Джоан Рамос

Ферма

Joanne Ramos

The Farm

Copyright © 2019 by Arrant Nonsense Ltd.

© Тарасов М., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается моей Матери, Эльвире Авад Рамос

Джейн

В отделении экстренной помощи творится кошмар. Там слишком много людей и неутихающий гул голосов слишком громок. Джейн потеет – на улице жарко, а путь от метро был долгим. Она стоит у входа, оглушенная шумом, ослепленная светом ламп и мельтешением людей. Ее рука инстинктивно поднимается, чтобы обнять Амалию, которая все еще дремлет у нее на груди.

Ата где-то здесь. Джейн отваживается пройти в холл, предназначенный для ожидания. Она видит женщину, фигурой похожую на ее двоюродную сестру. Женщина одета в белый халат – на Ате тоже должен быть такой, – но она явно американка и моложе. Джейн окидывает взглядом сидящих людей и начинает искать Ату, осматривая ряд за рядом, стараясь побороть все возрастающее чувство тревоги. Ата всегда говорит, что Джейн волнуется слишком много и начинает делать это слишком рано, еще до того, как поймет: что-то пошло не так. Ее сестра крепкий орешек. С ней не смог справиться даже желудочный вирус, который летом распространился по всему общежитию. Именно она взяла на себя хлопоты по уходу за соседками – приносила им в постель имбирный чай и стирала запачканную одежду, хотя многие из них были вдвое младше ее.

Джейн видит женский затылок: темные волосы с серебряными нитями. Джейн проталкивается к ней, полная надежды, но не вполне уверенная. У женщины голова повернута так, будто она спит, тогда как Ата никогда не стала бы спать здесь, под столь яркими лампами и среди незнакомых людей.

Джейн права. Это не Ата, а какая-то другая женщина, похожая на мексиканку. Она невысокая, как сестра Джейн, и спит, приоткрыв рот и расставив колени. Джейн едва ли не слышит, как Ата с неодобрением ворчит: «Устроилась, как у себя дома».

– Я ищу Эвелин Арройо. Я ее двоюродная сестра, – говорит Джейн женщине усталого вида за регистрационной стойкой.

Та отрывается от своего компьютера и бросает нетерпеливый взгляд, который становится более мягким и человечным, когда она видит Амалию в детском «кенгуру» на груди у Джейн.

– Сколько ей?

– Четыре недели, – отвечает Джейн, и ее сердце наполняется гордостью.

– Хорошенькая, – успевает произнести женщина, прежде чем мужчина с сияющей лысиной протискивается между Джейн и стойкой и начинает орать, что его жена ждет уже несколько часов и ему хотелось бы знать, что за чертовщина здесь происходит.

Женщина за стойкой советует Джейн обратиться в приемное отделение. Джейн не знает, где оно расположено, однако стесняется спросить: внимание дежурной всецело занято лысым мужчиной. Джейн идет по коридору, вдоль которого стоят койки. Она окидывает взглядом каждую, высматривая Ату и смущаясь, когда бодрствующие смотрят ей прямо в глаза. Один старик заговаривает с ней по-испански, словно прося помочь, и Джейн, перед тем как торопливо пойти дальше, извиняющимся голосом говорит, что она не медсестра.

Она находит сестру в конце коридора. Ата лежит под простыней, и ее лицо, утопающее в мягкой подушке, кажется измученным и суровым. Джейн вдруг осознает, что никогда прежде не видела сестру спящей, хотя занимает койку прямо над ней – сестра всегда суетится. А если ее не видно, значит, она ушла на работу. Ее неподвижность пугает Джейн.

Ата потеряла сознание, когда сидела с ребенком в доме на Пятой авеню, где работает няней в семье Картеров. Дина, экономка Картеров, сообщила об этом Джейн, когда наконец до нее дозвонилась. Джейн не удивилась: сестра уже несколько месяцев страдала от приступов головокружения. Ата списывала их на таблетки от давления, но не находила времени сходить к врачу из-за плотного графика.

– Ата пыталась заставить Генри Картера срыгнуть, – сказала Дина с осуждающей ноткой в голосе, как будто вина лежала на ребенке.

Это тоже не слишком удивило Джейн. Ата жаловалась, что Генри никак не хочет срыгивать в обычных положениях. Например, когда сидит на коленях няни с зажатой между ее пальцами шеей, склонившись над тонкими, как спички, ногами, пока она придерживает его за шею или висит перекинутым через ее плечо, как мешок риса. Он срыгивал, только когда Ата ходила с ним, то и дело покачивая, и гладила по спине ладонью. Но даже когда она прибегала к подобным ухищрениям, могло пройти десять или двадцать минут, прежде чем ей удавалось добиться желаемого результата.

– Ты должна время от времени укладывать его, чтобы отдохнуть, – убеждала Джейн сестру, когда они разговаривали два дня назад, во время того, как Ата поглощала в своей комнате наскоро приготовленный ужин.

– Да, но его мучают газы, и он спит очень мало, а я пытаюсь установить для него режим сна.

Дина рассказала Джейн, что перед тем, как упасть в обморок, Ата успела надежно уложить Генри на диван. Мать ушла в фитнес-центр, хотя у нее еще не закрылось кровотечение, а Генри исполнилось всего три недели. Так что именно Дина позвонила в службу экстренной помощи и держала младенца на руках, когда бригада завозила каталку с Атой в грузовой лифт. Именно Дина покопалась в телефоне Аты, ища, с кем бы связаться, и нашла номер Джейн. Воспользовавшись голосовой почтой, она отправила сообщение, что Ату увезли в больницу и она там одна.

– Теперь ты не одна, – говорит Джейн сестре, чувствуя себя виноватой, что прошло несколько часов, прежде чем она обратила внимание на сообщение в своем телефоне и перезвонила Дине.

Но Амалия не спала бо́льшую часть предыдущей ночи, и, когда к утру заснула после кормления, Джейн тоже позволила себе отдохнуть. Все остальные ушли на работу, так что в комнате остались только они. Джейн спокойно спала, положив Амалию на грудь, и лучи солнца свободно проникали внутрь через грязные стекла.

Джейн гладит Ату по голове, глядя на глубокие морщины вокруг ее рта и маленьких запавших глаз. Сестра выглядит постаревшей. Джейн хотелось бы знать, осматривал ли Ату врач, но она не уверена, у кого можно об этом спросить. Она смотрит, как по коридору шагают мужчины и женщины в цветных халатах, и ждет, когда приблизится кто-то, к кому она сможет обратиться, кто-нибудь с добрым лицом, но все спешат мимо с озабоченным видом.

Амалия начинает шевелиться в своем «кенгуру». Джейн покормила ее перед выходом из общежития, но это было больше двух часов назад. Ей доводилось видеть американок, открыто кормящих детей грудью на парковых скамейках, но сама она не в силах на такое решиться. Она быстро целует Ату в лоб – Джейн постеснялась бы целовать Ату таким образом, если бы та не спала; этот знак привязанности ей самой кажется странным – и отправляется искать туалет. В чистой кабинке она накрывает стульчак салфеткой, прежде чем сесть, и вынимает Амалию из переноски. Дочка готова начать сосать грудь, влажный ротик приоткрыт. Джейн глядит на нее. Глаза у малышки черные, как ночь, и занимают половину лица. Чувство нежности переполняет мать до такой степени, что становится трудно дышать. Она сует сосок в ротик Амалии, и дочь сразу принимается за работу. Поначалу случались трудности, но теперь обе знают, как это делается.

– ЭКГ диагностировала отклонение от нормы, поэтому мы назначили эхокардиограмму, – сообщает Джейн доктор. Ее сделают только через час, может, позже.

Они стоят перед койкой Аты в импровизированной палате, отгороженной зелеными занавесками, свисающими с потолка. За ними Джейн слышит испанскую речь и писк аппаратуры.

– Понятно, – говорит Джейн.

Несколько мгновений назад Ата обводила комнату бессмысленным взглядом остекленевших глаз, но теперь она настороже.

– Мне совсем не нужно дополнительное обследование, – заявляет Ата.

Ее голос слабей, чем обычно, однако звучит резко.

Доктор возражает ей мягким тоном:

– Вам почти семьдесят, госпожа Арройо, и у вас высокое давление. Ваши приступы головокружения могут означать…

– Я здорова.

Поскольку доктор не знает Ату, он продолжает ее уговаривать, но Джейн сознает, что он зря теряет время.

Когда после нескольких часов «наблюдения» ее отпускают из больницы, уже наступает полночь. Медсестры пытались убедить Ату остаться, но та заявила: если они не нашли ничего угрожающего здоровью за день, для нее потраченный впустую, то она достаточно здорова, чтобы отправиться домой и отдохнуть там. Джейн отводила взгляд, когда Ата говорила это, но та, выйдя на свободу, ее заверила: я делаю им одолжение, так как не могу платить, и теперь у них есть свободная койка.

Одна из медсестер настаивает на том, чтобы довезти Ату до улицы в кресле-каталке. Джейн, стыдясь недавней грубости Аты, говорит, что может отвезти свою кузину сама. Ата громко объявляет, что медсестра настаивает на кресле-каталке не из доброты, а в силу больничных правил.

– Таков протокол, – объясняет Ата, произнося последнее слово очень отчетливо. – Если меня повезешь ты, Джейн, я могу упасть, а потом отсудить у больницы миллион долларов.

Но, говоря это, Ата улыбается медсестре, и, к удивлению Джейн, та тепло улыбается в ответ.

На улице Джейн ловит такси, игнорируя ворчание Аты о том, что это пустая трата денег и они вполне могут добраться на метро. Медсестра помогает Ате забраться в машину. Едва та уходит, бренча пустым креслом-каталкой, как Ата начинает докучать Джейн просьбами. Впрочем, Джейн знала, что так и будет.

– Миссис Картер понадобится помощь, кому-то придется сидеть с ребенком. Ты должна меня заменить. Лишь на время. Поможешь?

Конечно, оставить Амалию, которой еще нет и месяца, Джейн не может. Но она слишком устала, чтобы спорить со своей сестрой. Уже полночь, и единственное, чего ей хочется, – это попасть домой. Она демонстративно ищет застежку ремня безопасности, устраивая из этого настоящее шоу, и к тому времени, как пристегивается, Ата уже начинает дремать.

Мостовая неровная, на ней идут дорожные работы. Колесо такси попадает в яму, голова Аты подпрыгивает, а шея изгибается под таким углом, что кажется, будто она сломана. Стараясь не разбудить сестру, Джейн поправляет голову, бережно прижимая ее к своему плечу, пока машина продолжает пробираться по ухабам к шоссе. Амалия шевелится в своем «кенгуру», но не плачет. Сегодня она вела себя замечательно, хотя пробыла столько часов в больнице, и заплакала, лишь когда проголодалась.

Уже поздно, небо черное, до него не достает свет городских огней, и на тротуарах нет ни души. Джейн хочется спать. Она пытается заснуть, силясь закрыть глаза, но они остаются открытыми.

Еще находясь в такси, Джейн позвонила Энджел. Та сегодня не работает. Она одна из ближайших подруг Аты и теперь ждет их на крыльце их приземистого коричневатого дома. Окна всех зданий на улице темные, если не считать круглосуточного магазинчика, где Ата иногда покупает лотерейные билеты. Когда такси приближается к общежитию, Джейн видит, как Энджел бросается к краю тротуара.

– Ата, Эвелин, вот и вы! – восклицает Энджел, открывая дверь такси.

Ее голос, обычно громкий, звучит приглушенно. На лице появляется робкая улыбка, после чего она заливается слезами.

– Накапо[1], Энджел! Ты слишком стара, чтобы плакать!

Ата отводит протянутую руку Энджел:

– Я в порядке.

Но Ате с трудом удается выбраться из такси без посторонней помощи.

Джейн ждет, когда сестра выйдет из машины, а потом расплачивается с водителем. Ата была права: поездка в Элмхерст[2] оказалась недешевой. Джейн смотрит, как Энджел ведет Ату в общежитие, и вспоминает, что дома, на Филиппинах, Энджел работала санитаркой. Джейн посещает странное чувство, будто она видит ее в первый раз – глуповатую Энджел с вечными схемами по завлечению мужчин и постоянно меняющимся цветом волос.

Они проходят через кухню, где новая жиличка играет за столом в видеоигру на своем телефоне, мимо спальни, в которой три двухъярусные кровати прижаты одна к другой так плотно, что добраться до средней можно, лишь переползая через внешние, и попадают в гостиную. Там царит темнота, наполненная тихим сопением множества спящих людей. Койки, на которых спят Ата и Джейн, находятся на третьем этаже дома, но сейчас Ата слишком слаба, чтобы подниматься по лестнице. Поэтому Энджел договорилась, что Ата пока переночует на первом этаже, на диванчике, где обычно спит их подруга. Та работает няней круглые сутки шесть дней в неделю и не появится в общежитии до воскресенья.

– К тому времени ты успеешь окрепнуть, – шепчет Энджел Ате, которая отворачивается, состроив гримасу.

– Мне хочется пить, – говорит Ата, и Энджел бежит на кухню за стаканом, а Джейн развязывает Ате шнурки.

– Джейн, ты не ответила мне. Ты пойдешь к Картерам?

Джейн поднимает взгляд на сестру. Трудно не согласиться с такой старой женщиной и при этом не обидеть ее.

– Дело в Амалии. Я не могу доверить ее Билли.

После того как она произносит имя мужа, у нее во рту остается привкус кислятины.

– Я позабочусь о ней. Мне будет приятно. У меня не было времени пообщаться с Мали с тех пор, как я начала работать у Картеров. – В полумраке гостиной видно, как Ата улыбается. – Не так-то просто растить ребенка в общежитии.

Через две двухъярусные кровати от них кто-то кашляет. Кашель с мокротой, разбрызгивающий вокруг миллиарды микробов. Джейн смотрит на Амалию, все еще спящую в «кенгуру», и поворачивается спиной к кроватям, сознавая, что микробы все равно найдут дорогу к дочери.

Всего три недели назад Джейн жила вместе с Билли и его родителями в полуподвальной квартирке на границе Вудсайда[3] и Элмхерста. Когда Джейн обнаружила, что у мужа есть подружка, о которой его братья и мать знали много месяцев, она переехала в общежитие. Амалию, которой исполнилась всего одна неделя, она забрала с собой. Койка над Атой как раз оказалась свободной. Ата внесла плату за Джейн за три месяца вперед.

Уйти от Билли оказалось непросто. Он был для нее всем. Кроме него, она ни с кем так и не познакомилась с тех пор, как приехала в Америку. Но Джейн рада, что освободилась от него, как и предвидела Ата. Она не скучает по его нескромным рукам, несвежему дыханию и по тому, как он выключал телефон, когда уходил ночью, чтобы она не могла до него дозвониться.

Здесь все тоже непросто. В общежитии всякий раз, когда Амалия обкакается, нужно отстоять очередь в ванную. И Джейн постоянно боится, что дочь скатится с узкой койки, на которой они спят вместе, хотя Амалия еще слишком мала, чтобы самостоятельно переворачиваться. Ночью, когда Амалия плачет, Джейн вынуждена искать убежища на лестнице или на кухне, чтобы не разбудить остальных. И у Джейн нет планов на будущее.

– Возможно, Черри позволит мне поспать в ее комнате. Мне все будут готовы помочь, – говорит Ата.

И это верно. В общежитии всегда кто-нибудь находится, ожидая ночной смены, отдыхая на выходных, убивая время перед новой работой. Почти все обитательницы общежития филиппинки, и большая часть из них матери, оставившие дома детей. Они обожают Амалию, единственного ребенка, которого мать отважилась взять с собой в общежитие.

На каждом из трех этажей есть по одной гостиной и по две общие спальни, вмещающие по шесть, а то и больше обитательниц. Но на каждом из верхних двух этажей имеется еще по отдельной комнате. Ту, что на третьем, снимает Черри. Она работает няней в семье, живущей в Трайбеке[4], но родом из Себу[5]. Ее комната вмещает лишь кровать и комод, но зато там есть дверь, которую можно запереть.

Есть там и окно, на котором у Черри стоит керамический горшок с фиалками и еще несколько горшков с зеленью, которую она и ее подруги кладут в свои блюда. На стенах несколько фотографий в рамках. Визит папы римского на Филиппины – трое детей Черри улыбаются на фоне толпы богомольцев. Ее младшая внучка с ямочкой на подбородке, похожая на кинозвезду. Двое мальчиков-американцев, которых она нянчила, когда те были младенцами, теперь уже совсем большие. Они стоят на фоне отделанной бамбуком стены их большого балкона, позади них Башня Свободы[6], и старший мальчик в мантии выпускника обнимает Черри веснушчатой рукой. В свободной руке он держит ярко-красный флаг с надписью «Стэнфорд».

Ата поеживается и закрывает глаза. Джейн укрывает ее простыней, удивляясь тому, какой маленькой кажется сестра. Когда она ходит или стоит, то выглядит высокой, куда выше своего пятифутового роста. «Ата» на тагальском языке означает «старшая сестра» или «женщина, покровительствующая младшим». Такова и ее роль в общежитии. Она утихомиривает бранящихся, одалживает деньги оказавшимся на мели и единственная из всех отваживается обращаться с жалобами к хозяину общежития – например, из-за мышей в чулане или очередной протечки. На работе Ата авторитетно разговаривает с миллионерами, которые в присутствии своих отпрысков сами превращаются в детей, неуклюжих существ, которые ищут помощи Аты, чтобы заставить новорожденных есть, спать, рыгать и при этом не плакать.

Но, лежа на диване с натянутой по горло простыней, она выглядит такой крошечной, будто может поместиться у Джейн на коленях.

До того как Ате поручили первого ребенка, а это произошло более двадцати лет назад, она никогда не бралась за подобную работу. Во всяком случае, никогда не нянчила чужих детей. Она помнит, как появилась на пороге увитого плющом особняка Престонов. Шел дождь, она держала зонтик в одной руке, сумку в другой, и на ней был белый костюм: халат и брюки, как полагается няне. «Я была похожа на загорелую Мэри Поппинс», – любила шутить Ата, хотя Джейн всегда считала, что сестра испытывала страх – ведь она очутилась в незнакомой стране и ее семья осталась так далеко. Нелегко начинать новую жизнь, когда тебе за сорок.

Ата нашла работу через свою подругу Литу, которая давно вернулась домой, на Филиппины. Лита служила тогда у Престонов экономкой. По выходным, когда обитательницы общежития готовили обед, Ата любила рассказывать истории о своих хозяевах. С мистером Престоном все было в порядке, он вечно был занят работой, но миссис Престон казалась ей странной. Она обожала деньги, но также и презирала их. Она говорила о дамах, которые обедали в ее клубе для избранных, так пренебрежительно, словно не была одной из них. Она устраивала мероприятия, на которые полагалось приходить в вечерних туалетах, и разгуливала на них босиком. Она ездила к друзьям-художникам в Бруклин и Квинс на метро, но на Манхэттене всегда пользовалась услугами своего водителя, и еще до рождения ребенка Лита слышала, как миссис Престон объявила подругам, что неестественно делить материнство с кем-то посторонним.

Ее малышу, мальчику, потребовалось всего две недели, чтобы заставить мать переменить мнение. Он мучился коликами, орал целые сутки напролет и умолкал, лишь когда его брали на руки и ходили с ним вверх-вниз по лестнице. При остановке, даже непродолжительной, он снова начинал плакать. Наконец, впав в отчаяние, миссис Престон попросила Литу «найти кого-нибудь в помощь».

Лита тут же вспомнила об Ате, которая нуждалась в деньгах, и сказала миссис Престон, что ее подруга настоящий эксперт по части младенцев. Это не было большой натяжкой. В Булакане[7] Ата каждое лето работала в бесплатной церковной клинике и совершенно самостоятельно вырастила четверых детей.

Поскольку Ате больше некуда было податься, ей пришлось запастись терпением. Она была готова ходить с малышом вверх и вниз по лестнице, иногда часами, целовать, когда он начинал плакать, его испещренное крапинками личико и даже издавать похожие на шум океана звуки, напоминающие о покое, царящем в материнской утробе. Она брала его на долгие прогулки в Центральный парк, даже когда было холодно и моросил дождь. В коляске, подпрыгивающей на неровностях, ребенок успокаивался. Он сосал палец и смотрел на движущееся небо. Дома, когда день клонился к вечеру, малыш, выгибая спинку, снова принимался плакать, и миссис Престон начинала терять терпение. Тогда Ата посылала ее отдохнуть и начинала ходить по лестнице – вверх и вниз, вверх и вниз, прижимая крошечное тельце к груди. Престоны сперва наняли Ату на три месяца, но миссис продлила этот срок один раз, другой, а потом еще раз – пока ее сыну не исполнился год. Миссис Престон рассказывала всем, что Ата стала ее спасительницей, которую она никогда бы не отпустила.

Но когда ее подруга Сара родила девочку и тоже впала в послеродовую депрессию, миссис Престон попросила Ату помочь. Ата работала у Сары, пока малышке не исполнилось десять недель. Потом она перебралась в пентхаус Кэролайн, сестры Сары, и там проработала двенадцать недель. Кэролайн передала Ату Джонатану, другу мужа по колледжу. Эта семья рекомендовала Ату коллеге Джонатана по работе в банке. У того жена вот-вот должна была родить близнецов. Так и получилось, что Ата стала няней, специализирующейся на уходе за новорожденными.

Поскольку Ата приучила ребенка Престонов спать по ночам в одиннадцать недель, несмотря на колики и нервозность, ребенка Сары в десять, а малыша Кэролайн в девять, она стала известна своим режимом сна. Ата рассказывала Джейн, что именно по этой причине семьи едва ли не дрались, чтобы ее заполучить. Бывали пары, которые звали ее, едва узнав, что у них будет ребенок, а иные даже еще раньше, когда только хотели его завести. Этим родителям Ата говорила, что никогда не обещает взяться за новую работу, пока плоду не будет двенадцать недель. «Это единственный способ оставаться честной по отношению ко всем остальным», – объясняла она Джейн, хотя однажды призналась, что настоящая причина крылась в другом. Риск выкидыша в первом триместре был слишком велик. Как она могла планировать свою работу, надеясь на благоприятный исход, но не будучи в нем уверена? А ведь ей требовалось платить за общежитие и высылать деньги на Филиппины своим детям.

А еще Ата понимала, что для таких родителей, как ее обычные наниматели, у которых было все и даже больше, недоступность услуг чудо-няни делает их еще более желанными.

Ата начинает бороться за режим сна, когда ребенку всего две-три недели. Без приучения к режиму ребенок этого возраста очень часто, примерно каждый час, требует молока и постоянно ищет утешения на материнской груди. Однако Ата сразу начинает растягивать перерыв между кормлениями, добиваясь, чтобы ее воспитанник ел каждые два, потом три, а затем – каждые четыре часа. Ребенок начинает спать всю ночь через восемь или десять недель, в зависимости от пола и веса, а также от того, родился он преждевременно или вовремя. Поэтому матери с кожей, напоминающей цветом взбитые сливки, говорят, что Ата «заговаривает детей». Они не знают, что та проводит всю ночь над кроваткой в темной детской, держа пустышку у губ малыша. А когда тот начинает хныкать, она прижимает его к своей впалой груди и качает, пока тот не начинает дремать, не засыпая, однако, по-настоящему. Тогда она снова кладет его в кроватку. И так ночь за ночью, пока ребенок не привыкает есть только днем и не начинает вечером засыпать сам. После этого поддерживать режим сна и бодрствования становится уже несложно.

За долгие годы работы Ата завоевала безупречную репутацию. «Моя работа лучшая из возможных, и я имею дело с лучшими людьми», – любила повторять она. Это не было хвастовством, а если и было, то не пустым. Работодатели Аты были не просто богаты – каждый, кто мог позволить себе няню, осуществляющую уход за младенцем, не был беден, – а очень, очень богаты. В то время как прочие филиппинки соглашались на работу, где приходилось спать на матрасе в углу детской или на раскладывающемся диване в комнате для отдыха, Ата почти всегда имела собственную комнату, причем часто с ванной. В таких домах были террасы или уютные дворики, где желтушные младенцы могли принимать солнечные ванны, чтобы избавиться от лишнего билирубина. В этих домах имелось пять или шесть туалетов, а иногда и больше. Комнат было так много, что некоторые из них имели только одно назначение – библиотека для книг, тренажерный зал для упражнений, альков для вина! Ате доводилось летать на личных самолетах, где она и спящий младенец занимали весь задний отсек, в котором ей подавали еду на столе с полотняными салфетками и тяжелым столовым серебром, как в ресторане. «Коммерческие рейсы не для меня», – шутила Ата, и это была чистая правда. Не имея документов, она могла летать только частными самолетами. В своем белом халатике няни она сопровождала семьи, в которых работала, в Нантакет, Аспен, Пало-Альто и Мэн на самолетах размером с дом.

Ата нравилась лучшим работодателям в том числе потому, что понимала их. Джейн считает, что именно это понимание помогало матерям доверять Ате, оставлять свои кольца и браслеты небрежно разбросанными по всему дому, а также рекомендовать няню своим друзьям.

«Для меня они не просто клиенты, я выстраиваю с ними отношения», – часто говорит Ата. В подтверждение своих слов она любит вытаскивать из-под кровати, которую снимает в общежитии за триста пятьдесят долларов в месяц, прозрачный пластиковый контейнер, полный поздравительных открыток. Иные из них присланы лет двадцать назад. На каждой видны улыбающиеся дети, которых она некогда нянчила, позирующие на пляже, стоящие на лыжах перед заснеженной горой или сидящие в джипе с простирающейся позади них африканской саванной.

Чейз – ах, он был такой спокойный малыш, а его родители такие добрые люди! Они заплатили Ате с премиальными и даже теперь, по прошествии стольких лет, присылают чеки на день рождения. А посмотрите, каким большим стал их парень! И каким умным, он учится на врача!

А вот близнецы Леви – они родились маленькими, как мышки, и каждый из них помещался в ладони. И кричали, кричали все время. Их мучили газики. Но к тому времени, когда Ата ушла, они стали толстенькими, с двойными подбородками! Видите, какие они хорошенькие сейчас? И так выросли!

Особенно близким подругам Ата любила показывать «прощальные подарки». Она хранила их в отдельной коробке и каждый раз запечатывала для безопасности клейкой лентой. Среди них были серебряная рамка с выгравированными инициалами Аты и ребенка, вверенного ее заботам, и кожаная сумочка, которую она брала с собой только на рождественскую мессу. Она с радостью описывала, как матери плакали, прощаясь с ней, словно Ата была солдатом, отправляющимся на войну. «А потом всегда следовали подарки! Из «Тиффани», «Барниз» или «Сакса». Всегда очень дорогие». Ата качала головой и улыбалась.

Она не часто упоминала о пренебрежительном равнодушии и унижениях, с которыми ей довелось столкнуться в некоторых домах, а также о бесконечной усталости, с которой она не расставалась, когда работала няней. Однажды она рассказала Джейн о миссис Аймс, не разговаривавшей с Атой все двенадцать недель, которые та провела в ее доме, за исключением случаев, когда была раздражена и желала высказать какую-то претензию (выбор одежды для малыша или, к примеру, кашемировый свитер, севший во время стирки). Эта женщина смотрела сквозь Ату, словно та была сделана из стекла. Еще были мистер и миссис Ли, которые не позволяли Ате есть их еду. Не разрешалось даже взять немного молока для утреннего кофе. И ей не платили за молочную смесь – столько банок и таких дорогих. Ей приходилось приобретать их на свои карманные деньги, потому что тех, что покупала экономка, было недостаточно.

«Какой смысл помнить такие вещи?» – иногда спрашивала Ата Джейн, хотя сама же о них и рассказывала.

– Немедленно поешь!

Энджел стоит перед диваном с подносом в руках. Кто-то раздвинул шторы, и в залитой светом нового дня комнате Джейн видит, что две ближайшие к ней койки свободны, а постели наскоро заправлены. Она, видимо, заспалась.

Энджел помогает Ате сесть и ставит тарелку ей на колени. На ней остатки вчерашнего ужина – морковь, горошек, немного говяжьего фарша; все залито взбитым и поджаренным яйцом. Энджел славится своими омлетами, приготовленными из всего, что нашлось в холодильнике. Она терпеть не может, когда что-то выбрасывают. На работе она собирает по мусорным корзинам контейнеры для еды навынос и одноразовую посуду, а после приносит их в общежитие. Каждые несколько месяцев в большом посылочном ящике, который несколько женщин делят между собой, отправляя вещи домой на Филиппины, накапливаются стопки пустых пластиковых мисок, тарелок и подносов, на которых когда-то обедали клиенты Энджел, уплетая за обе щеки тушеный лосось, бульон с яйцом и спагетти аматричиана. Скоро на них будут накладывать филиппинскую лапшу пансит на церковных собраниях и школьных пикниках.

Ата благодарит Энджел за омлет, хотя и оставляет его нетронутым. Она поворачивается к Джейн, которая только что начала кормить Амалию, прикрывшись простыней.

– Эти Картеры большие шишки! Знакомство с ними тебе пригодится. Ты завяжешь с ними отношения.

Картеры впервые наняли Ату два года назад, но у миссис Картер случился выкидыш на сроке всего в четыре месяца. Она еще была стройная, как тростинка, и даже не ощущала движений плода. Когда Картеры наняли Ату во второй раз, миссис Картер носила мальчика, и родители решили назвать его Чарльзом в честь деда. Когда пошла тридцать седьмая неделя беременности и у Чарльза уже имелись легкие, чтобы дышать, и ногти, чтобы царапаться, он перестал шевелиться. Миссис Картер забеспокоилась, когда прошло целое утро, а малыш ее ни разу не пнул. В больнице беременную немедленно направили в операционную, и мистер Картер бежал рядом с каталкой. Выяснилось, что пуповина обмоталась вокруг шеи мальчика, перекрыв поступление кислорода в сердце и мозг.

Когда мистер Картер позвонил из больницы, чтобы отказаться от услуг Аты во второй раз, Джейн как раз была в общежитии по случаю дня рождения Энджел.

– Долгой жизни мне! – пропела Энджел, накладывая лапшу пансит в глубокие тарелки. Она была в приподнятом настроении. Под ее глазами виднелись черные синяки, оставшиеся после бурной ночи, проведенной на танцах с очередным мужчиной, знакомство с которым началось в интернете. Она пыталась найти американца, который бы захотел на ней жениться. Ей требовалось гражданство, чтобы вернуться на Палаван[8] и увидеть свою недавно родившуюся внучку. Судя по фотографиям, та родилась белокожей и имела все шансы когда-нибудь получить титул «мисс Филиппины». А может быть, даже и «мисс Вселенная».

– Тебя поймают. Иммиграционная служба знает ваши уловки, – проворчала Черри.

Она была почти такой же старой, как Ата, и имела допотопные взгляды. Черри не одобряла затею Энджел и ее многочисленные встречи с пожилыми американцами. Она также не одобряла того, что Энджел, которой исполнился пятьдесят один год, надевала на эти встречи короткие юбки и кожаные сапоги до колен.

– Это не уловки. Я просто хочу выйти за того, кто меня полюбит, – ответила Энджел, а затем лукаво добавила: – Только я могу не полюбить в ответ его!

Она вскинула голову и рассмеялась, обнажив множество золотых коронок в уголках рта. Черри поджала губы так, что они вытянулись в прямую линию, но ничего не сказала, и Джейн с трудом подавила желание рассмеяться.

– Диос ко[9], – пробормотала Ата, опуская сотовый телефон в карман. – Картеры.

– Дай попробую догадаться, – проговорила Энджел, которая никогда не лезла за словом в карман. – Они опять отказались от твоих услуг.

Ата, вздохнув, кивнула.

– Я так и знала! Ну и люди! – Энджел подняла такой шум, словно ей подсунули тухлую рыбу. – Они никогда не думают о других.

– Нет, – покачала головой Ата. – Нет, Картеры здесь ни при чем. Это не их вина.

И она рассказала о ребенке, о больнице и о пуповине, затянувшейся, как петля, на шее неродившегося ребенка. Она рассказала, как мистер Картер настоял, чтобы она взяла месячное жалованье и ни в чем не нуждалась, пока не найдет другую работу. Как он предложил порекомендовать ее подругам жены, которым могут потребоваться ее услуги. Как он попросил ее пожить несколько дней в их доме и помочь миссис Картер справиться с бедой.

– Несколько дней? Ха! Ты пробудешь там весь месяц, – предрекла Энджел. – Эти люди не дают деньги просто так. Вот почему они такие богатые!

Джейн мыла тарелки, пока Ата гладила свой белый халат. Потом она уложила его в сумку с ночными принадлежностями, где также лежали таблетки от давления, ручки и блокноты. Она села на поезд линии F[10] уже через час после телефонного звонка мистера Картера и через два стояла у дверей его дома.

Дина, когда они в первый раз встретились, сжимала в руках носовой платок и всхлипывала. Картеры все еще были в больнице. Позже Дина рассказала Джейн, что реакция Аты была специфической:

– Хватит реветь! Лучше займемся делом!

И протиснулась в дом, отодвинув стоящую на пороге Дину.

Ата начала с детской. Она положила подушки с монограммами, одеяла и полотенца в шкаф, а также убрала туда боди для новорожденных и ползунки размера N, разложенные на пеленальном столике. Затем она быстро прошла в комнату матери, где опустошила ящики с бюстгальтерами для кормления, а также убрала с тумбочки альбомы для отслеживания развития ребенка и распечатки УЗИ. Она вынесла из библиотеки колыбель и плюшевых мишек, сняла с кухонных полок чай для улучшения лактации и витамины для беременных, уложила подушку для кормления грудью, стеклянные бутылочки и радионяню в пакеты для бакалейных товаров, а затем убрала все это в кладовку.

Когда миссис Картер приехала домой из больницы, ее груди были налиты молоком. Ата помогла прикрепить к соскам резиновые накладки и научила пользоваться молокоотсосом. Она не позволила своему взгляду задержаться ни на пятнистом лице миссис Картер, ни на ее припухших глазах. Когда молоко иссякло, Ата отсоединила молокоотсос и велела хозяйке отдохнуть.

– Кто-то на улице меня поздравил, – сказала миссис Картер, прикрывая рукой все еще большой живот.

Ата наклонила голову и вышла из комнаты, чтобы вылить теплое материнское молоко в кухонную раковину.

– Вы зря тратите на меня ваши деньги, – заявила Ата несчастной матери на четвертый день. Она терпеть не могла праздности, а делать ей было почти нечего. Она провела утро, наблюдая, как садовник подстригает деревья вокруг террасы, чтобы те не закрывали вид на прилегающий парк.

