как бы силен тот ни был, Тор приходил в ярость при мысли, что он должен терпеливо ждать, пока враг первый нападет на него. Наконец он решил сам разыскать обвившееся вокруг всей земли чудовище и избавить от него мир, хотя бы это стоило ему жизни. Но золотая змея Митгард жила глубоко на дне мирового моря, никогда не показываясь на его поверхности, и, чтобы найти ее, Бог грома должен был обратиться за помощью к морскому великану Гимиру. И вот однажды утром, не взяв с собой никого и даже не сказав Асам, куда он едет, Тор отправился в путь.

Гимир жил в Нифльхейме, в огромной пещере на берегу моря. Как и великан Мимир, он не воевал с Богами, но и не дружил с ними, стараясь держаться от них в стороне. Поэтому, увидев Тора, он не выказал никакой радости и угрюмо спросил, зачем тот к нему пожаловал.

— Я бы хотел отправиться вместе с тобой на рыбную ловлю, Гимер, — отвечал Бог грома.

— Со мной на рыбную ловлю? — удивился великан. — Я слышал, ты умеешь ездить над облаками и разбивать скалы своим молотом; слышал также, что ты одержал победу над многими моими собратьями Гримтурсенами, но не знал до сих пор, что ты умеешь удить рыбу и управляться с веслами. Нет, Тор, я не возьму тебя с собой: ты все равно ничего не поймаешь и только будешь мне мешать.

— Не бойся, Гимир, — возразил Бог грома. — Правда, я никогда не удил, но знаю, как это делается, да и грести я тоже сумею.

— В северном море холодно, а я ужу и день и ночь напролет; ты замерзнешь и попросишься на берег, — продолжал спорить Гримтурсен.

— Я переходил вброд потоки Эливагар, вода в которых похолоднее, чем в твоем море, и то не замерз, — сказал Бог грома. — Видно, Гимир, тебе все же придется взять меня с собой.

Исполин нахмурился: он не знал, как ему отвязаться от назойливого гостя.

— Ладно, — проворчал он наконец. — Поезжай, если хочешь, только у меня нет лишней рыболовной снасти.

— Я захватил ее с собой, — отвечал Тор, показывая Гимиру гигантский крюк и канат толщиной с хорошее дерево.

Великан оглушительно захохотал.

— Такой крюк и такой канат выдержат целое стадо китов, — промолвил он, утирая выступившие у него от смеха слезы. — Кого же ты собираешься ловить?

— Это мое дело, — ответил сильнейший из Асов, которому уже надоело спорить с великаном. — Скажи лучше, есть ли у тебя приманка?

— У меня есть приманка, но для себя, — снова нахмурился Гимир. — А достать приманку для тебя не мое дело, доставай ее сам.

— Хорошо, я раздобуду ее и без твоей Помощи! — сердито воскликнул Бог грома и вышел из пещеры.

Возле нее, на пригорке, паслось стадо исполинских коров Гимира, среди которых был бык, спина которого подымалась над верхушками самых высоких сосен. Недолго думая Тор схватил его за рога и, оторвав ему голову, вернулся с ней в пещеру.

— Вот и приманка для моей удочки, — сказал он.

— Как же ты смел убить моего любимого быка? — заревел было великан, но, увидев, что Бог грома поглаживает рукоятку своего Миольнира, сразу успокоился и, мрачно насупив брови, пошел снаряжать лодку.

— Я сяду на весла, Гимир, — сказал Тор, когда Гримтурсен спустил ее на воду.

— Как хочешь, — усмехнулся великан, — но только боюсь, что мне скоро придется тебя сменить.

Однако, к его удивлению, Ас, который по сравнению с ним, казался совсем маленьким, греб лучше его самого, и их лодка быстрее птицы неслась по волнам.

Часа через два Гримтурсен попросил Тора остановиться.

— Мы приехали, — сказал он. — Здесь я всегда ужу рыбу.

— Может быть, ты и приехал, но я еще нет, — отвечал Бог грома, продолжая грести.

— Опасно заплывать далеко в море, — ворчливо настаивал великан. — Так мы можем доехать до того места, где лежит золотая змея Митгард.

— А далеко до него? — спросил Тор.

— Еще один час пути, если ты будешь грести так же проворно, — сказал Гимир.

Тор молча кивнул головой и еще сильнее заработал веслами.

— Разве ты не слышал, что я сказал? — промолвил великан.

— Слышал, — усмехнулся Бог грома.

— Так почему же ты не останавливаешься? — рассердился Гимир.

— Потому что хочу ехать дальше, — возразил Тор.

Гримтурсен уже приподнялся, собираясь броситься на Бога грома и силой отнять у него весла, но тут его взгляд снова упал на Миольнир, и он счел за лучшее остаться сидеть на своем месте. Некоторое время он молчал, хмуро поглядывая на Тора, который все греб и греб, а потом стал просить:

— Вернись обратно, прошу тебя, скорей вернись: мы едем как раз над чудовищем.

— Вот это мне и нужно! — воскликнул довольный Бог грома, бросая весла и поспешно надевая волшебный пояс, отчего его сила сразу возросла в два раза.

Затем он насадил на свой крюк голову быка и, привязав его к канату, бросил в море.

Великан со страхом следил за каждым его движением.

— Что ты делаешь? Что ты делаешь? — повторял он.

Крюк с приманкой опускался все ниже и ниже. Вдруг кто-то дернул его так резко, что сжимавшие канат руки Тора ударились о борт лодки.

— Попалась! — торжествующе закричал он.

Бог грома не ошибся: змея Митгард проглотила приманку, но вытащить эту исполинскую гадину было не так-то легко. Лишь с большим трудом могучему Асу удалось сначала стать на колени, а затем выпрямиться во весь рост. Началась ожесточенная борьба. Не обращая внимания на то, что лодка великана почти до краев погрузилась в воду, Тор изо всех сил тянул за канат и постепенно вытягивал чудовище, которое отчаянно сопротивлялось. Прошло немало времени, пока наконец над поверхностью моря показалась огромная безобразная голова змеи. Оцепенев от ужаса, Гимир смотрел то на выпученные холодные, полные беспощадной ненависти глаза дочери Локи, то на черные, но горящие ярким пламенем глаза Тора и никак не мог решить, какие из них страшнее.

Вдруг раздался громкий треск. Дно лодки, не выдержав, проломилось, и Бог грома оказался в воде. На его счастье, в этом месте было неглубоко, и он, погрузившись по горло, стал ногами на отмель, так и не выпустив из рук свою необыкновенную леску, на которой метался его враг.

— Вот мы и встретились с тобой снова, золотая змея! — воскликнул Тор, подымая Миольнир.

Все это время Гимир неподвижно сидел на корме лодки, уцепившись руками за ее борта, но, когда вода залила его ноги и великан увидел, что они тонут, он пришел в себя и, схватив нож, быстро провел им по канату, на котором висела змея. Тот лопнул, и чудовище сейчас же погрузилось в море.

— Нет, погоди, ты от меня не уйдешь! — закричал Бог грома и метнул ей вслед молот.

Миольнир с громким плеском исчез в волнах. Через мгновение он снова вылетел оттуда и прыгнул прямо в руки своего хозяина, а море далеко вокруг окрасилось в красный цвет. Это была кровь змеи Митгард.

Бог грома повернулся к Гимиру.

— Из-за тебя я едва не упустил моего смертельного врага и даже не знаю, убил ли я его или нет, — проговорил он, трясясь от гнева. — Ты заслуживаешь смерти, но я не могу забыть, что был твоим гостем. А чтобы и ты не забыл меня, вот тебе от меня на память.

С этими словами он дал великану такую пощечину, что тот, перелетев через борт лодки, гулко шлепнулся в воду.

Даже не посмотрев в его сторону, Тор выбирал мелкие места, вброд зашагал к берегу и через несколько часов добрался до своей колесницы, на которой и вернулся обратно в Асгард. Немного позже пришел к себе домой и промокший до костей, полузамерзший Гимир. Он от всей души проклинал Бога грома и дал себе твердый зарок никогда больше не иметь дела с Асами.

Убил или не убил Бог грома золотую змею, никто не знает, но норны уверяют, что она все еще жива и только тяжело ранена.

— Придет день, — говорят вещие девы, — последний и для нее и для Тора, когда они снова встретятся.

Но когда придет этот день, не знают даже норны…

Брунхильд вздохнула и печально заглянула Зигфриду в глаза.

Проходили века, Зигфрид, — продолжила она свой рассказ, — по-прежнему правил миром великий Один; по-прежнему защищал Асгард и Митгард от нападений великанов могучий Бог громов; по-прежнему волшебная корзина Идун была полна чудесных яблок, дающих Асам молодость и силу. Никогда еще не были Боги так веселы и счастливы.

Но вот доброго и кроткого Бальдра стали преследовать дурные сны. Все чаще и чаще видел он по ночам, что расстается со светлой страной богов и спускается в мрачное подземное царство Хель, все чаще и чаще мучило его сердце тяжелое предчувствие близкой смерти, и он из веселого стал печальным, из беззаботного — задумчивым.

Тогда встревоженный Один отправился в Йотунхейм, чтобы посоветоваться с Мимиром, и страшен был ответ мудрого великана.

— Да, Бальдр скоро умрет, — сказал он. — Ничто не может это предотвратить. Ничто не может предотвратить и гибели остальных Богов, когда придет их час. У каждого своя судьба, Один, и изменить ее не в силах даже ты.

От Мимира старейший из Асов пошел к норнам, но и те встретили его сурово и угрюмо.

— Ты скорбишь об участи сына, — сказала Урд, — а не ведаешь того, что не так уж далек тот день, когда и сам ты ее разделишь. Уже половина ствола ясеня Игдразиля сгнила, уже дрожит мировое дерево, жизнь которого окончится вместе с твоей. Слышишь ли ты скрежет зубов? Это чудовищный Нидгег, живущий в царстве Хель, подгрызает снизу его корни. Еще много лет будет продолжаться его работа, но когда-нибудь она закончится.

— Мы ежедневно поливаем Игдразиль водой из священного источника Урд, чтобы залечить его раны. Этим мы продлеваем жизнь могучего ясеня, но не можем его спасти, так же как и ты не можешь спасти жизнь Бальдра, — добавила Верданди.

— Подожди, Один, — произнесла Скульд, видя, что голова владыки мира склонилась на грудь. — Выслушай меня! Не вечно Бальдр будет у Хель: он слишком чист и невинен, чтобы навсегда остаться в стране мрака. Утешайся этим. Больше я тебе ничего не скажу.

С тех пор словно черная туча повисла над Асгардом. Узнав о словах Мимира и пророчестве норн, Асы прекратили свои пиры и забавы. Они оплакивали судьбу всеми любимого лучезарного бога, и только одна Фригг еще надеялась спасти сына.

— Нет, он не умрет, — сказала она и, обойдя Асгард и Митгард, Нифльхейм и Йотунхейм, страну гномов и страну эльфов, взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда Бальдру.

— Утешьтесь и забудьте свою печаль, — объявила она Асам, возвращаясь из своего странствия. — Не может погибнуть тот, кого ничто не может убить.

Обрадованные боги громко славили Фригг; сам великий Один удивлялся ее премудрости, а Бальд забыл о своих снах и попросил богов испытать его неуязвимость.

Те охотно согласились выполнить его просьбу и, выйдя с Богом весны в поле, стали бросать в него камни, стрелять из лука, колоть его копьями и рубить мечами.

Бальдр в ответ лишь смеялся: и дерево, и камни, и железо твердо держали данную ими клятву и даже не царапали его кожу.

— Тебе больше нечего бояться, брат, — сказал ему Хеймдалль. — С этого дня ты можешь сражаться с любым врагом.

— Я не хочу ни с кем воевать, — рассмеялся Бальдр, — но я рад, что останусь с вами в Асгарде, где так светло и радостно, и не уйду под землю, к мертвым.

Видя и слыша это, Локи сердито хмурился. Он уже давно завидовал доброму Богу весны, а теперь, когда тот стал неуязвим, его злоба еще больше усилилась.

«Вы рано радуетесь; Мимир и норны не могли ошибиться», — подумал он и, превратившись в бедную старуху странницу, пошел к Фригг.

— Знаешь ли ты, о великая богиня, что сейчас делают твои сыновья? — воскликнул он, входя к ней. — Они за что-то разгневались на прекраснейшего из них, Бальдра, и пытаются убить его камнями и стрелами, копьями и мечами.

— Не бойся, бабушка, — засмеялась Фригг, забыв спросить странницу, как она попала в Асгард. — Бальд неуязвим. Ни один металл, ни одно дерево, ни один камень не могут его поранить. Иначе они нарушили бы данное мне обещание.

— Ох, так ли это? — прошамкала мнимая старуха. — Со всех ли деревьев и кустарников в мире взяла ты клятву не трогать Бога весны?

Мудрейшая из богинь задумалась.

— Видела я на севера Митгарда, в лесах Норвегии, маленькую зеленую веточку растения, которое люди называют омелой, — ответила она. — Эта веточка была еще так юна, что ничего не понимала, и я не стала с ней разговаривать. Позже, когда она вырастет, я попрошу также и ее не губить моего сына.

Бог огня еле удержался, чтобы не вскрикнуть от радости. Поспешно покинув дворец Одина, он скинул с себя женское платье, надел на ноги крылатые сандалии и, не теряя времени, помчался в Норвегию. К этому времени веточка омелы уже подросла и стала длиннее руки. Локи сорвал ее и, сделав из нее стрелу, вернулся в Асгард.

Боги все еще были в поле, где продолжали испытывать неуязвимость Бальдра, и лишь один слепой Ход уныло стоял в стороне от своих братьев, прислушиваясь к тому, что они делают.

— Что же ты не стреляешь в Бога весны? — обратился к нему Локи.

— Зачем ты смеешься надо мной? Ведь ты же знаешь, что я ничего не вижу! — ответил Ход.

— Это не мешает тебе быть таким же хорошим воином, как и остальные асы! — возразил Бог огня. — Не уступай им ни в чем и выстрели тоже. Вот, возьми, — добавил он, подавая слепцу лук и стрелу, которую сделал из ветки омелы, — а я поверну тебя лицом к Бальдру.

Ход, не подозревая коварства Локи, послушно натянул лук и выстрелил прямо перед собой. В тот же миг Бальдр вскрикнул и мертвым упал на землю. Стрела Хода пронзила ему сердце.

Асы в горе рвали на себе волосы, а Локи затрясся от страха: он боялся, что Ход его выдаст. Однако тот не успел этого сделать. Вали в бешенстве накинулся на своего слепого брата и убил его, так и не спросив, кто вложил ему в руки смертоносное оружие, поразившее светлого Бога. Коварный Ас и на этот раз избежал наказания.

На похороны Бальдра пришли не только все Асы и Ваны, не только валькирии и эльфы, но и много жителей Йотунхейма — великанов. Даже им, потомкам жестокого Имира и злейшим врагам Асгарда и Митгарда, было жаль того, кто за всю свою жизнь никому не причинил зла. Но больше всего горевали о нем Один и Фригг.

На огромном корабле, Гринггорни, был сложен погребальный костер. На костер положили тела Бога весны и его молодой жены Наны, которая не перенесла горя и умерла в тот же день. Потом на него ввели и жеребца Бальдра, под седлом, в богатой, украшенной золотом сбруе, а Один надел на палец мертвому сыну кольцо Драупнир и шепнул ему на ухо несколько слов. Этих слов никто не слышал, но, наверное, это были слова утешения: недаром норна Скульд обещала владыке мира, что Бальдр не вечно будет в царстве мертвых. Оставалось только разжечь костер и спустить корабль на воду, но он был так тяжел, что никто из Богов, даже сам Тор, не мог сдвинуть его с места.

Увидев это, один из стоявших тут же великанов сказал:

— У нас в лесах Йотунхейма, живет великанша Гироккин, которая обладает силой ста самых могучих мужей нашей страны. Пошлите за ней, и она вам поможет.

Боги послушались его совета, и Гироккин сейчас же явилась на их зов, прискакав в Асгард на исполинском сером волке, в пасти которого вместо уздечки была ядовитая змея.

Заметив ее, Тор невольно поднял свой меч, но Один остановил его руку.

— Смерть все примиряет, — произнес он. — Зачем убивать того, кто хочет тебе помочь?

— Среди жителей Йотунхейма нет ни одного, к кому бы я обратился за помощью, — проворчал Бог грома, но не стал больше спорить и заткнул Миольнир за пояс.

Схватившись руками за нос Гринггорни, великанша легко стащила его в море. Асы подожгли костер, и пылающий корабль, подхваченный свежим ветром, быстро поплыл по волнам.

— А теперь выслушайте меня, Асы, — промолвила Фригг, утирая слезы. — Кто из вас решится съездить к Хель и предложить ей выкуп за Бальдра, тот может потребовать от меня все, что хочет. Может быть, дочь Локи согласится отпустить моего сына в обмен на золото или другие драгоценности.

— Я поеду, — сказал младший сын Одина, Гермод, юноша, которому едва исполнилось восемнадцать лет. — Пусть только кто-нибудь из вас даст мне на время своего коня.

— Возьми моего Слепнира, — ответил Один. — На нем ты скорей доберешься до Хель и привезешь нам вести от Бальдра. Тебе надо торопиться: тени двигаются быстрее, чем любое живое существо.

Девять дней и столько же ночей не отдыхая скакал Гермод сквозь подземные ходы и пещеры Свартальфахейма, пока не добрался наконец до реки Гиоль, отделяющей страну живых от страны мертвых. Через эту реку перекинут тонкий золотой мост, который охраняет верная служанка Хель, великанша Модгуд.

— Кто ты такой, юноша? — спросила она у Гермода, когда он переехал на другой берег Гиоль. — Только вчера по золотому мосту проехало пятьсот воинов, но он дрожал и качался меньше, чем под тобой одним. И ни у кого в стране мертвых не видела я таких румяных щек.

— Да, Модгуд, — отвечал Гермод, — я не тень, а посланник Богов и еду к Хель, чтобы предложить ей выкуп за моего брата Бальдра.

— Бальдр вот уже два дня, как проехал мимо меня, смелый юноша, — сказала великанша, — и, если ты хочешь его увидеть, поезжай на север. Там, под Нифльхеймом, стоит дворец нашей повелительницы, но берегись: назад она тебя вряд ли отпустит.

Гермод, не отвечая, поскакал туда, куда ему показала Модгуд, и к концу десятого дня увидел большой замок, окруженный со всех сторон высокой железной решеткой, верхние зубья которой терялись во мраке.

Юноша спешился, подтянул получше подпругу на восьминогом жеребце, затем снова уселся в седло и изо всех сил натянул поводья. Как птица взвился в воздух Слейпнир и, легко перескочив через решетку, опустился у входа в замок старшей дочери Локи.

Много столетий прошло с тех пор, как Боги отправили Хель царствовать над тенями умерших, и за это время она стала такой огромной и могучей, что у Гермода, который увидел ее впервые, сердце сжалось от страха. Даже исполинша Гироккин и та была намного меньше и слабее подземной королевы. По правую руку от нее, на почетном месте, сидел Бальдр, рядом с ним — Нана и Ход, а по левую — Грунгнир, Гейрод и другие сраженные Тором князья великанов.

— Как зовут тебя, дерзкий, осмелившийся прийти ко мне раньше, чем огонь или земля поглотили твое тело? — грозно спросила Хель, не вставая со своего трона. — Или ты не знаешь, что отсюда нет возврата?

— Я Гермод, младший сын Одина и брат Бальдра, Хель, — отвечал юноша, подавляя в себе страх. — Асы послали меня к тебе с просьбой отпустить назад Бога весны. Они дадут за него любой выкуп.

Хель рассмеялась, но от ее смеха Гермоду стало еще страшней.

— Золота у меня больше, чем у вас в Асгарде, — сказала она, — а какой другой выкуп могут предложить мне Асы? Нет, юноша, мне ничего не нужно. Но я не так зла, как думают обо мне Боги. Пусть они обойдут весь мир, и, если они увидят, что все в нем, и живое и мертвое, плачет по Бальдру, если он действительно всеми любим, тогда приезжай снова ко мне с этой вестью, и я отдам тебе брата. А до тех пор он будет у меня. Ступай домой — ты первый, кого я отпускаю из своего царства.

— Постой, Гермод, — остановил его Бальдр, видя, что юноша уже собирается уйти. — Возьми кольцо Драупнир, которое мне дал с собой Один, верни его отцу. Это докажет ему, что ты меня видел.

— А от меня передай Фригг вот этот платок, — сказала Нана, снимая его со своей головы и вручая Гермоду. — Прощай. Может быть, мы не скоро увидимся.

— И скажи Асам, что это не я виноват в смерти Бальдра, — тихо добавил Ход. — Скоро его убийца сам им об этом скажет.

Узнав от Гермода об условии Хель, Боги сейчас же разошлись в разные стороны, чтобы обойти весь мир, и чем дальше они шли, тем радостнее становилось у них на сердце, потому что все живое и мертвое, все, что только встречалось им на пути, плакало по Бальдру. Плакали гномы и эльфы, плакали люди и великаны, плакали звери в лесах и птицы в небе. Даже рыбы в воде и те плакали. Плакали цветы, роняя на землю свою душистую росу, плакали деревья, с веток которых дождем падали капли сока или смолы, плакали металлы и камни, покрываясь туманной дымкой влаги, плакала и сама земля, холодная и мокрая, не согретая теплым дыханием Бога весны.

Один лишь Локи не плакал, а думал, как бы ему провести Асов и навсегда оставить Больдра у Хель. И вот, когда довольные Боги уже возвращались обратно в Асгард, они нашли в одной из пещер Йотунхейма великаншу, которая, увидев их, весело улыбнулась.

— Как, ты не плачешь по Бальдру? — в ужасе спросили Асы.

— А чего мне по нем плакать? — засмеялась великанша. — Меня зовут Токк-Благодарность, а вы знаете, что за добро всегда платят злом. Пусть Бальдр останется у Хель. Мне он не нужен.

Долго потом разыскивал Бог грома Токк, чтобы ее убить, но так и не нашел, а догадаться, что этой великаншей был Локи, он не мог…

Вот почему Бальдр до сих пор живет у Хель, — Брунхильд на миг задумалась и смолкла, а затем тихо добавила:

— Знаешь, Зигфрид, ведь я… не помню всех своих рождений… их, наверное, было столько, сколько звезд в небе, в одном из них я звалась Саввой… в другом…

— Саввой? — переспросил Зигфрид.

— Ну да, Саввой… это была очень печальная история, мой друг, — с грустью произнесла Брунхильд, припав к груди юноши.

— Я видел… значит это я тебя видел во сне! — прошептал он, целуя ее лицо.

— Сны посылают Боги! — защебетали птицы.

— Любовь посылают Боги, — сказал Зигфрид, — и вот почему ты должна стать моей женой!

— Не торопись, Зигфрид, — улыбаясь, возразила Брунхильд. — Один не сказал, что ты будешь моим мужем.

— Но он не сказал также, что я им не буду, — ответил Зигфрид, с восхищением глядя на девушку. — Значит, мы должны решить это сами. Или я тебе не нравлюсь?

Брунхильд осыпала поцелуями руки Зигфрида.

— Я жила у Богов, — сказала она, — но и среди них не видела никого красивее тебя, Зигфрид.

— Ты будешь моей! — горячо шептал юноша.

— Быть твоей женой большое счастье, но мое сердце чует беду. Владыка мира не забыл Моего своеволия и не пошлет нам удачи, — отвечала Брунхильд со слезами.

— Забудь, милая моя невеста, забудь обо всем, — говорил Зигфрид, — сейчас день, потом наступит ночь… Пусть с этого мига начнется наша свадьба, прошу тебя!

В птичьем веселом гомоне утонули и уплыли их голоса.

— Брунхильд! — порывисто воскликнул Зигфрид. — Пусть Боги теперь делают что хотят, а я клянусь тебе, тебе, которая теперь стала моей навеки, я клянусь, что всегда буду любить только тебя одну.

— Ах, Зигфрид, — ответила Брунхильд, опуская голову, — будь осторожней! Разве ты не знаешь, что каждый, нарушивший свою клятву должен погибнуть?

— Да, это так, но я ее не нарушу, Брунхильд, — промолвил богатырь. — Вот Андваранаут, кольцо Андвари, возьми его в залог моей верности.

Брунхильд вздрогнула.

— Андваранаут? — повторила она. — Кольцо, приносящее смерть? И ты взял его, Зигфрид? Да, видно, ты действительно смел! Ну что ж, я беру его! Быть может, нам не суждено быть вместе при жизни, вольная моя птица, но тогда мы, по крайней мере, вместе умрем.

Девушка надела Андваранаут на палец и, выйдя из шатра, с сияющим от счастья лицом оглядела раскинувшиеся вокруг леса, поля и горы.

— Привет тебе, солнце! — воскликнула она, поднимая к небу свои обнаженные по самые плечи руки, точно собираясь взлететь. — Привет тебе, синее море! Привет вам, цветы, трава, деревья, радующие глаза и сердце человека! Слава и вам, великие Асы, создавшие все это. Простите мне мою вину и дайте вашей бывшей валькирии хотя бы несколько лет счастья.

Затем, откинув назад густые темные волосы, она запела:

Есть Замок Смерти. От его ворот

Пришелец не найдет пути обратно.

Так после бурь, пронесшихся стократно,

Фиалка лепестков не соберет.

Но как листва заменит в свой черед

Ту, что под снегом скрылась безвозвратно,

Как вновь вздохнет природа благодатно,

Так снова возродится мой народ.

Народ, не на века твое бессилье!

Пусть кажешься ты старым и больным,

Но тело станет пеплом, пепел — пылью,

А прошлое рассеется как дым.

И, точно Феникс, расправляя крылья,

Из пламени ты выйдешь молодым!

Шумите, вековечные дубравы!

Ни тучки нет на ясном небосклоне,

Воркует голубь в густолистой кроне,

И ястреб навсегда замолк, кровавый.

Шумите, реки, пенно-величавы,

И становитесь чище и бездонней,

Расседланы, не распутают кони

Отныне рыбу возле переправы.

Луга, луга, вас не истопчут боле,

Усейтесь золотыми колосками,—

Не стрелами, не копьями разбоя.

Жнецам не смерть придет отныне в поле,

Не оросят вас кровью и слезами,—

Но мирной жизнедарною росою.

Затем, повернувшись к Зигфриду, который вышел вслед за ней, Брунхильд сказала:

— Нам нужно расстаться, сын Сигмунда и внук Вольсунга. Но ты не бойся, эта разлука будет недолгой. Я должна разыскать моего брата, короля Атли — Аттованда и попросить его подготовить все к нашей свадьбе. Когда я заснула, Атли был еще мальчиком, но теперь он, наверное, уже стар.

— Я знаю об Атли — Аттованде, — скромно сказал Зигфрид, не упоминая о том, как помог ему снять проклятье и освободиться от тела дракона. — Он стал могущественнейшим королем и завоевал много земель. Его царство лежит на юго-восток от этой горы. Я готов сопровождать тебя туда.

— Нет, нет, Зигфрид! — возразила Брунхильд. — Я поеду одна, а ровно через шесть месяцев ты приедешь за мной. Только не забудь своей клятвы.

— Я ее не забуду, как не забуду и тебя, — отвечал юноша. — Но на чем же ты поедешь? Ведь у тебя нет лошади.

— Зато у меня есть золото, и я куплю ее в первом же селении, — отвечала Брунхильд. — Не бойся за меня, Зигфрид, и уходи. Ты слышишь? Тебе пора ехать, прощай! Прощай, Вольсунг, моя Вольная птица!

— Прощай и ты, лебедь! — сказал юноша, невольно подчиняясь воле бывшей валькирии и, в последний раз, окинув взором прекрасное лицо и высокую стройную фигуру девушки, начал спускаться вниз.

Конь Грани терпеливо ожидал его у подножья горы. Вскочив на него, Зигфрид поднял голову.

Там, вверху, на самом краю обрыва, будто собираясь взлететь, протянув к нему руку-крылья, стояла Брунхильд.

— Прощай, Зигфрид! — донеслось до него. — Прощай! Будь верен и честен и помни свою клятву!

— Милая лебедь, я тебя никогда не забуду! — прошептал Зигфрид.

ЗИГФРИД В ГОСТЯХ У ГЬЮКИНГОВ

Расставшись с Брунхильд, Зигфрид продолжал не спеша ехать на юг. Через два дня по свежему ветру, дувшему ему прямо в лицо, и по кружившим в отдалении чайкам, он понял, что находится вблизи большой реки, а вскоре, въехав на небольшую гору увидел широкий поток, быстро кативший свои волны меж высоких скалистых берегов.

«Это, должно быть, Рейн, — подумал он. — А там, на другой стороне, начинается Королевство Гьюкингов. Ласточки говорили, что здесь меня ждет белокурая дева с глазами цвета северного неба, мужем которой я должен стать. Но ведь я уже дал клятву Брунхильд и прекрасней моей невесты нет никого на свете. Стоит ли мне туда ехать?»

Зигфрид потрепал гриву своего жеребца и вдруг рассмеялся.

— Поедем, Грани! — воскликнул он. — Может быть, там я встречу новые приключения, а женить меня насильно никто не может.

И, пустив коня шагом, он поехал вдоль берега Рейна, разыскивая место, где бы можно было переправиться.

Окружив юношу, речные нимфы завели вокруг него хоровод и с глазами, полными любви и ласки, пели:

На Рейне в Бахарахе

Волшебница жила,

Девиц держала в страхе,

Мужчин в полон брала.

Никто на белом свете

Красавицу не влек.

Но кто попал к ней в сети,

Спастись уже не мог.

На суд явиться деве

Епископ дал приказ

Явилась — был он в гневе,

Взглянул — и гнев погас.

Он улыбнулся мило,

«Бедняжка Лоре Лей,

Какая злая сила

Царит в душе твоей?»

«Святой отец, я рада

Взойти бы на костер,

Мне жить страшнее ада,

Ведь губит всех мой взор.

Я жгу сердца глазами,

Мигну, и все за мной.

Меня пошлите в пламя —

И жезл сломайте мой».

«Мне духу б не хватило,

Красотка Лоре Лей.

Ты сердце мне разбила

И жизнь мою разбей.

Тебя судить нет мочи.

Признайся, почему

Твои так жгучи очи? —

От них я смерть приму».

«Смеяться над убогой

Грешно, отец святой,

Прошу теперь у Бога

Хоть жалости простой.

И жизнь мою, поверьте,

Бестрепетно отдам,

Желая скорой смерти,

Пришла я нынче к вам.

По милому тоскую,

Судьбу свою кляня;

Он в сторону чужую

Уехал от меня.

Речей моих услада,

Ланит румяных цвет,

Живая нежность взгляда —

Вот чар моих секрет.

У смертного недуга

Душа моя в плену,

Бледнею от испуга,

Лишь в зеркало взгляну.

И встречу смерть без дрожи,

Как завещал Христос,

Пусть мир исчезнет божий

И с ним виновник слез».

Прелат призвал трех стражей:

«С ней в монастырь — скорей!

Лишь Бог от силы вражьей

Избавит Лоре Лей!

Монахиней смиренной

Ты мир свой обретешь,

Молись Творцу вселенной,

Покуда не умрешь».

К монастырю сквозь дали

Тропа ведет коней,

К трем рыцарям в печали

Взывает Лоре Лей!

«Позвольте мне подняться

На тот утес крутой,

Увижу, может статься,

Мой замок над рекой.

На Рейн глубокий гляну,

На эту красоту,

Потом, коль надо, стану

Невестою Христу».

И дева по отвесной

По каменной стене

Взобралась и над бездной

Застыла в вышине.

«Я вижу парус белый

Над синью рейнских вод,

Ко мне пловец умелый,

Мой суженый плывет.

Ко мне навек счастливой,

Мой суженый, скорей!» —

И кинулась с обрыва

В пучину Лоре Лей.

Плыла по Рейну лодка

С хоругвью и крестом,

Епископа красотка

В пловце узрела том.

Чтоб силу чар отринуть,

Чтоб отвести напасть,

Успел он меч откинуть,

К распятию припасть.

Не он ли песню эту

Сюда на Рейн принес?

Разносится по свету,

Когда гудит утес:

Лорелей,

Лорелей,

Лорелей!

Трижды эхом в груди моей!

Прекрасные речные нимфы шумели, брызгали в Зигфрида водой, одна за другой подплывали к нему, ласково заглядывали в очи.

— Милые мои подружки, — смеясь сказал Зигфрид, — спасибо вам за ваши игры и песни, вы все так прекрасны, что я не могу ни одной из вас отдать предпочтение. Помогите мне, милые девы, переправиться на другой берег, ибо мои сестры-ласточки предсказывали мне много интересных приключений на этой загадочной земле.

Так, расцеловавшись с каждой из нимф, Зигфрид, наконец переправился на другой берег.

Небольшое королевство Гьюкингов лежало между страной франков, страной гуннов и страной готов. Уже давно умер старый король, и страной правили три его сына, три брата, три короля. Первые два: Гунтер и Гернот, иначе звавшийся Хогни, были рослые и храбрые воины, предводители дружин, младшего звали Гутторн. Не любимый братьями и сестрой, юной королевной Кримхильдой, за хитрость и жадность, он большую часть времени проводил в обществе своей матери, королевы Уты, и был во всем, как две капли воды, похож на нее. Про королеву Уту говорили, что она была злая колдунья.

Был вечер, и семья Гьюкингов сидела за ужином в одном из залом своего замка, старый рассказчик Тассо, как обычно, вел неторопливое повествование об Иосифе, Иакове, Рахили и Ревекке.

— Ревекка, преемница Сарры, — начал свой рассказ старый Тассо, — была статной, широкой в кости пожилой женщиной с золотыми серьгами, с крупными чертами лица, сохранявшими еще многое от той красоты, которая когда-то подвергла опасности Авимспеха Герарского. Черные глаза ее глядели из-под высоких подведенных свинцовым блеском бровей, умно и твердо, нос у нее был крепкий, мужской вылепки, с сильными ноздрями, орлиный, голос низкий и полнозвучный, а верхнюю губу покрывал темный пушок. Волосы Ревекки, причесанные на прямой пробор и спускавшиеся на лоб густыми серебристо-черными прядями, окутывало коричневое, низко свисавшее за спиной покрывало, зато янтарно-смуглых ее плеч, гордой округлости которых, как и ее благородных рук, годы почти не изменили, — плеч ее не прятали ни покрывало, ни узорчатое, без пояса, шерстяное, до щиколоток платье, которое она носила. Еще недавно ее маленькие, жилистые кисти рук, быстро исправляя огрехи, сновали между руками женщин, которые сидя к ткацкого стана, — навои его были колышками прикреплены к земле под открытым небом, — пальцами и палочками продевали и протягивали сквозь основу льняные нити утка. Но она велела прервать работу и, отпустив служанок, ждала сына внутри своего шатра госпожи, под волосяным скатом и которого встретила почтительно живым и нетерпеливым взглядом.

— Иаков, дитя мое, — сказала она тихо низким своим голосом, прижимая поднятые его руки в своей груди. — Время пришло. Господин хочет благословить тебя.

— Меня? — спросил Иаков, бледнея. — Он хочет благословить меня, а не Исава?

— Тебя в нем, — сказала она нетерпеливо. — Сейчас не до тонкостей! Не рассуждай, не мудри, а делай то, что тебе велят, чтобы не вышло ошибки и не случилось несчастья!

— Что прикажет мне моя матушка, благодаря которой я живу, как жил в то время, когда находился в ее утробе? — спросил Иаков.

— Слушай! — сказала Ревелла. — Он велел ему настрелять дичи и приготовить из нее кушанье по своему вкусу, чтобы подкрепиться для благословения. Ты можешь сделать это быстрее и лучше. Сейчас же пойди в стадо, отбери двух козлят, заколи их и принеси мне. Из того, который окажется лучше, я приготовлю отцу такое кушанье, что он у тебя ничего не оставит. Ступай.

Иаков задрожал и не переставал дрожать, пока все не кончилось. В иные мгновенья ему приходилось делать над собой большое усилие, чтобы не стучали зубы. Он сказал:

— Милосердная матерь людей! Каждое твое слово подобно слову богини, но то, что ты говоришь, очень опасно. Исав сплошь волосат, а дитя твое, за небольшими исключениями, гладко. Вдруг господин дотронется до меня и почувствует гладкость — кем я окажусь перед ним? Самым настоящим обманщиком, — и не успею я оглянуться как навлеку на себя проклятье вместо благословенья.

— Ты, значит, опять мудришь? — прикрикнула она на него. — Проклятье падет на твою голову. Я отвечаю. Прочь, и давай козлят. Беда будет.

Он уже бежал. Он помчался к склону горы, где неподалеку от стойбища паслись козы, схватил двух весеннего приплода козлят, прыгавших возле матки, и перерезал им горло, крикнув пастуху, что это для госпожи. Он спустил их кровь перед богом, перекинул их себе через плечо и пошел обратно с колотящимся сердцем. Козлята висели у него сзади, поверх кафтана — с детскими еще головками, кольчатыми рожками, рассеченными глотками и остекленевшими глазами, — рано принесенные в жертву, предназначенные для великой цели. Ревекка стояла уже и делала ему знаки.

— Скорее, — сказала она, — все готово.

Под ее крышей находился сложенный из камней очаг, где под бронзовым котлом уже горел огонь, и все кухонные и хозяйственные принадлежности были на месте. Мать взяла у него козлят и стала поспешно свежевать и разделывать, она усердно и ловко орудовала вилкой у пылающего очага, помешивала, посыпала, приправляла, и они молчали во время всей этой работы. И когда кушанье еще варилось, Иаков видел, как она доставала из своего ларя сложенные одежды, рубаху и халат. То были Исавовы праздничные одежды, которые она, как узнал Иаков, прятала; и он побледнел снова. Затем он увидел, как она разрезает ножом на куски и на полосы шкурки козлят, еще влажные и липкие от крови с внутренней стороны, и задрожал при виде этого. Но Ревекка велела ему снять с себя длинный кафтан с полудлинными рукавами, который он в то время обычно носил, и надела на него гладкие, дрожавшие члены короткую исподнюю одежду брата, а поверх нее — его тонкий красно-синий шерстяной халат, державший только на одном плече и не закрывавший рук. Потом она сказала: «А теперь пойди ко мне!» И в то время, как губы ее двигались в шепоте, а резкие складки между бровями застыли, она обложила все голые и гладкие места его тела, шею, руки, голени и тыльные стороны ладоней, кусками шкур и крепко привязала их нитками, хотя они и без того прилипли неприятнейшим образом. Она бормотала:

— Дитя обовью, закутаю сына, изменят дитя, переменят мне сына шкуры коз, козий мех. И бормотала снова и снова:

— Дитя обовью, обовью господина: ощупай, отец, поешь, господин мой, а братья из бездны тебе покорятся.

Затем она собственноручно вымыла ему ноги, как делала это, наверно, когда он был маленьким, взяла благовонное масло, которое пахло лугом и цветами и было благовонным маслом Исава, и умастила Иакову сначала голову, а потом вымытые ноги, приговаривая сквозь зубы:

— Дитя умащу, умащу я камень, слепой да поест, и падут тебе, в ноги братья из бездны, братья из бездны!

Потом она сказала: «Готово!» — и, покуда он растерянно и неловко поднимался в животном своем облачении; покуда он стоял, растопырив руки и ноги, и стучал зубами, она положила сдобренное прянностями мясо в миску, прибавила пшеничного хлеба и золотисто-прозрачного масла, чтобы макать в него хлеб, а также кувшин вина, вручила ему все это и сказала:

— Теперь иди своей дорогой!

И он пошел, нагруженный, неуклюжий, толстоногий, боясь, что противно прилипшие шкурки сползут под нитками, с громко стукающим сердцем, перекошенным лицом и опущенными глазами. Многие домочадцы видели его; когда он так шел по усадьбе, они воздевали руки, прищелкивали языком, качали головами, целовали кончики своих пальцев и говорили: «Глядите-ка, господин!» Так подошел он к шатру отца, приложил рот к занавеске и сказал:

— Это я, отец мой! Дозволено ли рабу твоему войти к тебе?

Из глубины шатра донесся голос Исаака, он звучал жалостливо:

— Но кто же ты? Не разбойник ли ты и не сын ли разбойника, если приходишь к моей хижине и говоришь о себе «я»? «Я» может сказать всякий; кто это говорит — вот что важно. Отвечая Иаков не стучал зубами, потому что сейчас он их сжал:

— «Я» говорит твой сын, он настрелял тебе дичи и приготовил кушанье.

— Это другое дело, — ответил Исаак из шатра. — Если так, то войди.

Иаков вошел в полумрак шатра, в глубине которого возвышалась глинобитная, покрытая подстилкой лавка, где закутавшись в плащ, с тряпочками на глазах, лежал Исаак; подголовник с бронзовым полукольцом возносил ему голову. Он спросил снова:

— Кто же ты?

И отказывающимся служить голосом Иаков ответил:

— Я Исав, космач, больший твой сын, и сделал, как ты велел. Приподнимись, сядь и подкрепи душу свою, отец мой. Вот кушанье. — Но Исаак еще не приподнимался. Он спросил:

— Неужели так скоро встретилась тебе дичь, неужели так быстро оказалась она перед тетивой твоего лука?

— Твой господь, бог твой, послал мне удачу, — отвечал Иаков.

— Что чудится мне? — спросил Исаак снова. — Твой голос невнятен, старший мой сын Исав, но мне слышится в нем голос Иакова.

От страха Иаков не знал, что ответить, и только дрожал. Но Исаак кротко сказал:

— Голоса братьев бывают сходны, и слова звучат в их устах совсем одинаково. Подойди же ко мне, я ощупаю тебя и погляжу зрячими своими руками, Исав ли ты, старший мой сын, или нет.

Иаков повиновался. Он поставил все, что ему вручила мать, и подошел ближе, давая ощупать себя. Подойдя, он увидел, что отец привязал к голове тряпочки ниткой, чтобы они не упали, когда он приподнимется, — точно так, как прикрепила Ревекка противные шкурки.

Растопырив остропалые свои руки, Исаак немного пошарил в пустоте, прежде чем наткнулся ими на приблизившегося к постели Иакова. Затем эти худые, бледные руки нашли его, и, ощупывая не прикрытые платьем места, шею, плечи, тыльные стороны ладоней, прикасались повсюду к шерсти козлят.

— Да, — сказал он, — конечно, теперь я убедился, это — твое руно, это красные космы Исава, я вижу их зрячими своими руками. Голос похоже на Иаковлев, но волосы Исавовы, а они решают дело. Ты, значит, Исав?

— Ты это видишь и говоришь, — ответил Иаков.

— Так дай мне поесть! — сказал Исаак и сел. Плащ повис у него на коленях. Иаков взял миску с едой, сел на корточки у ног отца и протянул ему миску. Но Исаак сначала склонился над ней, с обеих сторон положив руки на волосатые руки Иакова, и понюхал кушанье.

— Хорошо! — сказал он. — Хорошо приготовлено, сын мой! В кислых сливках, как я приказал, и с кардамоном, и с тимьяном, и с тмином. И он назвал еще несколько пущенных в дело приправ, которые различал его нюх. Затем он кивнул головой и принялся есть.

Он съел все, и длилось это долго.

— Есть ли у тебя и хлеб, Исав, сын мой? — спросил он, не переставая жевать.

— Разумеется, — отвечал Иаков. — Пшеничные лепешки и масло.

И, отломив кусок хлеба, он обмакивал его в масло и клал в рот отцу. Тот жевал и снова принимался за мясо, он поглаживал себе бороду и одобрительно кивал головой, а Иаков глядел вверх, в лицо ему, и рассматривал его лицо, покуда он ел. Оно было так нежно и так прозрачно, это лицо с маленькими впадинами щек, поросших жидкой седой бородой, и с большим, хрупким носом.

— Дай мне пить! — сказал он затем.

И тогда Иаков поспешно подал ему кувшин с вином и сам поднес его к губам одержимого послеобеденной жаждой отца, а тот положил руки на шкурки, привязанные к тыльным сторонам рук Иакова. Когда Иаков оказался так близко от отца, тот почуял запах нарда, исходивший от его волос, и запах полевых цветов, исходивший от его платья, оторвался от вина и сказал:

— Это поистине поразительно, как благоухают нарядные одежды моего сына! Точно так же, как поля и луга в молодом году, когда Господь благословит их цветами во множестве, чтобы усладить наши чувства.

И, чуть приподняв с краю двумя острыми пальцами одну из тряпочек, он сказал:

— Ты в самом деле Исав, больший мой сын?

Иаков засмеялся смехом отчаяния и ответил вопросом:

— Кто же еще?

— Тогда все хорошо, — сказал Исаак и надолго приложился к вину, отчего нежный его кадык поднимался и опускался под бородой. Затем он приказал полить ему воды на руки. Когда же Иаков сделал и это и вытер ему руки, отец сказал:

— Да свершится же!

И, могуче взбодренный едой и питьем, с раскрасневшимся лицом, он возложил руки на светившегося и дрожащего, чтобы благословить его изо всех сил, и так как душа его была сильно подкреплена трапезой, слова были его полны всей мощи и всего богатства земли. Он отдал ему тук ее и женскую ее нежность, и в придачу росу и влагу мужскую неба, отдал все плоды полей, деревьев и лоз, и непрестанное умножение стад, и по два настрига шерсти в году. Он поручил ему завет, возложил на него обетование, велел передать созданное будущим временам. Как поток лилась его речь и звенела. Главенство в борьбе светла и тьмы завещал он ему и победу над змеем пустыни, он нарек его прекрасной луной, а также источником перемен, обновленья и великого Смеха. Застывшим заклятием, которое уже бормотала Ревекка, он тоже воспользовался; древнее, ставшее уже тайной, оно по своему смыслу не совсем подходило к данному случаю, поскольку братьев налицо было только два, но все-таки Исаак торжественно произнес и его: пусть служат благословенному сыны его матери и пусть падут все его братья к умащенным его ногам. Затем он трижды выкликнул имя Бога, сказал: «О, да будет так!» — и выпустил Иакова из своих рук…

Допел старый Тассо песню, а легкие струны его чудной арфы долго еще вибрировали в воздухе огромной залы, как бы не находя себе опоры и назначения.

Глядевшая в окно красавица-королевна Кримхильда неожиданно громко вскрикнула:

— Братья, смотрите! К нам скачет какой-то всадник! Но как же он высок и красив! Нет, это, конечно, не человек, — это кто-нибудь из богов спустился на землю!

Сыновья короля Гьюки поспешили к окну и увидели Зигфрида, который в эту минуту подъехал к воротам замка.

— Может быть, он и не Ас, — покачал головой Гунтер, — но такого богатыря я вижу в первый раз в жизни.

— Да и конь у него под стать хозяину, — заметил Гутторн.

— У него богатая одежда и хорошее оружие. Видно, он знатного рода. Прими его получше, Гунтер, — сказала королева Ута, тоже выглянув в окно.

Тем временем, Зигфрид въехал в ворота и, спрыгнув с коня, подошел к дверям замка, где был встречен сыновьями Гьюки.

— Привет вам, Гьюкинги, — сказал он. — Я знаю, вы тоже ведете начало своего рода от птиц! И Зигфрид, сын Сигмунда из рода Вольсунгов, Вольных птиц, я еду из Гнитахейде, где я убил дракона Фафнира. Привет вам, братья!

— Такой герой всегда будет желанным гостем в нашем доме, — радушно отвечал Гунтер. — Входи, и пусть не скоро придет тот день, когда ты нас покинешь.

— Мы с братом больше всего уважаем храбрость, — сказал Хогни. — А Фафнира мог убить только храбрейший из смертных. Будь же нашим другом, сын Сигмунда, Вольная птица!