Но миссис Картер настаивала на том, что ей не справиться одной с молокоотсосом и она нуждается в помощи Аты. Она сцеживала молоко каждые четыре часа, то есть шесть раз в день. Она делала это даже посреди ночи, в маленькой комнатке Аты, чтобы, по ее словам, не беспокоить мужа.

– И это при том, что в квартире полно других комнат, – шепотом призналась Ата, разговаривая с Джейн по телефону.

Через несколько дней Ата снова попыталась получить расчет. Энджел разболелась и попросила Ату поработать няней вместо нее. Семья была хорошая, и платили немало.

Миссис Картер была в кабинете. Она только что закончила сцеживаться и с гордостью протянула Ате бутылочку молока.

– Восемь унций. Неплохо, как думаешь, Эвелин?

– Я думаю, мэм, нам следует притормозить, – отважилась высказать свое мнение Ата, забирая бутылочку у миссис Картер и закрывая ее крышкой. – Мы должны позволить вашему молоку… перегореть.

Блузка матери была расстегнута, и Ата заметила, что та надела бюстгальтер для кормления.

– Просто мне кажется расточительностью так относиться к молоку, как это делаем мы, – вспыхнула миссис Картер. – Его следует запасать на случай, если у нас будет новый ребенок.

– У вас еще родится ребенок, мэм. И молока ему хватит. У вас его будет много.

– Я где-то читала, что грудное молоко сохраняет свои свойства в течение года, если хранить его в морозилке, – продолжила миссис Картер почти мечтательно.

В ожидании, когда миссис Картер закончит свою мысль, Ата принялась убирать молокоотсос.

– Я надеюсь, вы поможете нам, Эвелин. Я надеюсь… если у нас будет ребенок… вы сможете нам помочь.

Позже Ата рассказала Джейн, что при этих словах голос у миссис Картер дрогнул, и Ате пришлось напрячь слух, чтобы ее расслышать.

– У вас будет ребенок, мэм. Я верю в это.

Миссис Картер отвернулась к окну. Она долго стояла так. Настолько долго, что у Аты не хватило мужества рассказать о другой предложенной ей работе няни и попросить расчета. Когда хозяйка вышла из комнаты, чтобы отнести молоко в морозильник, Ата посмотрела в окно, желая узнать, что именно приковало взгляд ее нанимательницы, но ничего не увидела. Только верхушки деревьев и чистое небо.

Когда Джейн только забеременела, она зашла к Ате, чтобы помочь с упаковкой посылок, отправляемых на Филиппины. Койка Аты была завалена одеждой. Вещи стали малы или вышли из моды, и работодатели подарили их женщинам из общежития. Позвонил телефон, и Джейн услышала, как Ата воскликнула:

– Поздравляю, мэм.

Это была миссис Картер. Прошло всего несколько месяцев, как она потеряла ребенка, и вот новая беременность.

– Ты ведь поможешь нам, Эвелин, да? – спросила миссис Картер. – Всего шесть месяцев! Пожалуйста!

Она говорила по громкой связи, так что Ата могла продолжать сортировать одежду по размерам.

Когда Ата спросила у миссис Картер, на каком она месяце, та хихикнула и призналась, что забеременела совсем недавно.

– Позвоните через три месяца, – ласково проговорила Ата.

Не прошло и десяти минут, как позвонил мистер Картер, находившийся в Лондоне в деловой поездке. Он, как и его жена, просил Ату пообещать помогать им, когда родится ребенок. Счастливый будущий отец даже предложил удвоить ее ставку в качестве «мотивации».

– Главное, чтобы Кейт была спокойна, – сказал он. – А вы, Эвелин, помогаете ей чувствовать себя в безопасности.

Впоследствии Ата рассказала Джейн, что именно это замечание заставило ее нарушить обычное правило не соглашаться нянчить ребенка, пока беременность не перевалит за двенадцать недель. Именно доверие имело для нее значение, настаивала Ата, не деньги.

Но именно деньги привлекут Джейн, когда почти год спустя Амалия будет дремать у нее на руках, а Ата – мирно отдыхать на диване. Двойное жалованье означает, что удастся заработать несколько тысяч долларов, даже если заменять Ату предстоит всего одну неделю. А если две или три, то наберется достаточно денег, чтобы сделать первый взнос за квартиру-студию. Возможно, где-нибудь в районе Риго-парка[11].

Джейн даже представляет себе эту квартиру. Она будет по меньшей мере на третьем этаже, а не в полуподвале, как у родителей Билли. Там не будет ни мышей, ни плесени, ни моли, прогрызающей дыры в ее свитерах. В собственном доме Джейн не придется вытаскивать из водостока волосы двадцати ранее мывшихся человек всякий раз, когда ей предстоит купать Амалию. Она не будет лежать без сна в ночные часы и слушать, как на соседней койке беспрерывно кашляет из-за кислотного рефлюкса Энджел[12].

– Ну что, заменишь меня? Пока я не окрепну? – раздается настойчивый голос опять проснувшейся Аты.

Лежащая на руках Джейн Амалия шевелится. Джейн прижимает ее к себе, касаясь лицом мягкой щечки ребенка. Ее дочка крепенькая. Во время последнего осмотра доктор сказал, что она хорошо набирает вес.

Джейн чувствует на себе взор Аты, но еще не готова встретиться с ней глазами. Она смотрит лишь на Амалию.

Ата

Ата поворачивается на бок, смотрит на Джейн и вздыхает. Дело в том, что сестра еще многого не понимает. Да, она сама мать, но такая молодая. Все еще нервничает, боится. Держит Амалию так, словно та стеклянная. Каждый раз, когда Амалия плачет или даже слегка вскрикивает, что совсем ничего не значит, Джейн бросается к ней и берет на руки. Но маленькие дети крепче, чем кажется, и умнее. Это важно понимать, чтобы стать хорошей няней и иметь хороших клиентов.

У Энджел опыта больше, чем у Джейн, и она преданная. Но Энджел слишком много болтает. Она разговаривает с родителями, как с друзьями, сплетничая о других клиентах! Когда Ата предупреждает Энджел, что клиенты не станут доверять няне, у которой язык как помело, та начинает оправдываться: эта мамочка любит со мной чисмис![13] Ей нравятся мои россказни!

Разумеется, Энджел, мать с удовольствием посплетничает с тобой, желая узнать секреты подруг. Одна днями не видит ребенка, бегая по магазинам, другая дает ему детскую смесь вместо грудного молока, третья ссорится с мужем из-за денег. Но мать не доверится тебе по-настоящему. Никогда. Она не предложит задержаться в ее доме надолго и не порекомендует подругам. Потому что знает – даже когда смеется над твоими шутками и выслушивает секреты, – что глаза у ее няни слишком зоркие, а язык слишком болтливый.

Марта, Мирна, Вера, Банни – Ата перебрала их всех. Они серьезнее Энджел. Но Ата знает их не так давно и не так хорошо. Откажутся ли они от такой хорошей работы, как у Картеров, – и от всех денег, которые те готовы платить, – когда Ата будет готова вернуться?

А она и вправду планирует вернуться. Доктор посоветовал ей «отдохнуть» по крайней мере месяц. Он проговорил это с улыбкой, будто сообщая хорошие новости. Но Ата не отдыхала никогда в жизни! За многие годы она даже никогда не болела как следует – подобное случалось редко, сказывалось железное здоровье. Ата физически не могла пролежать в постели, ничего не делая, весь день. Потому что ее детям нужно было есть, а одежду требовалось стирать.

После шестидесяти семи лет, прожитых в трудах, ей предложили отдыхать? А на какие деньги?

Нет. Ата, как только сможет, вернется к миссис Картер, которая обещала двойную плату в течение шести месяцев. Даже одна мысль о ней заставляет Ату чувствовать себя лучше.

А пока ее заменит Джейн. Совсем зеленая, но лучше других: уважительна и трудолюбива. Она не вздумает убеждать миссис Картер, что Ата слишком стара, слаба или больна, хотя другие на такое способны, и уступит место, когда придет время.

– Мне только нужно тебя кое-чему научить, – говорит Ата Джейн, которая, похоже, ее не слушает. Чтобы привлечь ее внимание, Ата напоминает Джейн, что, получая двойное жалованье, она заработает за несколько недель больше, чем получит за несколько месяцев в доме престарелых. А еще говорит, что Билли не из тех, на кого можно положиться, и теперь нужно думать в первую очередь об Амалии.

– Большие деньги не валяются на дороге. Жизнь преподносит сюрпризы, – говорит Ата, думая о Рое, своем младшем сыне.

Джейн хранит молчание. Ата видит по ее лицу, что она напряженно думает. Этим она напоминает Ате мать. У нее тоже бывало такое лицо, когда она погружалась в размышления.

Ата ждет. Она слышит, как бьется ее собственное сердце. Когда Джейн зовет ее по имени, глаза Аты широко раскрываются. И когда, как она и предполагала, Джейн дает согласие – сестра хорошая девочка и старается поступать правильно, – Ата улыбается.

Вот чему Ата учит Джейн голосом серьезным и настойчивым, поскольку дело важное и не терпит отлагательств:

– Ты должна носить белый халат и белые брюки. Если мои не подойдут, – а скорее всего так и случится, ты еще не сбросила вес после родов, – купи их в магазине спецодежды, в том, что на Квинс-бульваре. Я заплачу. Купи два или три комплекта. Проследи, чтобы брюки подходили к халату, который должен иметь большие карманы для пустышки, бутылочки с молоком и отсоса.

У ребенка еще не сформировался режим сна, а потому будь готова работать весь день. И всю ночь тоже. Когда спать? Конечно, когда спит малыш! Но только ночами. Днем, когда тебя могут увидеть мать или отец, ты должна заниматься каким-нибудь делом – даже если ребенок задремал. Иначе ты рискуешь показаться лентяйкой.

По воскресеньям у тебя выходной, но в первую неделю ты его не бери. Миссис Картер станет настаивать, но не поддавайся на уговоры. Скажи, что хочешь остаться и «получше познакомиться с Генри». Она это запомнит, расскажет мистеру Картеру, и они будут довольны, что меня заменила именно ты.

Конечно, ты будешь скучать по дочке. Не бойся, я это понимаю и стану посылать тебе ее фото и видео. Но ты должна просматривать их только в своей комнате. Тебе доводилось видеть на детской площадке горе-нянек, уткнувшихся в свои телефоны и не глядящих за детьми? Вот и не будь такой. Двойную плату дают не за это.

Я скажу Дине, что ты приедешь. Она приготовит все, что нужно. Капусту – ее листья помогают, когда молочные протоки у матери закупориваются. Лактационный чай – мать должна его пить несколько раз в день. Мультивитамины, тоже каждый день. Пиво «Гиннесс» – оно способствует образованию молока.

Но, Джейн, разговаривай с Диной только по-английски. Никакого тагальского, даже если родители в другой комнате. Иначе они могут почувствовать себя неуютно, как чужие в собственном доме.

Я не хочу пугать тебя, Джейн! Миссис и мистер Картер очень милые! Просто ты должна проявить уважение. Они предложат, чтобы ты звала их «Кейт» и «Тед», это очень по-американски, очень демократично, но обращайся к ним всегда «сэр» и «мэм». Тебя попросят «чувствовать себя как дома», но ты не должна этого делать! Потому что это их дом, не твой, а они не друзья. Они клиенты. Только так.

Миссис Картер из тех матерей, которые постоянно чувствуют себя виноватыми. Ей нравится проводить время с ребенком, но она думает, что ей нравится быть с ним меньше, чем следует. Понимаешь? И это заставляет ее чувствовать себя виноватой, так как она верит, будто любовь и уделенное время – одно и то же. Но это неверно! Я не видела Роя, Ромуэло, Исабель и Эллен много лет, но моя любовь к моим детям ни капельки не угасла. Миссис Картер этого не понимает. Поэтому она ощущает себя виноватой. Виноватой, когда оставляет младенца на полдня, чтобы сделать себе прическу. Виноватой, когда узнает, что ее подруга кормила ребенка грудью дольше, чем это делала она.

Будь осторожна с этим чувством вины, Джейн. Не потакай ему. Иногда миссис Картер будет говорить: «Я посижу с Генри, пойди вздремни, ты не спала всю ночь». Но все дело только в чувстве вины! Ты должна давать ей повод уйти от ребенка. Например, ты можешь сказать: «Пришло время купания» или «Пора помассировать малышу животик». Или шутливым голосом спросить: «Прошу прощения, но нельзя ли теперь и мне поворковать с мистером Красавчиком?»

Если она настаивает на том, чтобы побыть с ним, ладно, пусть так и будет. Но в таком случае ребенок должен насосаться молока, срыгнуть и быть довольным. Не голодным, не уставшим и не плаксивым. Если он заплачет у нее на руках или начнет капризничать, она может начать ревновать. Это может случиться и в том случае, если ребенок улыбается тебе чаще, чем ей, или быстрее успокаивается, когда ты его держишь.

И ты должна оставаться поблизости, всегда слушая вполуха, – но не стоять просто так. Всегда будь чем-то занята. Например, мой бутылочки, складывай пеленки и ползунки. Иначе матери твое присутствие может оказаться в тягость. Ей не понравится то, что ты присутствуешь во время ее общения с малышом.

Отец? Он работает в банке. Работает много, задерживается допоздна. Держись от него на разумной дистанции, Джейн. Будь вежлива. Но не заглядывай в глаза. И не улыбайся ему. Нет, он совсем не похож на Билли! Но миссис Картер еще полновата после беременности, а ты молодая и хорошенькая.

Журнал наблюдений! Это важно! Всякие записи, понимаешь? Ты станешь заносить туда всевозможные сведения и рисовать диаграммы – все родители обожают диаграммы – относительно того, что ребенок пил, сколько, грудное молоко или молочную смесь, и когда. Туда же записывай и то, как он опорожняется.

Пи-пи и ка-ка. И то, жидкие ка-ка или нет.

Эта информация поможет тебе наладить режим сна. Я объясню. Когда меня увезли от Картеров, малыш ел каждые два часа. Понимаешь? Рисуем колонку. А нам нужно мало-помалу заставить его есть каждые четыре часа. Если он достаточно наестся днем, получая двадцать шесть или даже двадцать восемь унций молока, то не захочет есть ночью. Значит, он будет приучаться к ночному сну.

Другой пример. Что, если ребенок плачет весь день? Миссис Картер захочет узнать почему. Смотри в журнал! Достаточно ли Генри сделал пи-пи? Нет? Тогда, верно, он хочет пить. Делал ли он сегодня ка-ка? А вчера? Нет? Наверное, у него запор!

Это такой тип родителей, Джейн, ты должна постараться их понять. Они привыкли все держать под контролем. Что происходит, когда ребенок вот-вот должен родиться? Родители выбирают день, чтобы стимулировать роды. Отец берет выходной на работе. Детское сиденье куплено, пеленки сложены в аккуратные стопки. А затем наступают схватки, ребенок рождается, и бах! Никакого контроля! Ребенок кричит, и они не знают почему. Ребенок не умолкает. В чем дело? Как заставить его успокоиться? Но заставить невозможно! Ребенок сплевывает молоко, какает, не какает, у него сыпь, жар, он не спит – никакой причины, никакого контроля!

Джейн, пожалуйста, выслушай меня. Это важно, может быть, важнее всего. Чтобы стать лучшей няней, ты должна показать родителям, что у тебя все под контролем. Когда ребенок плачет или его рвет, когда мать плачет, потому что ее грудь тверда как камень и ужасно болит, ты не имеешь права показывать удивление. Ты держишь все под контролем, у тебя есть ответы на все вопросы.

Этот журнал не просто журнал. Понимаешь? Для родителей он означает, что во всем есть порядок. Что в мире нет места случайностям. Это, Джейн, заставит родителей тебе доверять.

Потрогай кожаную обложку. Чувствуешь, какая она мягкая? Они недешевы, эти журналы. Но это хороший подарок на память. Я обнаружила, что матери их любят.

Джейн

При первой же встрече миссис Картер обняла Джейн, у которой сердце колотилось в груди, а душу переполняла тоска по Амалии. Джейн этого не ожидала. Обитатели дома престарелых иногда обнимали ее, но их дети, приезжая в гости, держались на расстоянии.

Миссис Картер обняла Джейн в холле, где выложенный шашечками пол напоминал шахматную доску. Джейн все еще держала в руках сумки. От миссис Картер пахло потом – она только что вернулась с пробежки, – а также духами.

– Мне очень жаль Эвелин, – шепнула она на ухо Джейн и попросила Дину отвести ее в комнату для прислуги.

Комната располагалась на задворках квартиры и была маленькой, но большей Джейн никогда не имела. Когда она жила вместе с Нанай, ее бабушкой, они спали в одной постели. Многие годы спустя, когда Джейн приехала к матери в Калифорнию, она спала на раскладном диване в гостиной рядом с телевизором. В комнате для прислуги Джейн нашла в комоде аккуратно сложенную запасную форму Аты. Из Библии с золоченым обрезом торчал положенный между страниц снимок Амалии, сделанный в день, когда та родилась.

Именно у Картеров Джейн впервые поняла, как много можно купить за деньги. Она пробыла в их семье неделю, когда у Генри начались лихорадка и странный лающий кашель. Пока миссис Картер звонила доктору в библиотеке, Джейн подготовила Генри к поездке. Она надела на него комбинезон фирмы «Патагония», сложила дополнительные подгузники и подогрела молоко.

– Мэм, мы готовы, – объявила Джейн, как только миссис Картер закончила телефонный разговор.

– Готовы к чему? – непонимающе спросила миссис Картер, которая все еще была в брюках для занятий йогой и сидела на диване, закинув одну ногу на другую.

– Поехать к врачу… – растерялась Джейн.

– В больнице много народу, – прервала ее миссис Картер, наморщив нос. – Генри слишком мал.

Через полчаса прибыла доктор с сумкой, полной инструментов. Она оставила туфли в прихожей, надела тапочки и осмотрела Генри в детской, посветив ему фонариком в уши и горло. На ней были тонкие золотые браслеты с голубыми камнями, позвякивавшие, пока она работала. Закончив осмотр, она позвонила в аптеку на Третьей авеню, продиктовала рецепт, а затем, собирая вещи, поболтала с миссис Картер. Они были старыми подругами по Вейлу[14], где проводили Рождество многие годы. Доктор сказала, что они с мужем подумывают вступить в клуб «Гейм-Крик»[15], но их останавливают тамошние цены. Миссис Картер заверила ее, что дело того стоит: еда гораздо лучше, чем в домиках, и никогда не приходится стоять в очереди. А тапочки! Они божественны.

Когда доктор ушла и малыш уснул, Джейн надела пальто и спросила миссис Картер, не нужно ли ей чего-нибудь в аптеке кроме лекарства для Генри. Но миссис Картер объяснила, что подобные услуги входят в обязанности консьержей и лекарства вскоре будут доставлены швейцару.

– Отдохни, ты провела с Генри всю ночь, – ласково сказала она.

В течение последовавших недель Джейн наблюдала, как весь мир, подобно доктору, сам приходит в дом к Картерам. Макароны в пачках и сырой миндаль, дезодорированный крем для тела и детские салфетки, плетеные корзины, полные свежих овощей и мяса с местных ферм, ящики с вином, свежие цветы каждые понедельник и четверг, рабочие рубашки для мистера Картера, упакованные в коробки, словно подарки, и новые платья для миссис Картер, развешанные на плечиках и помещенные в длинные пакеты на молнии из магазинов на Мэдисон-авеню, – все это доставлялось к задней двери квартиры, а потом расставлялось и раскладывалось по местам Диной так, что хозяева этого даже не замечали. Причин покидать квартиру было мало, и Джейн почти никуда не выходила, разве что дважды в день гуляла с ребенком по парку.

В первый раз Джейн, миссис Картер и Генри отважились совершить вылазку в большой мир, когда отправились на уик-энд на Лонг-Айленд, где у Картеров имелся дом. Мать мистера Картера устраивала вечеринку в честь Генри в загородном клубе в Ист-Хэмптоне. В утро поездки миссис Картер, Джейн и Генри спустились вниз на главном лифте и сели в ожидавший их «Мерседес», где уже было пристегнуто автомобильное сиденье для Генри и лежали их сумки. Водитель довез их до вертолетной площадки на Ист-Ривер, и они прилетели в Ист-Хэмптон уже через полчаса. Там другая машина встретила их и доставила к дому Картеров, едва виднеющемуся с дороги за высокой живой изгородью. Джейн все выходные пробыла в этом поместье – за исключением трех часов, проведенных с миссис Картер на вечеринке в загородном клубе.

Картеры жили в замкнутом мире, созданном, чтобы противостоять потрясениям и бурям жизни, – поняла Джейн за проведенные с ними недели. В мире, почти не соприкасающемся с тем, в котором обитали они с Амалией и все, кого Джейн знала. И до тех пор, пока Картеры ей не заплатили, – за шесть недель по двойной ставке, как и было обещано, – Джейн продолжало казаться, что пропуск в него совершенно недостижим для такой, как она.

Когда Джейн пошла в банк, желая отдать деньги на хранение, она узнала, что имеет право на новый вид счета. Он назывался «Сбережения-плюс», имел минимальный баланс в пятнадцать тысяч долларов и процентную ставку 1,01 %. Джейн призналась банковскому служащему, что не понимает значения термина «процентная ставка». Тот взял калькулятор и объяснил: это скорость, с которой станет расти ее вклад за то, что она внесла его в банк.

– Просто так? – переспросила Джейн, просто чтобы лишний раз убедиться.

– Это называется «начисление сложного процента». Теперь вы понимаете, как оно работает?

Для Джейн тот факт, что ее накопления будут расти сами собой, стал откровением. Как будто кто-то приоткрыл перед ней закрытую прежде дверь – совсем чуть-чуть, – и она впервые представила себе, как заходит внутрь. Если ее накопления могут расти просто оттого, что деньги лежат в банке, ей нужно их заработать побольше. И заработать не доллары и десятицентовики, как в доме престарелых, а настоящие деньги, как у Картеров. Если она будет осторожна, эти реальные деньги станут мало-помалу умножаться – сами по себе. Создавая ее крепость.

Каждое утро миссис Картер пила на завтрак зеленые коктейли. Дина делала их из замороженной черники, листовой зелени, различных семян и специй – корицы, куркумы, чиа. Однажды, на второй или третий день работы Джейн, миссис Картер предложила ей сделать глоток. Джейн удивилась, но Дина позже объяснила, что такова миссис Картер. Милая и не сноб в отличие от ее подруг. На следующий вечер миссис Картер пригласила Джейн вместе посмотреть фильм в специально отведенной для этого комнате, потому что ее муж задерживался на работе. Генри спал, а они сидели бок о бок в глубоких кожаных креслах, погружая руки в одну и ту же чашу с попкорном.

Может, именно поэтому Джейн решила, что может позаимствовать хозяйский молокоотсос. Потому что миссис Картер и она становились подругами. Но нет, это было не так. Джейн никогда не рассказывала миссис Картер об Амалии, потому что Ата предупредила: это заставит мать Генри чувствовать себя виноватой. И Джейн хорошо понимала: одолжить незаметно молокоотсос означает не подчиниться данным ей наставлениям.

В первый раз она воспользовалась им, проработав у миссис Картер всего шесть дней. Генри капризничал весь день, и Джейн с раннего утра не нашла времени сцедить молоко. Едва Генри уснул, Джейн бросилась в свою комнату, сорвала блузку, поставила миску в раковину в ванной и склонилась над ней, готовая доить себя, как это делают с коровами. К тому времени она придумала запасать молоко в полиэтиленовых пакетах, позаимствованных у миссис Картер, и складывать их в запасной морозильник, стоящий в кладовой для продуктов. Его Картеры использовали, лишь когда требовалось сделать значительные запасы для большой вечеринки. Джейн планировала принести Амалии замороженное молоко в свой первый выходной.

Миссис Картер была на пробежке. Джейн считала, что она слишком много бегает и слишком мало ест. От этого-то у нее так мало молока. Взгляд Джейн упал на молокоотсос, лежавший на столе в ее комнате. Он был из тех, какими пользуются в больницах, более мощный, чем модели, продающиеся в магазинах. Он тянул молоко из миссис Картер с такой силой, что ее соски удлинялись, становясь похожими на розовые мизинцы. Миссис Картер беспокоилась, что эта «хитрая штуковина» может испортить ей грудь, но все же предпочитала пользоваться ею, а не кормить Генри естественным образом, так как он сосал слишком вяло: иногда, чтобы насытиться, ему требовался целый час.

Джейн приняла решение, сама не осознавая этого. Она заперла дверь. Включила радио. Положила радионяню на стол и приложила груди к молокоотсосу. Через мгновение пластиковые накладки прилипли к ним. Джейн не возражала против того, чтобы испортить их форму. Она не думала, что та когда-нибудь ей пригодится. Даже Билли не часто касался ее грудей, жалуясь, что те слишком малы и не могут доставить ему удовольствие.

Джейн закрыла глаза, представила себе Амалию – миссис Картер призналась, что думает о Генри, отсасывая молоко, так как это увеличивает его количество, – и оказалась права. Джейн потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы сцедиться, и она получила молока на несколько унций больше, чем при ручном сцеживании. Радионяня свидетельствовала, что Генри мирно спит.

После этого Джейн пользовалась молокоотсосом миссис Картер по нескольку раз в день. За несколько недель ощущение, что она делает что-то дурное, поблекло, как яркая футболка, которую слишком много раз стирали, но так и не исчезло полностью. Джейн начала отливать для Генри немного своего молока, потому что молока миссис Картер не хватало, тогда как у Джейн оно водилось с избытком, и потому, что это помогало Джейн верить, будто такая помощь идет на пользу всем.

– Не могу представить, что чувствует Тина и Эстер, живя в таких семьях, как наши, когда их дети так далеко на Филиппинах, – говорит Маргарет Ричардс.

Это подруга миссис Картер по колледжу. Симпатичная, с большими голубыми глазами и светлыми, почти белыми волосами. Она держит Генри на плече, и тот слюнявит ее блузку. Джейн незаметно для миссис Ричардс вытирает лицо Генри детским полотенцем, которое всегда держит наготове на случай, если малыш срыгнет.

Миссис Ричардс рассказывает о документальном фильме, который она снимает. Он посвящен филиппинским няням двух ее маленьких дочерей. Она никогда раньше не снимала документальных фильмов, но загорелась идеей, встретив на вечеринке, посвященной сбору средств для MoMA PS1[16], находящегося в бедственном положении продюсера, а он «загорелся желанием» ей помочь.

– Мы хотим понять, сколько внимания должно быть уделено детям и мне, – поясняет миссис Ричардс, похоже, не замечая, что Генри начинает кукситься.

Джейн смотрит на часы и с тревогой видит, что прошло уже четыре часа с тех пор, как он в последний раз ел.

Миссис Ричардс продолжает:

– Я считаю, будет полезным показать нас и их вместе, подчеркнуть, что они являются частью нашей семьи. Так будет проще удержать внимание зрителя. Ведь дело не только в нянях.

– Как приятно видеть, что ты снова отдаешься работе, хотя твои девочки еще так малы! С Клэй я так занята, что у меня и в мыслях нет вернуться на работу в ближайшее время, – восклицает Эмили Ван-Вик, тоже подруга по колледжу, оставившая своего ребенка дома с няней.

Джейн слышала, как миссис Ван-Вик сказала миссис Картер, что с ее стороны было безумием впустить в свой дом такую молодую и привлекательную женщину, как Джейн. «К чему искушать Теда?» – спросила миссис Ван-Вик, не зная, что Джейн находится за углом в библиотеке и собирает кукурузные хлопья, которые девочки миссис Ричардс рассыпали по ковру.

Джейн предлагает взять Генри, который хнычет и грызет кулачки, но миссис Ричардс делает вид, что ее не слышит.

– Конечно, мой Ксандер побаивается. Он говорит, дело не кончится добром. Вы знаете, одна почтенная жительница Верхнего Ист-Сайда, которая была замужем за успешным бизнесменом, снимавшим фильм о ее помощнице…

– Но все дело в том, как вы это делаете, – перебивает миссис Картер. – Гарриет Бичер-Стоу[17] не была черной. Искусство – это мастерство сопереживания!

– Именно это я и имею в виду, – соглашается миссис Ричардс.

Генри начинает плакать. Джейн берет его на руки, ругая себя за то, что не накормила малыша перед самым приездом подруг миссис Картер, хотя для этого пришлось бы нарушить режим. Ата предупреждала Джейн: матери любят, чтобы их дети перед друзьями были веселыми, не капризничали и не плакали.

Прежде чем Джейн успевает улизнуть, миссис Ричардс спрашивает:

– Ты филиппинка?

– Да, мэм, – неохотно отвечает Джейн.

Ей нужно покормить Генри прежде, чем он слишком проголодается, а он не станет есть здесь. Тут чересчур много людей.

– По тебе не скажешь.

– Ваш отец американец, верно? – улыбается миссис Картер, глядя на Джейн.

– Ты там родилась? – одновременно с ней спрашивает миссис Ричардс.

Джейн достает из кармана бутылочку с заранее нагретым грудным молоком и подносит ко рту Генри, молясь, чтобы он стал сосать, но тот ее судорожно отталкивает.

– Да, мэм, мой отец американец. И да, мэм, я родилась на Филиппинах.

– Но не в Маниле, – вставляет миссис Картер. – На том, другом острове… Тед нырял там с аквалангом, когда работал на «Морган Стэнли». Скажи еще раз, где это было, Джейн?

– Я из Булакана, – отвечает Джейн, нервничая, потому что Генри хватает себя за уши, что обычно делает, когда перевозбужден.

– О нет, я имела в виду остров, на котором находится Аман, известный курорт… – Миссис Картер качает головой. – В любом случае отец Джейн служил на американской военной базе…

– Наверное, на Субик-Бей, – перебивает ее с беззаботной самоуверенностью миссис Ричардс. – Мы уже провели много исследований. Там много таких смешанных браков, как этот. Американский солдат женится на местной. Твои родители познакомились так, Джейн? Через базу?

Лицо Джейн вспыхивает. Ее матери было шестнадцать, когда она забеременела. Разразился скандал, которым Нанай пользовалась на протяжении всей юности Джейн, чтобы объяснить свою строгость. Отец Джейн уехал с Филиппин вскоре после ее рождения, но это не настроило мать Джейн ни против американцев, ни против военных. Последнее, что Джейн о ней слышала, это что она жила в калифорнийской пустыне со своим новым мужем, бывшим военным летчиком, работающим на стройке.

– Я толком не знаю.

– Почему? – спрашивает миссис Ван-Вик.

Джейн смотрит на миссис Картер в поисках поддержки, но та обсуждает с Диной, что приготовить на обед.

– Мать уехала в Америку, когда я была маленькой… Меня воспитали бабушка с дедушкой.

– Она приехала сюда, чтобы воссоединиться с твоим отцом? – спрашивает миссис Ричардс.

Джейн снова лжет:

– Нет, чтобы найти работу.

– Работу няни?

– Сперва уборщицы. Няней она стала позже.

– Значит… – задумчиво произносит миссис Ричардс, – твоя мать приехала в Америку и устроилась няней. А теперь няней работаешь ты, пойдя по ее стопам. А теперь представь, что у тебя есть дочь, и она…

– Это похоже на рецидивизм, – перебивает миссис Ван-Вик. – Целые поколения чернокожих парней отправляются в тюрьму, потому что так делали их отцы.

Генри испускает продолжительный крик.

– Маргарет, ты можешь проинтервьюировать Джейн для своего фильма потом. Генри нужно поесть. Джейн, ты не против? – спрашивает миссис Картер.

Джейн выбегает из комнаты и не останавливается, пока не ощущает себя в безопасности, укрывшись в детской, где садится на свое любимое место у окна. Она качает Генри, пока его крики не утихают, а потом засовывает ему в рот соску бутылочки. В детской тихо, он пьет. Она прислушивается к его чавканью, и ее сердцебиение замедляется. Скоро листва на деревьях поменяет цвет, мысленно говорит она ему. Джейн думает об Амалии и гадает, что ее дочь делает в этот момент.

Дверь распахивается, и две девочки Ричардс, Лайла и Лулу, врываются в комнату.

– Ш-ш-ш! Девочки! Генри засыпает!

Девочки перевозбуждены. Дине не стоило давать им сладкие хлопья. Они прижимаются к ногам Джейн, прося разрешения прикоснуться к ребенку, и слишком шумят. Генри перестает сосать.

Куда подевались Тина с Эстер? Неужели они ждут, что Джейн займется девочками, пока они с Диной чисмис на кухне?

– Идите поиграйте! Понятно?

Джейн указывает на полку, заполненную игрушками Генри, которые больше напоминают украшения: резные, деревянные, дорогие на вид вещицы в форме игрушек.

Лайла, которой едва исполнилось три года, взвизгивает и бежит через всю комнату, крича: «Мяч! Мяч!» Она хватает с полки резной глобус и без предупреждения с силой бросает его в лицо младшей сестры. Несколько секунд Лулу молча смотрит на сестру. Затем ее лицо сморщивается, и она заходится плачем.

– Почему она плачет? – спрашивает Эстер, няня Лулу, стоящая в дверях детской с чашкой черники в руках.

Джейн пытается успокоить Генри, который тоже заплакал, и рассказывает Эстер о глобусе. Эстер осматривает лицо Лулу, объявляет, что все в порядке, и начинает кормить Лулу черникой, хотя девочка по-прежнему заливается слезами.

– Лайла! Мамочка велит поесть черники! – сообщает Тина, входя в комнату.

– Мамочка действительно так говорит! – произносит миссис Ричардс певучим голосом, которым всегда разговаривает с дочерьми. Она идет по пятам за Тиной, держа в руке перевернутый айфон. – Черника – это суперфуд!

Слишком многое отвлекает Генри. Джейн собирается выйти из детской, но миссис Ричардс останавливает ее.

– Корми Генри здесь, Джейн. Не обращай на меня внимания. Я просто буду снимать!

Миссис Ричардс снимает на телефон, как Тина кормит Лайлу черникой, потом переходит к Эстер, которая все еще пытается утешить Лулу, и медленно проходит через детскую, пока наконец не приближается к Генри и Джейн.

– Джейн, отойди от окна. Получается слишком темно, – велит миссис Ричардс, прежде чем произнести нараспев: – Три филиппинки. Трое детей. Три истории.

Раздается хныканье, за которым следует хриплый кашель.

– Лулу подавилась! – кричит миссис Ричардс.

Эстер начинает хлопать девочку по спине. Лайла, испугавшись, начинает плакать. Крики Генри звучат все громче и настойчивее. Внезапно изо рта Лулу извергается поток наполовину пережеванной черники.

– ТИНА! ЭСТЕР! – кричит миссис Ричардс, держа айфон в руке. – Эта. Черника. Оставит. ПЯТНА.

Джейн выбегает за дверь прежде, чем миссис Ричардс успевает ее остановить. В своей комнате она прижимает Генри к себе и держит так, пока его рыдания не стихают. Он сопит у нее на плече, пока она просматривает сообщения на телефоне. Ее внимание привлекает то, в котором Ата сообщает о визите Амалии к врачу. Амалия почти не плакала, когда ей делали уколы, и она крупненькая для своего возраста. Джейн просматривает присланные фотографии – Амалия в новой шапочке, Амалия на смотровом столе. Когда Джейн кладет телефон, Генри уже спит.

Джейн вздыхает, злясь на себя. Ей не следовало уделять телефону так много времени. Генри не дососал молоко до конца, оно осталось в бутылочке, и теперь Джейн придется его вылить. Ата говорит, при комнатной температуре молоко остается безопасным около двух часов. После этого в нем начинают размножаться бактерии. Джейн подумывает о том, чтобы разморозить еще молока и разбудить Генри, чтобы не выбиваться из графика. Но он так мирно спит. К тому же она ощущает в грудях покалывание, которое означает, что пора сцеживаться. И что, если она столкнется с миссис Ричардс по дороге на кухню?

Джейн кладет Генри на кровать поближе к стене. Когда она идет запирать дверь, он начинает ворочаться. Джейн бежит обратно к кровати и кладет подушки с внешней стороны, чтобы малыш не упал. Она включает генератор белого шума[18], снимает сорочку и подсоединяется к молокоотсосу миссис Картер. Через несколько минут ее молоко начинает течь. Джейн слушает ритмичный звук молокоотсоса, думает об Амалии и расслабляется.

Вдруг Генри взвизгивает. Он кричит так яростно, словно воздух в комнате разрывается надвое. Потом он рыгает: Джейн забыла подождать, когда он срыгнет, прежде чем уложить его! И снова крики, опять и опять, переходящие в яростный вопль. Джейн с колотящимся сердцем быстро прекращает сцеживать молоко и берет Генри с кровати. Его ноготки царапают ее кожу.

– Ш-ш… ш-ш, – шепчет она настойчиво. Прижимая Генри к груди, Джейн свободной рукой вынимает трубки молокоотсоса из бутылочек. Губы Генри обхватывают ее сосок, из которого сочится молоко.

– Нет, Генри…

Джейн пытается оторвать малыша от груди, но он только сильнее присасывается, судорожно глотая молоко. Так ловит ртом воздух только что спасенный утопающий.

Упрямый мальчишка! Джейн засовывает мизинец в уголок рта Генри и разжимает его челюсти. Генри, отнятый от груди, запрокидывает голову и орет так яростно, что его запачканное молоком лицо еще больше белеет.

– Генри! – У Джейн сжимается сердце.

Она прижимает ребенка к себе, чтобы заглушить его крики, и, когда он начинает сосать снова, она позволяет ему это делать. Лишь до тех пор, пока она не уберет молокоотсос, которым не имеет права пользоваться. Лишь до тех пор, пока не выльет старое молоко из его бутылочки в раковину, не помоет ее и не наполнит свежим. Только до тех пор, пока она не сможет надеть на нее резиновый сосок. Она делает все это так быстро, как только может. Молоко из груди, свободной от голодного рта Генри, капает на пол.

Джейн наконец идет к кровати с бутылочкой в руке, когда дверь распахивается. Дверная ручка ударяется о стену.

– Джейн, я хотела… О боже!

Миссис Ричардс стоит в дверях, снимая происходящее на телефон.

Джейн в ужасе смотрит, слова путаются в голове. Генри сосет ее грудь изо всех сил, жадно похрюкивая, словно свинья.

Мэй

Машина опаздывает, а это значит, что Мэй, наверное, опоздает тоже. И если впереди есть пробки, а они там бывают часто – шоссе, идущее на Таконик[19], дерьмовое: слишком узкое, слишком извилистое, место бесчисленных аварий, вызванных столкновениями с оленями и другими лесными зверями, – тогда она определенно опоздает. А Мэй терпеть не может опаздывать.

– Ив! – зовет Мэй помощницу через открытую дверь кабинета. – Вы уже нашли машину?

Мэй старается скрыть раздражение и говорить спокойно, но повелительно. Во время корпоративного выезда в Мексику в прошлом месяце новенькая из отдела отношений с инвесторами сказала, что Мэй «никогда не выглядит раздраженной». Мэй нравится этот образ, и она ищет способы его закрепить: спокойствие в водовороте событий, хладнокровие в кризисе.

Такой выезд был первым в истории фирмы «Холлоуэй». Леон, босс Мэй, основатель и главный исполнительный директор компании, счел крайне важным созвать руководителей подразделений «Холлоуэя», чтобы поделиться мнениями о том, как лучше всего удовлетворять клиентов – ультрабогатых людей. «Выживают лишь параноики», – заявил Леон на открытии совещания, и на экране за его спиной загорелся слайд с презентацией, демонстрирующий впечатляющий рост годовой прибыли «Холлоуэя».

Для этого мероприятия в Канкун прилетели генеральные директора клубов «Холлоуэй» в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Дубае, Лондоне, Гонконге, Майами и Рио. К ним присоединились директора компании по обслуживанию яхт и частных реактивных самолетов, фирмы, занимающейся арт-консалтингом, агентства по управлению недвижимостью. Мэй, единственная женщина, руководящая отдельным направлением деятельности компании и представляющая «Золотые дубы», также вошла в их число. «Гестационный[20] санаторий» являлся новым предприятием «Холлоуэя» и, по мнению Мэй, был его будущим.

Мэй берет со стола коробку с салфетками – та наполовину пуста, мучительный насморк не проходит с тех пор, как они с Итаном на Новый год отправились покататься на лыжах, – и прячет ее в потайной шкафчик за креслом. Затем она поправляет орхидею, подарок Итана, которая криво стоит в вазочке на ее столе, и отходит, желая полюбоваться своим рабочим местом.

– Есть новости, Ив? – снова спрашивает Мэй, натягивает кашемировое пальто – в Бергдорфе на него была скидка двадцать процентов[21], и оно все равно стоило целое состояние – и хватает сумочку. Она должна встретиться с Рейган Маккарти в Виллидже[22] в шесть, а при таких обстоятельствах ей повезет, если она доберется туда к половине седьмого. Мэй старается никогда не опаздывать на встречу с хостой[23] – это подразумевало бы, что безответственность допустима, а между тем именно безответственность непозволительна для той, кто вынашивает будущего миллиардера. К тому же опоздание при встрече с хостой, которую она все еще активно обхаживает, является проявлением дурного тона.

Ив все еще разговаривает по телефону с водителем. Мэй, стараясь не хмурить брови, распоряжается доложить, когда он приедет, и направляется к крыльцу Главного дома. Проклятие. Мэй пишет Рейган эсэмэску, сообщая, что ей потребуется отодвинуть встречу. Коридоры в «Золотых дубах», по которым она идет, настолько знакомы, что Мэй не нужно отрывать глаз от телефона. По привычке ее шаги замедляются перед картиной, которую она привыкла почитать своей. Это небольшой пейзаж, один из шести висящих в главном коридоре. Много лет назад Мэй нашла изображение этой картины у себя дома, в одном из альбомов по искусству. Желая узнать ее стоимость, она тут же позвонила подруге, работавшей в «Сотбис», и услышала, что на аукционе та может уйти за шестизначную сумму, а то и больше. Так вышло, что несколько лет назад Леон купил по наитию полдюжины картин для коридора. Направляясь в Ньюпорт, он ехал по пыльной проселочной дороге, затерянной в массачусетской глуши, когда наткнулся на распродажу вещей из какого-то поместья. Леон убедил дряхлого вдовца, прикованного немощью к стоящему в гостиной креслу, продать ему все шесть картин оптом и с большой скидкой. Хотя в целом они похожи – изображения сельских сцен, темные, землистые цвета, краски, наложенные толстыми мазками, – картина Мэй стоит в несколько раз больше остальных пяти, вместе взятых. «Похоже, у меня нюх на ценности!» – такова кульминация рассказа Леона, скромно указывающего на свой длинный, кривоватый и до странного привлекательный нос, когда он докладывает эту историю клиентам.

Каждые несколько недель Мэй выдвигает новую версию того, почему ее картина является выдающейся. На этой неделе она заметила за облаками черно-зеленое пятно, похожее на свежий синяк. А еще, что деревья на ее картине растут гуще, чем на других, и плотность их листвы почти осязаема. Не это ли имеет значение? Связана ли ценность с пятнами или с плотностью листвы? Правда состоит в том, что она этого не знает, а потому добавила несколько месяцев назад пункт «Записаться на курсы оценки произведений искусства» в свой список несрочных, но важных дел, которые предстоит сделать в перспективе. Теперь, однако, она полагает, что отодвинула его слишком далеко на потом, втиснув между пунктами «Организовать для бизнес-школы уик-энд с игрой в гольф» и «Оцифровать налоговые декларации». Ремонт в квартире Итана и Мэй будет закончен раньше, чем ожидалось, и они собираются устроить помолвку в своей гостиной площадью шестьсот квадратных футов, выходящей на южную сторону и залитой солнечным светом. До этого им точно понадобятся новые картины.

Сотовый Мэй пищит. Это Ив шлет сообщение, что водитель подъезжает. Мэй проносится через приемную, машет рукой секретарше и проталкивается через тяжелые входные двери. Она бросается к машине, водитель которой несколько раз извиняется за опоздание, твердя как заклинание: «Мне так жаль, что я опоздал, так жаль, так жаль».

– Все в порядке. Давайте просто наконец поедем.

Тон Мэй более суров, чем требует ситуация, а потому она бросает водителю полуулыбку в зеркало заднего вида.

Даже в разгар зимы местность вокруг «Золотых дубов» прекрасна. Из окна Мэй видна шахматная доска пастбищ, на которых в теплое время года выращивают люцерну, кукурузу и просто траву, окаймленная заснеженными платанами и дубами, некоторым из которых по нескольку сотен лет. Небольшой ручей, ныне покрытый льдом, течет через боковое поле вдоль хаотично выстроенной каменной стены. Небо над головой бледно-голубое, словно перевернутая веджвудская[24] чаша, и кажется твердым. С той самой секунды, когда Мэй увидела ферму «Золотые дубы» во время их с Леоном поездки по северу штата Нью-Йорк и прилегающим районам Коннектикута в поисках подходящего для их целей места, она поняла, что это идеальная обитель, поражающая красотой нетронутой природы и изобилующая буйной растительностью. И притом всего в двух часах езды от лучших в мире больниц Манхэттена.

Мэй позволяет себе наслаждаться пейзажем, пока они не выезжают на шоссе. Затем она решает приступить к работе и открывает на телефоне список неотложных дел.

1. Завершить подготовку к встрече с мадам Дэн.

Мэй считает, что сделать это будет нетрудно. Она уже на девяносто пять процентов готова к завтрашнему общению с ней – изучила за последние несколько недель все статьи о мадам Дэн, которые смогла найти, некоторые из них даже на китайском, – немалый подвиг, учитывая, что отец Мэй, хотя и родился недалеко от Пекина, отказывался говорить с ней дома на каком-либо языке, кроме английского. То, что Мэй почти безупречно владеет мандаринским диалектом, – результат многолетнего самоотверженного труда, начавшегося на первом курсе колледжа, когда она решила, что владение языком страны с самой быстрорастущей экономикой в мире когда-нибудь пригодится. Годы подтвердили ее правоту, когда миллионеры, а затем и миллиардеры начали плодиться по всему Китаю, подобно сорнякам, стремясь к роскошным товарам и услугам западного производства, на которые Мэй сделала ставку в своей карьере.

Кропотливые исследования Мэй открыли следующие факты: мадам Дэн является правящей королевой в мире бумаги и целлюлозы. Она родилась в хижине с жестяной крышей в убогой деревне в провинции Хэбэй в семье необразованных фермеров. Благодаря уму, пролитому поту и полезному браку с лейтенантом Красной Армии, обладавшим хорошими связями, мадам Дэн всего за десять лет создала протянувшего свои щупальца по всему миру гигантского спрута, занимающегося вторичной переработкой бумаги. Ее компания «Восемь небес» владеет сетью предприятий в прибрежном Китае, которые тоннами закупают макулатуру на Западе и направляют на переработку – очищают, растирают в пульпу и превращают в тару и другие материалы, используемые для расфасовки, обертки и упаковки дешевых массовых китайских продуктов, ежедневно экспортируемых на Запад. Там жадные, но все более и более экологически сознательные потребители отправляют свои использованные картон и бумагу в ярко-синие мусорные баки, откуда те снова будут проданы «Восьми небесам». Благодаря этому циклу использования и переработки мадам Дэн сколотила состояние, которое пресса оценивает в более чем восемнадцать миллиардов американских долларов. Она самая богатая женщина в Китае и самая богатая женщина в мире, добившаяся успеха собственными силами. И она рассматривает возможность инвестирования в «Холлоуэй холдингз».

Обычно Леон и Габби, новоиспеченная глава отдела по связям с инвесторами, принимали мадам Дэн в Нью-Йорке, в клубе «Холлоуэй» на Пятой авеню. Но на сей раз все меняется. Мадам Дэн не только рассматривает возможность инвестирования в «Холлоуэй». Она может заказать ребенка – это будет ее первенец, всего она запланировала пятьдесят детей – в «Золотых дубах», доверив его хосте, отобранной Мэй, чтобы вынашивать один из дюжины замороженных эмбрионов, оставленных мадам Дэн в носящем ее имя Центре исследований репродуктивного здоровья в Массачусетском технологическом институте.

Леон попросил Мэй провести первую встречу в «Золотых дубах». Он полагал, что пасторальная красота фермы и ее чистый, прозрачный воздух будут резко контрастировать с затянутым смогом небом и загрязненными грунтовыми водами, к которым мадам Дэн привыкла в Пекине. «И ты, Мэй. Ты всегда производишь большое впечатление», – тепло заметил Леон.

Мэй едва не падает в обморок от волнения. Это может стать ее шансом. С момента запуска «Золотых дубов» три года назад Леон и совет директоров «Холлоуэя» настаивали на ограничении деятельности, связанной с суррогатным материнством, – без достаточных оснований обходясь всего тридцатью (плюс-минус) хостами даже несмотря на то, что пробный период превзошел все ожидания.

Увы, восемь спален в восточном крыле пылятся и взывают к тому, чтобы там кого-нибудь поселили. Если хозяева «Золотых дубов» покончат с отдельными комнатами – а Мэй рекомендует снова и снова, ибо твердо верит, что хосты должны быть объединены в пары, чтобы следить друг за другом, и, конечно, чем больше суррогатных матерей в спальне, тем больше прибыль, – существующие помещения смогут вместить по крайней мере еще две дюжины женщин.

Но сначала Мэй нужно принять мадам Дэн. Она станет самой большой удачей и продемонстрирует Леону огромный потенциал «Золотых дубов».

Мэй выуживает из сумочки наушники и вставляет их в телефон. «Хуаньин дадзя! Приветствую всех. Сиэзи дегуанглин! Спасибо, что приехали», – звучит ее записанный голос. Мэй планирует начать завтрашнюю презентацию для мадам Дэн на китайском, а затем перейти на английский для Леона и остальных. Она практиковала вступление со своим онлайн-репетитором в Пекине в течение нескольких дней, и тяжелая работа окупилась – голос, говорящий по-китайски в наушниках, имеет акцент уроженца Поднебесной.

Мэй шевелит губами, беззвучно воспроизводя записанную презентацию, и при этом перебирает пальцами тонкую стопку заявлений о приеме на работу хостой, которые Ив распечатала в первой половине дня. Она просматривает фотографии на первых страницах соединенных скрепками листков и хмурится. Большинство претенденток приехали из стран Карибского бассейна, но таких и так достаточно. Светлокожие хосты – вот чего не хватает. На самом деле, размышляет Мэй, она могла бы принять еще несколько филиппинок. Они популярны среди клиентов, потому что хорошо говорят по-английски, а характер у них мягкий и услужливый. Сама Мэй неравнодушна к ним, потому что ее прежняя экономка, Дивина, родилась в горной деревне где-то на юге Филиппин. Дивина была доброй некрасивой женщиной с плоским носом, маленькими ноздрями и темной кожей, изборожденной большими оспинами, оставшимися после тяжело перенесенной ветрянки. Симпатичная белокурая мать Мэй пыталась использовать внешность Дивины, чтобы напугать маленькую дочку и заставить пользоваться солнцезащитным кремом («У тебя кожа отца, Мэй, неужели ты хочешь в конечном итоге выглядеть, как Дивина?»), но ее запугивания не приносили пользы, по крайней мере в ранние годы, потому что юная Мэй вовсе не считала Дивину уродиной.

Но она ею была, и по опыту своей работы Мэй знала: даже если бы Дивина была еще жива, достаточно молода, чтобы стать хостой, до крайности надежна, опрятна, послушна и обладала столь же здоровой маткой, как любая другая женщина в «Золотых дубах», ни один клиент никогда не выбрал бы ее. Из-за уродства. Клиенты, по крайней мере американские, конечно, никогда бы не признались в этом. Но, просматривая десятки анкет в элегантном офисе Мэй, они почти всегда пропускали похожих на Дивину и останавливались на симпатичной филиппинке с бледной кожей, или на польке с веснушками на носу, или на стройной тринидадке с блестящими глазами и ямочками на щеках.

Конечно, не все клиенты таковы, поправляет себя Мэй. Некоторые действительно сосредоточены только на выборе хосты со здоровой маткой. Но далеко не все. Большинство верят, что выбранная ими хоста является не только хранилищем для их будущего ребенка, но и символом высоких ожиданий относительно существа, которое будет помещено внутрь ее. Поэтому они тяготеют к женщинам, которых находят «красивыми», или «правильно говорящими», или «добрыми», или «мудрыми», или даже «образованными», и готовы платить за них высокую цену.

Последнее поначалу удивляло Мэй – то, что некоторые клиенты готовы платить гигантскую премию за матки, окончившие Принстон, Стэнфорд или Виргинский университет, как будто зародыши будут поглощать наряду с глюкозой, белками, кислородом и витаминами приобретенные знания и заоблачные результаты Академического оценочного теста высокообразованной хосты. Однако что верно, то верно: Мэй каждый год имеет дело с клиентами, согласными только на хосту со степенью самого престижного вуза. Отсюда страстное желание Мэй привлечь к работе Рейган Маккарти, в резюме которой значатся три пункта, отличающие хост высшего разряда: она европеоидной расы (привлекательная смесь ирландской и немецкой крови, как выяснила Мэй во время интервью), она симпатична, однако не сексуальна (Мэй знает по опыту, что это принципиально), и она образованна (диплом с отличием из университета Дьюка – умная, но не пугающе).

Если Мэй сумеет убедить Рейган прийти на работу в «Золотые дубы» и сведет ее с мадам Дэн, для которой любая цена, названная Мэй, станет ошибкой округления, бесконечно малой каплей в огромном океане богатства, Мэй окажется на пути к рекордному годичному бонусу, который будет ее ждать всего через несколько недель после Нового года. Она использует этот неожиданный доход, чтобы обновить ванные комнаты, которые, по настоянию Итана, они оставили для второй фазы ремонта. И она вручит матери подарок такой безумный (сумочка «Эрмес»? часы «Картье»? часы «Картье» в сумочке «Эрмес»?), что он вызовет у нее хоть какую-то реакцию. Легкую довольную улыбку. Невольный удивленный вздох.

Хотя на самом деле все говорило за то, что от матери ей этого не дождаться. Скорее всего, та отшвырнет подарок Мэй легким движением руки, как если бы каждый день получала сумки за пятнадцать тысяч долларов, набитые часами за двадцать тысяч долларов, а не сохла по ним всю взрослую жизнь. Сколько раз, вернувшись домой из школы, Мэй заставала мать в кабинете за просмотром очередного байопика о Джеки Кеннеди – или Бейб Палей[25]. Как часто мать насмехалась над неуклюжей роскошью новейшего клатча Луи Виттон у жены их соседа-нувориша, а потом Мэй обнаруживала, что бедняжка с жадностью изучает в уборной раздел сумок в каталоге «Сакс», как будто это порножурнал.

Но нет, это никуда не годится! Мэй качает головой, мотнув ею почти яростно. Сейчас не время для праздных мечтаний и дум. У Мэй есть работа. Следующие двадцать четыре часа станут решающими.

Мэй репетирует свою презентацию еще раз, на этот раз вслух, четко говоря слова в телефон. Позже, этим же вечером, она отправит запись по интернету своему репетитору для просмотра во время видеозвонка. Затем она вновь сосредотачивает внимание на резюме кандидаток. К тому времени, когда автомобиль достигает шоссе Франклина Рузвельта, Мэй успевает выделить в стопке заявления одной или двух соискательниц, которые заслуживают дальнейшего рассмотрения, и отправляет своей команде их имена по электронной почте для последующей проверки. Решительным движением указательного пальца Мэй удаляет на телефоне пункты один и два из списка неотложных дел. Сделано и сделано.

Мэй переходит к третьему пункту, когда ее телефон начинает вибрировать. На экране под фотографией Кэти, бывшей соседки Мэй по комнате, высвечивается надпись «Университетская подруга». Мэй представляет себе, как Кэти сидит, сгорбившись, за чужой партой в одной из четырех уставных школ[26], которые они с мужем основали в кишащих наркоманами, усеянных граффити и испещренных следами от пуль районах Лос-Анджелеса. Она, верно, звонит из-за билетов на самолет, но у Мэй нет времени болтать, и она терпеть не может, когда ее благодарят. По крайней мере, когда это делает Кэти. Когда Мэй послала крестнице хороший натуральный детский матрас в качестве рождественского подарка, Кэти и ее муж выразили свою признательность пугающе щедро. Кэти, которая в колледже на младшем курсе училась изобразительному искусству, вручную нарисовала для Мэй изысканную открытку, а Рик снял забавное видео, где втиснулся в детскую кроватку, надев чепчик и золотую цепочку, и принялся читать благодарственный рэп.

Мэй содрогается при мысли о том, как через несколько месяцев они отреагируют на билет бизнес-класса из Лос-Анджелеса в Майами, где бывшие студентки из сестринства, в котором когда-то состояла Мэй, собираются провести «эпохальный» девичник перед ее свадьбой. На самом деле это Кэти оказывает ей услугу. Мэй без ее присутствия не продержалась бы и полдня с этими каппа-каппа-гаммами. И Мэй нравится делать что-то для Кэти, чья жизнь кажется скучной и трудной по сравнению с ее собственной.

– Движение очень плотное, – извиняется водитель.

Машина съехала с шоссе и въехала в город, сбавив скорость из-за столпотворения байкеров, такси, автобусов, грузовиков и пешеходов.

– Не волнуйтесь, это не ваша вина, – отвечает Мэй.

Она решает не слушать голосовое сообщение Кэти. Лучше потом. Пока шофер ждет, когда поток машин рассеется, Мэй снова надевает наушники. Звук записанного голоса звенит у нее в ушах, чистый и уверенный, перекрывая раздающиеся за окном сердитые гудки автомобилей.

Стройная хостес сообщает Мэй, что она прибыла первой. Мэй сдает пальто в гардероб и удаляется в дамскую комнату – привести себя в порядок после долгой поездки. Ее отражение, с отвращением замечает она, говорит, что вид у нее до крайности неопрятный – волосы растрепались, подводка смазана, нос пунцовый от жестких салфеток, найденных в машине. Она берет себя в руки. Расчесывает и вновь стягивает волосы в пучок, подправляет макияж с помощью найденной в сумке ватной палочки. Потом извлекает из косметички помаду и быстрыми движениями подкрашивает губы. Затем открывает пудреницу и проводит сверху вниз пуховкой по носу, оставляя светлую полосу и следя, чтобы ее края были очерчены очень мягко. Этому трюку ее научила мать – та особенно настаивала на нем в дни, когда в школе фотографировали учеников, – считая, что благодаря ему нос, доставшийся от отца, кажется узким. «Почти орлиным», как говорила мать, нависая над Мэй с кисточкой для макияжа из лисьего волоса и не обращая внимания на то, что отбеливающая пудра летит дочери в глаза.

Мэй возвращается в ресторан, и ее ведут к столику у окна. Открыв презентацию, она просматривает слайды для завтрашней встречи, когда хостес снова появляется, на этот раз с Рейган. В своей курточке, напоминающей матросский бушлат, и в покрытых грязью ботинках Рейган выглядит ужасно похожей на мать Мэй с фотографии, где та предстает худым и тощим подростком, сидящим верхом на лошади, хотя одежда Рейган намного лучше. Даже оттенок светло-русых волос, небрежно заплетенных в косу, почти тот же.

– Вы ездите верхом, Рейган? – непроизвольно спрашивает Мэй, вставая, чтобы пожать холодную руку девушки.

– Я езжу на велосипеде, – отвечает Рейган и отводит прядь волос со лба.

Мэй замечает, что ее собеседница не пользуется косметикой.

– Вы делаете это в городе? – смущенно уточняет Мэй.

– Я оставляю велосипед пристегнутым на замок у входа, – поясняет Рейган и успокаивающе добавляет: – В этом нет ничего страшного, если надевать очки и перчатки. Едва начинаешь крутить педали, чувство холода улетучивается.

– Понятно, – бормочет Мэй. – Я впечатлена.

Рейган заказывает стакан чая со льдом. У нее на шее висит фотокамера. Мэй вспоминает, что, когда Рейган приезжала в «Золотые дубы» перед Рождеством, она увидела за окном первозданный снежный пейзаж и вслух пожалела, что не захватила с собой фотоаппарат. Мэй поблагодарила свою счастливую звезду за то, что собеседование не было назначено на раннюю весну – слякоть, грязь и едкая, почти зловонная сырость, лес кишит только что проснувшимися насекомыми и множеством недавно вылупившихся клещей, несущих уйму болезней. Рейган, возможно, не нашла бы ферму «Золотые дубы» такой живописной.

Кладя фотоаппарат на стол, Рейган поясняет:

– Старый я разбила, когда ездила в Чикаго на прошлой неделе. А этот только что из магазина.

Мэй знает от Рейган, что ее родители живут близ Чикаго; у ее матери начала развиваться деменция, когда Рейган была еще подростком. Поэтому девушка часто ее навещает. Мэй изучает семейное положение всех потенциальных суррогатных матерей, прежде чем их нанять. Оно неизбежно формирует мировоззрение и мотивацию, а оба этих фактора критически важны при определении того, подходит ли молодая женщина для вынашивания ребенка клиента.

Мэй просто не может представить себе годы становления Рейган, вынужденной наблюдать, как угасает сознание матери. Ее собственная мать была не слишком заботливой, но она была рядом, если не душой, то хотя бы разумом. Мэй и ее команда считают, что деменция матери Рейган служит главным фактором мотивации девушки. Рейган стремится к материнству, так как, по существу, выросла без матери. Это трагично, однако обнадеживает по части ее способностей как хосты.

– На прошлой неделе у нас был ледяной дождь, и я сделала для вас несколько снимков, – говорит Мэй.

Она наклоняется над столом, чтобы показать Рейган снимки деревьев, покрытых льдом, – словно одетых в серебряные ризы. Рейган охает и ахает.

– Вы никогда не хотели переехать туда навсегда и каждый день, просыпаясь, видеть… чистую красоту? А не это?

Рейган тычет рукой в окно, за которым виднеется сугроб пожелтевшего снега на фоне выстроившихся в ряд мусорных мешков.

– О, конечно, – отвечает Мэй и не совсем врет: они с Итаном иногда поговаривают о том, чтобы завести дачу в северной части штата, особенно если дела с «Золотыми дубами» продолжат идти хорошо. – Но мой жених работает в центре Нью-Йорка, и наша жизнь проходит здесь, на Манхэттене…

– Думаю, однако, жизнь в «Золотых дубах» может наскучить, – предполагает Рейган.

– Вообще-то, – перебивает Мэй, – с культурой там все в порядке. «Золотые дубы» находятся недалеко от Беркшира[27], где есть Тэнглвуд[28], «Пилоболус»[29] и много художественных галерей. В окру́ге живут и работают много художников…

– Едва ли я буду бегать по галереям, если стану хостой.

Мэй, заметив слово «если», продолжает гнуть свое:

– Конечно, не в конце беременности… Но в первом триместре и в начале второго мы спонсируем поездки в Беркшир для хост, интересующихся искусством.

Мэй придумывает это по ходу дела. На самом деле такого никогда не бывало – большинство ее хост не проявили бы ни малейшего интереса к авангардным танцевальным постановкам и фотовыставкам – но почему бы и нет? Почему бы время от времени не брать напрокат микроавтобус и не возить лучших хост в окрестные городки ради культурного досуга? Станет ли это нарушением контракта?

– В любом случае, даже если будет немного скучно, дело того стоит, – говорит Рейган. Она поясняет, что относится к занятиям фотографией очень серьезно, однако отец ее не поддерживает. – Он обещает помочь с арендой жилья, лишь если я буду практичной и найду настоящую работу.

Рейган морщится.

Ее слова звучат музыкой для ушей Мэй. Мотивированные хосты всегда самые лучшие.

– При условии, что вы родите здорового ребенка, – а я уверена, что так и будет, – ваши заботы о жилье уйдут в прошлое. Наряду с любыми другими денежными проблемами, какие у вас есть…

– Мне также важно знать, что я кому-то помогаю, – быстро добавляет Рейган, словно обеспокоенная тем, что ее могут заподозрить в излишней расчетливости. – Я хочу сказать, что это самое ценное.

В «Золотые дубы» Рейган была направлена клиникой, бравшей у девушки яйцеклетки, когда та училась в колледже. Вероятно, и тогда она убедила себя, что действует из альтруизма и деньги являются чем-то второстепенным в ее решении пожертвовать кому-то свои яйцеклетки. Мэй никогда не понимала, почему люди – особенно привилегированные, такие как Рейган и Кэти, – считают, будто в желании заработать есть что-то постыдное. Ни одна иммигрантка никогда не станет извиняться за то, что ей хочется лучшей жизни.

Мэй заверяет Рейган, что важны обе ее мотивации.

– Став хостой, вы сможете претворить в жизнь собственные художественные замыслы, а также осуществить мечты женщины, отчаянно желающей ребенка. Все стороны выигрывают. Это наилучший вариант.

Рейган хмурится.

– Вы как-то упоминали, что некоторые используют суррогатных матерей, чтобы сохранить собственную привлекательность. Я бы хотела выносить ребенка для той женщины, которая иначе не смогла бы его иметь. Меня не интересуют клиентки, которые используют суррогатное материнство из тщеславия…

Если бы Рейган была заурядной претенденткой, Мэй немедленно отправила бы ее прочь. Еще не хватало, чтобы суррогатная мать выбирала клиентов! Но хосту высшей категории найти трудно, и потому Мэй успокаивает Рейган, а не выговаривает ей:

– Если нам повезет и вы поселитесь в «Золотых дубах», у меня есть для вас клиентка. Пожилая женщина, рожденная в крайней нищете. Она сделала феноменальную карьеру, однако ценой своей фертильности. Она слишком стара, чтобы выносить собственного ребенка.

Глаза Рейган загораются.

– Да, я имела в виду именно это.

Телефон Мэй звонит. Может быть, с ней хочет поговорить Ив. Помощница мадам Дэн предупредила Мэй, что, возможно, придется перенести завтрашнюю встречу с ланча на завтрак, а значит, Мэй понадобится машина, чтобы заехать за миллиардершей еще до пяти утра. Это, в свою очередь, определит, будет ли Мэй сегодня присутствовать на торжественном вечере в Уитни[30]. Она уже купила для него платье, шикарное, десятого размера, «Ив Сен-Лоран» – нашла его на распродаже в «Барниз» и ушила по своей фигуре.

– Простите, Рейган. Я жду звонка от Ив.

Мэй берет телефон. Ив сообщает, что встреча с мадам Дэн перенесена на семь тридцать следующего утра. Проклятье.

– Как Ив? – спрашивает Рейган.

Во время посещения Рейган «Золотых дубов» Мэй попросила Ив поболтать с ней. У Мэй было предчувствие, что хорошенькая Ив с ее непростым детством – мать растила трех маленьких дочерей в одиночку в жилье для малоимущих семей – понравится Рейган, которая представлялась потерянной душой, ищущей смысл жизни. Вполне понятно, учитывая ее детство.

– С ней все в порядке. По вечерам работает над диссертацией.

Рейган теребит пакетики с сахаром, разбросанные по столу.

– Знаете, в тот мой приезд в «Золотые дубы» я была не вполне уверена, стоит ли мне принять ваше предложение. У меня сложилось впечатление, что я не вполне типичная хоста.

Мэй выдерживает пристальный взгляд Рейган и, придя к выводу, что Рейган из тех, кто уважает прямоту, решает ответить искренностью на искренность:

– Вас беспокоит, что другие хосты в «Золотых дубах» в основном цветные? Я права? Вас беспокоит, что в нашей организации есть что-то потенциально… эксплуататорское? – Она говорит ровным голосом, словно читает вслух меню. Рейган нервно смеется. Прямота Мэй вывела ее из равновесия. Хороший знак.

– Ну, я бы не использовала термин «эксплуататорское»… Хотя моя соседка по комнате, узнай она о «Золотых дубах», согласилась бы с ним… – Рейган делает паузу, а затем добавляет, словно поясняя: – Она афроамериканка.

– В колледже вы изучали экономику?

– Да, но я ее ненавидела. Меня заставил отец. Потому что это практично.

– Это не особенно практично, если ее плохо преподают. Что, к сожалению, часто бывает, – улыбается Мэй. – На самом деле она довольно увлекательна. На макроуровне экономика не столько наука, сколько философия. Одна из ее основных идей заключается в том, что свободная торговля, то есть торговля добровольная, взаимовыгодна. Обмен должен быть приемлемым для обеих сторон, иначе одна из них от него откажется.

– Да, но, возможно, у одной из сторон попросту нет других вариантов. Я имею в виду, что «обмен» для этой одной стороны может оказаться не «хорошей сделкой», а лишь лучшим среди множества вариантов, все из которых совершенно… ну, в общем, дерьмовые.

Рейган рисует в воздухе пальцами кавычки, ее голос становится резче.