— Послушай, Зигфрид, — вдруг раздался голос Гутторна, который стоял за спиной у братьев, — ты говоришь, что убил дракона. Так где же его сокровища, о которых так много слышал? Или ты оставил их в Гнитахейде?

— Вот они, — простодушно ответил богатырь, показывая рукой на висевшие по обоим бокам Грани мешки.

Тусклые глаза Гутторна загорелись.

— Как? Эти огромные мешки полны золота? — воскликнул он. — Тогда ты самый богатый человек на свете!

— Не беспокойся о них, Зигфрид, — сказал Гунтер, — твои сокровища будут храниться вместе с моими все время, пока ты будешь у нас гостить. А теперь пойдем в замок. Там ты отдохнешь и поужинаешь.

— И расскажешь, как сражался с драконом, — добавил Хогни, пропуская юношу вперед и следуя за ним.

С почетом принятый в семье Гьюкингов, Зигфрид остался у них на долгое время, и когда он начинал поговаривать об отъезде, старший король Гунтер, всякий раз убеждал его переменить решение. Оба брата, веселый жизнерадостный Гунтер и задумчивый Хогни, искренне подружились с молодым Вольсунгом. Они вместе ездили на охоту или состязались в умении владеть оружием, и, хотя Зигфрид всякий раз одерживал над ними вверх, братья ему не завидовали и от души восхищались исполинской силой и ловкостью своего гостя.

Сотни забавных и волшебных историй рассказали Зигфриду в лесах возле Рейна птицы. И он терпеливо передавал их братьям-Гьюкингам, как старший, из уст — в уста.

Особенно любезной и ласковой была с Зигфридом королева Ута, которой днем и ночью не давали покоя сокровища Фафнира.

— Послушай, — сказала она как-то Гунтеру, — лучшего жениха для Кримхильды нам не найти, да и Зигфрид, я думаю, не прочь взять в жены такую красавицу. Попробуй сосватать ее за него.

— Что вы, матушка! — удивленно воскликнул Гунтер. — Я не меньше вас уважаю нашего гостя, но где же это видано, самому сватать сестру? А Зигфрид, по-моему, — не обращает на нее никакого внимания.

— Зато Кримхильда не спускает с него глаз, — возразила Ута. — Тебе не нужно стыдиться, Гунтер. Этот юноша так богат и знатен, что ради него можно нарушить старый обычай.

Ута была права. Со дня приезда Зигфрида, ее дочь не спала ночей, угадав в юноше того, кого столько раз видела во сне, кого ждала дни и месяцы напролет, о ком мечтала. Кримхильда знала, что она хороша собой. Недаром скальды слагали о ней песни, славя повсюду ее нежные голубые глаза и белокурые волосы, а многие знатнейшие князья не раз просили ее руки. Однако Зигфрид даже не смотрел в ее сторону и девушка проливала украдкой горькие слезы.

«Может, мне и в самом деле посватать сестру за Вольсунга?» — подумал Гунтер. И на следующее же утро, возвращаясь вместе с гостем с охоты, спросил его как бы невзначай:

— А что, Зигфрид, не пора ли тебе жениться?

— А я и так скоро женюсь, — засмеялся тот. — В стране гуннов меня ждет невеста. Она сестра короля Атли-Аттованда, и ее зовут Брунхильд.

— Ах, так, — пробормотал Гунтер. — Ну что ж, желаю счастья!

В тот же день он рассказал Уте о своем разговоре с юношей. Старая королева сначала побелела от злобы, но потом усмехнулась.

— Зигфрид хочет жениться на Брунхильд? — сказала она задумчиво. — Нет, этому не бывать! Он будет мужем Кримхильды.

— Как же можно женить его насильно? — удивился Гунтер.

— Придет время и он сам попросит ее руки, — промолвила Ута, загадочно улыбаясь, и, не сказав больше ни слова, вышла.

На другой день в замке поднялась тревога. Прискакал гонец с известием, что один из соседских готских королей с большим войском вторгся во владения Гьюкингов.

Обеспокоенный Гунтер призвал братьев:

— Наш враг многочислен, — обратился он к ним. — Так многочислен, что у нас почти нет надежды его победить.

— Мы выступим, брат! — произнес Хогни.

— Я останусь здесь, чтобы защищать сестру и мать, — возразил Гутторн. — Что будет с ними, если мы все погибнем?

Гунтер с презрением посмотрел на него.

— Поступай, как знаешь! — сказал он. — Я не стану тебя учить, где твое место.

— Ты прав, Гунтер, — усмехнулся Хогни, — такой богатырь в сражении будет только мешать другим.

И не обращая внимания на злобные взгляды Гутторна, он пошел готовиться к походу. Гунтер вышел вслед за ним, но прежде чем отправиться к своей дружине, зашел к молодому Вольсунгу.

— Тебе нужно уезжать, Зигфрид, — обратился он к нему. — Мы выступает против врага и вряд ли вернемся назад. Возьми свои сокровища, садись на Грани и скачи к франкам. Оттуда ты легко доберешься до Дании.

Зигфрид рассмеялся.

— Плохо ты обо мне думаешь! — произнес он. — Датский король-рыбак сказал мне на прощание, чтобы я был достоин своего имени. И плохо я оправдал бы его слова, если бы бросил друзей, когда на них напали враги. Я поеду с вами, Гунтер!

Гьюкинг почти по-птичьи вскрикнул от радости и крепко стиснул его в своих объятиях.

— Твоя помощь дает нам надежду на успех, — промолвил он, с любовью глядя на Зигфрида. — Но ведь ты рискуешь жизнью: готы хорошие воины.

— Не бойся, — отвечал молодой Вольсунг. — Мое имя происходит от птиц, и это говорит о победе!

В тот же день все трое со своей дружиной выступили в поход, провожаемые взволнованной Кримхильдой и ее матерью Утой. Гунтер был озабочен и хмур и почти не разговаривал, а Хогни казался еще угрюмее, чем обычно, и лишь один Зигфрид был весел. Лицо его не выражало ничего, кроме безмятежного спокойствия и уверенности в успехе. И он оказался прав. Сражение с готами, с которыми они встретились на следующий же день утром, принесло ему новую славу. Как и в битве с королем Линги, он один обращал в бегство сотни неприятельских воинов. Появляясь то здесь, то там верхом на своем могучем коне и всюду оставляя за собой горы трупов, он казался и друзьям и врагам одним из великих богов, спустившихся с неба, чтобы подарить победу храбрейшим. Оба брата Гьюкинга старались не отставать от него, и готский король, потеряв больше двух третей своего войска, был наконец вынужден поспешно отступить, твердо уверенный в том, что сражался с самими Асами.

— Ты спас нас сегодня, Зигфрид, — сказал Гунтер, когда они возвращались назад после погони за бежавшим неприятелем. — Ты спас нас и нашу страну. Как бы я хотел с тобой породниться!

— И я тоже, — добавил Хогни, не любивший много разговаривать.

— Что ж, лучших братьев, чем вы оба, мне не найти, — отвечал Зигфрид. — Вы мужественные и честные, я полюбил вас всей душой. Да, впрочем, мы и так друг другу братья. И я и вы — птицы.

— Да, наш род, как и твой, Вольсунг, берет начало от королей-птиц, — задумчиво произнес Хогни.

— Давайте здесь же, на этом поле, где мы бились с врагом, совершим обряд братания.

— Я готов, — сказал молодой Вольсунг, спрыгивая с коня.

Оба брата тоже спешились. Гунтер подозвал своих воинов, и те, вырезав длинную и широкую полосу дерна, подняли ее на копья. Под нее, на ссыпавшуюся вниз землю, сначала ступил Зигфрид, а за ним, на отпечаток его ноги по очереди наступили Гунтер и Хогни. Потом все трое поцарапали себе руки и выдавили в оставшийся на земле след по нескольку капель крови. После этого, по древнейшему обычаю, оба Гьюкинга и Зигфрид стали кровными братьями и были обязаны мстить друг за друга.

— Теперь опускайте дерн! — приказал Гунтер.

Воины выдернули свои копья, и дерн упал на прежнее место — обряд братания свершился.

— Птицы! Пойте нам! — Закричал Зигфрид, хлопнув в ладоши.

И тотчас вокруг зазвенело многозвучное птичье эхо:

С крутизны баварских горок

Братья прибыли тотчас,

Сказок длинных целый ворох, —

Горных карликов рассказ.

С нами нимфы, с нами песни, —

И прекрасны, и умны, —

Нет истории прелестней,

Чем преданья старины.

В изумрудные палаты

Нас отец родной призвал,

В водяные анфилады

Сквозь врата прибрежных скал.

Мы с тобой плененным детям

Собираемся помочь:

Горе сказками расцветим

И тоску прогоним прочь.

Торжественно и радостно возвращались домой победители. Кримхильда и королева Ута вместе с Гутторном поджидали героев в замке. Нежные щеки Кримхильды были румянее, чем обычно, но они стали белее ее волос, когда Зигфрид немного погодя сказал, что через две недели уезжает в страну гуннов.

Заметив волнение девушки, королева Ута наклонилась к ней.

— Успокойся, дочь моя, — прошептала она, — ступай к себе. Все будет хорошо, поверь мне!

В тот же вечер старая королева вышла из замка и ушла далеко в лес. Она вернулась только к ночи, скрывая под плащом пучок каких-то трав, и сразу же прошла к себе в спальню, приказав служанкам оставить ее одну. Всю ночь из покоев Уты разносился пряный запах неизвестного зелья и слышалось монотонное зловещее бормотание. А наутро одна из служанок заметила над изголовьем своей повелительницы небольшой глиняный сосуд, который королева тотчас же поспешно спрятала.

После полудня в замок начали съезжаться многочисленные гости, которых созвал Гунтер, желая получше отпраздновать победу над врагом, и к заходу солнца пиршество уже было в полном разгаре. На самом почетном месте сидел Зигфрид. И хозяева и гости осушили в его честь не один рог с медом, но сам богатырь пил мало и был молчаливей, чем обычно. Он думал о Брунхильд. Прошло около пяти месяцев с тех пор, как они расстались, и приближался срок, когда он должен был отправиться за ней ко двору короля Аттованда-Атли.

«А может быть, — говорил себе юноша, — Брунхильд меня уже забыла или Атли нашел ей другого мужа?»

— О чем ты задумался, Зифгрид? — прозвучал рядом с ним чей-то сладкий голос, и он увидел королеву Уту, протягивающую ему рог с медом.

— Выпей за счастье нашей семьи, отважный и великодушный сын Сигмунда, — сказала она, ласково улыбаясь. — Выпей за то, чтобы боги благоволили к нам так же, как они благоволят к тебе, счастливейший из смертных.

Боясь обидеть ее, Зигфрид взял рог и, поднявшись во весь рост, выпил его одним духом. «Какой странный вкус у этого меда» — подумал он, но в тот же миг в голове у него так зашумело, что он поспешил снова сесть на свое место.

— Что с тобой? — спросил Гунтер, наклоняясь к нему.

— Ничего, — отвечал юноша. — Просто у меня закружилась голова.

— Хорош же у нас мед, если он может свалить с ног даже такого богатыря, как ты! — засмеялся Гьюкинг.

Но Зигфрид не ответил на его смех. Он чувствовал, что забыл что-то очень важное, и не мог припомнить что.

Стоя поодаль, Ута со злорадной усмешкой на бледных старческих губах несколько минут молча смотрела на его озабоченное лицо, а потом приказала слугам позвать дочь.

— Поднеси Зигфриду мед, дитя мое, — сказала она девушке, когда та явилась, и подала Кримхильде второй рог.

Опустив глаза Кримхильда нерешительно приблизилась к богатырю.

— Выпей этот мед, Зигфрид, — еле слышно проговорила она.

Молодой Вольсунг поднял голову, и их глаза на мгновение встретились.

«Какая же она красивая!» — пронеслось в голове у Зигфрида. — Удивительно красивая! А я почти пять месяцев не обращал на нее внимания! Хотя, может быть, это и есть то, о чем я забыл?»

— Спасибо, Кримхильда, и будь счастлива, — сказал он вслух, беря у нее из рук рог.

— Будь счастлив и ты, — ответила девушка.

Их глаза встретились снова, и, когда Кримхильда возвращалась к матери, ее лицо впервые за последние несколько месяцев было довольным и радостным.

Прошло еще несколько дней, Зигфрид уже не вспоминал больше о Брунхильд. Теперь ему казалось, что он из Гнитахейде приехал прямо сюда, а когда однажды Гунтер спросил у него, зачем он едет к Атли-Аттованду, юноша был очень удивлен.

— Я? К Атли?! — воскликнул он. — Разве я собирался к нему ехать? Нет, Гунтер, я останусь у вас пока. Скажи лучше, чтобы ты ответил, если бы я посватался к твоей сестре, Кримхильде?

Услышав это, Гьюкинг в восторге схватил его за руку и увлек за собой. Так они проследовали через весь замок и наконец оказались на женской половине.

— Мать! — громко объявил Гунтер, подводя к Уте молодого Вольсунга. — Мой названый брат просит руки вашей дочери. Что вы на это скажете?

— Я очень рада, Зигфрид! — поспешно воскликнула королева, — и мне кажется, что и дочь моя будет рада. Позови сестру, Гунтер!

Гьюкинг стремительно бросился за Кримхильдой и тут же привел ее, счастливую и смущенную.

— Зигфрид просит твоей руки, — сказала ей Ута. — Согласна ли ты стать его женой?

— Я была согласна раньше, чем он попросил вас об этом, — тихо отвечала Кримхильда и поспешно отвернулась.

— Ну как, Гунтер, разве я была не права? — засмеялась королева, оставшись наедине с Гунтером. — Вот видишь, Зигфрид сам посватался к твоей сестре.

— Да, ты права, — согласился Гунтер. — А все-таки, — со вздохом добавил он, — здесь таится какой-то обман. А где есть обман, не может быть счастья, и я боюсь за свою сестру и Зигфрида, мать!

За окном тихо вскрикнула птица и жалобно запела:

Молви из дали,

Мир неземной,

Милы мне стали

Встречи с тобой.

В час, когда зори вечерние тонут

И беззаботные гаснут цвета,

Лоб затененный мерцаньями тронут,

Словно сплетает венок темнота.

В бездне вселенной

Искры светил,

Трепет священный

Я ощутил.

В час, когда лунные слезы и пени

Скорбь пробуждают в ночной тишине,

Всюду покой, и загробные тени

На золотом проплывают челне.

Светлое пенье

Словно волна —

Взлет и паденье,

Высь, глубина.

ЖЕНИТЬБА ГУНТЕРА

Со дня свадьбы Зигфрида и Кримхильды прошло не более года, когда старая королева Ута тяжело заболела и скончалась. Перед смертью она приказала позвать к себе своего любимца Гутторна и о чем-то долго с ним говорила, после чего тот стал еще более скрытный, чем прежде.

А дружба Зигфрида с Гунтером, который после смерти матери был провозглашен королем, становилась еще крепче.

— Тебе незачем возвращаться в Данию, — сказал Гунтер однажды, — пока ты живешь в нашей стране, ею правят два короля. Да и для нее это лучше, — улыбнулся он, — потому что со дня битвы с готами ни один враг не осмеливается напасть на страну, которую ты защищаешь. Правда, у тебя нет собственного королевства, но я не женат, Хогни тоже, и твои дети наследуют наше королевство.

— А почему бы тебе не жениться? — спросил его Зигфрид. — Неужели тебе не хочется иметь детей, которым бы ты смог передать свое имя?

— Говоря по правде, я и сам давно об этом подумываю, — отвечал Гунтер, но не знаю, на ком остановить свой выбор.

— Послушай, Гуннар, — сказал младший Гьюкинг, — только что из страны гуннов приехал путник. Он рассказал, что король Атли-Аттованд хочет выдать замуж свою сестру, которая по слухам, так прекрасна, что ни одна красавица не может с ней сравниться. Но она дала богам клятву, что мужем ее будет самый смелый человек на земле, и окружила свой замок стеной из огня. Тот, кто сумеет туда пробраться, станет шурином короля Атли-Аттованда.

— Вот бы тебе к ней посвататься, Гунтер, — заметил Гутторн с хитрой усмешкой. — Ведь ты, наверное, не побоишься пройти через пламя.

— Скажите лучше, как зовут эту красавицу? — взволнованно спросил Гунтер, вспоминая о прошедших временах, когда Зигфрид рассказывал ему о какой-то девушке, сестре короля Аттованда, на которой он собирался жениться.

— Ее зовут Брунхильд, — отвечал Гутторн, искоса поглядывая на Зигфрида.

— Брунхильд? — повторил молодой Вольсунг, невольно вздрогнув. — Мне знакомо это имя, но я не могу припомнить, где я его слышал.

Гунтер опустил голову, но вдруг неожиданная радостная улыбка озарения появилась на его лице:

— Где ты его раньше слышал, теперь мы с тобой — братья, Вольная птица, и тебе придется слышать это имя гораздо чаще! — засмеялся Гунтер. — Я твердо решил жениться на этой недоступной деве, Зигфрид! И для этого пройду хотя бы сквозь три огненные стены. Не поедешь ли ты со мной вместе к Атли?

— Охотно! — воскликнул Зигфрид. — Я очень хотел бы побывать у этого могущественнейшего короля и еще больше хочу, чтобы ты добился руки Брунхильд. Когда ты хочешь ехать?

— Завтра же, — сказал Гунтер, вставая. — Надо торопиться, чтобы нас кто-нибудь не опередил.

— Разрешите и мне вам сопутствовать, — попросил Гутторн. — Я тоже хочу побывать у Атли, а Хогни будет тем временем охранять замок.

— Хорошо, — промолвил молодой король, который хотя и не любил Гутторна, не хотел его обидеть. — Я согласен и оставлю в замке одного Хогни-Гернота. А теперь прощайте, я иду собираться в дорогу.

«Брунхильд, — снова и снова повторял про себя Зигфрид, — Брунхильд… Мне очень кажется, что я забыл что-то очень важное, но что, не могу припомнить».

Где-то рядом запела птица:

Путь пилигрима

К вершинам, вдаль,

Где сладким жалом

Станет печаль;

Являя небо,

Внушил мне склон,

Что для восторгов

Там нет препон.

В бессмертной жизни,

Вечно любя,

Смотрю оттуда

Я на тебя.

На этой вершине

Сиянью конец —

Дарован тенью

Прохладный венец.

С любовью выпей

Меня скорей,

И я почию

В любви моей.

АСГАРД

(ПТИЧЬЕ БЕЗВРЕМЕНЬЕ)

Большая луна плыла вдоль разорванных облак.

То здесь, то там вставали возвышения, поросшие молодыми березками.

Виднелись лысые холмы, усеянные пнями.

Иногда попадались сосны, прижимавшиеся друг к другу в одинокой кучке.

Дул крепкий вечер, и деревья махали длинными ветками.

Зигфрид сидел у ручья и говорил:

«Как?.. Еще живо?.. Еще не уснуло?»

«Усни, усни… О, разорванное сердце!»

И ему в ответ раздавался насмешливый хохот: «Усни… Ха, ха… Усни… Ха, ха, ха…»

Это был грохот великана. Над ручьем он увидел его огромную тень…

И когда он в испуге поднял глаза к шумящим, мятежным вершинам, из сосновых вершин глядел на него глаз великана.

Зигфрид сидел у ручья и говорил:

«Долго ли, долго?..»

И ему в ответ раздался насмешливый хохот.

Это был грохот великана. Над ручьем стояла его огромная тень…

И когда он в испуге поднял глаза к шумящим вершинам, меж сосновых вершин кривилось лицо великана…

Великан скалил белые зубы и хохотал, хохотал до упаду…

Тогда Зигфрид весь согнулся и сказал:

«О я, молодой глупец! О ты, вечное птичье безвременье!»

…Но тут выпрыгнул из чащи его знакомец, великан. Подбоченясь, он глумился над ним…

Свистел в кулак и щелкал пальцами перед его носом.

И Зигмунд пошел отсюда прочь…

Большая луна плыла вдоль разорванных облак…

Ему показалось, что эта ночь продолжается века и что впереди лежат тысячелетия…

Многое ему мерещилось. О многом он впервые узнал…

Впереди перед ним на туманном горизонте угрюмый гигант играл с синими тучами.

Он подымал синий комок тучи, мерцающий серебряными громами.

Он напрягал мускулы и рычал, точно зверь…

Его безумные очи слепила серебряная молния.

Бледнокаменное лицо полыхало и мерцало от внезапных вспышек и взрывов…

Так он поднимал клочки синих туч, укрывшихся у его ног…

Он рвал и разбрасывал вокруг себя тучи, и уста его слагали грозные песни…

И видя усилие титана, Зигфрид бессмысленно заревел.

И вот великан поднял на могучие плечи всю синюю тучу и пошел с синей тучей вдоль широкого горизонта…

Но вот надорвался и рухнул угрюмый титан, и бледнокаменное лицо его, полыхающее в молниях, в последний раз показалось в разрыве туч…

Больше Зигфрид ничего не узнал о рухнувшем гиганте… Его раздавили синие тучи…

И когда он заплакал и зарыдал о раздавленном гиганте, утирая кулаками слезы, ему шептали ветреной ночью: «Это сны… Только сны…»

…«Только сны»…

Сокрушенный, Зигфрид чуял, как Золотая Змея собиралась запеть свои гнусные песни, хороня непокорного гиганта.

Собиралась, но не собралась, а застыла в старческом бессилии…

…И вот наконец он услышал лошадиный ход…

Кто-то мчался на него с далекого холма, попирая копытами бедную землю.

С удивленьем Зигфрид узнал, что летел на него кентавр… держал над головой растопыренные руки… улыбался чуть-чуть страшновато.

Его вороное тело попирало уставшую землю; он обмахивался хвостом.

Глубоким голосом кентавр кричал ему, что с холма увидел розовое небо…

…Что оттуда виден рассвет…

Так кричал ему кентавр, промчавшись, как вихрь.

…И понесся вдаль безумный кентавр, крича, что он с холма видел розовое небо…

…Что оттуда виден рассвет…

Утомленный Зигфрид, наконец, уснул. Наступило долгожданное забытье. Ему снились лебеди, которые пролетали над замком, в котором весенею ночью умирал старый король. Молодой сын склонился над стариком.

Нехорошим огнем блистала корона в седых кудрях.

Освещенный красным огнем очага, заговорил король беспросветною ночью: «Сын мой, отвори окно той, что стучится ко мне. Дай подышать мне весною!»

Ветер ворвался в окно, и с ветром влетело что-то, крутя занавеской.

Одинокий прохожий услышал, как умирали в окне старого замка. И были такие слова из окна: «Еще порыв, и я улечу… Будешь ты славен и могуч, о сын мой!»

«Ты выстрой башню и призови к вершинам народ мой… Веди их к вершинам, но не покинь их… Лучше пади вместе с ними, о, сын мой!»

Перестала колыхаться занавеска в стрельчатом окне замка: поникла.

И не знал прохожий, что было, но понял, что — ночь.

Беспросветная ночь…

Толпы северных богатырей собирались к древнему трону, а у трона король молодой говорил новые речи, обнимая красавицу королеву, юную жену свою.

Зубцы его короны и красная мантия сверкали, когда он встряхивал вороными кудрями — весь исполненный песни.

Он говорил о вершинах, где вечное солнце, где орел отвечает громам.

Приглашал встать над пропастями.

Он говорил, что туманы должны скрыться, сожженные солнцем, и что вся ночь — заблуждение.

Огненным пятном горели одежды королевские пред троном, а кругом стояла гробовая тишина.

Хмурились воины, потому что он говорил о сумраке рыцарям сумрака, и только юная королева восторженно слушала эти песни. Глаза ее напоминали Зигфриду глаза Золотой Змеи.

Солнце село. В стрельчатые окна ворвался багрово-кровавый луч и пал на короля. И казался молодой король окровавленным.

В ужасе королева отшатнулась от супруга своего.

Усмехались седые странники, сверкающие латами на стенах, радуясь желанному наваждению.

Из открытых дверей потянулись вечерние тени, и толпа северных богатырей окунулась в тень.

И сквозь тень выступали лишь пасмурные лица закованных в сталь воинов, искаженные насмешливой улыбкой.