Мэй вспоминает, как в молодости вот так же спорила с отцом. Дискуссии за обеденным столом об Айн Рэнд, Уолл-стрит, профсоюзах и коммунизме. Ее отец неизбежно разыгрывал свою козырную карту: безнадежность, которую чувствовал, живя в коммунистическом Китае, а также спасение, найденное в капиталистической Америке. Даже после того, как у него все пошло наперекосяк, – его экспортно-импортный бизнес рухнул, и он пошел работать конторской крысой в безымянную компанию в часе езды от дома, чтобы оплатить закладную на возвышающийся на фоне соседних лачуг особняк огромных размеров, на сохранении которого настояла ее мать, – он продолжал восхвалять достоинства Америки. Он никогда не винил в постигших его неудачах свою новую родину, только самого себя.

– Согласна, – спокойно отвечает Мэй. – Но обмен, как вы только что признали, по-прежнему является лучшим вариантом. И без обмена, без этого относительно хорошего варианта, одной из сторон было бы хуже, не так ли? Мы же не заставляем хост становиться хостами. Они сами решают работать у нас. Я бы сказала, испытывая чувство счастья. С ними обращаются очень хорошо, и они получают более чем адекватную компенсацию за свои усилия. И уж, конечно, мы не заставляли Ив оставаться с нами после родов ребенка для ее клиента.

– Именно это меня и заинтересовало, – говорит Рейган, меняя тон. Она наклоняется вперед и быстро произносит: – Когда Ив сказала мне, что работала хостой, я была потрясена. Она такая… профессиональная. Она сказала, работать на вас все равно что выиграть в лотерею.

– Ив действительно особенная. Я рада, что у вас выдалась возможность поговорить с ней. Но это не единичный случай. Значительное количество хост решают вынашивать второго и даже третьего ребенка. Некоторые из них после родов пошли работать на своих клиентов. Для женщины с амбициями «Золотые дубы» действительно могут стать пропуском в лучшую жизнь.

Мэй опускает тот факт, что, кроме Ив, ни одна другая хоста не получила офисную должность. Их, как правило, нанимают для ухода за детьми или работы по хозяйству.

Рейган кивает:

– Деньги помогают изменить жизнь.

Конечно, Рейган будет зарабатывать во много раз больше, чем обычная хоста, но лишь потому, что выкладывает на стол очень сильные карты. Все дело в спросе и предложении. Обычные хосты более или менее заменимы. Но Рейган не следует этого знать.

– Для них это, конечно, большие деньги, – соглашается Мэй.

– Это большие деньги и для меня. А мне они нужны не так сильно, как им, – отвечает Рейган.

Мэй делает мысленную пометку поговорить с исследовательской службой. Насколько ей известно, там отслеживают жизнь хосты после родов, чтобы гарантировать соблюдение договора о неразглашении. Не будет так уж сложно выяснить, чья жизнь заметно улучшилась после «Золотых дубов». Такой список пригодился бы не только для Рейган.

– Как я могу помочь вам принять решение? – спрашивает Мэй.

Рейган закусывает губу, глядя в окно. Мимо, прихрамывая, проходит старик, которого поддерживает полная афроамериканка, вероятно, из службы ухода.

– Думаю, я его уже…

– Значит, согласны? – спокойно спрашивает Мэй, хотя внутри у нее все ликует.

– Да.

Джейн

Когда Ата впервые рассказала Джейн о «Золотых дубах», та почти три месяца была без постоянной работы. Ее место в доме престарелых заняли, пока она нянчила сына Картеров, и прежняя начальница звала ее, лишь когда требовалось выйти кому-нибудь на замену. Джейн была в отчаянии.

– Миссис Рубио обратилась в «Золотые дубы», чтобы завести четвертого ребенка. У нее было слишком много проблем при вынашивании. Преэклампсия, геморрой и постельный режим! – объяснила Ата.

В «Золотых дубах» нанимали женщин, желающих стать суррогатными матерями. Тех, кого выбирали в хосты, жили в роскошном доме в сельской местности, и их единственная работа состояла в том, чтобы отдыхать и обеспечивать здоровье ребенка. По словам миссис Рубио, клиентами «Золотых дубов» были самые богатые и влиятельные люди со всего мира, и за вынашивание детей платили огромные деньги.

– Я бы взялась за эту работу, если б могла. Работа легкая, а деньги большие! Но я слишком стара, – вздохнула Ата.

– О какой сумме мы говорим? – спросила Джейн, кладя руку на животик Амалии, чтобы та не скатилась с кровати Аты.

– Больше, чем ты заработала у миссис Картер, – ответила Ата без осуждения. – А миссис Рубио говорит, что если ты понравишься клиенту, то сможешь заработать и того больше.

С этими словами Ата сунула в руку Джейн бледно-серую визитную карточку. На ней были напечатаны имя, МЭЙ Ю, и номер телефона.

– Может быть, Джейн, это начало новой жизни.

Подача заявления о приеме на работу в «Золотые дубы» была делом трудоемким, но несложным. Требовалось подписать какие-то бумаги. Джейн пришлось согласиться на проверку биографии и прислать копии документов о гражданстве. В медицинском кабинете рядом с Ист-Ривер ее несколько раз осмотрели врачи, а вдобавок в маленьком офисе на Йорк-стрит попросили пройти немыслимое количество тестов.

Джейн сама удивилась, получив удовольствие от последних, отчасти потому, что седовласая женщина, проводившая их, заверила, что неправильных ответов нет. Джейн сначала показали серию пятнистых фигур и попросили описать их. Затем седовласая женщина задала еще несколько вопросов – о том, каково это, когда тебя воспитывает Нанай, и что заставляет Джейн злиться. После них Джейн прошла компьютерный тест, где ей нужно было только ответить, согласна она или нет со списком утверждений.

Во всех твоих неприятностях ты виновата сама.

Джейн подумала о Билли, о миссис Картер и выбрала ответ:

Полностью согласна.

Многие вещи я делаю лучше, чем все, кого я знаю.

Это заставило Джейн громко рассмеяться. Она даже не закончила школу!

Категорически не согласна.

Я не против, когда мне говорят, что делать.

Согласна.

Несколько недель спустя Джейн получила электронное письмо от Мэй Ю, управляющего директора фермы «Золотые дубы», в котором сообщалось, что она прошла первые два этапа «высококонкурентного» процесса отбора. Ее приглашали в «Золотые дубы» на последнее собеседование, намеченное на начало января.

Джейн была потрясена и занялась поисками квартиры, куда, если она получит работу, Ата с Амалией смогли бы переехать из общежития. Это отнимало у нее все время – как тут готовиться к собеседованию? Ата, как всегда, взяла все заботы на себя. Она купила стопку книг по беременности и показала Джейн, как выписывать на карточки полезные сведения. Она искала в газетах объявления о квартирах без комиссии и, осматривая их, брала с собой Амалию, чтобы Джейн могла спокойно заниматься. Каждый вечер она устраивала Джейн настоящий экзамен.

– Какие продукты правильно есть во время беременности? Какую музыку нужно слушать, чтобы ребенок родился умным? Какие упражнения облегчают последующие роды? – спрашивала Ата, сидя за кухонным столом в общежитии с леденцом во рту.

– Пища с высоким содержанием жирных кислот омега-3, комплекс классической музыки, такой как Моцарт, и… – Джейн запнулась, чувствуя себя не только глупой (ей никогда не давались тесты, даже простейшие по правописанию в школе), но и виноватой, ведь она не знала столь важных вещей, когда вынашивала Амалию.

– Упражнения Кегеля, – подсказывает Ата и смотрит на Джейн поверх очков. – Расслабься, Джейн.

– Я не в ладах с памятью, – жалуется Джейн, чуть не плача.

– Все будет хорошо, Джейн. Им повезет, если они возьмут тебя.

Утром в поезде Джейн находит в кармане розарий[31]. Наверно, Ата сунула четки ей в пальто на станции, когда Джейн отвлеклась на Амалию. После смерти Нанай – и до того, как Джейн узнала, что мать вызывает ее в США, – Джейн, должно быть, прочла тысячу розариев, используя четки, взятые с бабушкиного ночного столика. Они стали гладкими от частого использования, как четки Аты.

Джейн так нервничает, что ее подташнивает.

Кажется, что поезд еле тащится, но это не так. За окнами высокие здания сменяются более низкими, потом пролетают дома с маленькими дворами, затем дома с большими, за ними поля, потом более широкие поля, потом леса. Джейн перебирает четки и пытается молиться, но знакомые слова лишь навевают сон. Она заставляет себя встать с места и направляется к вагону-ресторану, думая о священнике с согнутой спиной в Булакане, который учил катехизису деревенских детей. По словам священника, Иисус так мучился от грехов, которые взвалил на плечи за все человечество, что однажды, стоя в зеленом саду, вспотел кровью. Представить только! Иисус весь в крови, сочащейся из пор! Из-за наших грехов!

Обычно робкий голос священника гремел, когда он описывал агонию Иисуса. Долгое время после этого, когда Джейн чувствовала себя провинившейся, – когда разбивала тарелку и прятала кусочки в мусорное ведро или когда лгала Нанай, что пришла домой сразу после школьных занятий, – она была уверена, что плохое поведение заставит вспотеть кровью и ее тоже. В такие дни она старалась не напрягаться и играла в тени. Когда Джейн наконец призналась в своих страхах Нанай, та отшлепала ее за богохульство.

В вагоне-ресторане Джейн заказывает большой кофе и быстро выпивает. За окном мелькают фермы, коровы на пастбищах, лошади, овцы. Животные из детских книг. Узна́ет ли их Амалия? Джейн теперь каждый день читает дочери книги, как миссис Картер велела ей читать Генри. Мозг младенца, утверждала миссис Картер, подобен впитывающей все губке.

Поезд прибывает к нужной Джейн станции, когда та находится в туалете. Выбегая из вагона, она чуть не подворачивает лодыжку. На парковке у обочины выстроились машины. Джейн не знает, как найти ту, которая ждет ее. Она идет вдоль них, стараясь не обращать внимания на то, как жмут туфли – она не надевала их со дня свадьбы, – и заглядывает в каждую, чувствуя себя смущенной и виноватой.

В конце ряда кто-то сигналит. Джейн замечает черный «Мерседес» с табличкой «РЕЙЕС» в окне у пассажирского кресла. Машина такая же, как у Картеров, вплоть до слегка тонированных стекол. Джейн плотнее запахивает пальто и спешит к ней. Передняя дверца открывается, из автомобиля выпрыгивает водитель и приветствует Джейн. Она хочет улыбнуться ему, но не может. Робко залезает в машину и пытается молиться.

– Почти приехали! – объявляет через некоторое время шофер.

Джейн просыпается, ошеломленная. Во время поездки она собиралась повторить материал по своим карточкам.

– Мило, да? – спрашивает водитель и встречается со взглядом Джейн в зеркале заднего вида.

Они едут вверх по холму, усаженному деревьями, в которых Джейн позже узнает дубы. За ними виднеется большой белый особняк с крышей из темно-зеленой черепицы. Толстые белые колонны у широкого крыльца, и окна – их так много – все освещены. Деревянная вывеска с зелеными буквами гласит: ФЕРМА «ЗОЛОТЫЕ ДУБЫ».

Джейн благодарит водителя; в груди колотится сердце. Она стоит, собираясь с духом, у парадной двери особняка, на которой все еще висит рождественский венок. Прежде чем она успевает постучать, дверь распахивается.

– Вы, должно быть, Джейн, – улыбается ей красивая леди со светлыми волосами, заплетенными в косу.

Она берет пальто Джейн, спрашивает, не хочет ли та чего-нибудь выпить, и ведет ее в большую комнату, стены цвета сливочного масла которой увешаны картинами. Джейн садится у камина. Смотрит на деревянные балки, тянущиеся по потолку, как ребра, и думает об Ионе, библейском персонаже, которого проглотил кит. Но этот кит пятизвездочный, обставленный дорогой мебелью.

Джейн узнает актрису на обложке журнала, лежащего на столе перед ней. Журнал называется «Как потратить деньги». Она делает вид, что читает его, и при этом украдкой оглядывает все вокруг – хрустальную люстру в дальнем конце комнаты, хорошенькую леди за блестящим столом, шепчущую в телефон, что Джейн Рейес прибыла.

– Ваш чай, – произносит другая женщина, словно появившаяся из ниоткуда. Джейн вскакивает, журнал соскальзывает с колен на пол. Женщина ставит чашку с блюдцем на стол и, улыбнувшись, направляется к выходу. – Госпожа Ю скоро подойдет.

Журнал раскрылся на центральной вкладке – в три страницы длиной, и на ней изображены часы, подобных которым Джейн никогда не видела. В центре циферблата земной шар, темно-зеленые с золотом континенты выделяются на фоне круга голубой воды. Золотые стрелки, застывшие на десяти минутах одиннадцатого, тянутся через всю Северную Америку и, насколько Джейн может судить, начало Азии. Земной шар окружают крошечные циферки от 1 до 24, а по краям циферблата идут названия двадцати четырех городов: Нью-Йорк, Лондон, Гонконг, Париж, но также и мест, о которых Джейн никогда не слышала: Дакка, Мидуэй, Азоры, Карачи.

Джейн поднимает журнал с пола. Часы, читает она, стоят больше трех миллионов долларов! Они единственные в своем роде, старинные, ручной работы, но Джейн все равно не понимает, как что-то настолько маленькое может стоить таких денег и как кто-то, надев их, может чувствовать себя комфортно.

У Джейн тоже были часы – не за три миллиона долларов, но очень красивые. У них был циферблат в форме сердечка и браслет из серебряных нитей. Ата получила их в качестве прощального подарка от одной из своих прежних клиенток и отдала Джейн, когда та согласилась заменить ее у Картеров.

– Это тебе в знак благодарности, – сказала Ата, помогая Джейн их застегнуть. – А кроме того, теперь ты будешь знать, когда нужно кормить ребенка.

Джейн, когда ее уволили, вернула часы Ате, низко опустив голову, чтобы та не видела слез. Ата не ругала ее, а только произнесла тихим голосом, который был хуже, чем крик:

– Я сохраню их для Амалии. Возможно, до ее конфирмации.

– Здравствуйте, Джейн. Спасибо, что приехали. Я Мэй Ю.

Госпожа Ю стоит за стулом Джейн с протянутой для рукопожатия ладонью.

Джейн вскакивает на ноги:

– Я Джейн. Джейн Рейес.

Госпожа Ю смотрит на Джейн с дружеским интересом, но ничего не говорит.

– Мою бабушку тоже звали Ю, – выпаливает Джейн.

– Мой отец китаец, а мать американка. – Госпожа Ю делает Джейн знак следовать за ней. – Таким образом, я полукровка. Как и вы.

Джейн наблюдает за госпожой Ю, высокой и стройной, в темно-синем платье, тонкие складки плиссированной юбки шелестят, когда она пересекает комнату. Волосы цвета жженого меда собраны сзади в свободный пучок, и когда она поворачивается, чтобы улыбнуться Джейн, та замечает, что хозяйка «Золотых дубов» светловолоса, как белая женщина, и не пользуется косметикой.

Она совсем не похожа на Джейн.

Джейн вдруг осознает, что юбка у нее слишком узкая и короткая. Почему она не прислушалась к Ате, которая советовала ей надеть брюки? Зачем она позволила Энджел накрасить ее?

Она останавливается перед зеркалом, висящим на ближней стене, и начинает стирать пальцами со щек румяна.

– Джейн? – окликает ее с порога госпожа Ю. – Вы идете?

Джейн опускает руку, краснея, и семенящими шагами направляется к госпоже Ю – на слишком высоких каблуках и в чересчур короткой юбке.

Они идут по коридору, по одной стороне которого тянутся высокие окна, а с другой висят картины в дорогих рамах. На них изображены птицы.

– Полы здесь оригинальные, оставшиеся с тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года, когда был построен дом. А картины принадлежат кисти Одюбона[32]. Тоже оригиналы, – добавляет госпожа Ю, а затем подводит гостью к окну. – У нас более двухсот шестидесяти акров земли. Граница нашей собственности проходит вон у той буковой рощи. А холмы позади нее – это уже Катскилл[33].

Они входят в кабинет госпожи Ю, похожий на саму госпожу Ю, – в нем все просто и дорого. Джейн садится, чувствуя, как юбка задирается и открывает бедра. Она тянет подол книзу.

– Чай? – спрашивает госпожа Ю, протягивая руку к чайнику, стоящему на низком столике перед ними.

Джейн мотает головой. Она так нервничает, что боится пролить чай на белый ковер.

– Тогда я выпью одна. – Госпожа Ю наливает себе чашку левой рукой. Огромный бриллиант, ее единственное украшение, вспыхивает на безымянном пальце. Она улыбается Джейн: – Как прошли рождественские выходные? Занимались чем-нибудь увлекательным?

– Я была дома, – с трудом выдавливает из себя Джейн.

Она с Амалией и Атой посетила рождественскую мессу, Энджел приготовила пансит[34], бистек[35] и лече флан[36], а Амалия получила подарки почти от всех в общежитии. Не очень интересно для кого-то вроде госпожи Ю.

– Дом там, где сердце, – отмечает госпожа Ю. – Итак, Джейн. Ваши результаты терапевтического и психиатрического обследования просто потрясающие. Пройти первый и второй этапы непросто. Поздравляю.

– Спасибо, мэм.

– Цель этого собеседования узнать вас немного получше. И показать вам «Золотые дубы»!

– Понятно, мэм.

Госпожа Ю изучающе смотрит в лицо Джейн.

– Почему вы хотите стать хостой?

Джейн думает об Амалии и, глядя на свои сложенные руки, бормочет:

– Я… хочу помогать людям.

– Простите, не могли бы вы говорить погромче?

Джейн поднимает голову.

– Я хочу помогать людям. Людям, которые не могут иметь детей.

Госпожа Ю что-то строчит стилусом на планшете, лежащем у нее на коленях.

– И… мне нужна работа, – выпаливает Джейн.

Ата предупреждала, что этого не стоит говорить. Слишком похоже на отчаянный шаг.

– Ну, в этом нет ничего постыдного. Мы все должны работать, чтобы поддерживать тех, кого любим, верно?

Джейн снова смотрит на бриллиант на пальце госпожи Ю, ярко выделяющийся на фоне ее темного платья. Билли не купил Джейн кольцо. Она была беременна, они быстро поженились, и он сказал, что в этом нет смысла.

– Ваши рекомендации также были очень хорошими. Латойя Вашингтон…

– Она была моей начальницей на старой работе.

– Мисс Вашингтон была очень любезна. По ее заверению, вы трудолюбивы и честны. Она пишет, вы прекрасно ладили с жильцами дома престарелых. Ей жаль, что вы ушли.

– Мисс Латойя была очень добра ко мне, – торопливо говорит Джейн. – Когда я приехала в Нью-Йорк, это была моя первая работа. Она отнеслась ко мне с пониманием, даже когда я забеременела… Ах!

Джейн прижимает руку ко рту.

– Собственно, это был следующий вопрос, который я собиралась задать. О вашем ребенке.

Ата велела Джейн не заводить речь об Амалии, потому что зачем нанимать женщину, которая постоянно думает о собственном ребенке?

– У нас нет правила, запрещающего хостам иметь собственных детей. Нет никаких проблем, если вы подождете достаточное с медицинской точки зрения количество времени до имплантации. И приятно знать, что вы успешно выносили кого-то до положенного срока. – Госпожа Ю улыбается. – Сколько исполнилось вашему ребенку?

– Шесть месяцев, – шепчет Джейн.

– Какой чудесный возраст! У меня есть крестница, которая всего на несколько месяцев старше, – весело говорит госпожа Ю. Она живет на Манхэттене. Посещает музыкальный класс, где поют песни на китайском языке. Отец француз. Он и подруга госпожи Ю планируют вырастить дочь свободно говорящей на трех языках. – Как зовут вашего ребенка?

– Амалия.

– Какое красивое имя. Филиппинский вариант Амелии?

– Это имя моей бабушки.

Госпожа Ю пишет что-то на своем планшете.

– Джейн, есть одна вещь, в связи с которой нас беспокоят хосты, имеющие собственных детей. Это стресс. Бесчисленные исследования показывают, что младенцы в утробе матери, подвергающиеся чрезмерному воздействию кортизола – химического вещества, выделяемого организмом при стрессе, – в конечном итоге более склонны к беспокойству в последующей жизни.

– Я не нервничаю, мэм, – быстро говорит Джейн.

– Мы должны быть уверены, что за Амалией хорошо ухаживают и вам не придется беспокоиться о ней, пока вы живете в «Золотых дубах». Если мы выберем вас в качестве хосты, какие у вас будут планы насчет нее?

Джейн рассказывает госпоже Ю о двухкомнатной квартире, которую она нашла в Риго-парке в муниципальном жилом доме. Она разделит ее с Атой, которой будет платить, чтобы та заботилась об Амалии.

– Отлично. Есть и другая вещь, о которой мы должны спросить. У вас есть средства, которые позволили бы вам жить в «Золотых дубах» во время беременности, ни о чем не беспокоясь? Если вас выберут, вы приедете в «Золотые дубы», находясь на третьей неделе. Это означает предоплату жилья для ваших близких в течение примерно девяти месяцев. Опять же, это необходимо для снижения уровня стресса, – говорит госпожа Ю. – Многие наши хосты берут аванс в счет конечного заработка, чтобы покрыть квартплату и уход за детьми в их отсутствие…

– У меня есть сбережения, – объявляет Джейн, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали хвастливо.

– А ваш муж, как он ко всему этому относится?

Джейн чувствует на себе взгляд госпожи Ю, и ее щеки вспыхивают.

– Билли? Он… мы теперь живем врозь…

– Я прошу прощения за то, какими личными могут показаться эти вопросы. Я просто пытаюсь определить возможные источники стресса, чтобы в случае нужды помочь преодолеть трудности.

– Он не является источником стресса. Он вообще для меня никто.

– Бойфренд?

– Куда там! – выпаливает взволнованная Джейн. – У меня нет на это времени… У меня есть Амалия…

– А как вы относитесь к тому, чтобы покинуть Амалию на время пребывания в «Золотых дубах»? – впивается в Джейн взглядом госпожа Ю. – Вы расстанетесь на долгое время, если только клиент не разрешит вам видеться, чего я не могу гарантировать.

Джейн чувствует в груди боль, такую острую, словно ее режут, но заставляет себя встретиться взглядом с госпожой Ю. Джейн согласна стать суррогатной матерью ради Амалии, снова и снова напоминала ей Ата, и Джейн говорит себе сейчас именно это.

Она отвечает:

– Моя двоюродная сестра – няня, работающая с грудными детьми.

Госпожа Ю что-то записывает на своем планшете.

– Значит, ваша дочь в надежных руках. Вам повезло. Некоторые хосты оставляют детей в своих странах и больше их не видят. – Госпожа Ю встает и открывает дверь кабинета. – А теперь самое интересное. Экскурсия!

– Экскурсия… – повторяет Джейн, с тревогой думая о своих туфлях.

– Да! Это будет ваш дом почти на год. Вы должны знать, во что ввязываетесь. Как мы здесь считаем, лучшая хоста та, которая счастлива, – говорит госпожа Ю. – Ну что, пойдем?

Они сворачивают в коридор, соединяющий старое здание с новым, наполовину скрытым высокими кустами. Госпожа Ю бесшумно идет в туфлях с плоскими подошвами, Джейн цокает каблуками по кафельным плиткам.

– Мы называем это здание дормиторием, сокращенно дорм. Именно там вы будете проводить большую часть своего времени, – объясняет госпожа Ю и подносит свой бейдж к считывающему устройству, чтобы миновать еще одни двери. Они проходят через просторную комнату с окнами, прорезанными в высоком потолке, облицованном светлым деревом, где администратор приветствует госпожу Ю и ведет в коридор с ковровым покрытием, в который выходят несколько дверей. На каждой табличка с изображением какого-нибудь дерева. Они проходят мимо бука, клена и входят в комнату, на двери которой виднеются сосны.

Это большая спальня с двумя кроватями, покрытыми толстыми белыми одеялами, над ними возвышаются балдахины. Через большое квадратное окно открывается вид на холмы, на стенах в тяжелых рамах висят картины припорошенных снегом сосен, через приоткрытую дверь виднеется большая ванная комната.

– Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы делить комнату с другой девушкой? – спрашивает госпожа Ю.

– Здесь так красиво, – выдыхает Джейн.

В общежитии в Квинсе в такой большой комнате спала бы дюжина человек.

Госпожа Ю показывает Джейн лабораторию, где берут кровь для анализов, кабинет, где еженедельно делают УЗИ и проводят другие обследования, класс, где женщинам рассказывают, какие меры помогают беременности протекать благополучно, и библиотеку, где, откинувшись на спинку кожаного кресла, сидит хоста на позднем сроке беременности, положив опухшие ноги на оттоманку. Джейн смотрит на нее во все глаза, сознавая, что это невежливо, однако не в силах отвести взгляд. Беременная отвечает тем же, сердце Джейн начинает бешено биться, и она отворачивается.

– Тренажерный зал, – говорит госпожа Ю после того, как они спускаются по невысокой лестнице, и придерживает дверь для Джейн. – Ежедневные физические упражнения являются обязательными для здоровья наших хост и, следовательно, детей, которых они вынашивают. Вы будете в отличной форме, когда вернетесь к Амалии!

Три стены в помещении зеркальные, тренажеры стоят у четвертой, рядом с окнами. Радужные коврики для йоги засунуты в большую корзину рядом с весами. На длинном стеклянном столе у двери лежат стопки сложенных полотенец, стоят фарфоровая ваза с горой фруктов и кувшин с водой, наполненный ломтиками лимона и огурцов. Две беременные резво шагают по беговым дорожкам.

– Мария, Таника, это Джейн.

Девушки приветствуют ее и продолжают смотреть на телевизор с плоским экраном, установленный на стене. Джейн глядит на них, пока госпожа Ю описывает ежедневный режим упражнений. Затем госпожа Ю ведет Джейн в столовую с белыми столами различной формы и креслами с ткаными подушками ярких цветов. В центре с потолка свисает гигантская люстра из радужного хрусталя. Через окна в дальней части столовой Джейн замечает группу пушистых существ, щиплющих сухую траву, разгребая снег.

– Кто это? – спрашивает Джейн, роясь в рюкзаке в поисках телефона. – Амалии они бы понравились.

– Альпаки, – весело отвечает госпожа Ю, кладя руку на плечо Джейн. – Извините, но никаких фотографий. Собственно, мы в любом случае глушим сигналы мобильных телефонов и не заводим вай-фай, так что вы не смогли бы их отправить.

Джейн наблюдает за животными, ощущая при этом необъяснимую надежду.

– Вы знаете кого-нибудь, больного раком? – резко спрашивает Мэй, ведя Джейн обратно к входу в ее комнату.

– Да, – отвечает Джейн, думая о Вере.

Та снимает кровать на втором этаже общежития в Квинсе. Ее дочь, тридцатидвухлетняя Принцесса, обнаружила в левой груди шишку размером с виноградину, которая за четыре месяца раздулась до размеров детского кулака. Вера оформила Принцессе туристическую визу через брата в американском консульстве в Маниле, и теперь Принцесса спит на койке под кроватью ее матери. Она каждый вечер звонит своему парню домой, жалуясь на бесконечные очереди в больнице Элмхерста, где получает бесплатное лечение. Ее тагальские слова перемежаются английскими онкологическими терминами и названиями телевизионных шоу.

Госпожа Ю указывает на хосту с блестящей черной кожей, которая сидит одна за столом и тянет через соломинку зеленый коктейль.

– Посмотрите вон на ту женщину. Она носит ребенка генерального директора биотехнологической компании, которая открыла способ обнаружения раковых клеток с помощью наночастиц. – Госпожа Ю смотрит на Джейн. – Вот каким людям вы будете помогать в «Золотых дубах». Людям, которые меняют мир.

Джейн благоговеет, но не знает точно, что такое наночастицы, и беспокоится, что госпожа Ю спросит о них. Она представляет себе череду светящихся точек, пронзающих руку Принцессы. Сияя, они мчатся по ее артериям, как автомобили по темному шоссе, по венам, люминесцирующим под ее кожей.

– А хоста, которую вы встретите за обедом, носит ребенка одного из крупнейших благотворителей в Техасе.

Госпожа Ю ведет Джейн вверх по короткой лестнице в отдельную столовую.

– Хоста? – переспрашивает Джейн, внезапно занервничав.

Это еще одна проверка? Госпожа Ю хочет посмотреть, сможет ли она поладить с другими женщинами?

– Да! Как я уже говорила ранее, мы хотим, чтобы вы полностью поняли, что делаете. Потому что, как только вы забеременеете – как только внутри вас начнет жить другой человек, – вы перестанете принадлежать только себе. Пути назад не будет.

Госпожа Ю жестом приглашает Джейн сесть.

На столе появляются три зеленых салата, посыпанных гранатовыми зернами и поджаренными грецкими орехами. Госпожа Ю расстилает на коленях салфетку.

– У нас имеются собственные шеф-повар и диетолог, так что еда не только вкусная, но и очень здоровая. Это одно из преимуществ работы здесь.

Дверь распахивается.

– Я опоздала. Простите, – извиняется молодая женщина. Она невысокая и смуглая. Темные волосы стянуты в хвост, и футболка обтягивает живот настолько туго, что видны червеобразные очертания выступающего пупка.

– Джейн, это Альма. Альма, это Джейн. Альма на двадцать четвертой неделе…

– На двадцать пятой, госпожа Ю, – поправляет Альма, улыбаясь Джейн и садясь рядом с ней.

– Да, двадцать пятая неделя беременности. Альма работает на одну из наших лучших клиенток. Та подписала договор на трех детей в течение трех лет. Альма родила первого и теперь вынашивает третьего.

Джейн не любит шпинат, но заставляет себя его есть, жуя хрустящие листья. Кажется, проходит целая вечность. Никто не говорит. Молчание дурной знак, показатель того, что Джейн терпит неудачу. Она выпаливает:

– Ваши альпаки очень красивые…

– Как вы себя в последнее время чувствуете, Альма? – одновременно спрашивает госпожа Ю. – Извините, что перебила, Джейн. Вы что-то сказали?

Джейн мотает головой и краснеет.

– Хорошо, госпожа Ю, – отвечает Альма. – У меня все хорошо. Ребенок пинается.

– Мы очень гордимся тем, что у нас есть не только постоянные клиенты, но и постоянные хосты. Это что-то да говорит о качестве нашей работы, если Альма решила выносить еще одного ребенка, – утверждает госпожа Ю. – Альма, не расскажете ли Джейн о типичном дне в «Золотых дубах»?

Джейн расслабляется, пока Альма описывает свой распорядок дня: питание, медитация, физические упражнения, визиты к врачу, классы беременности.

– Здесь хорошо, – заключает Альма. – Красиво. Знающие врачи. Приятные люди.

– А скажите, Альма, что вы делаете с деньгами, которые здесь зарабатываете?

– Что касается денег, я в основном посылаю их отцу в Мексику. Он немного хворает. Проблемы с сердцем. А остаток я трачу здесь, в Америке, где живут мой муж и сын Карлос.

– Можете рассказать Джейн о Карлосе? – мягко просит госпожа Ю.

– Карлос… ему восемь, и у него… cómo se dice[37]… дислексия?[38]

– Да, правильно. Дислексия.

– Дислексия, да. Теперь, когда у нас появились деньги, мы наняли учителя, чтобы помочь Карлосу, – заключает Альма и поддевает салат вилкой. – У Карлоса дела сразу пошли на лад, он молодец!

Госпожа Ю обращается к Джейн:

– Конечно, мы предлагаем зарплату более привлекательную, чем могут обеспечить другие виды занятий, такие как ведение домашнего хозяйства, уход за пожилыми людьми, даже работа няни, занимающейся грудными детьми. Наши клиенты хотят, чтобы их хосты получали по справедливости. Но я не уверена, что деньги сами по себе достаточная мотивация для подобной работы. Для нее нужны темперамент и призвание.

– Я знаю, – говорит Джейн, думая об Амалии и обо всем, что она могла бы для нее сделать, если бы получила эту работу. – У меня есть призвание.

– Правое запястье, пожалуйста. Рукав закатать, – просит координатор.

Джейн в «Золотых дубах» первый день. Собеседование состоялось всего шесть недель назад, но за это время все изменилось. Неизвестный ребенок покоится у нее в животе, и она в сотне миль от Амалии, окруженная незнакомыми людьми. Улыбчивая женщина, которая встретила ее утром в холле дормитория, забрала не только чемодан и бумажник, но и мобильный телефон, так что Джейн не знает, сколько прошло времени – один час или семь.

Джейн закатывает рукав и протягивает руку, задаваясь вопросом, сделают ли ей еще один укол и зачем он нужен, раз она уже и так беременна.

Координатор надевает на запястье Джейн резиновый на вид браслет и нажимает кнопку, отчего на нем загорается тонкий прямоугольный экран.

– Это «Уэллбэнд». Фирма сделала его нам на заказ. Я даю вам красный, потому что сегодня День святого Валентина!

Джейн смотрит на браслет во все глаза. Миссис Картер носила такой же из синего пластика, он был похож на детскую игрушку и выглядел странно рядом с ее бриллиантовым браслетом и блестящими овалами ногтей.

– Он отслеживает уровень активности. Попробуйте попрыгать.

Джейн начинает прыгать.

– Видите?

Координатор поворачивает браслет циферблатом к Джейн. Зеленые нули, которые только что заполняли экран, сменились оранжевыми цифрами, неуклонно растущими, пока Джейн прыгала.

– Можете остановиться, – говорит координатор по-дружески. Она держит Джейн за запястье и водит браслетом по подсоединенному к ноутбуку считывателю, пока тот не начинает пищать. – Вот. Теперь вы синхронизированы с нашей командой управления данными. Допустим, ваш сердечный ритм начнет скакать. Так иногда бывает, ничего страшного, однако подобное может сигнализировать сбой в работе сердца, ведь беременность – это нагрузка на ваш моторчик. – Координатор, которую, кажется, зовут Карла, делает паузу, ожидая, когда серьезность данного обстоятельства дойдет до новой хосты. – Мы узнаем немедленно и сможем отвести вас к медсестре. Или, если вам не хватает физических упражнений, мы сможем сообщить об этом Ханне. – Карла улыбается. – И она вами займется.

На веснушчатых щеках координатора появляются ямочки. Джейн никогда в жизни не видела столько веснушек: веснушка на веснушке и еще веснушки.

– Кто такая Ханна?

– Она наш координатор по оздоровлению. Скоро вы с ней познакомитесь очень близко. – Карла подмигивает Джейн и зачитывает инструкцию по пользованию «Уэллбэндом», показывая различные мониторы, таймеры, кнопки сна, беспокойства и паники, GPS-локатор, календарь. Учит, как пользоваться тревожной кнопкой и получать объявления. – Как вам одежда?

Карла окидывает Джейн взглядом с головы до ног. Джейн чувствует, как ее лицо горит. По правде говоря, она никогда не носила такой тонкой и мягкой одежды. Еще сегодня утром она замерзала в своем зимнем пальто. Они с Амалией ждали на улице возле дома, когда подъедет машина, Амалия была закутана в такое количество шерстяных и флисовых одеял, что Джейн едва могла видеть ее лицо. Но здесь, в легкой, как воздух, одежде, Джейн тепло. Она признается в этом Карле.

– Кашемир, – деловито поясняет Карла. – «Золотые дубы» на него не скупятся, это уж точно.

Раздается стук в открытую дверь.

– Привет, Джейн, – напевно произносит госпожа Ю, крепко обнимая новую хосту.

Джейн вскакивает на ноги.

– Здравствуйте, госпожа Ю.

– Пожалуйста, сидите. Я просто хотела убедиться, что вы освоились. – Госпожа Ю садится на скамейку рядом с Джейн. – Как утренняя тошнота? Комната понравилась? Вы познакомились с Рейган?

– Я чувствую себя хорошо, только немного устала, – отвечает Джейн. – Комната прекрасная. Как и одежда. – Джейн трет ладонью кашемир на бедре. – А с соседкой по комнате я еще не познакомилась.

Госпожа Ю слегка хмурится.

– Но, – быстро спохватывается Джейн, не желая подставлять соседку по комнате, – я проходила первичный осмотр у медсестры и инструктаж. Я была занята.

Лицо госпожи Ю проясняется. Она кладет руку на плечо Джейн.

– Полагаю, у Рейган тоже были дела. Думаю, она скоро появится. Это ваше новое жилище, и мы хотим помочь вам чувствовать себя в нем как дома.

При слове «дом» у Джейн сжимается горло. Ей хочется знать, что делает Амалия, замечает ли она, что ее мать уехала.

Словно прочитав мысли Джейн, госпожа Ю спрашивает:

– Как Амалия? Тяжело было прощаться?

Джейн вдруг испытывает острое чувство благодарности к госпоже Ю, которая так занята, но помнит имя Амалии. Бедняжка переводит взгляд на стену, чтобы госпожа Ю не могла видеть ее глаз, в которых стоят слезы.

– Все прошло хорошо. Амалии уже почти семь месяцев, она большая девочка. И у нее есть моя двоюродная сестра.

– Значит, она в надежных руках, – произносит госпожа Ю добрым голосом.

Джейн все еще не доверяет себе и боится повернуться к госпоже Ю лицом. Она слышит, как пальцы Карлы стучат по клавиатуре.

– Я знаю, вам известна наша политика, Джейн, которая заключается в том, что мы не разрешаем принимать посетителей и не позволяем хостам выходить за пределы фермы иначе как по просьбе клиента. – Госпожа Ю наклоняется, чтобы прошептать: – Но, я думаю, мы сможем убедить вашего клиента позволить Амалии к вам приехать.

– Правда? – вырывается у Джейн.

Госпожа Ю прикладывает палец к губам и улыбается. Она спрашивает Джейн, готова ли та к обеду, и, когда Джейн признается, что слишком нервничала утром, чтобы поесть, ведет ее в столовую. Джейн плетется в нескольких шагах позади, пошевеливая пальцами ног в новых мокасинах с меховой подкладкой. Госпожа Ю поддерживает беседу, болтая о том о сем, рассказывая, какие горные виды ее любимые, и сообщая Джейн всякие пустяки о близлежащих городках. Пока они идут, Джейн представляет себе Амалию здесь – прячущуюся под мягкими одеялами на диванах, завороженную огнем, потрескивающим в мраморных каминах.

– Как вам кажется, вы сможете чувствовать себя здесь как дома? – спрашивает госпожа Ю и толкает плечом дверь столовой.

– О да, – отвечает Джейн и не лукавит.

У раздаточного стола девушки выстроились в небольшую очередь. Госпожа Ю знакомит Джейн с двумя белыми женщинами – Тасей, высокой и тощей, с плохой осанкой, и более низкой полногрудой беременной по имени Аня, – а затем убегает готовиться к очередной встрече. В ее отсутствие Джейн снова начинает нервничать. Когда – довольно быстро – подходит ее очередь, Джейн не может выбрать между мясом и лососем, между водой и гранатовым напитком, и ей приходится ждать несколько минут, когда мультивитамины снова будут насыпаны из дозатора. К тому времени, когда она ставит тарелки на поднос, Тася с Аней уже едят за столом в другом конце столовой. Джейн берет поднос и идет к ним. Резиновые подошвы ее мокасин, кажется, прилипают к полу. Столовая переполнена. Слева от нее стол с чернокожими хостами, справа стол с четырьмя мулатками. Возле пожарного выхода она замечает группу женщин, которые выглядят филиппинками.

– Джейн, иди есть, – зовет Тася и машет ей рукой.

– Ты знаешь, чьего ребенка носишь? – спрашивает Аня еще до того, как Джейн садится.

Она говорит с акцентом. У нее такие же глубоко посаженные голубые глаза, как у Таси, но лицо более худое. Возможно, потому, что она не на столь большом сроке.

Аня запихивает вилкой в рот большой кусок лосося, и вид рыбы, розовой и влажной, вызывает у Джейн приступ тошноты.

– Тебе плохо? – спрашивает Тася.

– Я в порядке. Просто…

Джейн чувствует во рту привкус желчи и хватается за живот, молясь, чтобы ее не стошнило на глазах у всех этих людей.

– Ах, и мне тоже плохо, – жалуется Аня, рот которой все еще полон рыбы. – Меня тошнит каждый день и никогда утром. Но весь остальной день просто жуть!

Тася выхватывает бумажный пакет из полированной стальной коробки в конце стола и протягивает его Джейн.

– Рвотный мешок, – поясняет она и успокаивающе добавляет: – Не волнуйся, Джейн. Первый триместр самый тяжелый.

Джейн отодвигает поднос и прижимается лбом к прохладной поверхности стола. С Амалией ее тоже тошнило по утрам, но тогда все было иначе, не так страшно. Может быть, дело в том, что ребенок, которого она сейчас носит, чужой. Ребенок кого-то, кто изобретает лекарства от рака, или кого-то, кто отдаст за него больше денег, чем Джейн когда-либо видела в жизни.

Аня и Тася молчат, только их ножи скребут по тарелкам. Разговоры сливаются в бессловесный гул.

– Лайза, она толстеет, – прорывается голос Ани сквозь болтовню окружающих.

Она и Тася глядят на один из соседних столиков, за которым сидят две американки. Одна из них, на позднем сроке беременности, поразительно красива, как актриса с обложки журнала.

– Это потому, что она пропускает занятия в тренажерном зале, – отвечает Тася холодным тоном. – Она не приходила туда уже две недели. Госпожа Ханна не докладывает, потому что Лайза ее любимица.

– Говорю тебе, ты должна сообщить госпоже Ю, – настаивает Аня, качая головой. Потом она поворачивается к Джейн: – Значит, ты еще не встречалась со своими клиентами?

– Нет, – отвечает Джейн, все еще согнувшаяся над столом. Она видит, как Тася бросает взгляд на Аню. – Это плохо?

– Нет-нет. Иногда клиенты заняты, вот и все. А иногда они хотят подождать до второго триместра, когда опасность выкидыша минует.

При упоминании о выкидыше у Джейн сжимается сердце. Она старается быть позитивной, потому что материалы, которые она изучила, говорят, что так лучше для ребенка. Но она не может не волноваться. Предоплата за детский сад Амалии не возвращается. И насчет платы за квартиру она не уверена.

– Что произойдет, если у меня будет выкидыш? – спрашивает она. – Я знаю, мне придется покинуть «Золотые дубы»… Но что происходит с деньгами?

– Ты не читала договор? Только подписала? – усмехается Аня.

В течение полутора месяцев с тех пор, как Джейн взяли на работу в «Золотые дубы», она была занята переездом на новую квартиру, поиском подходящего детского сада для Амалии и беременностью. Ата предложила сама прочитать документы, присланные из «Золотых дубов» в большом ящике «Федэкса»[39] с пометкой «конфиденциально», и Джейн с благодарностью согласилась. Она просто подписала там, где Ата указала.

– Тебе платят понемногу каждый месяц, – объясняет Тася. – Но бонус, большие деньги, которые тебе обещала госпожа Ю, он только в самом конце. Понимаешь?

Джейн вспоминает, что Ата говорила об этом. Они сидели за стойкой в новой кухне Джейн. В комнате пахло свежей краской, и окна были открыты, хотя на улице похолодало. Ата рассказывала Джейн о правилах в «Золотых дубах» относительно мобильных телефонов и электронной почты, о соглашениях конфиденциальности, графиках платежей и прямых депозитах. Джейн была настолько ошеломлена потоком информации, что даже не задумалась над вопросами, которые сейчас теснятся у нее в голове.

Что, если выкидыш произошел не по ее вине?

Получит ли она шанс попытаться выносить другого ребенка?

Что, если ребенок родится, но вскоре умрет? Она сможет оставить деньги себе?

Джейн открывает рот, но слова застревают у нее в горле.

– Посмотри, вон идет Рейган, – шепчет Аня.

Одна из американок, худенькая, приближается к ним. У нее большие глаза, серые, как дождливый день, и длинные волосы, заплетенные в свободную косу.

– Привет, Джейн, я Рейган, соседка по комнате. Совсем забыла, что ты приедешь сегодня. От беременности мой мозг стал хуже работать!

Тася резко встает.

– Садись на мой стул. Я закончила. И мне нужно повидать госпожу Ю.

Аня тоже извиняется. Они желают Джейн удачи и уносят пустые подносы. Тася возвышается над подругой на полфута. Пройдя несколько ярдов, они заливаются пронзительным смехом.

– Как ты, держишься? – спрашивает Рейган, усаживаясь в кресло Таси и засовывая под него ноги.

Джейн сражена наповал. Она представляла себе соседку по комнате с тех пор, как три дня назад получила по почте письмо, в котором о ней говорилось. Она читала его так много раз, что выучила наизусть:

Ваша соседка по комнате, Рейган, с отличием окончила университет Дьюка по специальностям «сравнительное литературоведение»[40] и «история искусств». Она выросла в Хайленд-Парке, штат Иллинойс, и живет в Нью-Йорке. Она стала хостой в первый раз.

Еще до того, как Джейн нашла слова «Хайленд-Парк», «университет Дьюка» и «сравнительное литературоведение» в интернете, она догадалась, что с Рейган у нее нет ничего общего. Глядя на соседку по комнате сейчас, Джейн понимает, что была права.

– Я в порядке, – бормочет Джейн после неловкой паузы, в сотый раз задаваясь вопросом, что говорилось о ней самой в письме, посланном Рейган, и какие мысли пронеслись в ее голове, когда она его прочитала.

Джейн ковыряет ногтем затвердевшую горчицу, прилипшую к поверхности стола. Ата советовала Джейн быть вежливой с другими хостами, но держать дистанцию, потому что никто в «Золотых дубах» не станет ей подругой. Они ее коллеги, и вынашивание ребенка – это работа. Джейн пытается придумать вопрос для соседки по комнате, когда краем глаза замечает тонкую золотую цепочку на запястье Рейган.

Джейн поражена. Разве может сказать она нечто, способное заинтересовать Рейган, учившуюся в колледже по двум специальностям сразу и способную носить такой браслет с невероятной непринужденностью?

– Сначала здесь все внове, – признается Рейган, которую, похоже, ничуть не беспокоит, что Джейн сидит словно воды в рот набрав.

Новая знакомая начинает давать Джейн советы, касающиеся «Золотых дубов», на основе, как она выражается, «колоссального двухнедельного опыта». Она утверждает, что лучше всего посещать медиацентр во время ужина, когда там не так людно, и советует пробираться в фитнес-залы кружным путем, чтобы не проходить мимо офиса Ханны, иначе та может подстеречь и посадить на диету. Потом она обращает внимание Джейн на существование снек-бара, где можно перекусить между приемами пищи и по вечерам. Там всегда в изобилии водятся фруктовые и энергетические батончики, овощи под вкусными и полезными соусами, травяные чаи, орехи и коктейли. Пока Джейн остается в пределах своего веса, ей позволено перекусывать сколько душе угодно, так что нет проблем, если у Джейн нет аппетита во время завтрака, обеда и ужина.

Джейн слушает молча. Она в панике, ибо по-прежнему не может придумать, что сказать.

– Лайза! Иди сюда! – манит к себе Рейган симпатичную американку, темноволосую и зеленоглазую. Ее подруга горячо спорит с одним из поваров, потом хватает что-то с блюда у окна раздачи и направляется к ним, сердито чертыхаясь себе под нос.

– Несмотря на то что утверждает Бетси, булочка с отрубями вовсе не банановый хлеб, – выпаливает она и смотрит на Джейн, будто ожидая ответа.

– Так и есть? – неуверенно соглашается Джейн.

Рейган смеется.

– Джейн, познакомься с Лайзой. И не стесняйся ее игнорировать.

– Сплошное дерьмо, – продолжает Лайза, все еще обращаясь к Джейн. – Мы все беременны, у нас извращенный вкус, и мы должны получать еду, которая нас удовлетворяет, потому что на самом деле наша тяга к тому или иному продукту является тягой к нему еще не рожденного младенца. Не это ли пример раболепного отношения к этим детям?

Джейн нервно оглядывается. Ближайший координатор стоит у пожарного выхода и пишет что-то на своем планшете.

– Дух должен торжествовать над материей, – вмешивается Рейган. – Твои желания это просто твои гормоны, а вовсе не ты.

– Мои гормоны это и есть я, – отрезает Лайза, тяжело опускаясь на стул.

Она нехотя откусывает кусочек булочки с отрубями и жалуется себе под нос, что ненавидит изюм.

– Джейн моя новая соседка. И сегодня ее первый день.

– Добро пожаловать на ферму, – глухо откликается Лайза. Улыбка, которую пытается выдавить из себя Джейн, исчезает с ее губ. – Черт возьми, каждая клеточка моего тела требует бананового хлеба! – Лайза швыряет булочку с отрубями на стол.

– Хотите… я испеку банановый хлеб? – робко предлагает Джейн, восхищенно и нервно глядя на хмурое лицо Лайзы.

Лайза разражается смехом.

– Боже, да тебя никто не подпустит к плите. Ты можешь… опалить плод! – произносит она уже смягчившимся голосом. – Итак, ты не знаешь, чьего ребенка вынашиваешь? – Джейн отрицательно качает головой, и Лайза громким шепотом обращается к Рейган: – Вот и ты тоже.

Рейган вздыхает:

– Это не имеет значения!

– Конечно, имеет! – восклицает Лайза.

– Почему все об этом спрашивают? – рискует вмешаться Джейн. – И кто такая Аня? Она русская?

– Она полька, – вставляет Лайза. – Не называй ее русской. А то она тебя зарежет.

Джейн не уверена, стоит ли улыбаться.

– Аня тоже меня об этом спрашивала. Несколько раз, – вставляет она.

– Действительно? – оживляется Лайза. – Значит, Аня тоже проявляет любопытство? Ин-те-рес-но…

– Лайза вынашивает детей в «Золотых дубах» с самого основания этого заведения, – перебивает Рейган, явно желая сменить тему. – Этот ребенок у нее уже третий.

– И я иду на это лишь из-за денег. – На лице Лайзы мелькает улыбка. – Я покончила с романтикой беременности, в отличие от моей подруги Рейган… – Рейган закатывает глаза. – Которая все еще думает, что в ней есть что-то очень возвышенное.

Джейн не привыкла, чтобы люди говорили вот так: слова вылетают одно за другим, словно бомбардируя собеседника.

– Дарить кому-то жизнь – невероятная честь, – заявляет Рейган.

– Но это не совсем то, чем мы здесь занимаемся, – парирует Лайза. – На деле моя клиентка могла бы сама выносить своих детей, если бы захотела.

– Но большинство клиентов этого сделать не могут, – возражает Рейган, обращаясь к Джейн. – Многие из них бесплодны, потому что стары. Или не способны к деторождению по какой-то иной…

– Чего они все хотят, так это преимуществ для своих детей. – Лайза смотрит на Джейн, но Джейн чувствует, что она обращается к Рейган. – Я не удивлюсь, если у нас на ферме зародыши начнут облучать из ускорителей развития мозга. Или усилителей иммунитета, или…

– Такие вообще не существуют, – огрызается Рейган.

– Но скажи, если бы они существовали, разве бы их не…

– Прекрати.

– А не думаете ли вы, что наши клиенты заплатили бы столько, сколько от них потребовали, только бы их сверхдети были…

У Джейн скручивает живот. Она наклоняется вперед в надежде подавить тошноту.

– Джейн, сядь прямо. – Обескураженная Джейн повинуется. – Во-первых, – продолжает Лайза, – не ложись на стол, если не хочешь, чтобы координатор занялась твоей задницей. Во-вторых, и это еще более важно, ты должна понять, что это за место. Ясно? Это фабрика, а ты предмет потребления. И ты должна привлечь на свою сторону клиентов. Не координаторов и не госпожу Ю. Именно клиентов. Я говорю о родителях и в особенности о матери.

– Лайза… – произносит Рейган предупреждающим тоном.

– Я… – Джейн сглатывает.

Что, если она не понравится клиентам? Что, если они станут сравнивать ее с такой хостой, как Рейган?

– Я с ними не встречалась…

Глаза Джейн наполняются слезами.

– Ну, не всем это удается, – оживленно говорит Лайза. – Некоторым клиентам на хосту плевать. Но большинство из них желает с ней увидеться, потому что они одержимы всем, что связано с их детьми. Это новый вид нарциссизма. И в «Золотых дубах» взяли за правило его подкармливать, раздувать.

Джейн молчит, но ее сердце колотится. Она задается вопросом, не совершила ли ошибку. Похоже, эта работа сложней, чем ей рассказывала Ата.

– Когда ты все-таки встретишься со своими клиентами, твоя цель, твоя единственная цель, должна состоять в том, чтобы заставить их тебя полюбить. Нужно, чтобы мать почувствовала себя хорошей и даже добродетельной, потому что доверила вынашивать ребенка именно тебе. Ее следует обаять. Пусть она захочет, чтобы следующего ребенка вынашивала ты, и только ты. Когда родители решат завести второго ребенка и станут настаивать, чтобы его вынашивала ты, тогда у тебя появится средство воздействия. – Лайза делает паузу. – Ты знаешь, что значит «средство воздействия»?

Джейн смущенно мотает головой.

– Это значит, госпожа Ю должна будет прогнуться. Подчиниться твоей воле, если хочешь. Потому что ферма должна приносить доход и клиент всегда прав. Что поделаешь, если твой клиент хочет только тебя? Вот это и есть средство воздействия. – Глаза Лайзы сверкают. – Мои клиенты меня обожают. А это значит, что я могу потребовать за третьего бамбино больше денег. И отдельную комнату. И посещения моего мужчины. И даже, – тут Лайза переходит на крик, – БАНАНОВЫЙ ХЛЕБ!

Джейн втягивает голову в плечи. Координатор кричит Лайзе, чтобы та сбавила тон, а лучше вообще заткнулась.

– Черт возьми! – шипит Рейган, бросая на Лайзу неприязненный взгляд, а затем поворачивается к Джейн с натянутой улыбкой на лице. – Не слушай ее. Обычно она не такая чокнутая. У нее просто гормоны взыграли.

– Мои гормоны и есть я, сколько можно тебе твердить, – ворчит Лайза.

– Лучше сосредоточься на том, чтобы оставаться здоровой ради ребенка. Помни, что твой ребенок для тебя самое главное.

Джейн охватывает острое желание оказаться дома. Подальше от этих незнакомок и их слишком быстрых, слишком умных разговоров. Она мечтает лежать в постели с Амалией и смотреть телевизор. Ей хочется гладить пухлый животик дочери, пока она не заснет, по привычке закинув руки за голову, такая открытая и доверчивая, будто мир никогда не причинит ей зла. Отступившая было тошнота возвращается с новой силой.

– Ты в порядке?

Над Джейн нависает лицо Рейган с глазами, полными беспокойства.

Джейн тянется через стол к коробке для мешков, и ее рвет.

Рейган

Звук рвущегося металла, скрежет металлических колец, а затем свет. Свет, прорезающий тьму. Какие-то паразиты, думает Рейган. За ее закрытыми веками разбросанные по всему телу следы укусов раздуваются, становясь розовыми, такими яркими, что кровь стучит в висках. Проклятая Мэйси. Мисс Чертова Ранняя Пташка. Ее соседка по комнате просыпается с улыбкой на губах даже с похмелья и завязывает шнурки кроссовок веселыми двойными узлами. Рейган готовится к неизбежному «Проснись и пой!».

Вместо этого раздаются шаркающие шаги. Кто-то мурлычет незнакомую мелодию. Но не Мэйси, потому что Рейган не на Манхэттене.

Она приоткрывает один глаз и видит свет, какой бывает поздним утром. Стук в голове усиливается, из ушей вьются усики, прорастая виноградными лозами, покрываясь большими, точно пальмовыми, листьями, оборачиваясь вокруг ее головы и затягиваясь, отчего она сжимается до размера гранулы. Это свет, она уверена, именно свет вызывает столь мучительное давление.

– Снова мигрень?

Одно ослепительное мгновение Рейган смотрит на возникшую фигуру, прежде чем вспоминает, кто перед ней.

– Похоже, что так.

– Сочувствую, – говорит координатор, снова задергивая шторы. – Я думала, вы забыли про УЗИ.

Ультразвук? Но вчера она поставила будильник… Рейган смотрит на свое запястье.

– Вот ваш браслет. Вы оставили его на цокольном этаже, у бассейна. – Координатор вручает Рейган ее «Уэллбэнд». – Браслет водонепроницаем. Если вы продолжите его снимать, мы его запаяем.

Рейган застегивает браслет, улыбаясь шутке.

– Я серьезно. Не снимайте его, – говорит координатор. – И вообще, пора вставать. Думаю, ваш клиент скоро прибудет.

Несмотря на шум в голове, Рейган садится, чувствуя волнение в груди.

– Мой клиент?

– Думаю, да. Так что пошевеливайтесь! – говорит координатор, закрывая дверь.

Рейган смотрит на «Уэллбэнд». Время еще есть. Она ставит будильник и откидывается на подушку, глядя на уже застеленную кровать Джейн. Ее соседка по комнате тоже ранняя пташка. И очень аккуратная. Это единственное, что Рейган знает о Джейн наверняка, хотя прожила с ней бок о бок два с половиной месяца.

Давление в голове Рейган внезапно усиливается. Она закрывает глаза и делает дыхательные упражнения, которые в прошлый раз, когда она попросила ибупрофен, ей показала Ханна. («Мы не пичкаем ребенка лекарствами, мы учим вас, как приручить свой организм», – сказала Ханна, погрозив пальцем.) Рейган ни за что не позволит себе пропустить это УЗИ. Это ее первое УЗИ в 3D. Даже Лайза признает, что получаемые этим методом изображения невероятны.

Ты видишь лицо, говорит она. Каждую выпуклость и каждое углубление.

А теперь Рейган к тому же встретится со своей клиенткой.

Конечно, ей давно хотелось что-нибудь о ней узнать. Или о нем – родители могут оказаться парой геев. Она понятия не имеет, кто они, потому что с момента прибытия в «Золотые дубы» Рейган не смогла собрать о них ни малейшей информации. Госпожа Ю утверждает, что такая секретность соблюдается в целях безопасности, но Лайза настаивает: это уловка, способ держать хосту в неведении, ведь тогда ее легче контролировать.

Рейган свешивает ноги с кровати. Голова пульсирует. Вероятно, поможет горячая вода. Рейган, шатаясь, идет в ванную комнату. По пути взгляд останавливается на отражении в зеркале, висящем у двери: пшеничные волосы, завязанные на затылке в свободный узел, стройное тело под ночной сорочкой, выданной в «Золотых дубах». Она приподнимает подол, обнажая длинные ноги и плоский живот, а затем воображает, что ее надувают гелием, слышит, как он шипит, и видит, как ее ноги отрываются от пола.

Она присаживается на край ванны и открывает кран.

Когда Рейган впервые услышала сердцебиение ребенка на УЗИ в начале месяца, она была поражена. Этот трепет внутри ее, ошеломляющая важность того, что она делает. Жизнь! Она несет в себе жизнь! Она лежала на койке, позволяя сердцебиению окутывать ее, и по щекам текли слезы. Потом она немного смутилась, но доктор Уайльд заверила, что «повышенная эмоциональность» во время беременности нормальна. Это все гормоны.

Но Рейган знает: удовлетворение, даже восторг, которые она чувствовала с момента прибытия в «Золотые дубы», свидетельствуют о чем-то намного большем. Это нечто совершенно иное: ясность, заземленность после, казалось бы, целой жизни, проведенной в свободном плавании.

«На какой ты неделе?» – первый вопрос, который задает ей любая новенькая в «Золотых дубах», и она уверенно отвечает: «на десятой» или «на четырнадцатой». Зная, что через семь дней срок будет на неделю больше. Зная, где она, что делает и почему.

Это показывает, что даже Мэйси, соседка Рейган по комнате и ближайшая подруга со времен колледжа, не всегда права. В университете они соглашались почти во всем: их интересы (музеи, книги и мальчики), хобби (вечеринки, музыка и мальчики) и политические взгляды (против запрещения абортов, за окружающую среду) совпадали. Теперь, в двадцать пять лет, Мэйси является самой молодой чернокожей сотрудницей в «Голдмане»[41], соруководителем рекрутинговой команды банка в университете Дьюка, членом комитета молодых покровителей музея в центре города, членом правления программы для молодежи из групп риска в Квинсе и участницей трехчасовых марафонов.

Когда Рейган рассказала Мэйси о «Золотых дубах» – нарушение соглашения о конфиденциальности, но Мэйси обещала подруге хранить тайну, – та отреагировала резко. Они выпивали вдвоем, готовясь к дружеской вечеринке, и полупустые бокалы стояли перед ними на журнальном столике в гостиной. Вой «скорой помощи» на Второй авеню заглушил голос Мэйси, но лишь на мгновение.

– Это превращение материнства в товар! – кричала она. – Все священное отдается на аутсорс, упаковывается и продается тому, кто больше заплатит!

– Тебе легко говорить, – огрызнулась Рейган. – Ты работаешь в банке! А меня бесит, что я завишу от отца, к тому же я помогу завести ребенка кому-то, кто…

– Ты позволяешь богатому незнакомцу использовать тебя. Ты наклеиваешь ценник на что-то очень существенное…

– Кормилицы, няни для новорожденных, – перечисляла Рейган, повторяя все, что приходило ей в голову. – Доноры крови, почек, костного мозга, спермы. Суррогатные матери. Доноры яйцеклеток… Помнишь рекламные объявления в «Кроникл», приглашающие доноров яйцеклеток?

«Кроникл» была их университетской газетой. Ее раздел объявлений пестрел вакансиями для студентов: выгульщики собак, репетиторы и бебиситтеры. Приглашениями на занятия трансцендентальной медитацией и в программы обучения за рубежом, предложениями посетить компании, предоставляющие студенческие ссуды, и купить подержанные автомобили. Попадались просьбы стать донорами яйцеклеток. Одно из таких объявлений привлекло внимание Рейган после очередного тяжелого телефонного разговора с отцом.

Стабильная, получившая высшее образование буддистская пара (оба выпускники Дьюка. ВПЕРЕД, СИНИЕ ДЬЯВОЛЫ!) ищет донора яйцеклеток. Донор должен быть в возрасте 18–25 лет. Предпочтительно студентка/выпускница Дьюка либо эквивалентного привилегированного колледжа. Белой расы. Светлые или светло-каштановые волосы. Светлые глаза предпочтительнее. Рост между 5 футами 6 дюймами и 5 футами 9 дюймами. Атлетическое телосложение. Хорошее здоровье. Духовная открытость. Минимальный средний балл в колледже 3,6. Плата 14 тыс. долл.

Она была заинтригована. Во-первых, пара буддистская. Они явно принадлежат к поведенческому типу А[42], но заботятся о ее духовности. Что это вообще значит? Неужели духовный донор даст более просветленные яйцеклетки? И подходят ли под требующуюся категорию бывшие католики?

И, конечно, Рейган требовались деньги. Чтобы сбежать от отца и его попыток выковать ее по своему образу и подобию. Не спросив ее, он устроил дочь на стажировку в Чикаго. Один телефонный звонок члену его братства в университете Нотр-Дам[43], управляющему директору крупного инвестиционного фонда, и бац! Нет необходимости ни в собеседовании, ни в резюме, ни в одном из тех обручей, через которые предлагается прыгать обычным соискателям. Одолжение в ответ на одолжение. Вот почему нельзя рвать со своими знакомыми, Рейган. То, кого ты знаешь, так же значимо, как и то, что ты знаешь.

Самонадеянность отца стала для Рейган решающим фактором. Она прошла всю процедуру в одиночку. Ночью она спряталась в ванной комнате общежития и ввела себе необходимую дозу гормонов. В яичниках выросло больше фолликулов, в фолликулах больше мешочков, и каждый мешочек был полон яйцеклеток. В день сбора урожая она легла на спину, и доктор высосал ее иглой досуха. Это заняло полчаса. Поскольку отвезти Рейган домой было некому, медсестры продержали ее в больнице несколько часов, пока она не проснулась с ясной головой. Затем Рейган взяла такси до кампуса и проспала до следующего дня.

– И благодаря этому я смогла позволить себе стажировку в Вашингтоне, помнишь то лето? – заключила Рейган, допивая оставшееся в бокале вино.

Мэйси еще долго молчала после того, как умолкла Рейган, хотя очень редко молчала больше нескольких минут. Потом Мэйси тихо спросила:

– А их… проверяли?

Конечно, она имела в виду гены Рейган. Это была одна из шуток (хотя на самом деле шуткой вовсе не являлась), которая свела их вместе, – они обе были генетически ущербны. Мэйси потому, что могла с легкостью насчитать полдюжины членов семьи, страдавших алкоголизмом, включая ее мать, погибшую в пьяной аварии, когда Мэйси была еще девочкой. А Рейган из-за истории со слабоумием. Подруги даже составили шутливое соглашение, в котором говорилось, что они откажутся от брака и продолжения рода, избавив тем самым последующие поколения от испорченных генов. Это высвободит время для занятий вещами, имеющими огромное значение для мира, а затем они состарятся вместе.

– Я ничего об этом не слышала, – пожала плечами Рейган, не желая признаваться, какое облегчение испытала, получив по почте чек за яйцеклетки, ведь родители с поведенческим типом А должны проверять каждую генетическую мутацию, разве не так?

– И все-таки твоя сделка мне кажется… не слишком честной. Но, в конце концов, продажа яйцеклеток и есть всего-навсего сделка… В конце концов, это были твои яйцеклетки, – заключила Мэйси, которая проводила целые дни в банке, оформляя нечестные сделки, одну жульническую транзакцию за другой.

– Они ничего для меня не значили, – раздраженно объяснила Рейган. – Они росли внутри меня только для того, чтобы я каждый месяц от них избавлялась, вроде того, как обрезанные ногти или остриженные волосы остаются на полу парикмахерского салона. Зачем им пропадать, когда кто-то может ими воспользоваться?

– Это не одно и то же, – серьезно ответила Мэйси. – Остриженные волосы и ногти даже отдаленно не относятся к той же категории.

Рейган сбрасывает одежду и соскальзывает в воду. Она опускается на дно и выныривает, приподняв над водой верхнюю часть тела. Почему в воде так усиливается звук? Рейган слышит эхо капель, сочащихся из крана. Звук дыхания наполняет уши и напоминает о том, как она училась плавать с аквалангом. Это было в средней школе, во время волонтерской поездки, когда Рейган помогала восстанавливать дома в азиатской деревне, разрушенной ураганом. Она помнит ощущение невесомости, солнечный свет, колеблющийся в воде. Единственным звуком было ее дыхание. Ее вдохи, выдохи и темная вода внизу. Это были самые одинокие звуки в мире.

Чувствует ли ребенок одиночество, когда растет в ее водах? Выходя из ванны, Рейган поддерживает живот руками.

Мать, думает Рейган, поняла бы происходящее с ней так, как это не под силу Мэйси. Как притяжение стихии. Как безмятежность отложенной жизни. Однажды мама упомянула, что, когда ей было двадцать с небольшим, она ездила в индийский ашрам, тихое убежище, где не разговаривала неделями.

В некоторой степени Рейган нашла в «Золотых дубах» именно это. Капсулу тишины, которой она не ожидала, вдали от суеты внешнего мира. Рейган привезла с собой фотоаппарат, но его конфисковали в первый же день. Однако, победив разочарование, она вскоре обнаружила, что отсутствие камеры освободило время для множества других вещей. Она начала читать «Бесконечную шутку»[44] – потому, что книга понравилась Мэйси. И она ко всему приглядывается, как мама всегда советовала делать ей и Гасу. Здесь Рейган завела записную книжку. Там не дневниковые записи, у нее и в мыслях не было вести дневник, а описания пришедших в голову образов, идеи для фотографий, которые она собирается сделать, как только покинет «Золотые дубы». Мэйси посмеялась бы над ними, ведь они могут читаться как стихи, а Рейган не слишком-то любит поэзию. Она даже не открыла книгу стихов Дикинсон[45], которую Мэйси подарила ей прошлой осенью на двадцать четвертый день рождения, хотя и привезла ее с собой.

Из спальни, где Рейган оставила браслет, доносится писк. Это сигнал, который она установила. Когда Рейган начинает одеваться, то чувствует радостное волнение, ведь ее ждет встреча с клиентом.

Через полчаса Рейган лежит на спине. Все пульсирует. Мобиль[46] над головой, кажется, дрожит. Белые стены деформировались и катятся куда-то вдаль. Голова Рейган пульсирует в такт сердцебиению ребенка.

– Головная боль? – звучит голос доктора Уайльд.

Рейган кивает, не открывая глаз.

– Вы можете немного уменьшить громкость? – спрашивает доктор Уайльд.

Приказ в форме вопроса.

Шум в комнате затихает, но недостаточно, сердцебиение ребенка все еще жмет на череп Рейган, давление такое сильное, что она прикована к столу.

Ба-БУМ, ба-БУМ, ба…

– Агнес, еще, пожалуйста.

Едва заметное раздражение в голосе доктора Уайльд и долгожданное успокоение.

Ба-бум, ба-бум, ба-бум…

Клиент не приедет. Координатор, вернувшая Рейган браслет, ошиблась. Рейган слышала, как доктор Уайльд ругает ее за то, что она обнадеживает Рейган, обсуждает с ней клиента и «сует нос в дела, которые ее не касаются».