А кругом была тишина.

Поник головою король. Черные кудри пали на мраморный лоб.

Он слушал тишину.

Испугался. Забыл слова покойника. Убежал с королевой из этих стран.

Они бежали в северных полях. Их обливало лунным светом.

Луна стояла над кучкой чахлых, северных берез. Они вздохнули в безысходных пустотах.

Королева плакала.

Слезы ее, как жемчуг, катились по бледным щекам.

И тоска окутала спящий город черным пологом. И небо одиноко стыло над спящим городом.

Туманная меланхолия неизменно склоняла дерева. Стояли дерева поникшие.

А на улицах бродили одни тени, да и то лишь весною.

Лишь весною.

Иногда покажется на пороге дома утомленный долгим сном и печально слушает поступь ночи.

И дворы, и сады пустовали с наклоненными деревами и с зелелеными озерами, где волны омывали мрамор лестниц.

Иногда кто-то грустный, всплывал на поверхность воды. Тихо плавал, рассекая седым челом водную гладь. «Савва! Савва!» — доносилось из небытия ночи.

На мраморе террасы была скорбь в своих воздушно-черных ризах и с неизменно бледным лицом.

К ее ногам прижимался черный лебедь, лебедь печали, грустно покрикивая в тишину, ластясь.

Отовсюду падали ночные тени.

Почивший король приподнял мраморную крышку гробницы и вышел на лунный свет.

Он сидел на гробнице в красной одежде, отороченной золотом и в зубчатой короне.

Увидел грусть, разлитую по городу, и лицо его потемнело от огорчения.

Он понял, что его сын бросил эту страну.

И он пригрозил убежавшему сыну мертвой рукой и долго сидел на гробнице, подперев усталой рукой старую голову.

А молодой король с королевой бежали в пустынных полях. Их окачивало лунным светом.

Луна стояла на кучках чахлых, северных берез, и они вздохнули в безысходных пустотах.

Король плакал.

Слезы его, как жемчуг, катились по бледным щекам.

Наконец, беглецы углубились в леса и много дней блуждали между деверьев. Стволистая даль темнела синевой. Между стволов ковылял козлоногий лесник, прячась где-то сбоку.

Еще водились козлоногие в этом лесу.

Но беглецы не смущались, и когда нашли лесную поляну с одинокой мраморной башней на ней, то начали взбираться на вершину той башни.

Король с королевой впервые всходили к вершине.

Утро смотрело на них хмурым взором, когда они поднимались по витой беломраморной лестнице, заглядывая в боковые окна.

Да леса качались, да леса шумели. Леса шумели.

Шумели.

Еще не было зари, но мерцал бледный, утренний свет. Что-то свежее звучало в шелесте деревьев, что, прошумев, вздрагивали и застывали в печалях.

Король с королевой были уже над лесами: открывалась даль стонущих сосен и лесных, холмистых полян в тумане.

Вон там на горбатой поляне, одинокая сосна, обуреваемая ветром, беззвучно кивала вдаль.

Свободная птица, пролетая сбоку, приветствовала их на высоте резким криком.

Встали туманы, пригретые лаской. Башня выходила из розовой мглы. На вершине ее была терраса с причудливыми, мраморными перилами.

На вершине король в красной мантии простирал руки востоку.

Королева улыбалась.

Алмазные слезы капали из пролетающей тучи. Низкое темное облако прошло на туманный запад.

А прямо была лазурь свободная и бледно-голубая.

В тот час родилась королевна.

Пала красная мантия на мрамор перил. Король, весь в белом шелку, весь в утренних, алмазных искрах, молился над ребенком своим.

И навстречу молитве сияла голубая бесконечность, голубая чистота восходящей жизни.

Король пел над ребенком своим. Он с каждым аккордом срывал со струн розу.

И день проходил. Стая лебедей потянула на далекий север. Звезды — гвозди золотые — вонзались в сапфировую синь.

С песней уснул король над ребенком своим. Уснула и мать над ребенком своим.

Они были одни, одни во всем мире.

Вечность строгою птицею летала во мраке ночном.

Королевна росла на вершине.

Бывало, мать, вся в шелку, говорит ей чудесные слова, отец молится на заре.

А вдали летят белые лебеди, окруженные синевой, и она следит, как исчезают они в мимолетном облачке, как кричат в белоснежном облачке.

И она склоняет голову на плечо матери. Закрывая синие очи, слушает песни отца.

Отец срывает со струн розу за розой… Алые, белые — летят они вниз, освещенные легкой зарею.

Жемчужные слезы капают из пролетающей тучки, а деревья шумят в тумане на заре.

И маленькой королевне кажется, что она получает невозможное, и она подпевает королю-отцу.

В голосе ее — вздох прощенных после бури, а в изгибе рта — память о далеком горе: точно кто-то всю жизнь горевал, прося невозможного, и на заре получил невозможное и, успокоенный, плакал в последний раз.

Но вот вплелась печаль в песни отца, в песни короля. И только белые цветы, белые и смертельно бледные, слетали со струн.

И король поник и сидел без кровинки в лице.

Точно он, король, почуял полет бесшумного темного лебедя из родимых стран. Звали темного лебедя лебедем печалей.

Так жили они на вершине башни, упиваясь высотой в своем одиноком царстве.

Серебро блеснуло в кудрях у короля. Морщины бороздили лицо матери.

За летом наступила осень. Темные тучи отражались в реке свинцовыми полосами.

Одинокая сосна плыла вдаль опущенной вершиной. Серый туман заволакивал вершины деревьев.

Уходили жить под террасу в изразцовую комнату. Изредка прогуливались вдоль террасы.

Королевна выходила в теплом одеянии, отороченном горностаем. Почтенный король прятал свои руки в рукава от стужи.

Он любил топтаться на месте, согреваясь. Его нос становился красным. Оглядывая окрестности, он говаривал королевне: «Скоро выпадет снег».

Пролетали и каркали вороны.

Надвигалось ненастье. Мать сиживала у окна в изразцовой комнате. Не смела выйти на осенний холод — вся седая, вся строгая, вся покорная судьбе.

Отец поговорит о минувшем горе. Голову склонит. Стоит опечаленный.

Тогда прилетал лебедь темный и садился на перила террасы.

Королева боялась лебедя темного. Звали лебедя лебедем печалей.

А потом проливались ливни. Стояла сырость. Приходила северная зима. Блистала по ночам у горизонта полярным сиянием.

Над лесными вершинами пролетал ветер, сжимая сердце смутным предчувствием.

Было тепло и уютно в изразцовой комнате. Была изразцовая комнатка с очагом, тихо пылавшим, с мехами по стенам, с парчовыми и бархатными лавками.

Здесь, прижавшись друг к другу, коротали зиму.

А над головою словно ходили… Раздавались шаги на террасе. Словно отдыхал один из холодных летунов замороженного полюса.

В изразцовой комнатке слушали вьюгу и не жаловались. Только в окошке стоял плач, потому что оттуда била тусклая мгла и там мелькали бледные вихри.

Молодая девушка дремала на коленях державной матери. Отец, сняв свою красную одежду и оставшись в белом шелку и в короне, безропотно штопал дыры на красной одежде и обшивал ее золотом.

Раз в год ночь зажигалась огнями: невидимые силы возжигали иллюминацию. Сквозь морозные узоры из окна рвался странный свет. Всюду ложились отсветы и огненные знаки.

Король подходил к королеве в своей заштопанной одежде, обшитой золотом. Трепал по плечу. Говорил, сдерживая улыбку: «Это просто ночь…»

Иногда в окнах пропадали морозные узоры. Чистая ночь смотрела в окна.

В глубине ночи — в небесах — горели и теплились иные, далекие миры.

Приникнув к окошку, все втроем любовались небом, вели речь о лучшем мире.

А потом начинались первые весенние приветы.

Так проходил год за годом.

А в далеких северных полях одиноко стоял сонный город, повитый грустью.

Почивший король все сидел на гробнице, поджидая убежавшего сына. Шли года, а сын не возвращался.

Тогда мертвец сжал в руке своей жезл и гордо пошел к пустому дворцу; возвращался обратно, влача за собой пурпур мантии.

Вот уже он сходил по мраморной лестнице, над которой повисло странное облако. Вот он уже входил в тронную залу. На тяжелом троне восседал Мрак, повелитель этой страны.

И старик сел на трон и призвал черного лебедя. И говорил лебедю своим глухим, холодным голосом: «Лети к моему неверному сыну и зови его сюда… Здесь погибают в его отсутствие.

Скажи ему, что я сам встал из гроба и сел на трон в ожидании его»…

Лебедь вылетел в открытое окно. Взвился над царским садом. Задел наклоненное дерево… И дерево вздрогнуло и, вздрогнув, опять уснуло.

Светало. В стрельчатые окна пал красный луч. Со стен равнодушно взирали изображения пасмурных рыцарей.

На троне сидел мертвый владыка, поникший и мрачный, заалевший с рассветом.

Весенней ночью король с королевой поднялись на вершину башни в зубчатых коронах и красных, заштопанных мантиях.

Королева стояла у перил, вдыхая весну. Она была красавица севера с синими глазами и с грустной улыбкой, таящей воспоминания.

Король запел свои песни старческим голосом, пытаясь проводить дрожащими пальцами по струнам лютни.

Со струн сорвался только один цветок, да и тот был бледен, как смерть.

И король поник.

На зубцы короны сыпался вечерний блеск. Они горели, будто вспыхнувший венок алых маков.

Запахнувшись в свой пурпур и увенчанный маками, чуял он бесшумный полет птицы из родной стороны.

А в небесах летал черный лебедь и манил за собой короля. Он пел о покинутом народе и звал на далекую родину… От этого зова деревья, колыхаемые, уплывали вдаль сонными вершинами.

Король сидел со стиснутыми губами. Черная тень его распласталась на мраморе террасы. Уже месяц — белый месяц — печально зиял в вышине.

И вот он встал. Простирал руки к окрестностям. Он прощался. Уходил на родину.

Говорил жене и дочери: «Возлюбленные мои: зовут из туманной дали…

«Мой народ зовет… Мой народ в темноте, в убожестве… Зовет.

Скоро приду… Скоро увижусь с вами… Приведу народ из птичьей дали…

Не горюйте, о, возлюбленные мои!»

И король стал спускаться в низины по витой, беломраморной лестнице, и королевна простирала к нему свои тонкие, белые руки, прощаясь с отцом, но ее удерживала мать; слезы текли из глаз державной матери, застывали в морщинах.

И сам король закрывал морщинистое лицо свое красным рукавом. Он не раз останавливался на витой лестнице.

Заглядывал в башенные оконца. Видел черного лебедя, распластанного в небе. И не смел вернуться.

Спускался все ниже. Закрывалась даль стонущих изогнутых сосен.

Что-то шумело кругом. Когда оно отходило вдаль, деревья будто прислушивались к уходящим порывам.

Скоро увидели короля внизу, внизу на лесной поляне. Он казался совсем маленьким.

Он махнул рукою и что-то прокричал. Ветер отнес в сторону его слова. Он ушел в лесную глушь.

Восточная туча, всю ночь залегавшая на горизонте, вспыхнула утренним огонечком. Королева утешилась.

Низкое темное облако прошло на туманный запад; оттуда перестали капать алмазные слезы.

Утешенная королевна напевала, хлопая в ладоши: «Еще придет… Еще увидимся с ним…»

Стволистая даль темнела синевой… В лесу заплутался усталый король. Его пурпур был весь изорван и зубья короны поломаны.

Он не мог выбраться ни в далекие, северные поля, чтобы идти к родному городу, ни вернуться назад.

Он горевал о покинутых.

Стволистая даль темнела синевой.

У серебряного ручейка отдыхал сутулый колосс, одинокий в этим мире.

Ведь он был только сказкой.

Часы текли за часами. Холодная струйка ручейка прожурчала: «Без-вре-менье…»

Колосс встал. Забродил по окрестностям. Одинокий! Непонятный!..

Снега горбатых гор сверкали лиловым огнем.

Лебеди знакомой вереницей на заре тянулись к далекому северу.

Королева вышла на террасу башни в легких розовых шелках. Старая мать шептала и грезила в изразцовой комнатке.

И показалось молодой королеве, что она — одинокая.

В девственном лесу плутал король — растоптанный венок ароматных роз.

Стволистая даль темнела синевой.

Меж стволов ковылял козлоногий лесник. Прятался где-то сбоку.

Иногда земля дрожала от тяжелой поступи проходящего гиганта.

Протекал ручей. Журчал и сверкал. У ручья опустился усталый король.

Печаль образом темным встала над ним.

Старое лицо, изрытое морщинами, глядело из воды: это было отражение в ручье.

Понял он, что умирает. Не увидится с ними.

Кричал: «Возлюбленные мои…»

Мечтательные призраки всколыхнулись над ручьем. Роптали и смеялись над его старостью.

Томимый жаждою, пригнулся к ручью. Колыхалось отражение в воде.

Старый лик дрожал на волнах…

Над лесными вершинами замирал голос проходящего гиганта.

Печаль, успокоенная, невидимо стояла над королем.

Король опустил венчанную голову. Закрыл глаза.

Столетний владыка сидел на троне, окровавленный рассветом. В дворцовое окошко влетел черный лебедь и заговорил:

«Не жди сына. Погиб от бессилия. Заплутался в лесных чащах, возвращаясь на родину…

Видел я башню. Там сидит твоя внучка, красавица королевна — одинокий, северный цветок…»

И державный покойник сказал, вздохнув глубоко: «Буду ждать королевну, свою внучку — одинокий, северный цветок…»

«Одинокий, северный цветок…» — повторил лебедь. И улыбнулся мертвой улыбкой.

Деревья горевали. Облака, встревоженные и удивленные, тащились по вершинам сосен, словно клочки белой ваты.

Всю ночь горевали и шумели на заре…

Утром королевна вышла на вершину башни. Она узнала, что скончался отец.

Сидя на перилах, тихо плакала о родном покойнике, а лебеди тянулись знакомой вереницей из далеких стран.

Была юная весна.

Настал вечер. На закате еще оставалось много матового огня и еще больше золота. Там протянулась гряда туч, спокойных и застывших… и горела золотом.

Ветер понемногу сгонял и огонь и золото: нагонял синий вечер.

Легкий пар встал над лугами и лесами. Потянул холодный ветерок. Она дрожала от проплывшей свежести. Закрывала ясные очи. Долго задумывалась.

Она уставала от грусти и отдыхала тихим вечером. Вечер становился туманным и грустно-синим.

Этой ночью старуха королева в изразцовой комнатке что-то вспоминала и открыла окно. Ветер участливо трогал седые пряди волос, и они струились и трепетали в грустном сумраке.

Старуха вдыхала впалой грудью запах фиалок и ландышей. Вышла на террасу подышать голубой свежестью.

Стояли и молчали.

Уже летучие мыши неверным полетом шныряли по воздуху тут и там.

Потом старая королева, залитая атласной ночью, обратила взор свой к дочке. Она прощалась, собираясь в путь.

Ветерок шевелил белыми, как снег, кудрями. И кудри струились. Ветерок принес из далеких чащ запоздалый привет короля.

Старуха указывала рукой на далекие лесные чащи, и обе плакали. Потом старая королева говорила дочке своей: «Я знаю, что ты скрыла от меня».

И обе плакали.

Потом старая королева говорила дочке своей: «Я уже давно приготовилась к этому: по ночам принимала тайные вести.

А теперь, когда это случилось в лесных чащах, мне больше нечего медлить. Но ты не плачь ни обо мне, ни о короле…

Я поручаю тебя Ночи…

Уже не раз Она стояла меж нами в час печали. Отныне Она заменит тебе и отца и мать».

Старуха дрожала. Из глаз струились слезы, а вокруг головы — кудри… Она вся заструилась и растаяла облачком.

Над плачущей сиротой склонилась Ночь в виде бледной, строгой женщины в черном.

Бледная женщина в черном целовала и звала на служение к себе.

Одинокая королевна долго горевала.

Долго горевала.

Не могла видеть без слез атласные, голубые ночи.

Иногда голубой, атласной ночью над лесными вершинами пролетал запоздалый привет короля.

Слишком поздний.

Иногда проплывало над башней знакомое туманное облачко.

И королевна простирала к нему руки.

Но равнодушное облачко уходило вдаль.

Время, как река, тянулось без остановки, и в течении времени отражалась туманная Вечность.

Это была бледная женщина в черном.

Вся в длинных покровах, она склонялась затемненным силуэтом над одинокой королевной. Нашептывала своим гудящим шепотом странные речи, похожие на сказки Золотой Змеи.

Это было выше счастья и горя. Печать Вечности отразилась в улыбке ее.

Прилетала серая птица. Садилась на перила. Смотрела и извещала тревожным криком.

Королевне казалось, что она отходит в вечных снах.

Она молилась, чтобы миновал сон этой жизни и чтобы она очнулась от сна.

Успокоенная женщина смотрела в очи королевны безвременьем.

Задевала ее своими черными, воздушными ризами. Звала к надмирному.

Прижималась к щеке королевны бледно-мировым лицом.

Шептались о великом неизбежном и близко-дорогом.

Прошел год.

И еще год… Время изгладило горечь утраты.

Лишь в изгибе рта оставался след глубокого горя.

Она посвятила себя Ночи.

А была весна. У ручья цвели голубые фиалки.

Прозрачный ручей все жаловался о чем-то, катя струи.

Иногда из стволистой дали неслись звуки волынки…

Это была игра козлоногого фавна…

Цвели фиалки. Роняли слезы.

Так проходил год за годом.

Кто-то тихо прикоснулся к спящему Зигфриду, прохладной рукой, точно лебединым крылом и исчез…

Лес был огромный и непроходимый. Зелень вечно шумела в роскошной глуши. Было бездорожье. Чуть знали о дорогах.

Хотя не была чаща пустыней: здесь обитали лесные жители всякого рода.

У костра справлялись чудеса новолуния и колдовства.

Не раз можно было видеть среди темноты рубиновые глазки старого гнома; не был он лесником, он выползал из норы покурить трубку с киркою в руке: он боролся под землей с притяжениями.

Жаркими августовскими ночами бегали лесные собаки, чернобородые и безумные; они были как люди, но громко лаяли.

Приходил и горбун ночью.

В час туманного рассвета вдалеке разливались влажные, желтые краски. Горизонт бывал завален синими глыбами. Громоздили глыбу на глыбу. Выводили узоры и строили дворцы.

Громыхали огненные зигзаги в синих тучах.

Бледным утром хаживал среди туч великан.

Молчаливый великан опрокидывал синие глыбы и шагал по колена в тучах.

В час туманного рассвета сиживал у горизонта на туче, подперев безбородое лицо.

Беззвучно смеялся он каменным лицом, устремляя вдаль стеклянные очи… Взметывал плащ свой в небеса и пускал его по ветру…

Исчезал, пронизанный солнцем.

Были темные времена кулачного права и гигантов.

Среди необъятных лесов ютились рыцарские замки. Рыцари выезжали грабить проезжающих.

Отнимали и убивали.

В те времена можно было встретить мрачного всадника, горбоносого с козлиной бородой.

Всадник ездил по чаще и призывал козлоногого брата.

И в ответ на зов смотрел из чащи козел тупыми глазами ужаса: недаром ходили козлы вместе с людьми на шабаш ведьм.

Прижимал рыцарь руки к груди, поглядывал на козла и пел грубым басом: «Козлоногий брат мой!..»

Сам был козлобородый рыцарь. Сам отличался козлиными повадками: водил проклятый хоровод и плясал с козлом в ночных чащах.

Был холм, поросший ельником. С холма открывалась туманная даль. Вечерело.

На черно-эмалевый горизонт выползал огромный красный шар. Проезжий рыцарь в грусти затянул разбойничью песню.

Вдали, на горе, высились силуэты башен: это был замок. Сзади высоко взметнулись тяжелые, синие купола, излучающие молнии.

Рыцарский замок стоял стар и мрачен. Окна его были из драгоценных стекол.

Низки были своды темных коридоров.

Там жил мальчик. Он был робок и бледен. Уже сияли глаза его, темные, как могила. Это был сын рыцаря.

Скучная темнота окутала младенчество робкого мальчика.

Ранее из темноты звучал серебристый голос. Милое, худое лицо выступало из сумрака.

А потом совсем утонуло материнское лицо в сонную темноту. Не звучал серебристый голос.

Помнил он сквозь туман горбоносого рыцаря с черной козлиной бородой и острым взглядом.

Даже звери косились на темного отца, а собаки выли и скалили ему зубы.

Вспоминал наезды темного рыцаря в замок.

Выносили образа. Пугались. В коридорах топтались и шумели неизвестные.

Сам бледный мальчик в озаренных коридорах встретил странного незнакомца.

Однажды ранней осенью молния убила темного рыцаря.

Был у тихого мальчика чудный наставник в огненной мантии, окутанный сказочным сумраком.

Водил мальчика на террасу замка и указывал на мутные тени. Красный и вдохновленный, учил видеть мечты.

И грезы посещали мальчика: он свел знакомство с самим великаном. По ночам к замку приходил великан, открывал окно в комнате у бледного мальчика и рассказывал ему своим рокочущим, бархатным голосом о житье великанов.

Однажды в солнечный день постучал великан пальцем в окно к ребенку, а однажды проходил вечером старый великан и бросил на замок свою длинную тень.

Но прошло детство. Улетели с детством туманные сказки.

Он стал красавцем юношей. Носил латы. У него было бледное лицо с запоминающимися чертами, большой нос и курчавая бородка.

Он казался отдаленным свойственником козла.

Стал он рыцарем этих мест. Часто задумывался на берегу великой реки.

По реке ходили волны.

Прежний рыцарь носил железные латы и вороново крыло на шлеме. Был горбоносый и одержимый.

Однажды осенью привезли его в замок с черно-синим лицом, спаленым лиловою молнией.

После смерти заговорили о днях безумств. О том, как близ замка падал кровавый метеор, а дворецкий всю ночь ходил в коридорах замка.

Как он носил красный шарик на серебряном блюде. Подавал горячий шарик старому рыцарю.

Обуянный ужасом волшебств, рыцарь подбрасывал горячий шарик и пел грубым басом: «Шарик, мой шарик».

И это был обряд ночного ужаса.

Молодой рыцарь знал, что от старых мест подымаются старые испарения ужасных ночей: он бросил дедовский замок и построил новый на берегу великой реки.

И когда подъезжал к своей обители, вдалеке шумел сердитый лес, посылая угрозы.

Молодой рыцарь жаждал заоблачных сновидений, но в душе поднимались темные наследственные силы.

Иногда он подходил к окну замка, чтобы любоваться звездными огнями, а у окна подстерегали…

Вытягивались в знакомое очертание… Кивали. Улыбались… Приглашали совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали знакомые, невозможные слова…

Понимал молодой рыцарь, что не Бог зовет его к себе… Испуганный приходом неведомого, зовущего в тишину ночную, тщетно падал перед озаренным Распятием.

Потому что от старых мест тянулись старые испарения ночного ужаса… И все кивали, все улыбались… Приглашая совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали невозможно-бредовые слова.

И рыцарь садился на коня. Как угорелый, мчался вдоль лесов и равнин, чтобы заглушить слова неведомого, зовущего в тишину ночную…

Бывало на лесной поляне качаются золотые звездочки и пунцовые крестики, а уже страх пропадает, становится туманным и грустно-задумчивым.

Бывало, разливается рассвет, а в вышине совершается белая буря над застывше-перистыми тучками, и они разметываются по бледно-голубому.

А ужас убегает, полыхая зарницами с далекого запада.

Тогда останавливает молодой рыцарь коня, отдыхает от страха на рассвете.

А у ног его качаются золотые звездочки и пунцовые крестики на длинных стебельках…

Когда заезжал рыцарь далеко в лесную глушь, бывало, из лесной глуши приходило легкое дуновение.

Словно звук лесной арфы замирал в стволистой дали. Словно была печаль о солнечных потоках.

Словно просили, чтобы миновал сон этой жизни и чтобы мы очнулись от сна.