Все в порядке, Рейган лишь отшутилась и пожалела координатора. Она привыкла к тому, что ее надежды рушатся.

Но доктор Уайльд ее игнорирует. Сегодня она другая. В ней чувствуется отчужденность, тогда как обычно она изо всех сил старается быть милой. В том, как она изучает Рейган, чувствуется что-то медицинское.

Доктор Уайльд выжимает гель на голый живот Рейган и начинает двигать по нему ультразвуковым излучателем. Из динамиков, которые Рейган не может видеть, раздается сердцебиение ребенка, которое, кажется, ускоряется.

Бабум, бабум, бабум, бабум…

Или это запись?

Из ниоткуда появляется мысль, что сердцебиение, заполняющее комнату, было записано заранее. Это саундтрек, проигрываемый для клиентов, чтобы их успокоить: дети активны, они получают за деньги родителей все возможное. В конце концов, одно сердцебиение похоже на другое. Это, вероятно, экономит деньги фермы.

Ферма. Слово, придуманное Лайзой для «Золотых дубов». Лайза всегда отпускает ехидные шуточки о «Золотых дубах» и невероятных усилиях, предпринятых, чтобы клиенты чувствовали себя хорошо, отдавая свою беременность на аутсорсинг. «Наша цель вас восхищать!» – издевается Лайза, жеманно улыбаясь, сложив руки и склонив голову, как послушница. Восхи-ща-а-ать. Она произносит это слово так, словно речь идет о мороженом. «Потому что рождение ребенка должно быть восхити-и-ительным!» Рейган представляет себе свою клиентку, смотрящую видео где-то, может быть, в особняке, а может, в частном самолете. Перед ней раскрытый ноутбук. Отец стоит рядом, его галстук ослаблен, волосы в беспорядке. На экране колышется лицо доктора Уайльд, сердцебиение ребенка (запись сердцебиения ребенка?) рвется из динамиков. Мама и папа наклоняются вперед, их глаза увлажняются, они хотят увидеть свое восхити-и-ительное будущее…

Нет.

Она не Лайза. Это был ее выбор приехать сюда. Вынашивать этого ребенка и заботиться о нем.

Она отказывается запятнать время, проведенное в «Золотых дубах», равно как и крошечное бесформенное существо внутри ее, подобным цинизмом. Иногда она беспокоится за ребенка, которого носит Лайза. Сорок недель вариться в ее кислом бульоне. Как это может не затронуть ребенка? Рейган кажется, что он зачахнет. Скукожится, как дерево, на которое никогда не светит солнце.

– Итак, мамочка, ребенку сегодня исполняется четырнадцать недель, и он выглядит потрясающе! – говорит доктор Уайльд, обращаясь к камере. На ней наушники с черным микрофоном, расположенным прямо перед ее ртом. – Вы за ноутбуком, мамочка? Приготовьтесь увидеть ребенка в 3D!

Рейган вытягивает шею, но не видит экрана. Она собирается попросить медсестру наклонить его к ней, когда доктор Уайльд говорит:

– Согласна, мамочка. Это совершенно другая ситуация.

Она замолкает, склонив голову набок и прислушиваясь, а затем продолжает:

– Да, мамочка. О ребенке. На сегодняшний день он чуть больше двух дюймов в длину, размером с небольшой лимон. А это амниотический мешок.

Доктор Уайльд кончиком пальца рисует что-то на экране. Рейган пытается приподняться на локтях, чтобы лучше видеть, но медсестра хмурится, и Рейган неохотно откидывается назад. Она ничего не видит, ни ребенка, ни мешка. Вопросов клиентки она тоже не слышит. Только жизнерадостные ответы доктора Уайльд и ее приятный смех.

Рейган смотрит в окно, чувствуя странное волнение. Ультразвуковой излучатель скользит по ее животу.

– Позвольте, я попытаюсь заставить ребенка двигаться, чтобы вы могли лучше видеть его лицо.

Рейган вздрагивает от тычка пальцем в живот. Доктор Уайльд улыбается ей, холодно и ободряюще. Еще один тычок, на этот раз сразу несколькими пальцами.

– Вот! Видите, как ребенок изогнулся?

Доктор Уайльд описывает этапы развития ребенка, четко произнося слова.

– Вы еще не подумали о том, хотите ли пройти генетическое тестирование?

Доктор Уайльд рассматривает все «за» и «против» амниоцентеза[47]. Она уверяет клиента, что шансы выкидыша невелики – игла очень тонкая, и они используют ультразвук, чтобы ее направлять, – но шансы на возникновение проблем, учитывая возраст яйцеклетки, сперму, семейную историю, в общем… Следует статистика. С одной стороны, с другой.

– Мамочка, вы рассматривали возможность биопсии хориона?[48]

Слова, адресованные клиентке, сливаются воедино. Рейган начинает дремать.

– А вот и она, – раздается подрагивающий голос доктора Уайльд, и Рейган рывком возвращается к действительности. Ее глаза распахиваются.

Доктор Уайльд, медсестра и камера смотрят на нее.

– Мамочка хочет знать, как вы себя чувствуете, – воркующе произносит доктор Уайльд, и ласковая интонация в ее голосе кажется необычной.

– Отлично, – отвечает Рейган.

Она никогда раньше не беседовала с клиенткой напрямую и сейчас нервничает. Камера смотрит на нее. Рейган приглаживает волосы и заставляет себя говорить.

– Я очень устала, и меня тошнило первые несколько недель, но в последнее время мне стало намного лучше.

Доктор Уайльд ободряюще заявляет:

– Теперь, находясь во втором триместре, вы почувствуете куда больше энергии.

Рейган упоминает о мигрени.

На лбу доктора появляется легкая морщинка.

– Но теперь приступы стали реже. В этом нет ничего необычного. Беспокоиться не о чем.

Рейган не может сказать, обращается доктор Уайльд к ней или к клиентке.

– Когда был последний приступ?

Голова Рейган все еще гудит, но выражение лица доктора Уайльд заставляет ее колебаться.

– Гм… Довольно давно…

– Часто ли они случаются?

– Вовсе нет.

– Ребенок пинается?

Совершенно очевидно, что доктор Уайльд просто повторяет вопросы клиентки. Об этом свидетельствует то, как она делает паузу, прежде чем заговорить, а затем снова делает паузу, выслушивая следующий вопрос. Как будто доктор Уайльд не имеет собственного разума, а является просто проводником, марионеткой, сидящей на табурете.

Рейган заставляет себя посмотреть в камеру.

– Пока нет.

– Это нормально, мамочка, – заверяет доктор Уайльд, ни к кому не обращаясь. – Эта хоста беременна впервые, поэтому ей потребуется больше времени, чтобы почувствовать движение ребенка.

Пауза, наклон головы, затем доктор опять обращается к Рейган:

– Ваш живот увеличился?

– Примерно такой же, какой был.

Доктор Уайльд велит Рейган сесть и развернуться. Медсестра распахивает халат, прежде чем Рейган успевает ее остановить, обнажая живот и грудь. Камера, доктор Уайльд и медсестра изучают Рейган, не обращая внимания на ее нервное ерзание и румянец на лице.

Доктор Уайльд делает паузу, а затем смеется.

– Да, плоская, как доска… но мы ее откормим! Да, я так и сделаю. Спасибо, мамочка. До следующей недели.

Она протягивает наушники медсестре. Медсестра велит Рейган переодеться и кладет полотенце ей на колени. Они болтают о назначенных на утро обследованиях и удаляются. В дверях доктор Уайльд оборачивается:

– Хорошая работа. Так держать.

Она показывает Рейган нехарактерный для нее жест: поднятый большой палец. Рейган знает, что ее попросила сделать это клиентка.

– И, конечно, переход во второй триместр означает, что вы получите свой первый бонус, – замечает доктор Уайльд.

– Спасибо.

Рейган застегивает верхнюю часть халата и вытирает живот полотенцем.

Она ждет, пока доктор и медсестра исчезнут в коридоре, после чего начинает натягивать спортивные брюки и футболку. Наушники лежат на лотке на стойке. Рейган осторожно берет их и прикладывает к уху. Тишина. И причем гудящая.

– У меня новости.

Рейган наклонилась и сушит волосы. Между ног она видит босые ступни Лайзы, ступающие по ковру. Ногти на них выкрашены в ярко-зеленый цвет.

– Большие новости, – повторяет Лайза, плюхаясь на кровать Джейн.

Потом она начинает отколупывать лак с ногтей, и зеленые хлопья рассыпаются по покрывалу Джейн.

– Ты должна за собой убрать.

Рейган знает, командовать нехорошо, но ее раздражает, что Лайза всегда оставляет беспорядок на кровати Джейн. Не то чтобы Джейн когда-нибудь жаловалась. Но это ее тоже раздражает. И как Джейн выносит подобное?

Рейган бросает полотенце на пол и достает из шкафа чистый халат. Он свежевыглажен и пахнет мятой.

– Мне нужно снять лак. Новая координаторша меня за него отругала. Из-за токсинов…

– Это не проблема. Потом я все уберу, – предлагает возникшая из ниоткуда Джейн.

Она имеет неприятную привычку появляться и исчезать без звука, подобно кошке. Теперь она стоит у двери, готовая в любой момент выскочить в коридор. Тонкая пленка пота блестит на ее лбу, и на ней тренировочные шорты.

– Спасибо, Джейн. Ты крута.

– Убери сама, Лайза!

Рейган сожалеет, что рассказала ей о привычке Джейн убирать комнату всякий раз, когда должен прийти обслуживающий персонал. Лайза предположила, что поведение Джейн имеет давние корни. Филиппины были колонизированы так давно, что филиппинцы привыкли находиться в услужении. И теперь, многие поколения спустя, их гены на это настроены. Именно поэтому лучшие отели в Азии убираются филиппинским персоналом.

Лайза стряхивает хлопья лака с кровати Джейн.

– Теперь довольна? Что с тобой творится в последнее время?

Рейган пожимает плечами. По правде говоря, она сама не знает. Может, гормоны, а может, головные боли. Кроме того, она все еще раздражена тем, что Лайза – королева конспиративных теорий – так пренебрежительно отнеслась к УЗИ Рейган в начале недели. Доктор Уайльд склонила голову набок, когда слушала голос в наушниках, и отнеслась к ней так холодно, как будто она подопытный кролик. Если бы это случилось с Лайзой, та бы разглагольствовала об этом несколько дней и требовала, чтобы Рейган ее выслушивала. Но ее последняя одержимость – это что-то особенное. Она считает, будто в «Золотых дубах» кто-то вынашивает ребенка за миллиард долларов, и ей хочется знать, кто именно.

Рейган роется в ящике в поисках нижнего белья, чувствуя, как глаза Лайзы сверлят ее спину. Она знает, что Лайзу распирает от желания поскорей сообщить о своей большой новости и та ждет, когда ее станут расспрашивать, но подобное рвение лишь усиливает безразличие Рейган.

– Джейн, – меняет тактику Лайза, – я открою тебе один секрет. Но ты должна поклясться, что не расскажешь его никому.

Рейган закатывает глаза. Джейн, вытирающая пол ванной брошенным Рейган полотенцем, кивает.

Лайза начинает рассказывать Джейн о слухе, о котором узнала несколько недель назад от Хулио, управляющего зданиями и территориями. Самая богатая пара в Китае использует ферму, чтобы завести первого ребенка. Поскольку их сперматозоиды и яйцеклетки старые, они заплатят хосте огромную сумму, многократно превышающую обычный бонус, если той удастся родить здорового, доношенного ребенка. И если та родит его обычным способом, без кесарева сечения, бонус будет астрономическим.

– Я говорю о серьезных деньгах, – медленно, для большего эффекта, произносит Лайза. – О деньгах, меняющих всю твою жизнь. Черт возьми. Твою. Жизнь.

– А что за пренебрежение к кесареву сечению? – спрашивает Рейган, стремясь подколоть Лайзу.

– Естественные роды лучше для ребенка, – неожиданно вступает в разговор Джейн. – Для иммунной системы нормальные роды полезней, чем кесарево сечение. Это из-за хороших бактерий. Ребенок получает полезные бактерии от матери, проходя… э-э-э… через родовые пути.

Рейган удивленно поднимает глаза. Это самая длинная фраза, которую Джейн когда-либо произносила в ее присутствии. И звучит она так, будто Джейн зазубрила книгу о беременности.

– Если ребенка увезут жить в Пекин, иммунитет ему понадобится, – соглашается Лайза. – И вот еще что: я сузила список возможных хост до трех.

Она серьезно переводит взгляд с Рейган на Джейн и обратно.

Боже. Ну Лайза дает!

– Кто они? – спрашивает Джейн, понизив голос.

– Аня. Рейган. И ты.

– И как ты смогла это узнать? – вырывается у Рейган прежде, чем та успевает прикусить язык.

Надуваясь от важности, Лайза объясняет, что согласно ее последней информации плод миллиардеров в настоящее время имеет возраст где-то между двенадцатью и шестнадцатью неделями.

– Вы трое единственные в этом диапазоне, кто еще не встречался со своими клиентами, – объясняет Лайза, добавляя: – Везучие сучки.

Джейн присаживается на край кровати. Она явно нервничает, находясь так близко к Лайзе. С другой стороны, она не очень-то привязана и к Рейган.

Это не оттого, что та не пыталась установить отношения. В течение нескольких месяцев Рейган предпринимала бесчисленные попытки сдружиться с Джейн, однако все они были отвергнуты. Она даже дошла до того, что стащила для нее пакетик конфет, арахисовых «Эм-энд-эмс», ее любимых. Рейган подслушала, как она призналась в этом другой девушке. Это было в начале месяца, когда госпожа Ю повела Рейган посмотреть «Гамлета» в небольшой театр неподалеку. Рейган украла конфеты, пока официант в буфете наливал ей стакан воды. Но когда Рейган позже вручила их Джейн, та только сжала губы и в ужасе замотала головой.

Лайза говорит, что Рейган должна перестать так стараться, и, вероятно, права. Но Рейган все равно беспокоит сложившаяся ситуация. У нее такое чувство, что Джейн ее осуждает. Неизвестно почему, но ей кажется, будто Джейн записала ее в категорию неумных богатых белых девушек.

Несправедливость такого суждения расстраивает. Как расстраивает и мнение отца. Каждый раз, когда он издевается над «либералами на лимузинах», Рейган чувствует, что это код, обозначающий дочь и ее друзей. Даже Мэйси дразнила Рейган высмеивая ее «комплекс вины белого человека» и ее гетеронормативные взгляды белой девушки, принадлежащей к крупной буржуазии.

Она помнит, однако, выражение лица Джейн, когда та нашла цепочку Рейган, – из белого золота, с единственной висящей на ней барочной жемчужиной, – заброшенную под комод. Рейган даже не заметила, что она пропала. На самом деле я старалась потерять ее, пошутила Рейган – слишком легкомысленно, как она поняла позже.

– Ты должна отдать ее на хранение, потому что завтра придут уборщицы, – настаивала Джейн. – Нельзя оставлять ценные вещи под мебелью, когда они здесь.

Рейган была слишком потрясена, чтобы ответить.

– Значит, она расистка, – заключила Лайза днем позже.

Незадолго до отбоя они сидели в столовой и перекусывали. Еда была до необычного скудной.

– Расистка? – эхом отозвалась Рейган.

Лайза взяла пакетик капустных чипсов и пожала плечами.

– Может, поэтому ты ей и не нравишься. И уборщицы не нравятся тоже.

– Она не расистка.

– Она общается только с другими филиппинками, – ответила Лайза. – Или ты думаешь, расистами могут быть только белые?

Айша, хоста из Гайаны с невероятно высоким голосом, бочком подобралась к их столу.

– Я слишком голодна, чтобы спать, – извинилась она, взяла зерновой хлебец и начала намазывать его миндальным маслом, повернув голову в сторону Лайзы. – Ты права. Моя мать не любит черных. И китайцев, потому что они владеют всеми предприятиями в моей стране. Все мы немного расисты.

Прежде чем Лайза и Рейган успели ответить, в столовую ворвалась координатор и принялась ругать Айшу за то, что та решила перекусить, хотя ее вес на двенадцать фунтов больше целевого. Айша извинилась без всякого сожаления, выбросила хлебец в мусорное ведро и успела пискнуть «до свидания» Лайзе и Рейган, прежде чем координатор проводила ее обратно в комнату.

– Хочешь, я помогу сломать лед с Джейн? – спросила Лайза, набив рот капустными чипсами.

– Если она, как ты говоришь, расистка, ты ей тоже не понравишься.

– Но я лучше схожусь с людьми, чем ты!

Лайза спросила у Рейган, в какой комнате живет Айша, сунула несколько зерновых хлебцев в карман и неторопливо вышла за дверь.

– Я все-таки не понимаю. Почему клиент может не захотеть встречаться с хостой? Если бы я была клиентом, то это первое, что я бы сделала, – говорит Джейн Лайзе. Рейган моргает, озираясь с недоумением. Ей что, все это снится? Как Лайза заставила Джейн заговорить?

Рейган заканчивает одеваться и слушает Лайзу, хотя делает вид, что пропускает ее слова мимо ушей. Она подходит к стоящему в углу креслу-качалке и лениво берет блокнот с подоконника.

Лайза хвастается, как она хитростью заставила координаторов выдать важную информацию. А еще добавляет, что ее друзья на кухне знают больше, чем все думают, ведь они подготавливают обеды, которые госпожа Ю устраивает для важных клиентов. Джейн внимает как завороженная. За окном в небе кружит птица с ярко-красными крыльями. Рейган записывает в блокнот: «Черный дрозд / красные крылья / белесое небо», хотя картинка не особенно привлекательна. Когда она пишет, то замечает, что Джейн и Лайза теперь сидят рядом и Джейн больше не кажется такой скованной.

Рейган чувствует, как болезненно тянет в груди. Лайза права: она лучше ладит с людьми, чем Рейган. Рейган никогда не умела легко сходиться с незнакомцами, если они не выпивали вместе. Она скучает по Мэйси. Они не разговаривали вот уже несколько недель, потому что Мэйси постоянно ездит в командировки.

– Что ты будешь делать, если окажешься той самой? – спрашивает Лайза у Рейган, не то приглашая принять участие в разговоре, не то просто расширяя свою аудиторию.

Рейган отрешенно смотрит на нее. Что бы она стала делать? Если бы носила в животе миллиардера?

– Я… я точно не знаю, – отвечает она, запинаясь.

Она выбрала работу хосты, потому что это был побег – от ее не требующей особых знаний работы в художественной галерее, от ее отца. Но нынешнее занятие стало чем-то бо́льшим. В «Золотых дубах» она поняла, как можно делать то, что она хочет, не беспокоясь о практичности или о том, получен ли по почте чек от отца за последний месяц. Ее охватило предвкушение свободы. Той, которая заставляла ее с волнением предаваться занятиям фотографией. Такого с ней не было со времен колледжа. Речь шла не о деньгах, а о свободе, вот в чем все дело. Свободе делать что-то реальное и сто́ящее.

– Но свобода требует денег, – говорит Рейган почти умоляюще. – Однако самое странное, это что слишком большое количество денег есть полная противоположность свободе. Они сами по себе клетка, понимаете? Ведь в итоге ты хочешь иметь их все больше и больше, как мой отец, а потом теряешь из виду смысл…

Заметить это заставила мать. Она постоянно обращала внимание Рейган и ее брата Гаса на то, на чем стоило остановить взгляд, – на старуху, настолько сгорбившуюся от старости, что она могла смотреть только себе под ноги, когда переходила улицу, на объявление о пропаже кошки, приклеенное скотчем к фонарному столбу, с буквами, нанесенными по трафарету: ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИТЕ, ЕСЛИ НАЙДЕТЕ, подчеркнутыми шесть раз.

Мама поражала своим артистизмом, во всяком случае до того, как отец появился на ее горизонте. Тот говорил, что именно поэтому он в нее и влюбился: его прельстило ее умение видеть мир и делать его своим. «Твоя мать не типичная домохозяйка, – хвастался он, – и никогда не была ею». Она была более забавной, чем другие жены их круга, и более живой.

Именно она подарила Рейган ее первую камеру. Дочь училась тогда в первом классе, и у нее были проблемы с обучением чтению. Это был «Полароид», который мгновенно выплевывал фотографии. «Слова – это лишь один из способов выражать свое мнение о различных вещах, милая», – сказала мать. Она поведала Рейган о фотографах, которые помогали людям увидеть мир заново: об Энселе Адамсе[49] с его пейзажами, об Уокере Эвансе[50] и его фотографиях сельской бедноты.

Если ты ничего не замечаешь, то тебе все равно, и ты не сделаешь многих вещей, важных для тебя и других, говорила мама. Рейган теперь думает, что это, верно, был упрек, брошенный папе.

Первым снимком, сделанным Рейган, была фотография мамы. Рейган еще не знала, как наводить камеру, и случайно отрезала нижнюю половину лица. Когда на пустом белом квадрате начали проступать детали фотоснимка, на нем появились мамины глаза. Только ее глаза. Из ничего.

– Я все испортила, – сказала тогда разочарованная Рейган.

– Но это я, – проговорила мама, с восторгом глядя на фотографию. – Ты точно запечатлела мою суть.

– Трой скоро приедет. Тебе он понравится, Джейн…

Лайза ведет себя так, будто Рейган только что ничего не сказала. Рейган старается не чувствовать себя обиженной. Она видела, как Лайза проделывает это, раньше, выбирает кого-то, кто подчиняется ее чарам, завоевывает и добавляет в свою коллекцию. Обычно она не тратит свои усилия на Рейган.

Лайза начинает хвастаться своим бойфрендом, художником и бунтарем. Она так верит в его талант, что платит за студию, где этот парень работает. Проблема в том, что он так занят подготовкой к выставке в галерее в Атланте, что не отвечает на ее электронные письма. Она возбуждена – это свойственно всем беременным во втором триместре и возникает, как зуд, – просто жди этого, Джейн, – и меньшее, что Трой может сделать, это ответить на ее письма чем-нибудь дерзким. Чтобы ее поддержать.

– Мне требуется план, – продолжает Лайза. – Нам нужно будет уединиться, чтобы восстановить отношения. Она многозначительно приподнимает брови, глядя на Джейн, которая выглядит парализованной.

Рейган смеется, удивляясь самой себе. Это не смешно, но она хохочет вовсю. Все выглядит совершенно нелепо: три беременные женщины, вынашивающие чужих детей, говорят о сексе во втором триместре и пытаются угадать, в животе у которой из них находится ребенок миллиардера.

– Здесь камеры по всему коридору. Может, Трой сможет проникнуть в комнату через окно? – предполагает Рейган, пытаясь поймать взгляд Лайзы.

– Не думаю, что мы должны обсуждать эту тему, – замечает Джейн, нервно оглядывая комнату.

– В спальнях жучков нет, – успокаивает ее Рейган.

– Джейни-Джейн, пойдем прогуляемся! – внезапно предлагает Лайза. – Дорожки наконец-то свободны от снега. Весна пришла!

– Ты приглашаешь меня? – спрашивает Джейн и смотрит на Рейган, словно ища подтверждения.

– Да, тебя. Рейган и так счастлива, бесконечно предаваясь чтению. – Лайза бросает испепеляющий взгляд на толстую книгу, лежащую рядом с Рейган. – А нам надо как следует потусоваться!

Лицо Рейган горит. Лайза даже не смотрит на нее. Она встает, потягивается и смотрит на своем «Уэллбэнде», какая сегодня погода. Джейн, явно польщенная приглашением Лайзы, напевает, роясь в шкафу в поисках подходящих кроссовок.

– Я готова, – объявляет Джейн. – Рейган, ты уверена, что не хочешь пойти с нами?

Эту попытку она делает из жалости.

– Нет, спасибо.

Рейган берет в руки «Бесконечную шутку» и делает вид, что читает.

Лайза всматривается в небо.

– Пошли, Джейн. Сейчас солнечно, но будет гроза.

Джейн

Ночная рубашка Рейган лежит на полу рядом с кучей одежды. Джейн поднимает ее и кладет в корзину для белья. Потом прижимает к носу лежащую на стуле пижаму. Чистая. Джейн несколько раз взмахивает ею, чтобы проветрить, затем складывает и убирает на комод Рейган, где уже лежит розовый лифчик.

Простыня на кровати сбита в клубок. Рейган сегодня утром торопилась. Она забыла о встрече с Ханной, которая строго следит за пунктуальностью своих подопечных, и не умылась, даже не почистила зубы – только переоделась и, спотыкаясь, выбежала за дверь.

Не то чтобы Рейган вообще когда-нибудь заправляла постель. Она дразнит Джейн, говоря, что, если бы все хосты были похожи на нее, обслуживающий персонал потерял бы работу. Но Джейн терпеть не может беспорядок. И еще: что подумают уборщицы, если комната, в которой она живет, окажется для них катастрофой? Конечно, что ее хозяйка ленивая неряха. А еще, что она считает себя лучше их – пинком ноги забрасывает носки под кровать, чтобы их вытаскивали оттуда, и оставляет зубную пасту прилипшей к раковине, чтобы ее отскребали.

Джейн начинает расправлять простыню, засовывая края под матрас быстрыми движениями руки. Потом она находит браслет под подушкой Рейган и, качая головой, кладет его в ящик тумбочки под записную книжку. Рейган всегда забывает убирать свои вещи. Джейн не раз предупреждала ее, что такая небрежность может вызвать проблемы. В доме престарелых Джейн несколько раз обвиняли, когда кто-то не мог найти кольцо или часы. Обвинения жалили, как шипы, хотя Джейн знала, что они ложные. Слава богу, она всегда обнаруживала пропавшие вещи – забытые в душе, по ошибке выброшенные в мусорное ведро, – но пока не находила их, ее сердце сжималось от страха и стыда.

За открытым окном поет птица. Джейн поднимает глаза и улыбается. Как ей не быть счастливой!

Вчера, когда «Уэллбэнд» Джейн просигналил о сообщении от госпожи Ю, Джейн испугалась. Ребенок заболел? Травмирован? Умирает? Джейн была на втором триместре, но ужасные вещи все еще могли произойти. За годы знакомства с Атой она слышала много таких историй – о младенцах, рожденных мертвыми, без рук или подбородка, со слабыми легкими, с врожденным пороком сердца, со сморщенной головой, с недоразвитым мозгом.

Но она ошибалась. Известие оказалось счастливым и радостным. Госпожа Ю поприветствовала Джейн в своем кабинете, закрыла дверь и объявила: Амалии разрешено приехать! Джейн разрыдалась и без конца плакала, бормоча слова благодарности.

План был такой: в следующую пятницу, всего через восемь дней, Ата берет Амалию и садится на поезд. Водитель отвезет Джейн на станцию, где она их встретит, и останется с ними на весь день. Он доставит их туда, куда они захотят, в окрестностях «Золотых дубов» – на озеро за молочной фермой, в один из близлежащих небольших городков, которые, по словам госпожи Ю, совершенно очаровательны. Но только не в «Золотые дубы», ведь остальные могут позавидовать, что Джейн, ставшей хостой впервые, разрешено принимать гостей.

Госпожа Ю несколько раз пояснила: «Это исключение, которое я делаю для вас, Джейн».

Госпожа Ю также сказала Джейн, что ее клиентка настаивает на оплате автомобиля, водителя и даже обеда («в разумных пределах»). Если все пройдет гладко, то в следующий приезд гостей клиенты рассмотрят возможность оплаты гостиничного номера, чтобы Амалия с Атой могли остаться там на ночь. Сидя в кабинете госпожи Ю и поражаясь щедрости своих клиентов – совершенно незнакомых людей, Джейн до сих пор их никогда не встречала, – она охвачена чем-то вроде любви к ним и обнаруживает, что молча им обещает: «Я всем сердцем полюблю вашего малыша и стану заботиться о нем, как о своем собственном».

Конечно, план был секретным. Но Джейн после ухода из кабинета госпожи Ю так и подмывало кому-нибудь о нем рассказать. Она была настолько полна радужных надежд, что чувствовала, будто плывет. Рейган сидела в их комнате в кресле-качалке и что-то писала в маленькой записной книжке, которую обычно держала в тумбочке. Не раздумывая, Джейн во всем ей призналась. Пока она говорила, Рейган закрыла дверь спальни, села рядом и стала слушать. Она обещала сохранить тайну, и Джейн ей доверилась.

Я доверяю ей! Джейн удивляется этому странному, удивительному факту, снимая длинный светлый волос с подушки своей соседки по комнате и бросая его в мусорное ведро. Волос медленно падает, то оживая в луче света, то становясь невидимым. Ее собственная тумбочка немного захламлена, на ней валяются заколки для волос, тюбик лосьона и несколько книг, которые ей дала Рейган, когда прочла их. Джейн убирает заколки и тюбик в ящик и ставит книги на полку рядом с кроватью. Она не любит читать, но эти книги – другое дело. Ей льстит, что Рейган верит, будто они ей понравятся.

Так было не всегда. В течение многих недель Рейган действовала Джейн на нервы. У нее было так много вопросов: о детстве Джейн, о ее семье, о работе. Но в основном вопросы о Филиппинах, потому что Рейган провела там лето, когда была подростком. Она помогала строить дом и школу, пробовала багун[51] и даже балут, ферментированные утиные яйца, которые любил Билли и от которых Джейн тошнило.

Они были слишком разные, вот и все. Различия вызывают проблемы, а Джейн не хотелось никаких проблем.

Все между ними переменилось в один день несколько недель назад. Джейн нездоровилось. В животе урчало, и она была настолько измождена, что проспала большую часть дня. Она почти никогда этого себе не позволяла. Ей не нравилось думать, что кто-то – соседка по комнате, клиентка, зашедшая посмотреть, как живут хосты, – может увидеть ее спящей.

Когда зазвонил «Уэллбэнд», Джейн сначала не узнала его звук. Это был звук, похожий на жужжание насекомого или рокот далекого реактивного самолета, отфильтрованный многими милями. Даже когда Джейн поняла, что это будильник, который она сама поставила на четыре часа, ей потребовалось некоторое время, чтобы выбраться из паутины сна. Когда она это сделала, подошло время назначенного ею самой сеанса видеосвязи с Атой. Джейн схватила бутылку воды из маленького холодильника и побежала, полусонная и ошеломленная, в медиацентр.

Медиацентр был единственным местом в «Золотых дубах», где хосты могли получать и отправлять электронную почту, совершать видеозвонки и вообще пользоваться интернетом. В помещении, большом и хорошо освещенном, с компьютерами в кабинках – обычных, разделенных прозрачными боковыми стенками, или со всех сторон окруженных стеклом, эти предназначались для конфиденциальных переговоров, – никого не было за исключением Рейган, которая помахала рукой, когда Джейн вошла. Джейн напряглась, ожидая, что та из лучших побуждений станет опять донимать ее разговорами. Но на этот раз, к счастью, Рейган осталась в своем кресле, поглощенная тем, что было на экране компьютера. Джейн поспешила в кабинку и вызвала Ату.

– Алло? Алло?

Морщинистый лоб Аты заполнил экран.

– Алло, Джейн?

– Я здесь, Ата. Ты меня видишь? Я вижу только твой лоб.

Изображение на экране резко сдвинулось, это Ата перенаправила камеру. Появились нижняя часть тела Амалии, а также фрагмент колена Аты.

– Улыбнись, Мали. Улыбнись маме, – настаивал бестелесный голос Аты.

Она подняла ручку Амалии и качнула ее так, словно Амалия помахала рукой.

– Ата, мне плохо видно. Приподними немного камеру…

Послышался какой-то шорох, изображение на экране задрожало, а затем появилось лицо Амалии. Она улыбалась и тянулась к телефону.

– Нет, Мали. Не трогай, – предупредила Ата, отталкивая руку Амалии.

Темные глаза девочки сияли. Нежная кожа вокруг правого глаза была окрашена в бледный сине-фиолетовый цвет.

– Что случилось с ее глазом, Ата?

Джейн наклонилась вперед, теперь уже полностью проснувшись.

Амалия потянулась к телефону, и на экране компьютера ее протянутая рука словно взлетела. Рука Аты оттолкнула ее.

– Я отвезла ее к доктору из-за ушной инфекции. Он прописал капли. Сказал, ничего страшного.

– Но почему у нее синяк под глазом? – настаивала Джейн.

Амалия послушно сидела на коленях у Аты и сосала палец.

– Под глазом? Это был несчастный случай. Она скатилась со стола у врача и…

– Со стола?! – против собственной воли повысила голос Джейн. Сквозь стеклянную стенку она заметила, что Рейган на нее смотрит. – Амалия упала со стола?

Амалия засмеялась, потому что Ата начала подбрасывать ее на своих коленях. Обычно это заставляло Джейн улыбаться.

– Все в порядке, Джейн, – успокаивающим голосом проговорила Ата. – Мали в порядке. Она плакала совсем недолго.

Джейн знала эту интонацию Аты. Она пользовалась ею, ободряя матерей, которые плакали, когда им не хватало грудного молока и его приходилось дополнять смесями, или волновались, когда их отпрыски не сидели в возрасте, указанном в книгах о развитии детей.

– Разве ты за ней не следила?

Голос Джейн прозвучал как-то странно для нее самой, тонко и слишком высоко. Именно Ата учила Джейн, что важно всегда присматривать за ребенком. Потому что дети перекатываются с бока на бок и нечаянно могут упасть. «Всегда держи ребенка на руках и не спускай с него глаз», – инструктировала Ата Джейн перед ее отъездом к миссис Картер.

– Это был несчастный случай, – спокойно повторила Ата. – Попросту небольшой несчастный случай. Дети и не такое выдерживают. Ты слишком беспокоишься о дочери, потому что беременна. Я помню, когда была беременна Роем…

В груди Джейн шевельнулось странное чувство. Что-то горячее и туманное поднималось в ее теле и приливало к ушам, отчего она не могла слышать трескотню Аты. Она никогда раньше не повышала голос на Ату, но тут вдруг закричала:

– Я слишком беспокоюсь? Потому что ты более осторожна с детьми клиентов, чем с собственной племянницей?

Джейн, дрожа, заставила себя остановиться. Закрыть рот и дать Ате возможность вставить какое-нибудь оправдание. Но из динамиков компьютера не доносилось ни звука.

– Отвечай, Ата! – потребовала ответа Джейн, но ее ярость уже отступала, и вместо нее накатывала волна стыда.

Изображение на экране застыло: Амалия одной рукой дергала себя за хохолок на голове. Джейн поводила мышкой по столу и постучала по клавиатуре, пытаясь вернуть компьютер к жизни. Но связь прервалась. Джейн в последнем приступе гнева отодвинула клавиатуру и, склонившись над столом, уткнулась в мокрый от слез рукав.

Разве можно кричать на старую женщину, которая к тому же тебе так помогает? Ну что она за человек?

– Джейн? – позвала Рейган.

Она поставила коробку с салфетками на стол и встала позади Джейн, бессловесная и серьезная, как часовой. Джейн лежала на столе, дрожа всем телом и даже не понимая, почему плачет. Через некоторое время она заметила, что рука Рейган лежит у нее на спине, не поглаживая ее, но и не оставаясь совсем безучастной. Она излучала тепло.

Рейган протянула салфетку. Джейн взяла ее и высморкалась.

– Она красивая, – сказала Рейган, глядя на экран компьютера. – Похожа на тебя.

Джейн закончила прибираться в комнате. Занятия фитнесом начнутся лишь через час, и у нее есть время на видеозвонок, чтобы рассказать о предстоящем визите. После их ссоры Ата отправила Джейн по электронной почте десятки фотографий и видео Амалии – в основном крупные планы ее лица. Джейн думает, этим она хочет доказать, что ушибленный глаз Амалии заживает быстро и Джейн слишком остро отреагировала на случившееся. Джейн избегала настоящих видео-разговоров, опасаясь, что в них может проявиться ее затяжной гнев. Но сегодня она посмотрит ей в глаза и скажет, что сожалеет. Ей не следовало вести себя так неуважительно.

В медиацентре Джейн видит в одной из закрытых кабинок Рейган, уставившуюся на экран. Джейн машет рукой, Рейган тоже машет, но не улыбается. Может быть, она разговаривает по видеосвязи с матерью. Рейган часто бывает не в духе после еженедельного звонка ей.

Джейн садится на рабочее место и берет наушники. Автоматический голос говорит, что разговор будет записан. Джейн нажимает клавишу с цифрой девять, выражая согласие, и вводит номер, но он не отвечает. Джейн оставляет голосовое сообщение о разрешении на приезд Амалии, не в силах сдержать улыбку.

– Я ненавижу отца, – объявляет Рейган, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди.

– Что не так?

– Злится, что я так долго не навещала маму. Выкатил целый вагон обвинений…

Рейган, взволнованная, начинает расхаживать по медиацентру, словно зверь, чересчур большой для клетки, в которую его посадили.

Рейган рассказывает Джейн о матери, которой было всего сорок, когда она начала все забывать – где оставила ключи, собаку, машину. Она больше не помнит ни своего имени, ни имен своих детей.

– Может быть, госпожа Ю позволит тебе ее навестить? – предполагает Джейн.

– Мой отец не знает, что я здесь. И что я беременна, – произносит Рейган хриплым голосом. – Он никогда меня не поймет.

Мимо проходит Айша.

– Я ищу Лайзу, – говорит та. – Мне все еще не разрешают ходить в снек-бар. Может, она снова принесет для меня оттуда что-нибудь?

Рейган по-прежнему молчит. Глаза у нее красные, как будто она вот-вот заплачет. Джейн никогда раньше не видела ее в таком состоянии. Она советует Айше поискать Лайзу в библиотеке, а затем ведет Рейган обратно в их комнату.

Едва дверь закрывается, Рейган начинает рассказывать Джейн, как она терпеть не может навещать родителей. Отец отказывается помещать мать в приют, но почти не проводит с ней времени, если только не тащит ее в оперу или не увозит за границу, где любит проводить отпуск. При этом их всегда сопровождает медсестра, которую он нанимает, чтобы делать всю «настоящую работу». Иногда он даже устраивает обеды для своих коллег с матерью, сидящей во главе стола, красивой, как всегда. Вот только еда перед ней остается нетронутой.

Джейн поражена. Какой еще мужчина способен на такую большую любовь?

– На самом деле она для него ничего не значит, и забота о ней – чистая бутафория, – возражает Рейган.

– Но он остается. Большинство мужчин ушли бы. – Джейн думает о Билли, потом о матери. – И некоторые из женщин тоже.

Рейган начинает рассказывать Джейн о том, какова была ее мать до болезни. Она была «классной». Все подружки Рейган были в нее влюблены – восхищались тем, как она укладывает волосы, «клевой» одеждой, которую носила мать. Та разрешала им смотреть фильмы 18+еще до того, как они стали тинейджерами. Она спрашивала их мнение о политике и искусстве, считая, что они могут иметь собственные суждения. Однажды она позволила им расписать на свой вкус комнату над гаражом, потому что больше не собиралась использовать ее как свою студию. Когда отец вернулся с работы, он был в ярости, а мать только смеялась.

– Она сказала нам, что уличное искусство и есть настоящее, ибо «царапает, а не ласкает». Как жизнь, – добавляет Рейган бесцветным голосом.

К тому времени, как Рейган начала учиться в старших классах, она стала смотреть на мать по-иному. Ее «непохожесть на других» стала казаться склонностью к рассчитанным на внешний эффект причудам, а в гордости отца за мать она разглядела обыкновенное собственничество. Ему нравилось, что жена оригинальна, забавна и умна – но только в определенных рамках, переходить которые он не позволял. Рейган начала презирать мать за постоянное позерство. Да, она была самой яркой птицей среди стаи окружавших ее воробьев. Но кого это интересовало, если она была заперта в клетке, которую сама для себя выбрала?

– Может, они любили друг друга любовью, которая тебе непонятна? А может, они сами не понимали своей любви, – говорит Джейн, думая о строгой, вгонявшей в трепет и редко проявлявшей привязанность Нанай, которую Джейн, несмотря на это, страстно любила. Помедлив, она добавляет немного робко: – К тому же сейчас твой отец жертвует ради нее всем.

– Он не пожертвовал ничем! Это эгоизм, а не любовь.

Джейн молча слушает, как Рейган рассказывает ей об интрижках отца – одна здесь, другая там, обычно не слишком продолжительные. Они с Гасом слышали о них на протяжении всего детства, так могла ли мать не знать? И если так и было, то какие чувства она испытывала?

Джейн вдруг начинает рассказывать Рейган о Билли. Когда они переехали в Нью-Йорк, Джейн нашла работу в доме престарелых, а Билли снова поступил в муниципальный колледж – предварительное условие, выдвинутое его родителями, позволяющее ему и Джейн жить с ними бесплатно. Почти каждый вечер Билли встречался со своими друзьями после занятий, но никогда не приглашал Джейн, и ей было неловко напрашиваться в их компанию. Он и так думал, что она бегает за ним по пятам.

Однажды вечером Билли забыл свой телефон в квартире, и кто-то начал писать ему сообщения. Джейн смотрела, как они мигают на экране, появляясь одно за другим:

Я в баре. Устала ждать твою задницу. На мне нет трусиков. Ты что, возишься со своей тупой женой?

Джейн знала пароль Билли, потому что он никогда не менял его, и когда она заглянула туда, то нашла сотни подобных сообщений. От нее. От любовницы. Когда-то они вместе учились в школе и встречались уже несколько месяцев. Они строили планы взять отпуск и вместе поехать в Пуэрто-Рико, откуда она была родом. Билли написал, что Джейн даже не знает, где Пуэрто-Рико находится.

Она бросила школу. Тупая как пробка.

– Ты умная, Джейн, – заверяет ее Рейган. – Ты просто не закончила школу!

Джейн качает головой, потому что слова Билли все еще заставляют ее испытывать стыд.

– Послушай меня. – Глаза Рейган сверкают. – Все в моей семье и все мои друзья учились в колледже. Но того, что знаешь ты, они не узнают никогда. Им ни за что не постичь твоих знаний.

Джейн взволнована. Ее подруга кажется такой уверенной в своих словах.

– И ты храбрая, – продолжает Рейган. – У тебя хватило смелости уйти от мужа. У моей мамы было куда больше возможностей для того, чтобы расстаться с отцом, но она с ним осталась.

Джейн качает головой:

– Я оставила Билли только потому, что меня подтолкнула Ата.

– Я в это не верю.

– Я вот думаю: что, если это… не единственный путь? Кто знает, вдруг можно любить кого-то, даже если тебе ничего в нем не нравится? – говорит Джейн медленно, потому что эта мысль новая, никогда раньше не приходившая ей в голову.

– Папа любил маму, пока она играла по его правилам. Это его единственный способ любить, иначе он не умеет, – отвечает Рейган, и в ее голосе ощущается такая резкость, что у Джейн щемит сердце.

– Я не думаю, что это любовь. Я не думаю, что твой отец…

– Все условно. У всего есть свои правила. Мы все марионетки…

– Это неправда! – восклицает Джейн с яростью, которой сама от себя не ожидала. – Она смущенно отводит глаза и говорит уже тише: – Я люблю Амалию не так. И мы с ней не марионетки. – Рейган молчит. Когда Джейн поднимает глаза, то видит, что ее подруга плачет. – Из твоих рассказов мне кажется, что и твоя мать любила тебя в точности так, как я люблю свою дочь.

Джейн собирается принять душ после занятий фитнесом, когда в комнату врывается Лайза.

– Трой только что уехал. У нас ничего не было. Координатор… как ее зовут, такая рыжая… заставила нас держать дверь в комнату открытой, как будто мне четырнадцать лет. – Лайза фыркает, плюхаясь на кровать Джейн. – Не хочешь пойти прогуляться?

Джейн морщится. Во время их последней прогулки несколько недель назад дорожки были еще грязными после зачастивших дождей. В одном месте грязь оказалась такой густой и глубокой, что Лайза в ней увязла. Джейн пришлось практически вытаскивать из нее подругу, которая в конечном итоге оставила в ней сапог.

Когда они вернулись в дорм, дежурный координатор, рыжеволосая Миа, отругала дрожащую от холода Лайзу. Ее босая нога была заляпана грязью, между пальцами торчали травинки. Миа отругала также и Джейн: «Наша система дружеских связей создается не просто так. Вы должны заботиться друг о друге».

Лайзу увели по коридору, а Джейн отправили в одну из ванных комнат, примыкающих к медицинскому кабинету, и велели принять теплый душ. Потом ее напоили горячим чаем, а Миа и ее помощница высушили ей волосы и осмотрели каждый дюйм ее головы с помощью увеличительного стекла. Пока Миа изучала шею, грудь и живот Джейн, она читала ей лекции о различных болезнях, которые переносят клещи, а помощница изучала зад Джейн. Потом ее попросили лечь под лампу и раздвинуть ноги.

– Ты удивишься, узнав, куда эти клещи могут забраться, – пошутила Миа.

Джейн говорит Лайзе:

– Прости, но я скоро встречаюсь с Делией.

Это не совсем ложь. Джейн не общалась со своей филиппинской подругой уже несколько дней, и та обещала прийти в гости.

– Но я хочу прогуляться с тобой! – восклицает Лайза, всплескивая руками. – Пожалуйста, Джейни-Джейн! Я прошу, ну пожалуйста?!

Джейн краснеет, польщенная против воли. Она знает, что это ребячество, но ей нравятся прозвища, которые ей дает Лайза. И ей нравится, что Лайза, которая сначала была подругой Рейган, теперь считает подругой и Джейн тоже. Два раза на глазах у всех Лайза обнимала Джейн, и Рейган и называла их своими лучшими подругами.

Филиппинские подруги Джейн говорят, что она становится бананом («желтая снаружи, белая внутри»). Но это неправда. Джейн знает, что она совсем не похожа на своих новых подруг. Просто ей нравится быть рядом с ними. Ей нравится, как Лайза и Рейган разговаривают. Если послушать их, то может показаться, что возможно все.

Джейн смотрит в окно на еще высоко стоящее в небе солнце. Уже несколько дней тепло. Дорожки должны были высохнуть.

– Ладно, – дает согласие Джейн и улыбается, когда Лайза издает радостный вопль.

– Ты лучшая, Джейни-Джейн. Устроим пикник. Оденься и принеси полотенце, чтобы мы могли на него сесть. Встретимся в моей комнате, хорошо?

На этот раз Джейн одевается в соответствии со всеми существующими правилами. Она заправляет светлые брюки в высокие сапоги, выбирает блузку с длинными рукавами и прячет волосы под бейсболку. Она кладет в рюкзак бутылку воды, а также большое полотенце для бассейна и идет в отдельный коридор, где находится комната Лайзы. Та уже ждет в дверях. Позади нее Джейн замечает в стоящей на столе вазе высокие оранжевые цветы с похожими на клювы птиц лепестками. Они выглядят тропическими, как растения, которые могли бы расти в дикой природе на Филиппинах.

– Их называют «райские птицы», – объясняет Лайза. – Трой часто мне их дарит. Говорит, я его экзотическая птичка. По-видимому, считает, будто их присутствие делает нашу ферму раем. – Она строит гримаску.

За координаторским столом сидит женщина средних лет с каштановыми волосами. Она проверяет их браслеты и напоминает: нужно держаться вместе.

– Наслаждайтесь прогулкой, леди.

Лайза и Джейн выходят через заднюю дверь во внутренний дворик, вымощенный синим камнем. Стоящая там садовая мебель все еще покрыта водонепроницаемым брезентом. Они идут к деревьям, их сапоги хрустят по гравию.

– Как дела, Дэвид?

Лайза дает пять рабочему, который возится с камерой, прикрепленной к большой карте дорожек «Золотых дубов». Они разговаривают, Лайза смеется. Джейн закрывает глаза и ждет, наслаждаясь теплом солнечных лучей на своем лице.

– Новый план. Давай пойдем по синей дорожке к зеленой, – предлагает Лайза подруге, которая в ответ лишь пожимает плечами: ее устраивает любой маршрут.

Они идут в приятной тишине. Дорожка расширяется, гравий уступает место плотно утрамбованной земле, высокие деревья отбрасывают длинные тени. Птицы щебечут, легкий ветерок шелестит в листве. Джейн делает мысленную заметку: напомнить Ате о детской переноске. Пускай захватит ее. Было бы неплохо прогуляться с Амалией по лесу.

Впереди дорожка раздваивается и огибает группу деревьев. Приблизившись к ней, Джейн замечает мужчину, высокого и худого, выглядывающего из-за огромного дуба. Джейн задыхается и хватает Лайзу за руку. Но прежде чем Джейн успевает нажать тревожную кнопку на своем браслете, Лайза спешит к незнакомцу, широко раскинув руки.

– Малыш! – кричит Лайза.

Мужчина делает шаг к ней. Она берет его лицо обеими руками и крепко целует. Джейн остается на дорожке, слишком потрясенная, чтобы двинуться с места.

– Иди сюда! – шепчет Лайза Джейн и призывно машет рукой. – Не волнуйся, на этом участке нет камер. Так сказал Дэвид!

Джейн колеблется. Мужчина одаривает ее ленивой, чувственной улыбкой. Татуированной рукой он снимает с головы капюшон и проводит длинными пальцами по спутанным волосам.

– Ты, должно быть, Джейн. Я много о тебе слышал. Маганданг хапон. Это добрый день по-тагальски, – подмигивает он ей.

Лайза хихикает. Джейн никогда раньше не слышала, чтобы она так хихикала, как маленькая девочка.

– Джейн, это Трой. Который, похоже, учится говорить на филиппинском языке!

Лайза рассказала о ней своему парню! Джейн, несмотря на тревогу, чувствует себя счастливой от этого. Она вытирает потные ладони о брюки и отвечает на приветствие Троя:

– Маганданг хапон.

Лайза отстегивает с запястья браслет и протягивает подруге.

– Джейни, ты можешь пойти прогуляться и взять его с собой? Минут на тридцать. Чтобы мы с Троем могли побыть наедине? – Она одаривает Джейн лучезарной улыбкой, водя по «Уэллбэнду» кончиками пальцев, и продолжает: – Держись средней петли, пока не доберешься до ручья. Там есть только одна камера, прикрепленная к карте дорожек. Приблизься к ней и иди медленно, заслоняя камеру телом. Тогда нам все сойдет с рук. Можешь немного отдохнуть на берегу. Он пологий.

Джейн смотрит на «Уэллбэнд» Лайзы и качает головой. Нет-нет.

– Ну пожалуйста, Джейни-Джейн! Это первый приезд Троя за последние месяцы, и раньше мы никогда не оставались наедине, – упрашивает Лайза, обнимая Джейн за плечи.

Джейн молчит, сердце сжимается у нее в груди.

– Я не доверяю никому другому. Это всего на полчаса. Мы вернемся раньше, чем ты успеешь опомниться. Ладно?

Большие зеленые глаза Лайзы, когда та кладет браслет на ладонь подруги, смотрят, не отрываясь, в глаза Джейн.

– Ты лучшая, Джейни! – кричит Лайза, уже бегом возвращаясь к деревьям. – Я твоя должница! Встретимся здесь через тридцать минут!

Когда она приближается к своему парню, тот шлепает ее по заднице, и Лайза хихикает. Трой одними губами шепчет «спасибо!», обращаясь к Джейн, и, оставив ее одну на дорожке, парочка исчезает в густом лесу.

Стойте! – хочет закричать Джейн, но не делает этого. Должна ли она пойти за ними? Джейн делает шаг к деревьям и останавливается, словно парализованная. Что, если она не найдет их и заблудится? Она смотрит на браслет Лайзы в руке. Бросить его в лесу, вернуться в дормиторий и во всем признаться? Но она не хочет, чтобы Лайза попала в беду. И они считаются подругами – что, если координаторы обвинят ее?

В глазах Джейн появляются слезы. Она всматривается в чащу и тихо зовет Лайзу. Как они исчезли так быстро? И что она может сделать теперь, когда они ушли? Она пытается придумать план, но ее мозг словно онемел. Она идет к ручью, чувствуя, что земля может треснуть под ней, как слишком тонкий лед. Она стоит на берегу, чувствуя себя беззащитной. Как она была глупа, что пошла на эту прогулку! Надо было закричать. Следовало нажать тревожную кнопку.

Джейн садится на корточки, обхватив колени руками, и смотрит, не отрываясь, на коричневый ручей перед собой. Она должна думать, но мозг отказывается работать. В воде виден всплеск. Есть ли рыба в этом маленьком ручье? Две белые бабочки, как два облачка, танцуют у ее головы. Потом она слышит голоса. В конце дорожки Джейн видит двух хост, пока едва различимых. Темная кожа рук виднеется из-под длинных рукавов туник, и они обе в бейсболках. Джейн в панике вскакивает и возвращается прежним путем – торопливо, словно за ней кто-то охотится.

– Лайза? – кричит она на развилке, но не во весь голос, потому что другие девушки могут ее услышать. Она ступает на мягкую лесную подстилку и снова окликает Лайзу по имени. Прошло почти тридцать минут, почему Лайза не вернулась? Что, если другие подойдут как раз в тот момент, когда Лайза и Трой вый-дут из леса? И что скажет Джейн, если они встретят ее одну? Недолго думая, она ныряет под защиту деревьев, где сразу становится прохладней. Сплошной темный клубок низких ветвей и опавших листьев. Спотыкаясь и тяжело дыша, то и дело переходя на бег, она спускается с крутого холма. Потом местность становится ровней, но не успевает Джейн этому обрадоваться, как оказывается на замшелой скале. Елки – они так похожи на рождественские – выстроились перед ней густой шеренгой. Она продирается сквозь ветви.

Лайза ее даже не видит. Она стоит на четвереньках, ее волосы падают на лицо, блузка сбилась вокруг шеи, груди свободно колышутся. Брюки сняты, огромный живот обнажен. Ее руки вонзились в землю, словно копыта. Трой согнулся позади нее, он без рубашки и походит на огромную птицу. Сокола? Феникса? Он налегает, глаза его закрыты, рот искривлен, словно от боли. Руки сжимают бедра Лайзы, грубо притягивают к себе, снова и снова. Он хватает ее за груди, сжимая так сильно, что Лайза взвизгивает, потом всхлипывает, извиваясь, и прижимается к нему плотнее, а он проникает внутрь все глубже и глубже. Затем он издает стон, больше похожий на рычание животного.

Джейн в панике пятится и, ломая ветки, бежит, прячась за соснами, за елками, обратно к замшелой скале. Даже на расстоянии нескольких ярдов она чувствует на своем затылке их дыхание, резкое и влажное. Она видит грязь под ногтями у Троя, розовые царапины на коже Лайзы. Джейн выходит на подъем, ведущий к дорожке. Ее мысли летят так быстро, что становятся путаными. Она садится на землю на поляне, где разветвляется дорожка, больше не заботясь о том, заметят ли ее другие хосты. Их нигде не видно. Должно быть, прошли мимо, пока она была в лесу.

Лайза появляется через двадцать с лишним минут. Она полна энергии, почти дикой, и сначала объявляет о своей любви к Джейни-Джейн, а затем в деталях объясняет Трою, где он должен встретиться с Хулио, который выведет его с территории «Золотых дубов». Когда Лайза и Трой обнимаются, прощаясь, Джейн отводит взгляд, и к тому времени, как она поднимает глаза, ее подруга уже стоит одна.

Лайза без умолку болтает с Джейн, приводя себя в порядок. Она вытирает руки салфетками, которые достает из рюкзака, трет ими лицо и пах. Потом она заплетает волосы и меняет блузку. Они возвращаются на ферму коротким путем. Лайза все время говорит о сексе с Троем и о том, что Джейн нужно твердо стоять на своем.

Джейн слышит ее, но не слушает.

Дежурит опять координатор по имени Миа. Джейн принимает горячий душ без напоминания. Она едва ощущает на себе пальцы координаторов. Потом она чувствует, как сзади что-то едва заметно царапает ей спину. Координаторы говорят приглушенными голосами, открывается и закрывается ящик. Миа показывает Джейн клеща, запечатанного в пластиковый пакет, готового к отправке в лабораторию. Он размером с маковое зернышко. На вид совершенно безобиден.

Мэй

Груда конвертов и пакетов, которую Ив бросает в почтовый лоток Мэй, приземляется с глухим стуком. Мэй одним движением пальцев переключает изображение на экране ноутбука. Она не слышала шагов и надеется, что Ив не долго стояла за ее спиной.

– Спасибо.

Мэй делает вид, будто изучает электронную таблицу на своем компьютере, пока Ив ставит дымящуюся чашку чая рядом с новым перламутровым диспенсером для салфеток. Когда Ив выходит из кабинета, Мэй смотрит на свой лоток для входящей корреспонденции. Ив уже рассортировала почту по разделам, как учила ее Мэй: приглашения, ходатайства, счета, каталоги и журналы. Сначала Мэй обращает внимание на приглашения, откладывая заслуживающие внимания на стол (благотворительное мероприятие в Центральном парке; вечеринка, организованная Сент-Реджисами в пентхаусе их нового роскошного кондоминиума – хороший способ познакомиться с потенциальными клиентами). Она выбрасывает второстепенные в мусорную корзину вместе с пачкой просьб о пожертвованиях от различных некоммерческих организаций, сохранив только запрос от Тринити[52], ее альма-матер. Они с Итаном собираются отправить будущего отпрыска в какой-нибудь из университетов Лиги Плюща, но всегда полезно иметь запасной вариант. Счета, в основном от декоратора интерьеров и организатора свадеб, уходят в удручающе большую кучу. Она бросает каталоги в мусорную корзину под столом, просматривает фотографии букетов невесты, найденные матерью в свадебных журналах, которые она хранила с тех пор, как Мэй закончила колледж, и хмуро замечает обложку последнего журнала «Бизнес уорлд»: 30 ЛУЧШИХ ЛИДЕРОВ В ВОЗРАСТЕ ДО 30 ЛЕТ.

Тьфу.

Когда Мэй, которой еще не исполнилось тридцати, поставили руководить нью-йоркским Холлоуэй-клубом, старейшим из ответвлений компании «Холлоуэй холдингз» и предназначенным для развлечения только приглашенных лиц, самых богатых и самых влиятельных, она подала заявку на включение ее в список «Бизнес уорлд». У «Холлоуэя» еще не было отдела по связям с общественностью, поэтому она попросила нескольких клиентов-миллиардеров из клуба, с которыми подружилась, замолвить за нее словечко редактору журнала. Леон пронюхал о ее плане и отменил его. Стоя рядом с Мэй в наполненной светом столовой клуба, он объявил, что клиенты «Холлоуэя» – как правило, самые богатые люди – превыше всего ценят благоразумие.

Теперь, когда Мэй уже солидно перевалило за тридцать, Леон изменил свое мнение: Америка приветствует своих победителей, и победители не прочь оказываться в центре внимания. Сегодняшние богачи фотографируются на умопомрачительных торжествах, устраивают роскошные вечеринки на яхтах размером с многоквартирный дом, беззастенчиво финансируют любимых политиков, жертвуют горы денег на благоустройство общественных парков… и называют эти парки в честь своих детей школьного возраста! Все это уже набило оскомину и задокументировано в интернете, в бесчисленных журналах и телешоу.

По словам Леона, благоразумие выставили за дверь (как будто оно когда-нибудь находилось в числе гостей).

Он по-прежнему не хочет афишировать «Золотые дубы», которые не оказываются в центре внимания по ряду причин, в том числе из соображений безопасности, но Леон недавно стал продвигать другие деловые начинания холдинга. Прошлой осенью он решил, что неплохо было бы включить Габби, новую молодую руководительницу отдела по связям с инвесторами, в заветный список лидеров в возрасте до 30 лет. Если она фигурирует в этом номере журнала, Мэй стошнит на страницу с ее именем.

Мэй запихивает отложенную почту в открытый портфель. В конце концов, это всего лишь глупый журнал. Она закрывает глаза и глубоко дышит, напоминая себе, что она контролирует свою жизнь и она вправе выбирать, какие детали следует подчеркнуть, а какие проигнорировать. Она силится улыбнуться – действуй с энтузиазмом, и ты наполнишься энтузиазмом, – вот ее мантра с тех пор, как отец заплатил ей десять баксов, чтобы она прочла Дейла Карнеги, ей тогда было одиннадцать – и снова открывает презентацию, над которой работала, когда вошла Ив с почтой.

«Проект «Макдональд».

От одного взгляда на титульный лист презентации у Мэй учащается пульс. Она в строжайшей секретности работала над этим бизнес-планом в течение полугода. Мэй намеревается представить его Леону в следующем месяце. Она уже договорилась с ним о встрече, якобы для того, чтобы обсудить работу «Золотых дубов» и представить прогнозы доходности, давая ему достаточно времени, чтобы оценить всю проделанную дополнительную работу, прежде чем принять решение относительно ее бонуса в конце года.

Мэй знает, что проект «Макдональд» – это риск. Леон и совет директоров беспокоятся, что «Золотые дубы» слишком опережают свое время – дойная корова, да, но слишком большой скачок для мира, особенно учитывая весь шум вокруг неравенства богатых и бедных и враждебность к «элите». Леон и совет директоров опасаются, что пресса вымажет их дегтем и изваляет в перьях, превратно истолковав проводимую работу, а потому всячески ограничивают деятельность Мэй.

Но они ошибаются! Люди негодуют на «один процент»[53], когда нет другого инфоповода, за который можно ухватиться, когда богатых карикатурно изображают безликими толстосумами, плавающими в ваннах с шампанским. Но покажите миллиардера в нужном свете – и американцы попадают в обморок. Вспомните Опру с ее детскими травмами и диетами, или членов семейства Кеннеди с их невезением и трагической красотой, или Уоррена Баффета с его обаянием. Подумайте о кинозвездах, светских львицах, профессиональных спортсменах и титанах технической мысли. Американцы любят успех, когда они видят его результаты.

И они любят семью.

Именно поэтому проект «Макдональд» – верное дело. Ему гарантирован успех.

По замыслу Мэй, «Золотые дубы» должны с гордостью и беззастенчивостью признать свое назначение: стать высококлассной и универсальной мастерской для размножения людей – лидеров, двигателей прогресса – мужчин и женщин, которые меняют мир!

Почему бы, например, «Золотым дубам» не создать банк яйцеклеток и спермы для клиентов, испытывающих трудности по части собственного потомства?

Почему бы ему не обеспечить хранение эмбрионов, чтобы женщины могли осуществлять свои мечты, не беспокоясь о биологических часах? А как насчет послеродовых услуг, таких как свежее грудное молоко без антибиотиков и аллергенов или даже кормление грудью? И зачем оставлять уход за ребенком любителям?

Конечно, «Золотые дубы» должны расширяться. Форпост на Западном побережье не станет проблемой… Может, стоит создать еще один в Южной Америке. Рынок суррогатного материнства там будет огромным…

Мэй раздувается от гордости, просматривая свою презентацию, каждое предложение которой подкреплено часами исследований, множеством данных. Все в высшей степени убедительно. Мэй начинает думать, что им с Итаном тоже следует обратиться в «Золотые дубы», когда они захотят завести детей. Она уже не молода, и, если реализация проекта «Макдональд» начнется, можно будет не тратить время на беременность. Она замедлит карьеру. И почему бы не дать их первенцу фору, обеспечив возможность развиваться в среде, специально откалиброванной, чтобы максимизировать его эмбриональный потенциал?

Придя в себя, Мэй достает из портфеля журнал. Проект «Макдональд» скоро поможет оказаться на обложке, а не просто в каком-то дурацком списке.

Она листает журнал и открывает его на пресловутом перечне лидеров. Номер один в нем – выгнанный из колледжа технический гений, основатель действующего в виртуальной реальности приложения для знакомств в социальных сетях, которое теперь оценивается в миллиарды долларов. Мэй его одобряет. Она мысленно ставит лайки номерам с первого по седьмой и задерживается на снимке номера восемь. На нем виден мужчина без рубашки (бывший «морской котик», основавший успешную сеть фитнес-бутиков на базе тренировочных лагерей). Мэй нехотя одобряет номера с девятого по двенадцатый и недоуменно останавливается на номере тринадцатом.

Это что, шутка?

Мэй смотрит на фотографию афроамериканки, а затем читает ее резюме: заурядный трейдер в заурядном инвестиционном банке, каких сотни, может быть, тысячи. Такие служащие незаметно трудятся в сфере финансов и торговли по всей стране. Конечно, ее предыстория потрясающая: черная девушка, обманутая белым, воспитанная бабушкой в трущобном пригороде Балтимора. Но делает ли жизненный путь, каким бы трудным он ни был, эту женщину лучшим «бизнес-лидером», чем, скажем, Итан, который делает ту же работу, но вырос в белой семье в Уэстчестере?[54]

Мэй насмешливо фыркает. У нее никогда не хватало терпения, чтобы использовать в корыстных целях свою идентичность, играть, как сейчас говорят, в инаковость. В колледже, когда азиатско-американские объединения пытались затащить ее на свои тусовки, собрания и митинги, она любила объявлять, что у нее больше общего с Кэти, ее неазиатской, случайно подселенной соседкой по комнате, – общие интересы, один и тот же размер одежды, – чем с пестрой группой людей, с которыми ее роднит разве что разрез глаз.

Закончив читать список и не найдя в нем ни одного упоминания о «Холлоуэе» или Габби, Мэй хлопает в ладоши и взмахивает руками, шутливо празднуя победу.

Раздается стук в дверь, и в кабинет заглядывает Ив.

– Вас хочет видеть Рейган Маккарти. Ей можно войти?

Мэй просит подождать пять минут и открывает на своем компьютере журнал хост. Согласно последнему обновлению Джери, директора координаторов, Рейган до недавнего времени была образцовой хостой. Но за последние несколько недель координаторы сообщили о незначительных изменениях в ее поведении: несколько случаев опоздания, лишние вопросы (о том, кто ее клиенты, о причинах, по которым в «Золотых дубах» введены те или иные порядки). Джери спрашивает себя, не влияет ли на Рейган дурно общение с Лайзой Рейнс. Эти двое, если верить отчету, «близкие подруги, буквально неразлейвода».

Мэй чувствует, как у нее начинает болеть голова. Обычно такое воздействие на нее оказывают мысли о Лайзе. Лайза, вечно сующая нос не в свое дело и делающая из мухи слона, – не только источник почти всех неприятностей Мэй, но и самая прибыльная хоста, какую Мэй когда-либо нанимала. Тем не менее Мэй рассталась бы с ней после того, как Лайза родила первого ребенка во время пробного периода работы «Золотых дубов», если бы это было в ее власти. Но клиенты Лайзы живут на Манхэттене, богатые, однако пытаются «не отрываться от реальности», садясь иногда в метро и надевая рваные джинсы, – они из числа тех, кто чувствует необходимость компенсировать свою удачу, поддерживая менее везучих. Они проглотили наживку Лайзы в виде истории о бедной белой девчонке, выбившейся в люди, а с нею крючок, леску и грузило, да так глубоко, что создали стипендиальный фонд в ее честь (хотя и названный именами их мальчиков) в Виргинском университете, альма-матер Лайзы, куда она ездила в бесплатную поездку, которая, по ее словам, ей не понравилась. Весьма характерная неблагодарность.

Мэй пишет Джери сообщение, в котором спрашивает, не считает ли та, что в случае Рейган может быть полезным психиатрический скрининг, а затем сообщает Ив о готовности принять гостью.

Через несколько секунд дверь распахивается.

– Как вы могли отменить встречу Джейн с дочерью?

Рейган явно ищет ссоры. Она набрала несколько фунтов, что ей к лицу, но Мэй чувствует: сейчас не самое подходящее время, чтобы делать комплимент.

– Присаживайтесь, Рейган. – Та остается стоять, ее обвиняющий взгляд устремлен на Мэй. – Прошу вас. Так мы сможем поговорить. Я сама в замешательстве и хотела бы знать ваши мысли.

Рейган удивлена. Она оглядывает кабинет, словно пытаясь сориентироваться, и медленно опускается на один из двух стульев с гнутыми спинками перед столом Мэй.

– Джейн не видела дочь несколько месяцев. Она этого не заслуживает.

Мэй подумывает, не пойти ли в наступление и указать, что Джейн должна была держать приезд дочери в секрете, но в конечном итоге решает: это лишь подольет масла в огонь. Лучше сразить Рейган добротой и пониманием.

Мэй отвечает просто:

– Да, не заслуживает.

– Так зачем вы это сделали? Она раздавлена, – произносит Рейган ледяным тоном.

Мэй осторожно продолжает:

– Все это конфиденциально. Надеюсь, я могу доверять вам, Рейган.

Рейган распрямляет сложенные на груди руки и слегка наклоняется вперед.

– Как вы понимаете, мы следуем протоколу, учитывая реальный риск болезни Лайма как для хосты, так и для ребенка. – Мэй смотрит на Рейган, та коротко кивает. – Ваши «Уэллбэнды» снабжены GPS-трекерами. – Лицо Рейган остается непроницаемым. – Клещ, найденный у Джейн, оказался переносчиком болезни Лайма. Это первый случай, и мы относимся к нему серьезно. Мы проанализировали данные GPS, чтобы понять, где Лайза и Джейн шли и где нам, возможно, потребуется распылить инсектициды. Оказалось, они сошли с дорожек. По причинам, которые никто из них не может объяснить, они проигнорировали правила и зашли довольно далеко в лес, где в изобилии водятся клещи.