Уже вечер становился грустно-синим, а рыцарь все прислушивался к пролетающему дуновению.

Уже стволистая даль подергивалась синей, туманной мрачностью. Уже в мрачной стволистой синеве горели багровые огни.

Где-то вдали проезжала лесная колдунья верхом на свинье. Раздавалось гиканье и топот козлоногих.

И задумчивый рыцарь возвращался домой.

Однажды на закате ехал рыцарь. Звуки впереди. Все ближе раздавалась горняя молитва, как бы вихрь огня.

Протекал зеленый ручеек. Был огонь на водах изумрудных.

На лесном холме стояли два мечтательных гнома. Они глядели вслед проезжавшему рыцарю и подпирали короткой рукой скуластые свои лица.

Слушали песню зари.

Перед рыцарем была лесная поляна, на поляне башня.

И там высоко… как бы в огненном небе… неведомая молодая королевна простирала заходящему солнцу тонкие, белые руки.

Белая лилия на красном атласе. У нее синие глаза и печальная улыбка.

Она просила, чтобы миновал сон этой жизни и чтобы она очнулась от сна.

Оцепеневший рыцарь с восторгом внимал этой песне, песне сверкающих созвездий и огнистого сатурнова кольца Золотой Змеи.

Невозможное казалось близко.

Был вечер. И к горизонту пришли гиганты лесные. Раздвигали тучевые синие глыбы. Выставляли неподвижные лица.

И до них долетели молитвы королевны, как звук серебряного рога…

И гиганты сидели на тучах, склонив безбородые лица. Вспоминали о счастье.

Еще далекие вершины лесные шевелились от ее закатившейся песни, а уж королевна, с грустной улыбкой, сидела на перилах.

И уж не пела она, королевна, — белая лилия на красном атласе!..

Скользила ласковым взглядом по незнакомцу в ясных латах и в оливковой мантии. Он вышел на лесную поляну отвешивать поклоны королевне, прижимая к сердцу белый цветок.

Гас восток. Уж ложилась мгла. Он был красив и приятен, но казался свойственником козла.

Хотя и был знатен.

«Брунхильд, Брунхильд» — шептал во сне Зигфрид и кто-то снова опускал тихое крыло ему на глаза.

С той поры, лишь кончались вечерние звоны и гас красный свет закатный, отвешивать поклоны приходил незнакомец приятный.

Он был приятен, но все же казался свойственником козла.

Каждый вечер после жары он приходил с той поры.

Далекие снеговые конусы сгорели аметистовым огнем. Лебеди пролетали над северными полями.

Туманным вечером они сидели на вершине башни. Над ними мигала спокойная полярная звезда.

У него были серые одежды. На них были нашиты серебристо-белые цветы лилии. У нее на груди сверкал голубой крест.

Над ним она склонялась, как нежная сестра, как милый, вечерний друг.

Указывала на созвездие Золотой Змеи. Улыбалась тающей улыбкой, чуть-чуть грустной.

Напевала бирюзовые сказки.

И молодой рыцарь забывал припадки ада. Любовался налетавшим облачком и вечерней сестрой.

Бледным утром возвращался с вершины башни, успокоенный в грусти своей.

Пропели молитву. Сосны, обвиваемые сном, шумели о высших целях.

В сосновых чащах была жуткая дремота. У ручья, на лесной одинокой поляне росли голубые цветы.

Козлоподобный пастух сторожил лесное стадо.

Он выслушал длинными ушами призыв к бриллиантовым звездам. Надменно фыркнул и забренчал на струне гнусную песню.

Не мог заглушить голоса правды пастух и погнал свое стадо в дебри дикого леса.

Сосны, обвеваемые сном, шумели о высших целях.

Где-то пропели молитву.

Они говорили: «Где твое царство — ты, неведомая королевна?» — «У меня было царство земное, а теперь я не знаю где оно… Мое царство — утро воскресения и сапфировые небеса. Это царство сапфировых грез не отымется у меня».

«Где венец твой — ты, неведомая королевна?» — «У меня нет никакого венца. Есть один венец — это венец небесный и не доступен каждому».

«Где твоя пламенная мантия — ты, неведомая королевна?» — «У меня нет пламенной мантии. И без мантии Господь видит пламень сердца моего…»

«Он сверкает в ночи красным яхонтом…»

Молодой рыцарь грустил и оскорблялся непонятным величием королевны. Тайные сомнения волновали его душу.

На черном небосклоне вставал одинокий, кровавый серп.

В рыцарском замке жил горбатый дворецкий. Днем и ночью его поступь раздавалась в каменных коридорах.

Ухмылялся в потемках старым лицом, кивал стриженой головой.

У него за спиной шептали, что вместе с черным покойником он творил богомерзкие ужасы. Что и теперь не оставил старик замашек.

Не раз его видели темной, осенней ночью, как он, будто паук, заглядывал к молодому рыцарю. Рассыпал зеленые порошки. Приводил из лесу знатоков козлованья. Не раз к молодому рыцарю заглядывали козлы.

Таков был старый дворецкий.

Молодой рыцарь склонялся у Распятия, озаренного лампадой, вспоминая юную сестру. Красный лампадный свет ложился на серые стены. Была в том сила молитвы.

Побежденный мрак рвался из углов, отступал в неопределенное. И хотелось обнять весь мир, за всех в мире помолиться.

В узкое окно просилась ночь молитв со спокойной, полярной звездою.

Но… где-то за стеной… раздавалась поступь гнусного старика. Улетали чистые молитвы. В темном коридоре старый горбун припадал к замочной скважине.

Воровским взглядом следил за сомнениями молодого рыцаря. Приглашал мыслью своей совершить обряды тайных ужасов. Нашептывал бредовые слова.

И потом… продолжал свою одинокую прогулку, освещая огнем потайного фонарика черное пространство. Ухмылялся в потемках желтым, старым лицом, кивал стриженой головою.

Таков был дворецкий.

Замирали глухие шаги на каменных плитах, а уже рыцарь, пропитанный ядовитым бредом, хохотал, измышляя ужас королевне, сестре своей.

В замочную скважину текла едкая струйка ночного ужаса, пущенная богомерзким дворецким.

Молодой рыцарь был единственный брат королевны. Она любила его от чистого сердца.

Но он уже редко приходил на вершину. Хмурый, задумчивый, что-то таил от нее… Не было легкой дружбы. Была трудная игра.

Едва она заговорила о Вечности, как поперек лба у рыцаря ложились морщины и он говорил: «Молчи, я не так тебя люблю».

Когда она спрашивала: «Как же ты любишь меня?» — он уходил от нее, стиснув зубы.

Стояли июльские ночи. Зарницы наполняли мрак мгновенной белизной…

В ту пору стоял жар. Надвигались дни лесных безумств… Много ночей по небесам ходили сине-белые громады. Громоздили громаду на громаду. Выводили узоры. Строили дворцы.

Кузнец Регин работал мехами и раздувал огонь в сине-белых твердынях, и небо было в объятиях антонова огня…

Шел бредовый бой и грозовые столкновения.

Королевна, бледная и страдающая, молилась за друга, с которым начались странности. Небо сверкало и освещало лесную дорогу, откуда приходил друг.

На знакомом пути ковылял незнакомый хромец.

В эту ночь молодой рыцарь сидел запершись с горбатым дворецким. Он говорил жгучие слова и размахивал руками.

Дворецкий молчал, устремляя на безумца воровские очи.

Еще вчера к горбуну приходил незнакомец, закутанный в черный плащ и с куриными лапами вместо ног. А уж сегодня они тут сидели, облокотившись локтями о стол, наклонив друг к другу бледные лица, говорили об ужасах и строили замки.

Потом коренастый дворецкий оседлал коня и поскакал в чащу, извещать кого-то об удаче. Раздался звук сигнальной трубы. Опустился подъемный мост.

Вот черный конь пронес дворецкого над глубоким рвом. Застучал железными подковами.

А королевна все молилась за своего друга, возводя очи к небесам.

Но в небе стоял белый ком, а у горизонта лежала дымовая, кабанья голова. Из кабаньей головы раздавались короткие громы.

Глухо отругивались от молитв и глумились над печалью.

«Брунхильд! Брунхильд!» — шептал спящий Зигфрид.

Солнечным днем прошла лесная буря. Она срывала зеленые ветви и обсыпала двух всадников. Это был рыцарь и его гнусный дворецкий.

Солнечным днем прошел ливень и стучал гром.

Где-то недалеко прошли великаны ускоренным шагом и утонули в глубине горизонта.

Рыцарь ехал хмурый и бледный, а старый дворецкий следил вороньим взором за сомнениями молодого господина своего…

…Снова воскрес образ отца, спаленного лиловою молнией, а старый дворецкий указывал на лесную чащу, где сквозь тонкие березовые ветви была видна одинокая часовенка: тут восхищались сатаною.

Проходил день. Лучи заходящего солнца обливали луга и леса сгущенной желтизной. От опушки леса тянулись вечерние тени.

По освещенному лугу вдоль лесной опушки двигались всадники. Их было двое. Их черные кони под красными попонами с золотыми вензелями бодро ржали, а тени всадников казались непомерно длинными.

Всадники проехали рысью. Старший в чем-то убеждал молодого.

Подул ветерок. Вдоль всей страны протянулась тень неизвестного колосса. Гордо и одиноко стоял колосс, заслоняя солнце. Высилась венчанная голова его, озаренная розовым блеском.

Колосс смотрел на Божий мир, расстилавшийся перед ним. Он был одинок в этом мире.

Он хотел забыться, уснуть. Уходил из мира непонятым.

И вот стоял одинокий колосс вдали, окутанный вечерним сумраком.

Вечером небо очистилось. Меж стволов показались блуждающие огоньки среди мрачной сырости. На темно-голубом небе был тонкий, серебряный полумесяц.

На поляне у обрыва, где зеленели папоротники, сидели, — пригорюнившись.

Пылал красный костер.

Над костром вытягивался старый лесной чародей, воздевая длинные руки… Красный от огня и вдохновенный, он учил видеть сны.

А потом они все заплясали танцы любви, топча лиловые колокольчики.

Меж лесной зелени показались вороные кони под красными попонами. Двое всадников соскочили с коней. Один был горбун; он остался при конях.

Изящные очертания другого охватывала кровавая мантия, а под мантией везде было черное железо. Пучок страусовых перьев развевался над головой.

Правой рукой он сжимал тяжелый дедовский меч, а левой подбирал край мантии.

Он подошел к башне, путаясь в высокой траве цепкими шпорами, а на вершине башни, едва касаясь мраморных перил нежными пальцами, стояла королевна в белых одеждах, как бы в некой воздушной мантии.

Ее милый профиль ярко вырисовывался на фоне ясноголубой, звездной ночи.

В полуоткрытом рте и в печальных синих глазах трепетали зарницы откровений.

Иногда она низко склонялась, покорная и вся белая, и вновь подымался ее силуэт над голубым, вечерним миром.

Так она молилась. Над ней — серебряный полумесяц.

И рыцарь остановился, но в ближних кустах закашлял горбун, и рыцарь, звеня шпорами, стал взбираться по мраморной лестнице.

И когда он уже был на вершине, она все устремляла синие очи в далекую безбрежность. Там понахмурилась тучка.

Но он дважды стукнул мечом. Она улыбнулась в испуге. Не узнала милого брата. Узнав, улыбнулась ему.

Так они стояли.

Он говорил: «Уже ты меня наставляла, а теперь я пришел сказать тебе новое слово. Оно, как пожар, сжигает мою душу.

Ты заблуждаешься, воспевая надмирность… Я сын рыцаря. Во мне железная сила.

Пойдем ко мне в замок, потому что я хочу тебя любить. Хочу жениться на тебе, королевна неведомого царства».

Его глаза метали искры.

Лес был суров.

Между стволов в дни безумий, все звучал звонкий голос волхва, призывая серебряно-тонких колдуний для колдовства.

В дни безумий:

«С жаждой дня у огня среди мглы фавны, колдуньи, козлы, возликуем.

В пляске равны, танец славный протанцуем среди мглы!.. Козлы!..

Фавны!»

Молодая королевна стояла бледная от луны, опустив тонкий, увенчанный профиль. Серебряные слезы скатились из-под опущенных ресниц.

Не видно было ее глубокой тоски. Она говорила медленно и спокойно. Ее голос был тихий, чуть грустный.

«Возлюбленный, ведь и я тебя люблю. И моя любовь — невиданная на земле. Этот вздох бирюзовых ветерков.

Этого ты не понял. Разрушил нашу дружбу, чистую, как лилия…

Белую… птичью…, легкую, легкую…

Мне горько и тяжело…

Теперь ты забудешь мое имя! Забудешь!»

У обрыва, где росли папоротники, плясал старый чародей, поднимая край лиловой одежды.

Он потрясал бородой… И седые пряди струились вокруг его вдохновенного лица.

Перед ним потрескивало пламя, и казалось, он был объят прозрачным, красным шелком.

Иногда он перелетал через костер; тогда над шелком красного пламени его надувшаяся одежда протягивалась лиловым парусом.

А кругом веселились колдуньи и утешали друг друга: «Посмотрите: старик ликует!»

«Он ликует, ликует!..»

Слушая песни лесного чародея, рыцарь приблизился к королевне и говорил: «Я осыплю тебя рубинами и карбункулами… Я достану тебе пурпур мантии моим железным мечом.

Ты ведь королевна безвенечная, бесцарственная…»

«Я уже говорила, не здесь мое царство. Пройдет время, и ты увидишь его».

«Есть у меня и пурпур: это пурпур утренней зари, что загорится скоро над миром».

«Будут дни, и ты увидишь меня в этом пурпуре»…

«Но прощай!.. Нам должно расстаться…»

Тут обезумевший рыцарь придвинулся к королевне и с криком: «Я совлеку тебя с вершин!» — обхватил ее стан и уже собирался спуститься в низину со своей добычею…

Но над головой склоненной королевны встал гневный образ призрачного старика в королевской мантии и золотой короне.

Его бескровные губы шевелились. Он грозил рыцарю туманной рукой.

И молодой рыцарь понял, что нет у него ни трона, ни пурпура, что упал он в трясины прежних лет.

И он стал опускаться в низины, запахнувшись в свой плащ. Он дрожал всем телом. Над его головой колебался пучок черных, страусовых перьев.

Где-то в поднебесье пронеслись мимо него лебеди.

Пляски и песни любимые продолжал чародей: «О цветы мои, чистые, как кристалл! Серебристые!

Вы — утро дней…

Золотые, благовонные, не простые — червонно-сонные, лучистые, как кристалл, чистые.

Вы — утро дней».

И кричал, ликуя: «Все нежней вас люблю я».

Голубой ночью она стояла, одинокая, на вершине башни. Она была чистая красавица севера.

Одинокая.

Утром еще стояла она в венке из незабудок на фоне зари.

На востоке таяла одинокая розовая облачная башня.

На рассвете он сидел вместе с горбатым дворецким в лесной чаще и горько плакал.

А коренастый дворецкий разводил руками и шептал рыцарю: «Не горюй, могучий господин, уж я знаю, как утешить тебя…»

Рассвет был золотой, а у самого горизонта полыхал красный огонек.

На востоке таяла одинокая розовая облачная башня.

Они сидели у потухающего костра, отдыхая после танцев. Прислушивались к утреннему безмолвию.

Вдали раздался словно лошадиный топот.

Скоро с удивлением узнали, что мчался на них кентавр… Он держал над головой толстые руки. Еще издали улыбался, крича о золотом рассвете.

Промчался, как вихрь, мимо них и понесся вдаль безумный кентавр…

И они взошли на холм, чтоб приветствовать золотое утреннее пиршество, сверкающее над лесом, — все в венках из папоротника…

Чародей протягивал руки винно-золотому горизонту, где расползался последний комок облачной башни, тая, и пел заре: «Ты смеешься, вся беспечность, вся, как Вечность, золотая, над странным этим миром…

Не смущайся нашим пиром запоздалым… Разгорайся над лесочком огонечком, ярко-алым…»

«Брунхильд! Брунхильд!» — звал во сне Зигфрид и не мог проснуться.

К вечеру небо нахмурилось. Клочки холодной синевы летели над осенней страной.

Рыцарь сидел на террасе замка, испуганный и бледный. На нем был черный траурный плащ, окаймленный серебром.

Перед ним шумела река. Она наливалась чернотой и ночным мраком. Только гребни волн отливали белым металлическим блеском.

Все было полно какого-то страха… Вдалеке проплывала чья-то лодка, оставляя за собой стальную полосу…

Рыцарь знал, что это было предвестием несчастья и что в лодке сидел не рыбак… Совершенно стемнело.

Виднелись смутные силуэты, и слышался ропот волн.

Подавали знаки и переговаривались.

Старый дворецкий пришел на террасу доложить о появлении незнакомого хромца.

Тут они стояли причудливыми силуэтами во мраке ночи!..

Старый дворецкий склонил седую голову на горбатую грудь и стал поодаль, а хромец подошел к молодому рыцарю и завел воровские речи о знакомых ужасах.

Рыцарь смотрел на пришедшего, что-то мучительно вспоминая.

Наконец, в минуту прозрения, перед ним нарисовался взгляд козла, и он вскричал в волшебном забытье: «О, козлоногий брат мой!»

Тут поднялась в нем вся бездна угасших ночей, а где-то недалеко сквозь тучи вспыхнул багрянец и погас.

Наступила ночь. Упал кровавый метеор. Дворецкий выразительно блеснул круглыми глазами и вновь склонил воровскую голову на горбатую грудь.

Потом всем троим были поданы черные кони. Их приняла в свои объятия ночь.

Ночью был дождь, и в оконные стекла ударяли тусклые слезы. И далекий лес бунтовал. И в том бунтующем шуме слышались вопли метели.

И казалось, смерть надвигалась тихими, но верными шагами.

В лесных чащах у серебряного ручейка стояла часовенка. Днем сюда приходили многие молиться, хотя часовенка стояла в недобром месте: вдоль серебряного ручейка водились козлоногие фавны.

Здесь можно было слышать стук козлиных копыт.

А молодые козлята встречались и в солнечный день; они уморительно корчились, осененные крестным знамением.

Ночью в часовню заходил совершать багровые ужасы старый негодник — священник этих мест: это была воровская часовня.

Прошлою ночью здесь совершилась гнусная месса над козлиною кровью. Старый негодник причастил молодого рыцаря волшебством.

Поздравляли молодого рыцаря с совершенным ужасом старый дворецкий и пришлый хромец.

Сегодня было бледное утро. Начиналась осень. Вдоль дорог и полей летели сухие, сморщенные листья; уже давно не бывало небо голубым, но все чаще осенне-серым.

Раз даже были заморозки, и грязь засохла бледными комьями с полосками льдинок.

В этих местах завелась пророчица. Она ходила по замкам и селам босая, столетняя. Она подымала пророчески палец к осенне-серым небесам.

Говорила глухим рыдающим голосом о мере терпений Господа и о том, что ужас недолго продолжится, что Господь пошлет им святую.

И от ее слов протащилась темно-серая пелена куда-то вдаль, а над пеленой засверкала осенняя, голубая от луны, холодная ночь.

В небе раздавалась песнь о кольце Золотой Змеи.

Вечнозеленые сосны, обуреваемые ветром, глухо стонали холодно-голубой, осенней ночью.

Над лесными гигантами была едва озаренная терраса и на ней стоящая королевна, чьи нежные руки тянулись к небесам.

Так она стояла с волосами, распущенными по плечам, и молилась Вечности. Ее милый профиль тонул в глубине звездно-голубой ночи.

В полуоткрытом рте и в печальных синих глазах трепетали зарницы откровений. На ресницах дрожало по серебристо-молитвенной слезе.

Она молилась за брата и то смолкала, то вновь обращалась к Вечности с теми же словами: «Нельзя ли его спасти: он — несчастный».

Утром еще стояла она на фоне зари. Слышались прощальные крики лебедей: там… они летели… вечным треугольником.

А время, как река, тянулось без остановки, и в течении времени отражалась ночь.

Это была бледная женщина в черном.

Вся в длинных покровах, она склонялась затемненным силуэтом над одинокой королевной и нашептывала странные речи: «Он устал… Не погибнет… Его ужаснули ужасы… Он несчастный…»

«Ему суждено безвременье…»

И лес роптал.

И росло это роптанье, словно сдержанный говор, словно грустная жалоба облетающих листьев.

Успокоенная женщина смотрела в очи королевне безвременьем, задевала ее воздушно-черными ризами, прижималась к щеке королевны бледно-мировым лицом.

Обжигала поцелуем, поцелуем Ночи.

Это было выше счастья и горя, и улыбка королевны была особенная…

Холодным осенним утром на кристальных небесах замечалось бледно-зеленое просветление.

Скорбный рыцарь в траурном плаще задумывался у песчаного оврага. Он стоял на холме, поросшем вереском, вспоминая шабаш, ужасаясь ужасом, вечно ревущим в его ушах.

Вблизи, у края оврага, юные березы облетали, шумя и тоскуя о весне.

А под березами сидел некто громадный и безумный скорченным изваянием, вперив в молодого рыцаря стеклянные очи.

И когда рыцарь повернул к нему свое бледное лицо, улыбнулся сидящий невозможной улыбкой. Поманил гигантским перстом.

Но рыцарь не пошел на страшный призыв.

Это уже не была новость. Уже не раз белым утром мерещились остатки ночи. И рыцарь накрыл воспаленную голову черным плащом.

И громада вскочила. И кричала, что не сказка она, что и она великан, но рыцарь заткнул уши.

И непризнанный гигант пошел прочь в иные страны. И еще долго сетовал вдали.

Дворецкий отдавал приказания. В замке возились. Готовились к вечернему приему.

Выносили старинные иконы.

И стало тошно молодому рыцарю от надвигавшейся бездны мерзостей. Он пошел в приют уединения.

Он тяготился страшным знакомством, а молиться Господу об избавлении не смел после совершенных богомерзких деяний на шабаше.

Он шептал: «Кто бы помолился за меня?»

А уж солнце стояло высоко… И уже ночь была не за горами… И возились слуги.

Выносили старинные иконы.

Вечером дул холодный ветер. Летели низкие клочки туч над серыми башнями замка. Часовой, весь закутанный в плащ, блистал алебардой.

Но подъемный мост был опущен, и замок горел в потешных огнях.

А вдоль дорог и лесов к замку тянулись пешие и конные, неизвестно откуда. Были тут и хромцы, и козлы, и горбуны, и черные рыцари, и колдуньи.

Выходил проклятый дворецкий, гостей встречал.

Горбатый, весь сгибаясь, разводил он руками и говорил, улыбаясь…

И такие слова раздавались: — «Здравствуйте, господа!.. Ведь вы собрались сюда для шабаша».

«В сети изловим легковерного, как пауки… Хи, хи, хи… В Сети!.. Не так-ли, дети?» — с этими словами он шел за гостями.

И когда часы хрипло пробили десять, возвестили о начале ужаса.

Уже сидели за столами.

Тогда плачевно завыл ветер и пошел скучный осенний дождь.

Звенели чаши в палате, озаренной тусклыми факелами. Пировали. Прислушивались, не постучит ли в дверь запоздалый гость.

Еще место против хозяина оставалось незанятым. Роковой час близился.

Слуги принесли котел, а горбатый дворецкий снял крышку с дымящегося котла и изрек прибаутку.

Подавали козлятину. Блестели пьяные рожи. Свиноподобные и овцеобразные. Щелкали зубами волковые люди.

За столом совершалось полуночное безобразие, озаренное чадными факелами.

Какой-то забавный толстяк взгромоздился на стол, топча парчовую скатерть грубыми сапожищами, подбитыми гвоздями.

Он держал золотой кубок, наполненный до краев горячей кровью.

В порыве веселья затянул толстяк гнусную песню.

А хор подхватывал…

Грустно и молчаливо смотрела на Зигфрида Золотая Змея с далекого небосклона.

Пробила полночь. В залу вошел старый дворецкий.

Он приглашал знаками к молчанию и распахнул наружную дверь.

Потом он стал у отворенной двери, склонив седую голову на горбатую грудь.

В отворенную дверь стала бить туманная непогода. Сидящие задрожали от осеннего дуновения.

Зачадили факелы. Поникло кровавое пламя, развеваясь по ветру… угасая.

И бледный, нахмуренный хозяин поднялся с сиденья, опустив глаза. Стоя, ждал страшного гостя.

Все присмирели и творили призывные заклинания.

Но проходили часы, и бледнела ночь, и никто не являлся. Только пред рассветом у открытых дверей мелькнул силуэт строгой женщины в черном.

Это была Ночь, и больше никто.

И тогда поняли, что хозяин не удостоен посещения. Уезжали с пира несолоно хлебавши.

Уничтожали хозяина взорами презрения.

И рыцарь был спасен. Ужасы миновали. Осталась только глубокая грусть.

Серым утром он стоял на высоком бастионе, слушая вопли ветра.

Где-то пролетал одинокий ветер, сжимая сердце смутным предчувствием.

А к воротам замка пришла неведомая пророчица и, потрясая рукой, говорила о мере терпения Господа.

Она призывала к покаянию. Говорила, что Господь сжалился над северными странами. Пошлет им святую.

Она говорила: «Мы все устали… Нас ужаснули ужасы… Мы несчастны…»

«О, если б нам хоть ночь, хоть ночь и безвременье».

Лес шумел и шептал. И росло это шептанье, словно яростный говор, словно грустная жалоба облетающих листьев, умирающих в грусти своей.

Утром бегал растерянный дворецкий в лес с оправданиями. Слезно плакал и бил себя в грудь.

Но его погнали от себя козлоногие лесники.

И весь день бегал горбун по сосновому бору, и за ним с гиком и свистом гналась стая лесников.

Притоптывали козлиными ногами. Пускали гнилые сучья в горбатую спину обманщика.

Шли годы. Наступил день. Королевна спускалась с вершины башни, исполняя небесное приказание. Она шла изгонять мрак.

Она взяла длинную палку и к концу ее прикрепила сверкающее Распятие. Она пошла вдоль лесов, водрузив над головою Распятие.

Иной раз можно было видеть, как из-за кочки поднимался красный колпачок спрятавшегося гнома и два рубиновых глаза зорко провожали королевну.

Черные рыцари дрожали при ее приближении в своих замках, а недобрые часовни, распадаясь, проваливались сквозь землю, поглощаемые пламенем.

Бес покидал одержимого, и тот славил Бога.

Шли годы. Мертвый король сидел на троне, ожидая неверного сына. Однажды ворвался в залу ветерок и зашептал поникшему королю о неожиданном счастье.

И улыбка скользнула на потемневшем лице. И он сошел с трона. Снял рог, висевший на стене, и вышел на террасу.

Призывно затрубил в свой длинный рог почивший старый король в красном и золотом.

Это он встречал свою внучку. Она шла к нему по мраморным ступеням, опираясь на палку с Распятием наверху.

И король-дед повел ее на трон.

После он тихо простился с вернувшейся и покорно ушел в свою гробницу.

Днем и ночью спасенный рыцарь вспоминал милый образ сестры своей, королевны, убиваясь о прошлом. Прошлое нельзя было вернуть.

И он надевал свои доспехи и с копьем в руке мчался в даль лесов и равнин, вонзая шпоры в бока черного коня.

Как часто он с горя вызывал на бой лесного дикаря — бородатого кентавра и пронзал его копьем в пылу охоты… И не один бородатый кентавр, падая, судорожно сжимал кулаки и обливался кровью.

Как часто он стоял над трупом лесного бородача с лошадиным туловищем, не будучи в силах позабыть ее.

Еще с конца копья сочилась алая кровь, а он кричал в лесных чащах над ручьем: «О, если б мне увидеть ее и изменить прошлое…»

И откуда-то издали приближался ропот. Ропот Ночной птицы. Где-то покачивались лесные вершины и можно было слышать: «Ты увидишься, но прошлого не изменишь, пока не придет смерть и не покроет тебя хитоном своим…»

Холодная струйка ручья, наскочив на подводный камень, журчала: «Безвременье, птичье безвременье ночи…»

Скоро призывный рог возвестил о новообъявленной повелительнице этих стран, и вдоль дорог потянулись рыцари на поклон к далекому северному городу.

А у трона юная повелительница говорила новые речи: «Ныне я принесла свет с вершин… —

Пусть все просветятся, и никто не останется во тьме…

Прежде вас звали на вершины за счастьем, а теперь я его даром даю вам;

Идите и берите…»

Так она говорила в нежно сверкающих ризах и в алмазной короне, улыбалась особенной улыбкой… чуть-чуть грустной…

В голосе ее был вздох прощенья после бури, а в изгибе рта — память об угасшем горе…

Подходили рыцари, закованные в броню, преклоняли колени на ступеньках трона, держа в руках свои головные уборы.

И всякому она протягивала руку, белую, как лилия, ароматную, и он прикладывал ее к устам.

Всякому улыбалась.

Но вот преклонил колени молодой красавец, смотревший на королевну глазами, темными, как могила.

Он испуганно помертвел.

И все заметили, что и она чуть-чуть бледнела и улыбка сбежала с малиновых уст.

Потом она холодно протянула ему руку.

Мимолетное облачко грусти и невыразимой нежности затуманило ее взор, когда он склонил пред ней буйную голову.

А когда он взгляну на нее, ее взор снова покрылся налетом равнодушия.

И рыцарь вышел из тронной залы, пошатываясь, и никогда не возвращался обратно.

А прием продолжался… Рыцари, закованные в броню, преклоняли колени пред троном, держа в руках шлемы.

И заря, падая сквозь высокие стрельчатые окна, горела алым блеском на их панцирях.

Молодой рыцарь вернулся из далекого, северного города. Он проводил дни и ночи в приюте уединений.

Тут бил фонтан. Холодные струи разбивались о гладкий мрамор.

Казалось, шумели бледным, фонтанным утром. Разражались задушевным смехом.

Это были только холодные струи.

Из колодезной глубины кивал ему грустный лик — пережитое отражение.

Он шептал: «Милая, я знаю — мы еще увидимся, но только не здесь.

Я знаю — мы увидимся… Время нас не забудет!

Где же это будет?»

Так он предавался мечтам, а струи в печали шептали: «Это будет не здесь, а там…»

«Брунхильд, где ты, Брунхильд», — звал во сне Зигфрид.

Однажды рыцарь услышал за спиной шорох одежды; это стояла задумчивая женщина в черном: в ее глубоких очах отражалась бездна ночи.

И он понял, что это — смерть.

Она склонилась над сидящим, накрыла черным плащом. Повела в последний приют.

Шли они вдоль берега реки. У ног их катились свинцовые волны.

Как паруса, надувались их черные, ночные плащи под напором северного ветра.

Так шли они вдоль речного берега на фоне золотого рассвета.

С этого дня рыцарь пропал. Потом говорили про памятное утро.

Этим утром видели скелет.

Он тащился к замку на заре, шурша облетевшими листьями.

Он прижимал к ребрам скрипку, и визгливый танец смерти, слетая со смычка, уносился в осеннюю даль.

Пролетали холодные облака. Облетала лесная заросль.

У серебряного ручейка отдыхал сутулый колосс. Он сидел, подперев рукой громадную голову. Горевал о годах… минувших…

Он был одинок в этом мире. Ведь он был только сказкой.

Глубоко вздыхал сутулый гигант, подперев рукой громадную голову… Это была тень убитого дракона Фафнира.

…Холодная струйка ручья прожурчала: «Безвременье…» Над водой показалась голова беспечной речной жительницы…

…Она плескала и плавала… Удивленно улыбалась. И смеялась звонко, звонко. Уплывала вдоль по течению…

И сутулый Фафнир горько покачал головой. И долго сидел в задумчивости…

Потом он стал бродить над лесными вершинами, одинокий, непонятный…

Было тихо…

…Холодная струйка… прожурчала: «Безвременье, Савва, Хегин, Брунхильд, Зигфрид» и — смолкла.

Вечно юная королевна сидела на троне. Кругом стояли седые рыцари, испытанные слуги.

Вдруг заходящее солнце ворвалось золотою струей. И грудь повелительницы, усыпанная каменьями, вспыхнула огоньками.

С открытой террасы влетела странная птица. Белая, белая. И с пронзительным криком прижалась к ее сверкающей груди.

И все вздрогнули от неожиданности: в ясном взоре птицы белой трепетали зарницы откровений. И королевна сказала: «Она зовет меня за собой… Я оставлю вас!»

Так сказав, она тихо протянула руку к самому старому рыцарю, закованному в броню, и слезы, как жемчуг, покатились по старым щекам его.

Опираясь на эту руку, она сошла с трона и, сходя, послала воздушный поцелуй опечаленным рыцарям.

Она вышла на террасу. Смотрела на белую птицу, указывающую путь. Медленно скользила вперед, поддерживаемая ветерком.

Она смеялась и шептала: «Я знаю».

Опечаленные рыцари стояли в зале, опершись на мечи, склонив головы… И говорили: «Неужели должны повториться дни былых ужасов!..»

Но тут вспыхнул пустой трон белым сиянием, и они с восторгом поглядели на него, улыбаясь сквозь слезы просветленными лицами, а самый старый воскликнул: «Это память о ней!»

«Вечно она будет с нами!..»

Из глаз Золотой Змеи смотрящей на спящего Зигфрида тихо струились светлые слезы.

Была золотая палата. Вдоль стен были троны, а на тронах — северные короли в пурпурных мантиях и золотых коронах.

Неподвижно сидели на тронах — седые, длинно-бородоые, насупив косматые брови, скрестив оголенные руки.

Между ними был один, чья мантия была всех кровавей, чья борода всех длинней…

Перед каждым горел светильник.

И была весенняя ночь. И луна глядела в окно…

И вышли покорные слуги. На серебряных блюдах несли чаши с крепким вином. Подносили крепкое вино северным королям.

И каждый король, поднимаясь с тяжелого трона, брал оголенными руками увесистую чашу, говорил глухим, отрывистым голосом: «Слава почившей королевне!..»

Выпивал кровавое вино.

И после других поднялся последний король, чья мантия была всех кровавей, чья борода была всех белей.

Он глядел в окно, а в окне тонула красная луна среди сосен. Разливался бледный рассвет.

Он запел грубым голосом, воспевая жизнь почившей королевны…

Он пел: «Пропадает звездный свет. Легче грусть.

О, рассвет!

Пусть сверкает утро дней бездной огней перламутра!

О, рассвет!.. Тает мгла!..

Вот была и нет ее… Но знают все о ней.

Над ней нежно-звездный свет святых!»

И подхватывали: «Да пылает утро дней бездной огней перламутровых».

Так шумел хор северных королей.

И пока бледнела ночь, бледнели и гасли светильники, а короли расплывались туманом.

Это были почившие короли, угасавшие с ночью.

Им прислуживали валькирии.

Дольше всех не расплывался один, чья мантия была всех кровавей, чья борода всех длинней…

Бледным утром на горизонте расплывались влажные, желтые краски. Горизонт был завален синими глыбами.

Громоздили глыбу на глыбу. Выводили узоры и строили дворцы.

Громыхали огненные зигзаги в синих тучах.

Бледным утром хаживал среди туч убитый дракон Фафнир.

Молчаливый Фафнир опрокидывал синие глыбы и шагал по колено в тучах.

В час туманного рассвета сиживал у горизонта на туче, подперев безбородое лицо.

Беззвучно смеялся он каменным лицом, устремляя вдаль стеклянные очи.

Задвигался синими тучами. Пропадал, сожженный солнцем…

Справа и слева были синие, озерные пространства, подернутые белым туманом.

И среди этих пространств поднимались сонные волны, и на сонных волнах качались белоснежные цветы забвения.

Знакомые лотосы качались над водой, и над озерной глубью неслись странные крики.

То кричали незнакомые птицы, прильнув белой грудью к голубым волнам.

На островках и близ островков отдыхали сестры в белых одеждах и с распущенными волосами, словно застывшие. С чуть видным приветом кивали тревожным птицам. Встречали прилетающих братьев в последней обители.

А на ясном горизонте высился огромный сфинкс. Подняв лапы, ревел последний гимн бреду и темноте.

Белые мужчины и женщины следили истомленными очами, как проваливался последний кошмар. Сидели успокоенные, прощаясь с ненастьем.

Неслись глубокие звуки и казались песнью звездных снов и забытья: это лотосы плескались в мутной воде.

И когда рассеялись последние остатки дыма и темноты, на горизонте встал знакомый и чуть-чуть грустный облик в мантии из снежного тумана и в венке из белых роз.

Он ходил по горизонту меж лотосов. Останавливался, наклонив к озерной глубине прекрасный профиль, озаренный чуть видным, зеленоватым нимбом.

Ронял розу в озерную глубину, утешая утонувшего брата.

Поднимал голову. Улыбался знакомой улыбкой… Чуть-чуть грустной…

И снова шел вдоль горизонта. И все знали, кто бродит по стране своей.

Тянулись и стояли облачка. Адам с Евой шли по колено в воде вдоль отмели. На них раздувались ветхозаветные вретища.

Адам вел за руку тысячелетнюю морщинистую Еву. Ее волосы, белые, как смерть, падали на сухие плечи.

Шли в знакомые, утраченные страны. Озирались с восторгом и смеялись блаженным старческим смехом. Вспоминали забытые места.

На отмелях ходили красные фламинго, и на горизонте еще можно было различить Его далекий силуэт.

Здесь обитало счастье, юное, как первый снег, легкое, как сон волны.

В голубых небесах пропадали ужасы ночи.

Иногда на горизонте теплилось стыдливое порозовение, как благая весть о лучших днях.

Здесь и там на своих длинных, тонких ногах дремали птицы — мечтали. Иногда они расправляли легкие крылья и, сорвавшись, возносились.

Резкими, сонными криками оглашали окрестности.

И там… в вышине… сложив свои длинные крылья, неслись обратно в холодную бездну.

И от этих сонных взлетов и сонных падений стояли еле слышные вздохи…

Ах!.. Здесь позабыли о труде и неволе! Ни о чем не говорили. Позабыли все и все знали!

Веселились. Не танцевали, а взлетывали в изящных прыжках. Смеялись блаженным, водяным смехом.

А когда уставали — застывали.

Застывали в целомудренном экстазе, уходя в сонное счастье холодно-синих волн.

По колено в воде шла новоприобщенная святая.

Она шла вдоль отмелей, по колено в воде, туда… в неизведанную озерную ширь.

Из озерной глубины, где-то сбоку, вытягивалось застывшее от грусти лицо друга и смотрело на нее удивленными очами.

Это была голова рыцаря, утонувшего в бездне безвременья…

Но еще час встречи не наступил.

И спасенный друг чуть грустил, бледным лицом своим опрокидываясь в волны, и его спокойный профиль утопал среди белых цветов забвенья.

Кругом было синее, озерное плескание.

Был только один маленький островок, блаженный и поросший росистой осокой.

На востоке была свободная чистота и стыдливое порозовение. Там мигала звезда. Отражалась в волнах и трепетала от робости.

С севера несся свежий ветерок.

А вдоль горизонта на западе пропадали пятна мути. Тянулись и стояли кудрявые облачка.

Она сидела на островке в белом, белом и смотрела вдаль.

Она пришла сюда из земных стран… И ей еще предстояли радости.

И вот сидела она усталая и спокойная, после дня скитаний.

Над ней кружились две птицы. Это были лебеди.

И день проходил. Сонная, она опустила голову в осоку; и капали с осоки на ее голову слезы. Спала.

Сквозь сон она следила за двумя странными птицами.

Они ходили близ островка по отмели.

А потом уже началось первое чудо этих стран.

Сквозь сон она подсмотрела, как ходил вдоль песчаной отмели старичок, колотя в небесную колотушку.

Это был ночной сторож.

Он ходил близ границ сонного царства. Перекликался с ночными сторожами — старичками.

Утром она проснулась. На востоке теплилось стыдливое порозовение.

Там блистала Утренняя Звезда.

А вдоль отмели брел ветхий старичок в белой мантии.

В одной руке он держал большой ключ, а другой добродушно грозил молодой праведнице.

Согбенный и счастливый, он пожимал ее холодные руки. Задушевным голосом выкрикивал сонные диковинки.

Шутливо кричал, что у них все — дети, братья и сестры.

Говорил, что еще не здесь последняя обитель. Советовал сестрице держать путь на северо-восток.

Поздравлял старый ключарь сестру свою со святостью. Перечислял по пальцам дни благодати.

Объявлял, что у них нет именинников, а только благодатники.

Глазами указывал на забытые места.

Еще многое открыл бы ей старый шутник, но он оборвал свою ласковую речь. Побрел торопливыми шагами вдоль отмели, торопясь исполнить поручение.

А она пошла на северо-восток.

И там, где прежде стояла она, уже никого не было. Был только маленький блаженный островок, поросший осокой.

А кругом было синее, озерное плескание.

Волны набегали на блаженный островок. Уходили обратно в синее пространство.

Только сидели две белые птицы. Это были лебеди.

Вот они полетели на туманный запад.

Иногда ей попадался молодой отшельник, сонный, грустно-камышовый, в мантии из снежного тумана и в венке из белых роз.

Его глаза были сини, а борода и длинные кудри — русы.

Иногда он смотрел ей в глаза, и ей казалось, что за грустной думой его пряталась улыбка.

Смотря на нее, он веселился знамением, а его мантия казалось матово-желтой от зари…

Тогда бездомный туман блуждал по окрестностям.

Иногда в глубине канала выходил из вод кто-то белый-белый, словно утопленник из бездны ночи.

И она привыкла видеть утопленника, выходящего посидеть на вечерней заре.

Белая птица тонула в озерных далях, погружаясь в сон.

И еще раз сказал Бхуми: «Это ли еще счастье! Дети мои!..» И бездомный туман стал редеть.

В полночь все стало ясно и отчетливо. Они слышали — что-то совершилось в зарослях. Отводили глаза в сторону.

Блистали далекие глаза Золотой Змеи. Смотрели на небо. Ожидали новой звезды.

По отмели шел старичок в белой мантии и с ключом в руке. Луна озаряла его лысину. С ним был незнакомец.

Оба были в длинных ризах, мерцающих бледным блеском. Оживленно болтали. Кивали на восток.

Крикнула Бхуми им: «Лунная ночь!» А старичок захохотал, потрясая ключом своим…

«Это что, — кричал он в восторге, — а вот что будет утром!

Все ваши звезды не стоят одной Утренней Звезды…»

Так сказав, он оборвал свою ласковую речь и побежал вдаль, торопясь исполнить поручение.

С ними остался незнакомец. Он закричал, что близится время.

Что это — их последняя ночка; что на заре он разбудит их, чтобы указать на Явленного.

Что вот — будет, будет — и объявится, и все полетят…

Это был мощный старец с орлиным взглядом, а Бхуми шептала: «Слушайте его. Он первый в этих тайнах. Много диковинок он знает. Еще он удивит нас».

Глубоко потрясенные, они следили взглядом, как удалялся странный старец, мерцающий бледным блеском.

Утром все посерело. Тонул красный месяц. И осталась Бхуми одна на берегу.

Обернулась белой чайкой Бхуми, наставница, и, крича, унеслась в сапфировую синь.

Тонул красный месяц.

Они пришли в свое камышовое жилище. Замечтались в сонной сказке. Это была последняя ночь.

Они видели сон… Кто-то белый, в мантии из снежного тумана, гулял вдоль озерных пространств, роняя в озерную глубину тающие улыбки, чуть-чуть грустные.

Над его головой сверкал зеленоватый нимб. Они узнали в нем своего камышового отшельника.

И он говорил им проникновенным голосом: «Птицы! Мои милые Птицы!

Белые птицы! Вознесемся в свободной радости с утренним ветерком!..»

И сквозь сон слышали они птичий свист: то на отмелях пели лебеди.

Он им шептал: «Бедные птицы!..» И его голос грустно дрожал.

«Мы не умрем, но изменимся вскоре, в мгновение ока, лишь только взойдет солнце.

Уже заря…

Дети мои! Птицы мои!..»

И они очнулись… И увидели, что сон их не сон, потому что Он стоял, раздвигая стебли камышей, и шептал им все то, что они видели во сне…

А уж вдали слышался голос странного старца, призывающего всех к птичьей радости…

Ударил колокол. Зигфрид открыл глаза и проснулся.

С востока уже блеснула утренняя звезда.

На заре Гунтер, Зигфрид и Гутторн с дружиной двинулись в путь.

Владения короля Атли-Аттованда начинались тут же, за Рейном, гранича с королевством Гьюкингов, и Гунтер, Зигфрид и Гутторн в сопровождении небольшой конной дружины уже на пятый день добрались до его замка.

Грозный повелитель гуннов, известный повсюду своей суровостью, принял их необычно ласково. Когда же он посмотрел на Зигфрида, на его широком скуластом лице появилась довольная усмешка. Но Зигфрид не узнал того, кого когда-то давно освободил от проклятья, наложенного злым карликом, и спас от ужасного драконьего обличья.

— Мы приехали сватать твою сестру Брунхильд, — сказал молодой Вольсунг, — которая…

— Которая уже соскучилась, дожидаясь тебя, Зигфрид, — с недоумением перебил его Атли-Аттованд. — Ради нее тебе придется пройти сквозь огненную стену, но для такого богатыря, как ты, это, конечно, не страшно. Ну что ж, я буду рад породниться еще раз с обладателем сокровищ Фафнира и потомком самого бога Одина.

— Ты ошибаешься, Атли, — возразил Зигфрид. — Я уже больше года женат. Не я, а мой шурин, король Гунтер из рода Гьюкингов, сватается к Брунхильд и готов пройти ради нее сквозь пламя.

— Да, Атли, это я, Гунтер, сын Гьюки, сватаюсь к твоей сестре, — сказал молодой король, выступая вперед.

Улыбка сбежала с лица Атли-Аттованда, а его и без того узкие глаза превратились в щелки.

— Итак, Зигфрид уже женат, — промолвил он тихо, как бы говоря сам с собой, а потом уже громко добавил: — Моя сестра, Гунтер, по ее собственному желанию достанется тому, кто пройдет к ней сквозь пламя. Если это тебе удастся, она будет твоей женой.

— Это мне удастся, Атли, — гордо ответил Гунтер. — Скажи, где мне найти замок Брунхильд.

Атли снова усмехнулся, но на этот раз хмуро и злобно.

— Поезжайте на юго-восток отсюда, и часа через два вы будете на горе Хиндарфьяль, — ответил он. — Там стоит замок моей сестры, и там ты сможешь доказать свою храбрость, Гунтер.

Друзья попрощались с гунном и уже хотели уйти, но в это время Атли вдруг обратился к Зигфриду:

— Я вижу, ты околдован, мой друг, — сказал он, — ты живешь у Гьюкингов, сын Сигмунда! Твоему шурину это, конечно, нравится — пока ты с ним, на него не нападет ни один враг, но прилично ли для такого героя, как ты, не иметь собственного королевства? Приезжай ко мне, Зигфрид. Я дам тебе большую дружину, с которой ты завоюешь много земель и станешь могущественным королем. Тогда нас с тобой будет бояться весь мир.

Зигфрид улыбнулся Гунтеру, который со страхом ждал его ответа.

— Нет, Атли, — возразил он. — Если бы я хотел стать королем, я бы уже давно им был. Я убил короля Линги и вернул назад королевство отца, но не остался в нем. Я убил Фафнира и захватил золото Андвари, но оно лежит нетронутым в сокровищнице Гунтера. Я не хочу власти! Я не хочу завоевывать чужие земли, Атли! С меня довольно моей славы, доброго имени и верных друзей! Я — вольная птица — я — Вольсунг!

Повелитель гуннов встал со своего трона и подошел к молодому Вольсунгу. Он был широкоплеч и коренаст, но не высок ростом, и его голова едва доходила до груди богатыря.

— Как хочешь, Зигфрид, как хочешь, — промолвил Атли, глядя на него снизу вверх. — Я не буду тебя уговаривать, но помни: придет день, и ты пожалеешь о том, что отказался покинуть Гунтера. И лучшие друзья подчас становятся злейшими врагами. Прощай!

— Странные вещи говорил Атли, — сказал Гунтер, когда они, опять вскочив на лошадей, поскакали по направлению к Хиндарфьялю. — Почему он думал, что это ты, Зигфрид, собираешься жениться на Брунхильд, и почему мы должны когда-нибудь стать врагами?

— Не знаю, Гунтер, — задумчиво отвечал богатырь. — Я тоже многое не понял из его слов. И о колдовстве…

— Зато я понял, — прошептал Гутторн, но так тихо, что его никто не услышал.

— Смотрите, смотрите! — вдруг закричал один из дружинников Гунтера, поднимаясь в стременах и показывая рукой вдаль. — Впереди нас видно зарево.

— Правда, — согласился Зигфрид, посмотрев в ту же сторону. — Это, должно быть, Хиндарфьяль. Жарко же горит пламя вокруг замка твоей избранницы, Гунтер!

Молодой король, не отвечая, пустил своего коня в галоп. Путники промчались по широкой, поросшей кустарником дороге, потом пересекли небольшой лес, и выехав на открытое место, наконец увидели замок Брунхильд. Вокруг горы бушевали вырывавшиеся из-под земли длинные языки пламени. Жар от них был так велик, что чувствовался за несколько сот шагов.

Зигфрид покачал головой.

— Тебе не удастся пройти сквозь огонь пешим, Гунтер, — сказал он. — Ты заживо изжаришься в своей броне. Попробуй проскочить сквозь него на коне.

— Я так и сделаю, — отвечал Гунтер и, недолго думая, вихрем помчался к горе.

Зигфрид и воины из дружины Гьюкингов, затаив дыхание, следили за ним. Король подскакал уже почти к самому огню, но тут конь его встал на дыбы и, несмотря на все понукания всадника, повернул назад. Гунтер с досады рвал на себе волосы.

— Что мне делать, Зигфрид, что мне делать? — воскликнул он, возращаясь к своим спутникам. — Может быть, попробовать еще раз, на какой-нибудь другой лошади?

— Возьми моего Грани, — предложил ему Вольсунг, спрыгнув с коня. — Я думаю, он не испугается.

— Спасибо тебе, Зигфрид, я не забуду твоей услуги! — вновь развеселившись, отвечал Гунтер, быстро слезая со своего коня и садясь верхом на серого жеребца Вольсунга. — На нем я преодолею любую преграду. Вперед, Грани!

Но конь не тронулся с места — он признавал только своего хозяина.

— Вперед, Грани! — крикнул Зигфрид, надеясь, что тот его послушается.

Умное животное искоса посмотрело на него, в раздумье повело ушами и вдруг неожиданным резким движением сбросило с себя Гунтера.

— Клянусь всеми богами, — проворчал Гьюкинг, подымаясь с земли, — я в первый раз падаю с лошади! Но мне не обидно. Твой конь, Зигфрид, так же могуч, как и ты сам. Но как же мне все-таки достигнуть замка? — воскликнул он снова помрачнев. — Для меня лучше погибнуть, чем вернуться домой с пустыми руками.

— Есть одно средство, — сказал Гутторн, до сих пор безучастно глядевший на неудачи Гунтера. — Мать, умирая, открыла мне тайну заклинаний, с помощью которых люди могут обмениваться своей наружностью. Только их глаза и голос остаются прежними. Превратись на время в Зигфрида, а Зигфрид пусть превратиться в тебя.

Что-то шевельнулось в памяти у Зигфрида после этих слов. Какой-то давний сон, всплеск воды, в которой он сам видел себя со стороны, будто бы раздвоившись. «Только тогда меня звали, кажется, Хегин, а как же звали девушку?» — пронеслось у него в голове и погасло.

— Но я не хочу жениться на Брунхильд в чужом образе, — возразил Гунтер.

— Тогда на ней может жениться Зигфрид, приняв твое обличье, — ответил Гутторн. — А на следующий день вы снова станете самими собой.

— Нет, — решительно сказал Гунтер, — я не буду рисковать жизнью друга даже ради такой красавицы.

— Не бойся, — рассмеялся Зигфрид, — Грани легко перенесет меня через огонь.

Гунтер долго колебался, но стыд перед неудачей пересилил его сомнения, и он, в конце концов уступил настояниям друга.

Не желая, чтобы их дружинники знали, что они собираются сделать, молодой король, Зигфрид и Гутторн скрылись в лесу, и, когда, спустя полчаса, они вновь вышли оттуда, Зигфрид стал уже Гунтером, а Гунтер — Зигфридом.

Еще и еще раз послышался Зигфриду знакомый всплеск воды, как во сне и чей-то ласковый голос, обволакивающий с ног до головы. «Девушку звали Савва!» — кто-то шепнул ему. Зигфрид прислушался. Это была птица. Но в тот же миг она скрылась в ветвях раскидистой ели.

Только меч, по-прежнему висевший на боку у Вольсунга, да его большие голубые глаза могли бы выдать обман, но поджидавшие на опушке воины ничего не заметили.

— Ну и силен же ты, Зигфрид! — прошептал Гунтер на ухо приятелю. — Теперь, когда у меня твои руки, я могу вырвать с корнем большое дерево.

— И ты тоже не слаб, — ответил богатырь. — Но я боюсь, что меня не узнает даже Грани.

И, подойдя к своему коню, он заговорил с ним вполголоса:

— Успокойся, Грани, успокойся. Это я, твой хозяин.

Не зная, чему верить — своим ушам или глазам, — могучий жеребец тревожно заржал, переступая с ноги на ногу, но, когда Зигфрид вскочил в седло, привычным движением взялся за поводья, он сразу успокоился и, подчиняясь руке Вольсунга, как птица, рванулся вперед, навстречу огненной преграде.

— Скачи, скачи, — чуть слышно произнес Гутторн. — Может, ты найдешь свою погибель, и тогда твои богатства достанутся мне. — Он еще не договорил последних слов, как Зигфрид достиг горы и исчез в окружавшем ее пламени. На одно мгновение нестерпимый жар охватил его со всех сторон, опаляя брови и волосы, но тут же в лицо снова пахнул прохладный ветер, Грани проскочил сквозь огонь и поскакал вверх по склонам Хиндарфьяля.

Навстречу Зигфриду из дверей замка выбежала Брунхильд.

— Это ты, это ты! — радостно воскликнула она, но потом неожиданно остановилась и широко раскрытыми глазами уставилась на Вольсунга.

Зигфрид тоже молчал, не зная, что сказать. «Какая красавица! — подумал он. — Но мне кажется, что я не только слышал ее имя, но уже и видел ее когда-то. Неужели во сне?»

— Кто ты такой? — вдруг резко спросила Брунхильд.

Вольсунг смутился: он не любил лгать.

— Я король Гунтер, сын Гьюки, — проговорил наконец.

— А откуда у тебя этот конь и этот меч? — все так же резко продолжала выпытывать девушка.

— Коня и меч мне дал мой шурин Зигфрид, — нерешительно отвечал богатырь. — Но почему ты об этом спрашиваешь?

— Твой шурин Зигфрид? — внезапно побледнев, повторила Брунхильд, не отвечая на его вопрос. — Твой шурин Зигфрид?.. Так значит, Зигфрид женат?

— Да, женат на моей сестре Кримхильде, и уже больше года, — промолвил Вольсунг.

«Как странно! Она говорит так, как будто меня знает», — добавил он про себя.

Бывшая валькирия опустила голову, и закрыв лицо руками, пошла обратно к замку. На пороге она обернулась и уже спокойно сказала:

— Прости меня, я забыла свое обещание. Ты прошел сквозь пламя и я должна стать твоей женой. Добро пожаловать, супруг мой!

Зигфрид медленно слез с коня и неохотно последовал за девушкой в замок. Так же неохотно принял он ее приглашение сесть за богато убранный стол и почти не притронулся к стоящим на нем кушаньям.

Брунхильд пристально посмотрела на него.

— Ты чем-то недоволен? Может быть, я тебе не нравлюсь? — спросила она.

— Кому не понравится такая красавица, как ты! — искренне произнес Зигфрид. — Но я проделал длинный путь, устал и хочу лечь.

Не говоря ни слова, Зигфрид встал и, стараясь не смотреть на девушку, пошел в спальню.

Тут он как был, в броне и кольчуге, бросился на кровать, положив рядом с собой вынутый из ножен меч.

— Разбуди меня утром пораньше, — пробормотал он и тут же притворно захрапел.

Ночная тьма еще не успела рассеяться и небо на востоке еще только начинало светлеть, когда Зигфрид поднялся на ноги.

«Мне нужно ехать, и как можно скорей, — решил он. — Лгать я не умею, да и Гунтер, наверное, устал меня дожидаться».

— Скажи, Брунхильд, — обратился он к девушке, — когда и как я смогу взять тебя с собой?

— Это не трудно сделать, Гунтер, — отвечала красавица. — Огонь вокруг горы Хиндарфьяль вырывается из пещер гномов, которые раздули его по моей просьбе. Они же и потушат его, лишь только ты вторично проедешь над ними. Тогда ты пришлешь за мной свою свиту и лошадей.

— Хорошо, я сейчас же еду, — сказал Зигфрид, радуясь, что вскоре уже не надо будет притворяться.

— Подожди, Гунтер, — вдруг что-то вспомнила Брунхильд, поспешно снимая с пальца маленькое золотое кольцо и подавая его богатырю. — Вот Андваранаут, кольцо гнома Андвари. Говорят, на нем лежит проклятье и оно приносит гибель всем, кто его носит. Если ты не боишься, прими его от меня. Мне оно больше не нужно.

— Андваранаут! — вскричал Зигфрид вне себя от удивления. — «Мое кольцо», — хотел он добавить, так как ясно помнил, что нашел его в сокровищах Фафнира, но вовремя удержался и уже спокойно сказал:

— Спасибо, Брунхильд, я беру его. Скажи только, как оно к тебе попало?

— Не все ли тебе равно, Гунтер? — с печальной улыбкой промолвила Брунхильд. — Может быть, когда-нибудь ты и сам об этом узнаешь, а сейчас поезжай. Я буду ждать твою свиту.

В высоком утреннем небе под вершиной горы раздался одинокий тревожный крик лебедя.

Не сказав больше ни слова, Зигфрид со вздохом облегчения вышел из замка и пустился в обратный путь. Он был так погружен в свои мысли, что даже не заметил, как снова проехал сквозь пламя, которое после этого тут же, словно по волшебству, погасло. Гунтер нетерпеливо поджидал его на опушке леса. Рядом с ним стоял Гутторн. На его лице при виде Вольсунга появилась кислая гримаса.

— Посылай за Брунхильд лошадей и дружину, Гунтер, — тихо сказал Вольсунг молодому королю, подъезжая к нему, — и через какой-нибудь час ты увидишь свою жену.

Снова высоко в поднебесье тревожно вскрикнула птица.

И Зигфрид рассказал Гьюкингу обо всем, что произошло между ним и Брунхильд, умолчав, однако об Андваранауте, который сам не зная почему, спрятал на своей груди.

Чей-то знакомый голос шепнул ему:

Путь пилигрима

К вершинам вдаль,

Где сладким жалом

Стонет печаль…

ССОРА КОРОЛЕВ

В тот же день, около полудня Брунхильд покинула свой замок на горе Хиндарфьяль и в сопровождении Гунтера и его спутников отправилась в королевство Гьюкингов. Молодой король сиял от счастья. Он ехал рядом с женой, любуясь ее необычайной красотой и не замечая, что ни она, ни Зигфрид с Гутторном не разделяют его веселья. Едва увидев Вольсунга, уже снова принявшего свой прежний облик, Бурнхильд изменилась в лице и потом всю дорогу была мрачной. Ее наморщенный лоб и сдвинутые брови выдавали тайные думы, а смех звучал неискренне и печально. Зигфрид молчал и старался держаться подальше от обоих супругов. Перед его глазами то и дело вставала высокая гора, блестящий, сложенный из щитов шатер на ее вершине, а рядом с ним девушка, с распущенными каштановыми волосами, напоминающая ему, чтобы он не забыл о своей клятве.

«Сон это или явь? — думал он. — Видел ли я ее прежде, а если видел, то как мог забыть?» Гутторн исподтишка следил за Вольсунгом и, казалось, читал его мысли.

— Видно, волшебный напиток моей матери постепенно теряет силу, — шептал он и на его сумрачном, некрасивом лице появлялась едва заметная злая улыбка. — Посмотрим, что будет дальше.

Веселость Гунтера росла с каждым днем по мере того, как их путешествие подходило к концу, но его возвращение в замок было далеко не таким радостным, как он того ожидал. Войдя в дом своего мужа, Брунхильд, холодно приветствовав Хогни, резким движением, почти с ненавистью отстранилась от Кримхильды, которая пыталась обнять невестку, и, не сказав ей ни слова, молча прошла в свои покои.

— Странная у тебя жена, Гунтер, — удивленно заметил Хогни. — Правда, она очень красива, но мне кажется, что у нее злое сердце.

Неясный всплеск волн неожиданно раздался где-то рядом. Хогни встряхнул головой, как бы пытаясь освободиться от неожиданного наваждения.

— Да, дела… — добавил Хогни и посмотрев вслед Брунхильд, перекрестился.

— Ничего, — немного смутившись, отвечал король, стараясь не смотреть в глаза Хогни и не видеть полные слез глаза сестры. — Она еще к нам не привыкла. Через несколько дней все будет иначе.

Но проходили дни и недели, а ничего не менялось. Брунхильд старалась как можно реже встречаться с Кримхильдой, а если та с ней заговаривала, отвечала холодно, даже враждебно. Не понимая причины этой ненависти, молодая женщина часто плакала, и ее горе еще усиливалось от перемены, происшедшей в Зигфриде. Он почти не разговаривал с женой и по целым дням не бывал дома, уходя с утра на охоту, где всякий раз надеялся услышать что-нибудь от птиц, — что могло бы прояснить его тяжелые предчувствия и догадки. Или навещал кого-нибудь из соседей.

Лежащий у него за пазухой Андваранаут жег ему грудь. Он уже не сомневался, что сам подарил его бывшей валькирии, так ему сказали птицы, хотя память его все еще была затуманена и он не помнил, когда и как это случилось. Наконец, чтобы не думать больше о роковом кольце, он отдал его Кримхильде, рассказав, как получил его под видом Гунтера, но скрыл, что оно раньше принадлежало ему.

По ночам со звездного влажного неба печально глядела на него огромная змея и глаза ее то расширялись, то сужались. «Боже, Боже, — шептал Зигфрид, — раскрой мне очи, мне кажется, я ослеп! Что со мной случилось, Боже!» В ответ ему раздавался с небесных высот чей-то щемящий душу стон, похожий на крик одинокой птицы. «Будто кто-то оплакивает меня», — думал он.

Кримхильда, выслушав рассказ Зигфрида, подумала: «Уже не подозревает ли Брунхильд, что ее обманули? Может быть, потому она меня ненавидит? Но ведь мой брат хорошего рода, молод, красив, храбр, и она должна быть счастлива, что стала его женой!» И она решила при первом же случае еще раз заговорить со своей невесткой и попытаться с ней подружиться. Через несколько дней после этого разговора из Нидерландов прискакал гонец, привезший Вольсунгу печальную весть. В королевстве славного Зигмунда, где до определенного времени рос и воспитывался Зигфрид, спущенный вниз по реке Богиней птиц, где получил он отцовскую любовь короля и материнскую нежность королевы, усыновивших его и принявших как родного сына, случилась беда. Королева умерла, так и не дождавшись возвращения украденного драконом дитяти. Тяжкое горе заставило Зигфрида забыть на время о прекрасной волькирии и вспоминать о сыновнем долге. «Долг перед названым своим отцом Сигмундом я выполнил, отомстив за его смерть и сняв проклятие с земли, где правил Локи, но я совсем забыл о втором своем родителе, Зигмунде, и бережно взлелеявшей меня в детстве матушке…», — подумал Зигфрид и услышал из глубины своей души слова знакомой песни:

Да хранит твои бедра Господь,

Да хранит твои ноги Господь,

Да хранит твои руки Господь,

Да хранит твой живот Господь.

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твое лицо Господь,

Да хранит твою голову Господь.

Да хранит тебя спереди Господь,

Да хранит тебя сзади Господь,

Да хранит тебя с правого боку Господь,

Да хранит тебя с левого боку Господь,

Да хранит тебя с неба Господь,

Да хранит тебя из-под земли Господь.

Да хранит тебя со всех сторон Господь.

Да хранит твое сердце Господь,

Да хранит твой ум Господь,

Да хранит твою душу Господь,

А когда ты спишь,

Да убережет тебя Господь

От всех напастей.

Когда ты гуляешь,

Да не даст тебе упасть Господь,

Когда ты сидишь,

Пусть возьмет тебя под свое покровительство,

А когда ты ешь,

Пусть Господь всех жертвоприношений

Ото всего хранит тебя!

И Зигфрид поспешно выехал в Нидерланды, чтобы справить в доме своего детства, в замке короля Зигмунда, поминки по матери. Он отсутствовал уже больше месяца, когда однажды, гуляя около реки, Кримхильда заметила сквозь кусты купающуюся Брунхильд.

«Вот случай, которого я искала: теперь мне удастся с ней поговорить!» — сказала она себе, и, проворно раздевшись, бросилась в воду.

Однако все произошло не так, как она думала. Заметив ее, бывшая валькирия быстро отошла на несколько шагов в сторону и воскликнула, гневно сверкая глазами:

— Не смей подплывать ко мне близко, я не хочу, чтобы вода, которая омывает твое тело, касалась и меня! Я королева, а ты жена слуги моего мужа!

— Победитель дракона Фафнира не нуждается в короне, — возразила Кримхильда, гордо подымая свою белокурую голову. — Зигфрид никогда не был и не будет ничьим слугой. Короли гордятся его дружбой, и среди них нет никого, кто был бы храбрее и богаче моего мужа.

— Да, я уже слышала, что он убил какого-то дракона и захватил его сокровища, — презрительно усмехнулась Брунхильд. — Но все-таки не он, а мой муж — король этой страны, не он, а мой муж — храбрейший человек на свете, потому что не Зигфрид, а Гунтер прошел сквозь пламя, чтобы получить меня в жены!

— Не Зигфрид, а Гунтер прошел сквозь пламя? — повторила Кримхильда. — Так значит, ты ничего не знаешь?

— Да, да не Зигфрид, а Гунтер! — почти закричала Брунхильд. — Твой Зигфрид жалкий трус по сравнению с моим мужем, и ты недостойна даже стоять рядом со мной, женой героя!

Кровь бросилась в голову Кримхильды. Уже не сознавая, что делает, она шагнула вперед и поднесла к лицу бывшей валькирии свою руку, на которой ярко сверкал Андваранаут.

— А это кольцо ты тоже дала Гунтеру? — спросила она дрожащим от волнения голосом. — Так объясни же, как оно попало ко мне. Уж не думаешь ли ты, что его подарил мне мой брат?

Брунхильд пошатнулась и схватилась рукой за сердце.

— Откуда оно у тебя? — еле слышно прошептала она.

— Я получила его от того, кто прошел сквозь огненную стену, от моего мужа, Зигфрида! — торжествующе сказала Кримхильда, успокаиваясь при виде волнения невестки.

— Ты лжешь! — снова закричала та. — Ты лжешь!

— Я лгу? — рассмеялась Кримхильда. — И это говоришь ты, мудрая валькирия? Да разве Грани пошел бы под кем-нибудь другим, кроме своего хозяина? Разве ты сама не сумела отличить голубых глаз Зигфрида от серых глаз моего брата?

Но Брунхильд ее уже не слушала. Разбрызгивая кругом воду, она стремительно выскочила на берег и, подхватив на ходу свое платье, не оглядываясь, побежала к замку.

«Уж не сказала ли я чего-нибудь лишнего? — подумала Кримхильда. — Но ведь Брунхильд сама виновата: зачем она меня оскорбила?» Взволнованная и опечаленная разговором с невесткой, она еще долго мучалась, а потом гуляла по окрестностям замка и вернулась домой только к ночи. Тут ее поджидал встревоженный Гунтер.

— С Брунхильд что-то случилось, — сказал он. — Она не выходит из своей спальни, не ест, не пьет и все время молчит. Уж не околдовал ли ее кто-нибудь?

Кримхильда опустила глаза: ей не хотелось рассказывать об их ссоре.

— Я ничего не знаю, брат, — тихо отвечала она и поспешила уйти к себе.

Все последующие дни Брунхильд не выходила ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Забившись в угол и уставившись глазами в стену, она, словно окаменев, не двигалась с места и не отвечала, когда ее о чем-нибудь спрашивали. Гунтер был в отчаянии.

— Пойди к ней, Хогни, — умолял он брата. — Может быть, тебе она объяснит, что произошло.

Хогни с недовольным видом отправился к бывшей валькирии и вскоре вернулся обратно.

— Лучше оставь ее в покое, Гунтер, — сердито проворчал он. — По-моему, она просто капризничает. Еще день-два, и все пойдет по-прежнему.

Король недоверчиво покачал головой, а стоявшая тут же Кримхильда, которая чувствовала свою вину перед невесткой, хотя и не понимала ее горя, нерешительно предложила:

— Дай я сама поговорю с ней, Гунтер, мне кажется, что это не колдовство и не простой каприз.

Робко войдя в спальню королевы и увидев ее воспаленные от бессонных ночей красные веки и бледно-матовое, как у покойника, лицо, Кримхильда не на шутку испугалась.

— Брунхильд, Брунхильд, — позвала она. — Это я, Кримхильда, пришла повидаться с тобой. Скажи, чем ты так опечалена?

Темно-синие глаза валькирии оставались неподвижными и безжизненными. Казалось, она ничего больше не видела и не слышала.

— Брунхильд! — не выдержав, заплакала Кримхильда. — Успокойся, Гунтер любит тебя больше всего на свете и в своей храбрости не уступит Зигфриду. Он не прошел сквозь огонь только потому, что Грани его не послушался.

И, бросившись на колени перед невесткой, она обняла ее руками за талию.

Брунхильд не шевельнулась, не попыталась вырваться, и на мгновение Кримхильде почудилось, что она обнимает труп. Что-то неясно кольнуло ее в сердце, будто крик раненой птицы, раздался всплеск волн и снова все стихло.

— О Боже, что я наделала! — в отчаянии вскричала она, выбегая из спальни.

Часом позже, незадолго до заката солнца, в замок прискакал Зигфрид. Он вернулся еще более мрачным, чем поехал, и без обычной теплоты ответил на объятия жены, но Кримхильда приписала это его тоске по матери.

— Ах, Зигфрид, если бы ты только знал, что я наделала! — чистосердечно призналась она. — Я показала Брунхильд Андраваранаут, и теперь она вот уже который день не ест, не пьет, не спит, и того и гляди, расстанется с жизнью.

Богатырь вздрогнул.

— Как же ты могла раскрыть ей нашу тайну? — воскликнул он. — Знаешь ли ты, что теперь она возненавидит меня, как самого злейшего врага, и мы должны будем немедленно уехать из замка твоего брата!

— Но почему же, Зигфрид? — не поняла Кримхильда. — За что ей тебя ненавидеть? Разве Гунтер так плох? Не лучше ли тебе поговорить с Брунхильд и попросить у нее прощения?

— Мне с Брунхильд? — медленно произнес Вольсунг. — Нет, она…

Он не успел договорить, так как в это время в дверях показались Гунтер и Гутторн, которого вот уже целую неделю не было в замке.

— Прости меня, Зигфрид, — обратился к своему другу старший Гьюкинг, — но Гутторн уверяет, что Брунхильд заколдована и что только ты один можешь избавить ее от этих чар.

— Да, это так, — подтвердил Гутторн, с лукавой усмешкой поглядывая то на короля, то на богатыря. — Поговори с ней, сын Сигмунда, ей сразу станет лучше.

— Помоги ей, Зигфрид! — попросила его и Кримхильда, ласкаясь к мужу.

Вольсунг с минуту поколебался, а потом выпрямился и решительно тряхнул головой.

— Хорошо, если вы все этого хотите, я пойду к ней, — сказал он.

Когда богатырь открыл дверь в королевскую спальню, Брунхильд уже не сидела в своем углу, а стояла у окна, и ее глаза снова блестели, как и прежде.

— Я ждала тебя, Зигфрид, — промолвила она спокойно. — Я слышала топот Грани, а потом в замке раздался твой голос, и он заставил меня очнуться от моих мыслей, так же как разбудил когда-то от сна. Хотя, пожалуй, было бы лучше, если бы я совсем не просыпалась.

— Скажи мне, о чем ты горюешь? — спросил ее Вольсунг.

— И ты, ты, Зигфрид, об этом меня спрашиваешь! — воскликнула валькирия. — Скажи лучше, что сталось с моими клятвами! Я обещала богам выйти замуж за самого храброго человека в мире, а он женился на другой. Затем я поклялась стать женой того, кто проберется ко мне в замок сквозь огненную стену. Тебе лучше знать, сдержала ли я свое слово!

— Но ведь Гунтер тоже очень храбр и не менее знаменит, чем я сам, — смущенно проговорил Зигфрид. — Он…

— Каким бы он ни был, в моем сердце ему нет места! — резко перебила его Брунхильд. — Разве он убил дракона? Разве он меня разбудил? Разве он дважды проехал сквозь пламя? Нет, это сделал другой, тот, кто так легко забыл свою клятву!

— Да, я забыл ее, лебедь! — сказал Вольсунг, опуская голову. — Забыл тебя, забыл нашу встречу, хотя и не понимаю, как это случилось, ясно вспомнил об этом только теперь, когда возвращался из Дании. Скажи мне, чего ты хочешь?

— Твоей смерти! — порывисто вскричала королева. — И только твоей смерти! Больше я ничего не хочу!

— Ты скоро дождешься ее, Брунхильд, — сурово и спокойно ответил Вольсунг. — Фафнир и птицы предсказывали мне, что я скоро погибну, и мое сердце говорит мне то же самое.

Суровое лицо валькирии немного смягчилось.

— Я догадывалась, что тебе дали волшебный напиток, который затуманивает память, — проговорила она, наконец, опустив голову на плечо Зигфриду. — Это могла сделать только Ута. Я знаю, она была колдуньей. О, горе мне! — опять воскликнула она, прижимая к себе Зигфрида. — Мое сердце рвется к тебе, а ты меня ненавидишь!

— Я ненавижу тебя, Брунхильд? — удивленно спросил Зигфрид, гладя ладонью ее густые волосы. — Я ненавижу себя за то, что мог забыть нашу встречу! Я ненавижу себя за то, что женился на другой! Я снова люблю тебя, люблю больше, чем когда бы то ни было! — воскликнул Зигфрид, целуя ее мокрое от слез лицо… — Уедем отсюда, поедем в Данию, или к франкам, или к твоему брату Атли и там будем жить вместе!

— Нет! — твердо сказала Брунхильд, вставая и отстраняя от себя Зигфрида. — Никогда! Никогда у меня не будет второго мужа, и недостойно тебя, Зигфрид, предлагать мне это.

— Я не понимаю тебя, Брунхильд, — покачал головой Вольсунг, — хотя мы оба — птицы и говорим на одном языке. Ты говоришь, что я тебе дорог, то желаешь моей смерти, то ты не желаешь видеть Гунтера, то хочешь остаться ему верной. Я еще раз спрашиваю тебя: чего ты хочешь, лебедь?

— Разве я сама это знаю? — заплакала валькирия. — Я хотела твоей любви, но она принадлежит не мне, а этой ненавистной белокурой и голубоглазой Кримхильде. Я хотела выйти замуж за Зигфрида, а вышла за Гунтера, а теперь не хочу ни того, ни другого! Ах, если б мы оба умерли! Для нас это было бы лучше всего! Прощай!..

И она показала Зигфриду на дверь.

Повинуясь ее знаку, богатырь безмолвно вышел и, сказав Гунтеру, что Брунхильд лучше и что она теперь снова разговаривает, покинул замок.

До поздней ночи бродил в лесу, прося поддержки у птиц и лесных фей, но в ушах его по-прежнему раздавалось одно и то же: «Ах, если б мы оба умерли! Для нас это было бы лучше всего!»

СМЕРТЬ ЗИГФРИДА

Услышав от Зигфрида, что его жене стало лучше, Гунтер сейчас же пришел к ней.

— Скажи мне, что с тобой было, Брунхильд? — спросил он заботливо. — И правду ли говорит Гутторн, что тебя околдовали?

— Лучше ты скажи мне, Гунтер, кто проехал ко мне через пламя: ты или Зигфрид? — в свою очередь спросила его Брунхильд, насмешливо глядя прямо в глаза.

Гьюкинг смутился и закусил губу.

— Грани не пошел подо мной, — немного помолчав, ответил он. — Но кто открыл тебе эту тайну?

— Это сделала твоя сестра Кримхильда, — с горькой улыбкой сказала валькирия, — и вот почему я была в таком горе.

— Разве ты недовольна тем, что вышла за меня замуж? — нахмурился Гунтер.

— Я недовольна тем, что Зигфрид обманул и тебя и меня, — возразила Брунхильд. — Знай, что он изменил вашей дружбе в ту ночь, которую провел у меня в замке.

— Изменил? — недоверчиво воскликнул Гунтер. — Зигфрид мне изменил? Нет, этого не может быть!

— Однако это так! — подтвердила королева. — Он первым стал моим мужем! Теперь ты знаешь причину моего горя, и, если Вольсунг останется в живых, я уеду от тебя к своему брату Атли-Аттованду. Мы расстанемся навсегда.

— Ты не должна так говорить, Брунхильд, — произнес молодой король. — Как ты можешь нанести мне такую обиду?

— Если ты не убьешь Зигфрида, ты нанесешь мне этим еще большую обиду! — сурово ответила валькирия. — Я даю тебе три дня сроку. А сейчас уйди и оставь меня одну!

Не зная, что делать, Гунтер пошел разыскивать брата, а Брунхильд в отчаянии схватилась руками за голову.

— Что я делаю? — простонала она. — Зачем я обрекаю на смерть того, кого люблю? Но ведь он не может быть моим мужем. Он принадлежит ничтожной Кримхильде, и этого я не в силах вынести.

Узнав от Гунтера все, что ему рассказала Брунхильд, Хогни рассмеялся.

— Она тебя обманывает! — сказал он. — Зигфрид не мог изменить вашей дружбе. Брунхильд просто ненавидит его за что-то. Его и Кримхильду.

— Но она грозит, что уедет к Атли, если Вольсунг останется в живых, — промолвил король, — и я верю, что она сдержит свое слово.

— Ну и пусть уезжает! — воскликнул Хогни, с первого взгляда невзлюбивший жену брата. — Без нее мы жили гораздо счастливей.

— Нет, Хогни-Гернот! — решительно произнес Гунтер. — Я слишком люблю Брунхильд, чтобы с нею расстаться.

— Но как же ты можешь убить Зигфрида, когда вы с ним кровные братья? — возразил Хогни.

— Гутторн не давал ему клятвы, а за золото он готов сделать все, — отвечал Гунтер.

Хогни подошел к брату и положил ему руки на плечи.

— Послушай, Гунтер, — промолвил он тихо, — ты хочешь совершить бесчестный поступок, который принесет нам много несчастий. Втроем мы были непобедимы, а без Зигфрида враги вскоре вторгнутся в нашу страну. Я знаю, ты любишь Брунхильд и боишься ее потерять, но еще страшнее потерять верного друга. Я повторяю, что не верю в бесчестность Вольсунга. Хотя, — добавил он еще тише, — может быть, тебя пленяет мысль о его сокровищах?

Гунтер слегка покраснел.

— Да, сокровища Зигфрида велики и могут сделать нас еще могущественнее, — сказал он. — Но я бы не вспомнил про них, если бы не узнал о его вероломстве. Теперь же он должен умереть.

— Договаривайся об этом с Гутторном, — сердито проворчал Хогни. — Ты мой старший брат и король, и я должен тебе повиноваться, но помни: ты навлечешь на нас беду.

— Ступай и приведи ко мне Гутторна, — не глядя на брата, произнес Гунтер.

Хогни вздохнул, но пошел выполнять его приказание и через несколько минут вернулся назад вместе со своим сводным братом.

— Зигфрид изменил мне, — сказал Гутторну король. — Согласен ли ты его убить? В награду дам тебе третью часть его сокровищ.

— Я давно знаю о его измене, — засмеялся тот, — и, конечно, исполню твою просьбу. Мать перед смертью открыла мне, что Вольсунг еще до встречи с Кримхильдой знал Брунхильд и хотел на ней жениться, но я боялся тебе об этом сказать…

— Я это знал тоже, но не придавал этому значения, — перебил его Гунтер, — мне даже казалось, что женившись на его бывшей невесте, поскольку он сам о ней за целый год ни разу не вспомнил, я только плотней замкну кольцо нашей кровной братской связи…

— Ты слишком любил своего коварного друга, — усмехнулся Гутторн.

— Ты слышишь, Хогни? — обратился Гунтер к брату.

Хогни пожал плечами.

— Даже если бы Брунхильд говорила правду, то и тогда убивать Зигфрида было бы бесчестно, — отвечал он.

«Да, — подумал Гутторн, глядя на них обоих, — хорошо еще, что я не сказал им о волшебном напитке моей матери, а то бы они, чего доброго, переменили решение. А так сокровища Фафнира попадут теперь в мои руки».

Зигфрид не спал всю ночь, а с рассветом ушел в лес и бродил там среди птиц до самого обеда. Он снова вспоминал всю свою жизнь, с самого раннего детства, тогда он впитал вместе с птичьими песнями и сказками что-то очень важное, то что казалось ему теперь безвозвратно потерянным, забытым. Незаметно для себя он почти перестал понимать язык птиц, разучился слагать стихи и петь.

«Я много говорил о своем имени с мечом в руках, но совсем забыл, что оно значит на самом деле, — думал Вольсунг, вольная птица, — мне нельзя здесь оставаться… Кроме всего прочего, это причинит горе и мне, и Гунтеру, и нашим женам. Надо сегодня же вечером сказать Гьюкингам, что мы с Кримхильдой уезжаем в Данию. Сокровища Фафнира нетронуты, а с ними нам будет везде хорошо…»

Что-то с болью шевельнулось у него в душе.

«А может быть, они и вовсе мне не нужны, эти сокровища? Может быть, из-за них я потерял что-то гораздо ценнее… свое имя?» — подумал он.

Зигфрид вернулся домой и сразу же лег спать. Чтобы не мешать мужу, Кримхильда ушла к себе, слуги Зигфрида были во дворе, и никто не видел, как Гутторн с обнаженным мечом в руках осторожно прокрался к комнате богатыря.

Дойдя до дверей спальни Вольсунга, он остановился и прислушался. Но до него донеслось только ровное дыхание спящего. Огромная змея неподвижно глядела с далекого небосклона на замок Гьюкингов. В глазах у нее сверкали золотые слезы.

Гутторн отворил дверь и несколько минут смотрел на прекрасное лицо Зигфрида и его блестящие в нежном свете локоны.

— Прощайся с жизнью, победитель дракона, ты, которого считают самым храбрым, самым могучим и самым богатым, — прошептал он. — Рука жалкого Гутторна уничтожит того, перед кем бегут целые дружины, и твое золото будет принадлежать мне.

И, подойдя к постели, он, не колеблясь, вонзил меч в грудь последнего из вольных птиц.

Глаза богатыря открылись, и Гутторн, не выдержав их взгляда, в ужасе бросился бежать, но тут Зигфрид, собрав последние силы, схватил Грам и бросил его вдогонку убийце. Меч богов настиг предателя в дверях и разрубил его пополам. Гутторн не успел даже вскрикнуть.

Первой на шум прибежала Кримхильда. При виде умирающего мужа она упала около него на колени, и, почти теряя сознание от горя, прижалась лицом к его окровавленной груди.

— Не плачь, Кримхильда, — прошептал Зигфрид, нежно гладя рукой ее белокурую голову. — Исполнилось предсказание Фафнира, и Один призывает меня к себе. Пожалуй даже лучше, что я умираю. Прощай!

В это время в комнату вошли Гунтер и Хогни.

Увидев в дверях труп Гутторна, король побледнел.

— Я вижу, что Зигфрид уже успел сам отомстить за себя, — сказал он.

— Да, он успел отомстить, но только одному. Нам отомстят другие, — вздохнул Хогни.

— Ну, до этого еще далеко, — пожав плечами, ответил Гунтер. — Зато теперь его золото в наших руках, а Брунхильд останется со мной.

— Нет, она с тобой не останется, — послышался чей-то голос позади Гьюкинга. — Она не будет жить с презренным убийцей.

Гунтер обернулся. В дверях стояла Брунхильд.

Бледная, с горящими глазами, она с ненавистью смотрела на мужа и его брата, а потом, презрительно отстранив их рукой, подошла к неподвижному телу богатыря и остановилась возле плачущей Кримхильды.

— Ты погиб, храбрейший из храбрых, погиб, не оставив после себя наследников, — промолвила она. — Но ты не бойся: твоя смерть будет отомщена, а я последую за тобой. Там, — и она показала рукой на небо, — там, в Валгалле, мы опять будем вместе.

— Что ты говоришь? — в ужасе воскликнул Гунтер, бросаясь к ней.

— Не смей подходить ко мне! — вскричала Брунхильд, с силой отталкивая его от себя. — Ты убил того, кому клялся в вечной верности, и убил безвинно, потому что я солгала и Зигфрид никогда не изменял вашей дружбе.

— Так как же ты осмеливаешься винить нас в его смерти, подлая женщина! — не выдержал Хогни. — Разве не из-за тебя он убит?

Разве не ты грозила моему брату бросить его и уехать к Атли?

— Да, грозила, но если б он был верен своей дружбе и своей клятве, он бы меня не послушался, — возразила валькирия. — Но его прельстили сокровища Фафнира, и он пролил кровь, которая намного чище и благородней, чем его. Это не пройдет вам даром. Я вижу нож, который вонзается тебе в грудь, Хогни, я вижу Гунтера, сидящего в змеиной яме, я вижу, как гибнет род Гьюкингов, потерявших свое имя, осквернивших имя птиц. Мое проклятие и проклятие богов будет тяготеть над вами до вашего последнего часа! Вы убили Вольсунга! Вы убили птицу! Вольную птицу!

— Вели ей замолчать, брат, — промолвил Хогни, трясясь от злости, — или я сам заткну ей рот!

— Нет, нет, не надо! Она сейчас успокоится, — остановил его Гунтер.

— Ну, так оставайся с ней вдвоем! — в сердцах сказал Хогни и вышел, небрежно оттолкнув ногой труп Гутторна.

— Не сердись, Брунхильд, — примирительно сказал Гунтер, подходя к жене, — подумай лучше о том, как помочь Кримхильде, ты видишь, она без сознания.

— Кримхильда скоро успокоится, — презрительно усмехнулась валькирия, — и даже помирится с тобой, Гунтер. Такие, как она, не умеют любить. А я последую за тем, кто был мне дорог. Уходи отсюда, уходи прочь! Тебе здесь больше нечего делать.

Растерянный король побежал звать на помощь брата, а Брунхильд тем временем созвала всех своих служанок и, обращаясь к ним, сказала:

— Вы уже знаете, Зигфрид умер. Я хочу разделить его судьбу. Кто из вас последует за нами?

Но служанки, покачав головами, в страхе отступили.

— Довольно уже крови, — промолвила Фанни.

— Лучше жить на земле, чем в царстве Хель, — поддержали ее другие.

— Да, да, мы хотим еще жить! — хором закричали все.

— Ну так живите, — пренебрежительно махнула рукой королева. — И передайте Гунтеру, чтобы он сжег мое тело на одном костре вместе с Зигфридом, а между нами положил был меч Грам, как это сделал Вольсунг, когда ночевал в моем замке. Прощайте.

И прежде чем онемевшие от страха служанки смогли что-нибудь сказать или сделать, Брунхильд схватила меч Зигфрида и твердой рукой вонзила его себе в сердце.

Не смея отказать жене в ее последней просьбе, убитый горем Гунтер приказал воздвигнуть для нее и последнего из Вольных птиц один общий костер. Труднее ему было исполнить ее второе желание и положить между ними Грам. Он уже давно мечтал завладеть чудесным мечом Зигфрида, но, решив, что подаренный Одином клинок мало пострадает от пламени, согласился и на это. Следуя обычаю, в костер бросили и молодого охотничьего сокола Вольсунга, его собаку и одного из коней под седлом и полной сбруей. Грани Гунтер хотел тоже оставить себе, но едва пламя костра охватило тело Зигфрида и Брунхильд и высоким столбом поднялось к небу, могучий жеребец вырвался из конюшни и, опрокинув пытавшихся задержать его конюхов, бросился прямо в огонь. Тщетно разыскивал потом Гьюкинг в золе Грам и остатки конских костей. Замечательный меч и такой же замечательный конь бесследно исчезли.

— Вот видишь, брат, — мрачно сказал Хогни, глядя на разочарованное лицо короля, — боги отказывают нам в своей помощи. Я боюсь, что проклятию Брунхильд суждено исполниться и род Гьюкингов последует за родом Вольсунгов.

Останки рыцарских доспехов Зигфрида схоронили у подножья горы Хиндарфьяль, где, не умолкая, шумит Северное море, а в окрестных лесах выводят протяжные трели черные дрозды:

Путь пилигрима

К вершинам, вдаль,

Где сладким жалом

Станет печаль;

Являя небо,

Внушил мне склон,

Что для восторгов

Там нет препон.

В бессмертной жизни,

Вечно любя,

Смотрю оттуда

Я на тебя.

На этой вершине

Сиянью конец —

Дарован тенью

Прохладный венец.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

(Гиннунгагап, святая ночь)

Они не летели, они парили, как птицы с надежными, крепкими крыльями.

— Тебе не страшно, Зигфрид? — спросила Брунхильд.

— Нет, нисколько!

— Хочешь, поднимемся еще выше?

Они летели к звездам, которые становились все крупнее и ярче, ураганный ветер бил им в лицо. Затем и он стих, хотя воздух сделался почти пронизывающе холодным. Они снова парили в вышине, но теперь видели одни звезды, резавшие глаза своими алмазными гранями.

Где-то внизу показалась черная вершина горы. Теперь Зигфрид видел ее насквозь, точно она была прозрачной. Он видел все, что происходило в ее недрах. Ее обитатели — воины, птицы, звери, скелеты, карлики, рыцари, прекрасные девушки, пастушки, феи, Савва и Хегин, Кримхильда и Брунхильд, Иаков и Рахиль, Адам и Ева, гремучая змея, — все сплелись в один клубок, все кружились, все извивались в красном пламени звезд, которое вспыхивало и гасло во всех коридорах, из которых шел дым, валил все гуще и гуще; рев, крики, визг, вой, стоны сливались в гул, который стоял над гребнем горы. Это было кольцо Золотой Змеи, связующей судьбы во веки веков. И вот, когда были разрушены чары, которые висели над людьми былых времен, из дальних краев, эта пара, соединенная самой судьбой и ставшая ее игрушкой, — судьбой, которая распоряжается всеми нами, — эта пара, взявшись за руки, вырвавшись из своего заточения, опустилась на равнину, на чистый, ровный, согретый ясным солнцем, зеленый луг, весь усыпанный желтыми маргаритками, фиолетовыми ирисами, белыми ноготками, приглашающими ступить на путь счастья, удачи, покоя…

Зигфрид не захотел видеть, что будет дальше; он осенил широким крестом сперва себя, затем Брунхильд, потом коня Грани, и потихоньку с легким сердцем и поющей душой спустился по склону горы.

Навстречу ему вышла женщина. На руках у нее спал младенец. Женщина остановилась. Заглянула Зигфриду в глаза.

— Ты… Золотая Змея? — спросил он шепотом.

— Я — твоя ночь, — ответила женщина и протянула ему спящего мальчика.

Зигфрид взял дитя на руки и подошел к Брунхильд.

За спиной у младенца сияли огромные белые крылья.

Опустившись на траву, они оба по-птичьи склонились над ним:

— Ты зачат в чреве матери-ночи, Гиннунгагап, — проговорил Зигфрид, — и все твое великолепие от нее. Ты рассеялся бы, истощился в бесконечном пространстве, когда бы она не пленила тебя, сжимая в объятьях, чтобы ты согрелся и, пламенея, зачал мир.

Поистине я был прежде тебя, мать послала меня с моими сородичами птицами, твой мир засеять, с любовью петь и славить его, но еще не созрели они, эти песни божественные, в душах людских… В дикой скорби постиг я небесную волю и отрадный возврат, разлуку с тобой и с нашим древним давним небом. Но не истлеет победная птичья песнь нашего рода!

Путь пилигрима

К вершинам, вдаль,

Где сладким жалом

Станет печаль;

Являя небо,

Внушил мне склон,

Что для восторгов

Там нет препон.

В бессмертной жизни,

Вечно любя,

Смотрю оттуда

Я на тебя.

На этой вершине

Сиянью конец —

Дарован тенью

Прохладный венец.

С любовью выпей

Меня скорей,

И я почию

В любви моей.

Смерть обновляет

В своей быстрине,

И вместо крови

Эфир во мне.

Жизнь и надежда —

В солнечном дне,

Смерть моя — ночью,

В священном огне.

Еще плачут избранники твои, дитя птиц, плачут там на земле, твоими слезами умиления и бесконечной благородности, хотя века с тех пор протекли; когда мать вскоре поспешила за тобою в ликовании небесном, она была первою на новой родине.

Золотая Змея Гиннунгагап превратилась в королеву, королева — в мадонну, и грустное лицо твое, дитя, стало теперь моим лицом.

Отброшен камень прочь —

Настало воскресенье!

Твоя Святая ночь —

Всеобщее спасенье.

Земля побеждена;

Бегут печали наши

От этого вина

В твоей целебной чаше.

На свадьбе смерть — жених;

Невестам все светлее;

Достаточно елея

В светильниках у них.

Едва под небесами

Пробьет желанный час,

Людскими голосами

Окликнут звезды нас.

К тебе одной, Мария,

Из этой мрачной мглы,

Летят сердца людские,

Исполнены хвалы.

Небесная царица,

Детей освободи!

Недужный исцелится,

К твоей прильнув груди.

Взыскуя горней дали,

Превозмогая боль,

Иные покидали

Плачевную юдоль.

В печалях нам подмога,

Своих святые ждут.

Туда нам всем дорога,

Там вечный наш приют.

Увозит наших милых

Благая смерть во тьму,

И плакать на могилах

Не нужно никому.

Утешенный в томленье

Небесными детьми,

Ночное исцеленье

Безропотно прими!

В надежде бесконечной

Не ведаем забот;

Веками к жизни вечной

Земная жизнь ведет.

Небесными лугами

Упьемся, как вином;

Светить мы будем сами

В сиянье неземном.

Не знает ночь рассвета

В прибое волн своих.

Навек блаженство это —

Единый стройный стих.

Всего на свете краше,

Не меркнет ни на миг

Святое солнце наше

Господень ясный лик.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ЯКОБ ТИК
ЗИГФРИД
РОМАН

ПРЕДИСЛОВИЕ

АЛЬГАМБРА

КРИМХИЛЬДА

ПРАЗДНИК МАЯ

СИГМУНД

ЗИГФРИД

ЗИГФРИД И ПАСТУШКА

АТТОВАНД

ЗОЛОТОЙ БЫК

СОН ЗИГФРИДА

ДРУГОЙ ПУТЬ

СЕРДЦЕ ДРАКОНА

БРУНХИЛЬД

ЗИГФРИД В ГОСТЯХ У ГЬЮКИНГОВ

ЖЕНИТЬБА ГУНТЕРА

АСГАРД

ССОРА КОРОЛЕВ

СМЕРТЬ ЗИГФРИДА

ПОСЛЕСЛОВИЕ