Рейган выглядит так, будто собирается что-то сказать, но потом передумывает.

– Джейн придется поставить капельницу с антибиотиком, – продолжает Мэй. – Возможно, болезнь Лайма может передаваться ребенку в утробе матери. Я знаю, случившееся совершенно не в характере Джейн. Но поскольку она не хочет объяснять, что произошло, мне пришлось применить дисциплинарные меры. Я старалась быть с ней как можно мягче. Я не стала урезать ее выплаты, как того требует протокол. Отмена встречи с дочерью… – Мэй беспомощно разводит руками. – Я подумала, это самое меньшее наказание.

Мэй делает глоток чая, наблюдая, как Рейган ерзает на стуле. Координаторы обнаружили царапины на груди и спине Лайзы и небольшие синяки на коленях, но спермы во влагалище не было. Они не догадались проверить анальную полость до следующего дня. Бойфренд Лайзы посетил ее в то утро, о котором идет речь, но записи на камерах показывают, что они не оставались наедине значительное время и что он покинул «Золотые дубы» сразу после обеда. Одна из координаторов предположила, что он пробрался обратно, но как он мог это сделать, избежав камер и миновав находящуюся под напряжением ограду, которая окружает территорию фермы?

– Я уверена, должно быть какое-то объяснение, какое-то смягчающее обстоятельство… Но Джейн не хочет сотрудничать.

Голосом таким тихим, что Мэй приходится напрягать слух, Рейган спрашивает:

– Вы говорили с Лайзой?

– С Лайзой? – спрашивает Мэй так, словно Лайза не была ее главной подозреваемой. – Да, говорила. И она подтверждает рассказ Джейн. Той приспичило в туалет, и она постеснялась сделать это на дорожке. Впрочем, они были не так уж далеко от дормитория. И пользоваться уборной, конечно, удобнее, чем присаживаться под кустиком. В любом случае клиент не удовлетворен этим объяснением и потому на данный момент не может позволить Джейн покидать ферму. Случившееся – позор для всех нас.

Мэй поворачивается к компьютеру, якобы чтобы заполнить некую таблицу. Снаружи кричит птица. Мэй выжидает.

– Лайза тоже наказана? – спрашивает наконец Рейган.

– Вы знаете, я не могу этого разглашать.

– Она говорит, что нет, хотя это несправедливо. Потому что она… потому что она тоже ходила в лес.

– У нас есть протокол… но мы должны согласовывать его с требованиями клиентов. А клиенты Лайзы очень… либеральны с ней. Правила просто не распространяются на Лайзу таким же образом, как на других.

– Значит, у нее не было неприятностей? – не верит своим ушам Рейган.

– Я правда не могу говорить с вами о Лайзе. Это было бы несправедливо по отношению к ней.

– А это справедливо по отношению к Джейн?

– Я не так много могу сделать, – мягко отвечает Мэй. – Джейн или Лайза должны объяснить, что произошло в лесу.

Рейган вскакивает на ноги.

– Это чушь собачья.

Мэй ждет, пока Рейган выйдет из кабинета, а затем звонит дежурному координатору центра наблюдения и запрашивает специальный канал для 82-й хосты. Мэй входит в дистанционное приложение на компьютере и видит в режиме реального времени Рейган, быстро идущую по коридору. Изображение на секунду исчезает, когда происходит переключение на другую камеру. Вот она стоит у двери комнаты Лайзы. По жестикуляции Рейган видно, что она говорит оживленно. На Лайзе только футболка, она чистит зубы, и ее лицо непроницаемо.

Мэй в сотый раз жалеет, что Леон не разрешил снабдить «Уэллбэнды» микрофонами. Его постоянная забота об «этичности» («Как выглядел бы заголовок на первой странице «Нью-Йорк таймс», если бы выяснилось, что мы подслушиваем разговоры хост?») кажется Мэй чистой паранойей. Она пишет сообщение одной из координаторов и поручает ей сделать тайную вылазку в надежде выяснить что-нибудь интересное.

Снова раздается стук в дверь, входит Ив.

– Пришла доктор Уайльд. Впустить?

Похоже, весь этот день Мэй придется тушить пожары. Прогресса в работе над проектом «Макдональд» не предвидится, тем более что они с Итаном в шесть идут в «Рэкет-энд-теннис-клаб»[55] дегустировать варианты закусок для свадебного ужина.

– Красивые цветы, – говорит доктор Уайльд, входя в комнату. На ней расстегнутый белый медицинский халат поверх твидового платья «Шанель» прошлого сезона. Она внимательно изучает стол Мэй. – Однако запах не очень.

– Их прислала моя мать. Она собирается взять на себя ответственность за свадебные цветы, но ее вкус немного… наивный.

Доктор Уайльд становится серьезной.

– Пришли анализы хосты номер восемьдесят.

– И?

– У плода трисомия по двадцать первой хромосоме.

Мэй делает вдох, чтобы в голове прояснилось.

– Продолжайте.

К счастью, в ее голосе не слышно разочарования, которое сейчас копится у нее в груди.

– У плода так называемый мозаичный синдром Дауна. Не все его клетки несут дополнительную хромосому. Хорошая новость в том, что плод имеет низкий процент аберрантных клеток. Плохая новость в том, что пренатальный скрининг не может определить мозаичный синдром Дауна с достаточной точностью.

– Что это значит для ребенка?

– Поскольку часть его клеток будет соответствовать норме, он может иметь менее выраженные характеристики синдрома Дауна…

– Значит, ребенок будет в основном нормальным? – перебивает доктора Мэй, уже обдумывая, как она преподнесет новость клиентам. У них горы денег, они запросто наймут персонал для присмотра за ребенком с легкой степенью инвалидности.

– Может, да… а может, нет. Некоторые дети с мозаичным синдромом Дауна отличаются очень мягкой степенью заболевания, но у других почти все черты полной трисомии.

Мэй удается сохранить спокойное выражение лица.

– Спасибо, Мередит. Дайте мне время подумать, как лучше информировать клиентов. Будет неплохо, если вы поприсутствуете во время разговора с ними на случай, если у них возникнут вопросы.

– Конечно.

Доктор Уайльд встает, разглаживает юбку и, извинившись, уходит.

Черт, черт, черт! За три года работы Мэй в «Золотых дубах» – пять, если считать пробный период, – у нее никогда не было такой черной полосы. Хоста номер 80 уже на шестнадцатой неделе. Клиенты будут в шоке.

Мэй заставляет себя сосредоточиться на главном – на информации. Решение тогда хорошо, когда хороша информация, на которой оно основано. Она пишет сообщение доктору Уайльд с просьбой как можно скорее представить подробный отчет о возможных исходах мозаичного синдрома Дауна. Она просит Фиону, ее знакомую в юридическом отделе, проверить, содержит ли контракт с хостой номер 80 пункт о возврате вознаграждения в случае вынашивания дефектного ребенка, и посмотреть, как именно определяется термин «дефектный».

Затем она просматривает список имеющихся в наличии хост. Если клиенты решат прервать беременность, они захотят сразу же имплантировать другой плод. Проблема в том, что возможности Mэй по части хост на данный момент ограничены. Клиенты отказываются рассматривать черных или латиноамериканских хост, а большинство белых и азиатских либо уже беременны, либо находятся в обязательном периоде отдыха после родов, в течение которого имплантация не разрешена. Поиск же новых хост отнимает много времени и требует многочисленных проверок биографических данных. Чего стоит только наем частных детективов, которые должны гарантировать, что кандидатки осторожны или их можно принудить быть осторожными, если они захотят проигнорировать договор о неразглашении.

К счастью, Мэй набрала горстку скаутов, которым можно доверять. Она пишет нескольким из них и просит предложить по крайней мере одну подходящую белую или азиатскую кандидатку в течение сорока восьми часов за хороший бонус сверх обычной платы. После минутного раздумья она снова пишет доктору Уайльд и Фионе, на этот раз чтобы узнать, можно ли сократить период отдыха любой из белых хост, как они дважды делали в случае с Лайзой. Если хоста подписывает отказ от заботы о здоровье, «Золотые дубы» юридически в безопасности и сокращение сроков приносит огромные гонорары… Хотя в данном случае, возможно, Мэй следует отказаться от денег. Из-за трисомии.

Мэй обращается к цифрам, зная, что именно на них сфокусируется Леон. Она быстро составляет электронную таблицу с двумя наиболее вероятными исходами и их измененными формами в первом столбце и прогнозируемыми вариантами доходов в последующих столбцах.

Сценарий первый: прерывание (реимплантация по себестоимости / без наценки)

Сценарий второй: прерывание (без реимплантации / потеря клиента)

Сценарий третий: сохранение плода (минимальная трисомия / без возврата вознаграждения)

Сценарий четвертый: сохранение плода (минимальная трисомия / с возвратом вознаграждения)

С точки зрения прибылей и убытков, отмеченных в записке Леону, сценарий третий, безусловно, лучший вариант, за которым следуют сценарии первый, четвертый и второй. Конечно, барабанит она по клавиатуре, самый высокий приоритет – помочь клиентам принять решение, правильное для них. В идеальном мире оно соответствовало бы тому, что подходит и для «Золотых дубов». Мэй сохраняет записку и решает посмотреть, успокоилась ли Рейган после недавней истерики.

Центр наблюдения показывает Рейган в тренажерном зале. Она держит гантели и трусит по наклонной беговой дорожке. Три другие девушки занимаются рядом с ней, но Лайзы среди них нет. У них вышла стычка? Мэй пытается просмотреть предыдущие кадры, но по какой-то причине функция перемотки не работает. Она сообщает об этом в службу поддержки и просит исправить сбой. Ожидая, Мэй отвечает на полдюжины телефонных звонков, включая один от отца, который отказывается от уроков танцев. Мать Мэй настаивает на их посещении, желая, чтобы он подготовился к танцу отца с невестой на свадьбе. Затем Мэй просматривает пачку резюме кандидаток на должность координатора и заказывает учебник для Ив, которая оканчивает второй курс вечернего отделения в местном колледже в Бронксе. Она изо всех сил борется с курсом бухгалтерского учета, как это некогда делала Мэй в бизнес-школе, и этот учебник хорош. Мэй пишет на форзаце: «Как следует попотев, ты сможешь сделать что угодно. Поставь цель и никогда не сдавайся».

И не беременей, думает Мэй.

Что там была за статистика, которую Мэй видела этим утром в «Таймс»? Она хотела поделиться с Ив. Кажется, в газете говорилось о том, что цветные подростки в городских трущобах беременеют чаще, чем белые… где-то в два раза? Вот что сбивает их с пути: то, что у них заводятся дети, когда они сами еще не слишком взрослые. Ив привлекательна – она напоминает менее высокую версию черной супермодели, которая была знаменита в девяностые, – и у нее новый парень. Последнее, что ей нужно, – это залететь до окончания колледжа.

Снова раздается стук в дверь. Ив заходит в комнату и кладет пакет в лоток для почты.

– Клиентка тридцать третьей на проводе.

– Не продохнуть, – весело жалуется Мэй. – Переведи ее на мой телефон.

Ата

Ата чувствует запах какашек, как только спускается с лестницы.

– Эй, Мали! Ты сделала ка-ка?

Амалия грызет кулак. У нее режутся зубы. На днях она пыталась жевать пульт от телевизора, когда Ата готовила обед. Задняя крышка сломалась, и батарейка, выдернутая изо рта ребенка, была скользкой от слюны.

Рукавом Ата вытирает пятно подсохшего молока на подбородке Амалии и прислоняет сложенную коляску к потертой оштукатуренной стене подъезда. Она вынимает Амалию из переноски и поднимает повыше, чтобы понюхать. Ата морщится:

– Навалила, Мали! Воз и маленькую тележку!

Амалия улыбается, словно поняла шутку.

Ате не хочется подниматься обратно в квартиру три пролета. Она устала сегодня, и они уже опаздывают. Ата сказала Энджел, что придет в общежитие до ланча, а сейчас уже далеко за двенадцать, и прогулка займет еще полчаса. В отличие от филиппинских подруг Ата гордится своей пунктуальностью.

Она садится на корточки, сажает Амалию на колено и сбрасывает рюкзак. Расстилает пеленальный коврик, достает салфетки, чистый подгузник и кладет Амалию на спину. Амалия дрыгает ножками, весело улыбаясь. Она счастливый ребенок, каким был и ее Рой.

– Мали, Мали, Мали. Мы уже опаздываем, опаздываем, опаздываем, – напевает Ата.

Одной рукой она держит Амалию за ноги, другой сворачивает грязный подгузник, вытирает попку ребенка дочиста, намазывает кремом и надевает свежий подгузник. Ата сует Амалии пластиковую погремушку, чтобы та ею занялась, пока сама она обрабатывает свои потрескавшиеся руки антисептиком, упаковывает вещи в рюкзак и засовывает Амалию обратно в слинг на груди. Потом она выносит сложенную коляску на улицу и спускается по наружным ступенькам, держась свободной рукой за перила и считая каждый шаг. Раз-два-три-четыре-пять. Она не хочет снова споткнуться. Слишком уж много чего надо сделать.

Как только она сажает Амалию в коляску, та начинает плакать.

– Мали, Мали, почему ты плачешь?

Ата надувает щеки, чтобы рассмешить Амалию. Она пытается пристегнуть ремнями коляски болтающиеся ножки ребенка, но Амалия выгибает спину и сползает с сиденья.

– Нет, Мали. Ата устала. Ата не в силах тебя нести.

В кармане вибрирует телефон. Миссис Эррера, мать невесты, пишет, что завтра на свадебном ланче будет на двадцать человек больше, чем ожидалось. Ата улыбается. Хорошо, хорошо.

До сих пор Эрреры нанимали Ату готовить для небольших вечеринок, где ее стряпня была всего лишь одним из многих блюд, – экзотические лумпия[56] или адобо[57] среди моря американского мяса и салатов. Но любимая и единственная дочь миссис Эрреры в этот уик-энд выходит замуж за американца, и Ату наняли, чтобы та приготовила филиппинские десерты для свадебного ланча, который состоится в Квинсе, в теннисном клубе, членами которого является все семейство Эррера. Будет несколько сотен гостей – многие филиппинские врачи и юристы, и каждый из них – потенциальный клиент недавно открытого Атой кулинарного бизнеса. Это ее шанс!

Она проходит мимо магазина, где Энджел покупает и продает свое золото – в основном цепочки, иногда кольца и браслеты. Ата качает головой. Энджел неразумна, вот в чем проблема. Она прожила в Америке много лет, все это время много трудилась. Неплохими по тем временам заработками она оплачивала дом в Батангасе[58], компьютеры и кроссовки «Найк» для своих детей. А ради чего? Дочери повыходили замуж слишком рано, за ленивых мужей, вечно сидящих без работы. Все они – три дочери, их мужья и дети – вернулись в дом Энджел, втиснулись в него и живут там бесплатно. Даже не платят за коммунальные услуги. Ее единственная надежда теперь на то, что внучки – симпатичные, светлокожие, с узкими носиками – станут манекенщицами! Это – запасной план Энджел.

Дочери Энджел избалованны, вот в чем дело. Они выпрашивают у нее деньги, а она их посылает, хотя ее «малышки» уже взрослые женщины! Потому что, если Энджел не посылает, они перестают ей звонить. И не отвечают, когда звонит она. Когда же наконец с дочерями удается связаться, они плачут крокодильими слезами и обвиняют Энджел в том, что та оставила их в раннем детстве.

Как будто у Энджел был выбор? Как будто какая-нибудь мать хочет бросить своих детей?

Ата знает, Энджел боится, что, если она не будет содержать своих дочерей, они не станут заботиться о ней в старости. Боится, что внучки – она знает их только по фотографиям и видеозвонкам – не полюбят ее без денег, которыми оплачиваются их ровные зубы, их айфоны. Представьте себе: дети не заботятся о своих родителях? После всех жертв? Как будто они американцы?

А еще Энджел боится банков. Она подозревает, что они украдут ее деньги, если прознают, что у нее нет документов. Ата говорит: они не могут этого сделать. Но Энджел не слушает. На любые лишние деньги, которые заводятся в ее кармане, Энджел покупает украшения. Она хранит их в сейфе, приобретенном за 109 долларов 99 центов, он открывается отпечатком пальца, как в шпионских фильмах. Когда Энджел нужны деньги, она продает ожерелье или браслет.

– Я получаю хорошую цену, ведь Тони меня знает, – хвастается она.

Но что это за сбережения? Золото магазин покупает по более низкой цене, чем продает. Конечно, ведь это называется «бизнес»!

Ата советует: не трать деньги на дочерей, на золотые браслеты. Купи землю, еще один дом! Сделай хорошие инвестиции, тогда ты сама сможешь позаботиться о себе, когда состаришься!

Но Энджел упряма. И она слишком любит красивые вещи. Ата видела, как блестят мочки ее ушей, когда она уходит на свидания со своими старыми американцами. Она все еще мечтает заполучить «гринкард» с помощью глупого мужа. Чтобы она могла навестить своих избалованных дочерей и все исправить.

У Аты все по-другому. На Филиппинах она владеет тремя домами. В первом живет Рой со своей яей[59], которой Ата платит хорошие деньги, чтобы та о нем заботилась. Второй дом небольшой, она его сдает и получает доход. И последний дом Ата строит в Булакане на участке земли, где смогут разместиться еще два или три небольших дома, которые она планирует построить позже. Она мечтает о семейном поместье. Рой с Атой будут жить в главном доме, а в тех, что поменьше, поселятся Изабель с Эллен и, возможно, даже Ромуэло. А вокруг будет стоять высокий забор с автоматическими воротами.

Когда Ата работала у миссис Картер, еще до проблем с сердцем, она внесла последний платеж за землю в Булакане. Однажды утром, когда Ата показывала Дине фотографию на телефоне, миссис Картер вошла в кухню и наклонилась к ней, желая посмотреть, что их так взволновало. Фотография была так себе, просто участок земли, окруженный металлическим забором, но миссис Картер поняла: «Три дома! Эвелин, да ты магнат в сфере недвижимости!»

А потом нахмурилась: «Но разве вам с Роем не было бы лучше в Америке?»

Конечно, она так подумала. Миссис Картер знала про Филиппины только из газет и интернета – цунами, которые смывают целые деревни, правительство, полное отставных киноактеров и чемпионов по боксу, а также алчность, всепоглощающая алчность. А еще голодные дети с большими глазами и раздутыми животами, сумасшедшие мусульмане на Минданао, отпиливающие людям головы. Для миссис Картер Филиппины были гнилым и опасным местом, где все могло рассыпаться в прах, и часто так и случалось.

Но и Америка хороша не для всех. Миссис Картер этого не видела. С чего бы? Она не понимала, что в Америке, если ты не богат, нужно быть сильным или молодым. Старые, слабые, – их прячут подальше от глаз, в домах, похожих на тот, где работала Джейн. В приюте для престарелых «Эджхилл-Гарденс» садов не было[60]. Только пластмассовые растения, которые не нужно поливать, и старики, которых никто не навещает, сидящие целыми днями перед телевизором. Им даже не переключают каналы. Приземистые толстые женщины, которые поднимали стариков для купания в ванне – одна держала за ноги, другая хватала под мышки, – разговаривали громкими голосами, но только друг с другом. И эти старики еще счастливчики. По крайней мере, за ними кто-то присматривает.

На Филиппинах от стариков хорошо пахнет – тальком и мылом. Дети заботятся о них, и если они этого не делают, то делают внуки. Вот почему, когда придет время, она вернется в свой большой новый дом и будет там жить с Роем, а может быть, и с Ромуэло. И, конечно, с дочерями. Они хорошие девочки.

Она гордится ими, хотя никогда об этом не говорит. Не стоит баловать детей даже словами. Не следует растить их нежными, как ягнята. Маленькие ягнята, мягкие ягнята – из них получается первоклассное мясо, которое все так любят есть. Вот где, по мнению Аты, она ошиблась с Ромуэло.

Она качает головой.

Только вчера пришла посылка от Изабель, ее старшей. В маленькой коробочке лежало несколько пузырьков с таблетками от давления – Изабель работает медсестрой – и фотографии ее детей, единственных внуков Аты, на дне рождения. Внук высокий и красивый, как синоптик в вечерних новостях, которым Ата обожает любоваться. Мальчик помощник менеджера в колл-центре американского банка, хорошая работа. Внучка – тезка Аты, и, увы, темнокожая. Прямо как Ата! Но она достаточно хорошенькая. И у нее светлая голова, учится на врача.

Изабель тоже могла бы стать врачом. Она изучала медицину, когда влюбилась в первого мальчика, который на нее посмотрел. Она захотела выйти замуж в ту же минуту. Что Ата могла сделать с другого конца света? Но, по крайней мере, позже Изабель стала медсестрой. Она хорошая. Очень старательная и исполнительная.

Эллен другая. Ата беспокоится за нее. Она работает официанткой в ресторане на крыше пятизвездочного отеля в Маниле. («Старшей официанткой», – всегда поправляет она Ату.) Но старшая официантка все равно официантка! Именно там Эллен встречает своих поклонников, потому что она все еще красива, хотя уже не так молода. Когда ей было всего два года, ее фотографию выбрали из сотен других, чтобы использовать в рекламе детской присыпки. Ата хранит такую же фотографию в коробке для памятных вещиц. Ее печатали во всех журналах.

Изабель, так похожей на Ату, нелегко было расти в тени младшей сестры-красавицы. Изабель сидела дома и занималась, пока Эллен встречалась с ухажерами. Каждое воскресенье после мессы она стояла одна, стараясь не обращать внимания на молодых людей, которые окружали Эллен и хвалили ее прическу или платье.

А посмотрите сейчас. У кого есть муж, дети, хорошая работа? Лучше быть простой и трудолюбивой, чем красивой и полной завиральных идей. Эллен все еще не замужем, а ей почти сорок. Она звонит каждые несколько недель и рассказывает о своих кавалерах, о ресторанах, в которые они ее водят, о важных должностях, которые занимают. Ата заканчивает тем, что кричит в телефон: «Наман, Эллен! Хватит! Просто уже выбери одного!»

Эллен не закончила колледж, и Ата беспокоится, что эти расфуфыренные вип-персоны не принимают ее всерьез. Она боится, что они выбросят Эллен, как использованную салфетку, когда закончат развлекаться, и Эллен останется одна.

Энджел признала эту возможность только на днях. Они сидели на кухне у Джейн, ели эмпанады[61], и Ата снова пожаловалась на Эллен. Энджел сказала:

– Но для тебя будет лучше, если она останется старой девой. – Ата потрясенно замолчала, и Энджел продолжила: – Потому что если она не найдет себе мужа, то позаботится о Рое. Ты не сможешь помогать ему вечно, Ата.

Энджел ждет их у входа в общежитие. На ней красные сандалии с толстыми прозрачными каблуками, и на прошлой неделе она перекрасила волосы. Теперь они ржаво-оранжевые и слишком кудрявые, как у пуделя. Энджел смеется над выражением лица Аты.

– Ата, не смотри на меня так! Светленьким больше перепадает! Ха-ха-ха!

Она берет коляску с Амалией и несет ее вверх по ступенькам к входной двери общежития.

Завезя коляску в спальню и убедившись, что Амалия все еще спит, Ата идет на кухню узнать, как идут дела у Энджел. На плите кипят две огромные кастрюли. Ата берет из ящика деревянную ложку и пробует, затем добавляет горсть измельченного кокоса и долго вливает сгущенное молоко в начинку для пирога буко. Энджел устроила себе рабочее место на прямоугольном столе в центре кухни. На одном конце ряды форм для пирогов, выложенные свежеиспеченными банановыми листьями. На другом ингредиенты для пудинга бибингка[62], который заказала невеста. Энджел полагает, что испечь его нужно сейчас. Следующее утро и без того выдастся чересчур беспокойным. Но семья Эррера вип-клиенты. Они живут в Форест-Хиллс[63] в огромном тюдоровском доме, а доктор Эррера – известный хирург. Ата советует Энджел сделать начинку сегодня, а испечь пудинг рано утром следующего дня, тогда он будет свежим.

Ата занимается польвороном, рассыпчатым песочным печеньем, которое Изабель, Эллен, Рой и Ромуэло, перепачкав личики белой обсыпкой, ели до тех пор, пока их не начинало тошнить. Энджел поставила на складной стол огромные миски, доверху наполненные смесью для польворона: поджаренной мукой, сахаром, маслом, сухим молоком и молотыми орехами кешью. Миссис Эррера хочет, чтобы каждое печенье было в форме сердца и завернуто в цветную бумагу – подарки для гостей.

– Кто помогает с польвороном? – спрашивает Ата.

Энджел спешит к двери на лестницу и зовет помощниц со второго этажа.

Две женщины, одной чуть за двадцать, другой около тридцати, заходят на кухню, опустив глаза. Младшая остается у двери. Старшая здоровается на тагальском и, слегка наклонившись, прижимается лбом к руке Аты – традиционный знак уважения.

– Наг мано![64]

Ата поражена. Неужели она уже достаточно старая, чтобы с ней здоровались подобным образом? Так Ата приветствовала своих бабушку и дедушку всякий раз, когда их видела, и так же она приучила своих детей обходиться со старшими. Но в Америке этот жест кажется странным.

Ата, делая рукой крестное знамение, благословляет девушку. Та представляется как Диди, уменьшительное имя от Дианы, а ее подругу зовут Сегундина.

– Вы сестры? – спрашивает Ата, глядя на младшую.

– Нет, по[65]. Мы просто делим на двоих одну верхнюю койку.

Значит, им нужны деньги, думает Ата и обещает по тридцать долларов каждой за помощь с польвороном. Энджел вручает им формочки для печенья в виде сердечек и начинает разрезать на квадраты большие листы бледно-голубой бумаги. Амалия все еще спит. Убедившись в этом, Ата берет ножницы с загроможденной посудой полки и садится рядом с Энджел, чтобы ей помочь.

– Как Джейн? Она все еще в Калифорнии? – спрашивает Энджел, отрываясь от работы.

– Она в порядке. Ребенок попался спокойный, – отвечает Ата.

Она договорилась с Джейн рассказывать остальным именно эту версию, объясняя ее отсутствие: она устроилась нянькой в Пало-Альто, а это так далеко, что она не может приехать. – Она заработает много денег.

– Хорошо, что Джейн теперь нянчит ребенка. В доме престарелых платили совсем мало.

Энджел вернулась домой после ночного дежурства, с работы, которую для нее нашла Ата, но она всегда готова подзаработать. За помощь в готовке Ата платит ей двадцать процентов прибыли.

– Этим двоим, – говорит Энджел, – тоже нужна работа.

Молодые женщины не поднимают глаз. Они продолжают вдавливать польворон в формочки.

– Какой у тебя опыт работы? Документы есть? И как ты говоришь по-английски? – спрашивает Ата у Диди.

Дрожащим голосом, который постепенно становится все тверже, Диди рассказывает, как приехала в Америку, – два года назад, через богатого друга троюродного брата, по туристической визе. Ее спонсировала одна филиппинская пара, оба врачи. Они жили в Нью-Джерси в большом доме с бассейном в форме фасолины. Диди убирала, готовила и ухаживала за полугодовалыми близнецами хозяев. Она работала каждый день, кроме воскресенья, когда родители брали детей в церковь, а потом вместе с ними навещали родственников.

– Но они не платили мне, по. Они только давали карманные деньги. У меня не было телефона. Я не умела водить. Я не могла уйти, – рассказывает Диди. – Когда через много месяцев я пожаловалась, они сказали, что вызовут полицию. Потому что моя виза лишь туристическая и она просрочена.

Это уже не первая подобная история, которую слышала Ата. Женщина, снимавшая койку на втором этаже общежития, попала в такую же ситуацию в Торонто, но, по крайней мере, ее работодатели – если, конечно, их можно так назвать – были индонезийцы, а не филиппинцы.

– И как ты от них ушла?

– Я наблюдала за хозяином, по. Убираясь в его кабинете, я видела, как он вводил пароль в компьютер. Позже я использовала его, чтобы связаться с моей сестрой на Палаване. Однажды утром она послала за мной машину, очень рано, когда все еще спали. Это было больше месяца назад, но сестра говорит, что полиция, очевидно, меня все еще ищет.

Ата делает пренебрежительный жест рукой, держащей ножницы.

– Они не вызывали полицию! Потому что у них тоже будут неприятности из-за того, что они привезли тебя сюда. Как рабыню.

Диди молчит. Ата пару секунд изучающе на нее смотрит и говорит снова, уже более любезно:

– Какую работу ты хотела бы получить?

– Любую, по, – быстро отвечает Диди.

– Я тебе помогу. Сперва это будет уборка. Ты поработаешь, проявишь себя, подучишь английский. Тогда я найду тебе работу получше.

– Спасибо, по.

Они работают в тишине, слышны только шуршание бумаги и стук формочек для печенья о деревянный стол. Сегундина не проронила ни слова. Ата смотрит в грязное окно – неужели после ее отъезда здесь никто не убирается – и объявляет:

– Я устрою тебя к американцам. У них мягче сердца.

Амалия в кроватке. Сегодня она спит спокойно, потому что весь день играла в жаркой кухне с каждым, кто проходил мимо. Во время купания Ата заметила во рту Амалии на розовой десне белое пятнышко. Ата сфотографировала зуб, первый у девочки, и отправила снимок по электронной почте Джейн, чтобы та не пропустила эту знаменательную веху в жизни дочери.

Ата беспокоится о Джейн. Она хорошая девочка, но слишком чувствительная. Еще до того, как отменили их с Амалией приезд в «Золотые дубы», она чересчур много переживала. Накричала на Ату во время видеоразговора лишь потому, что Амалия упала в кабинете врача. Но дети падают! Они будут падать всю свою жизнь, снова и снова. Увы, их не всегда можно поймать. Ата думает о Ромуэло, гадает, где он, зарабатывает ли сам теперь, когда она перестала посылать ему деньги. Потом она отмахивается от мысли о сыне.

Ата разочарована, что ее приезд к Джейн отменили. Она с нетерпением ждала этого маленького праздника. Она не помнит, когда в последний раз покидала город. Кажется, это было четыре года назад, когда она работала няней в Гринвиче, в штате Коннектикут. Дом был размером с замок.

Их приезд стал бы полезен и для Джейн. Ей нужно увидеть Амалию и подержать ее на руках, почувствовать, как она выросла. Может, тогда она поверит, что с Амалией все в порядке. Так Фома в Библии должен был прикоснуться к Иисусу, чтобы поверить в его воскрешение.

Ата кладет губку, которой мыла посуду, в микроволновку, чтобы убить микробы. Она смотрит, как синий спонж поворачивается внутри, как пенится мыло.

Ата до сих пор не понимает, что произошло. Протирая плиту горячей губкой, она снова пытается вспомнить, что именно сказала ей Джейн. Когда та позвонила, чтобы сообщить об отмене встречи, она только плакала. Ата уже собрала вещи и поставила будильник на шесть утра, чтобы встретить машину. Плач мешал понять объяснение – что-то насчет леса, нарушения правил с американской хостой. В этом не было никакого смысла. Зачем Джейн это делать? И какой толк плакать теперь?

Ата пыталась заставить Джейн выражаться яснее. Но каждый раз, когда Ата спрашивала, почему она сошла с дорожки и кто такая Лайза, Джейн лишь отводила глаза в сторону. Ата знала эти глаза. Это были глаза человека, который что-то скрывает. Ромуэло обычно смотрел на нее так же, когда звонил Ате по видеосвязи, выпрашивая деньги. Он говорил что-то о недавно введенных дополнительных сборах и книгах, но его глаза смотрели в сторону. Он ушел из университета без ее ведома, но каждый год брал деньги на учебу.

Одна сплошная ложь. И как много тысяч долларов потрачено впустую.

Не то чтобы она думала, будто Джейн лжет о чем-то серьезном, таком как наркотики! Нет, Джейн совсем не похожа на Ромуэло. Но неверные решения – ее слабая сторона. Вдруг ни с того ни с сего – бац! – она делает опрометчивый выбор. Глупый выбор, которого Ата не ожидала, к которому не была готова, а потому не предупредила вовремя о последствиях.

Например: Джейн учится в школе в Америке, получает хорошие оценки, и вдруг – бац! – она убегает из дома, она беременна, она выходит замуж! За такое ничтожество, как Билли!

Потом Джейн усердно работает на миссис Картер, получает двойное жалованье, миссис Картер ее любит, и – бац! – Джейн возвращается в общежитие. Уволена!

Во время звонка Ата пыталась вразумить Джейн, потому что кто еще даст ей совет? Ты должна быть осторожна. Больше нельзя совершать ошибки.

Но Джейн почему-то не желает отвечать. Такая упрямая! Дуется, как ребенок. Как ее мать!

Ате не следовало злиться. Ей не следовало кричать. Но Джейн не думает! Она не понимает, что жизнь тяжела, а ее работа легкая. Что большие деньги, которые она заработает, изменят жизнь Амалии.

– Знаешь, что бы я сделала ради подобного шанса? Ради Роя? Почему ты хочешь все испортить? – потребовала Ата ответа, пожалуй, чересчур громогласно.

Джейн посмотрела прямо Ате в лицо. В ее глазах плескались грусть и испуг. А потом она обмякла в кресле, будто сдулась.

Ата вздыхает, снова и снова задаваясь вопросом, стоило ли ей рассказывать Джейн о «Золотых дубах». Джейн нужны деньги. Но, возможно, ей слишком тяжело быть в разлуке с Амалией.

Ата ополаскивает губку под краном и начинает вытирать столешницу, борясь с желанием сделать выговор своей двоюродной сестре. Черри, Энджел, Мирна, Вера – большинство женщин, которых Ата знает, оставили своих детей, чтобы их обеспечивать. У нее были клиентки-американки с высокими должностями – банкиры, юристы и университетские профессора, – которые возвращались на работу, когда их детям исполнялось всего десять недель, и вкалывали так много, что видели собственных детей только по утрам.

Неужели Джейн думает, будто она единственная, кому приходится чем-то жертвовать? Будто лишь она одна вынуждена жить в разлуке со своим ребенком? Ата сама двадцать лет провела вдали от дома. А разве Рою не нужна Ата?

Она яростно трет липкое пятно на столешнице. Потом заставляет себя остановиться, пытаясь быть справедливой. Джейн была молода, когда ее бросила мать; возможно, часть проблемы в этом. И Амалия маленькая. Дети Аты были намного старше, когда она уехала. Изабель, старшая, начала учиться в медицинской школе, а Рою было уже восемнадцать. Только после несчастного случая на лодке, когда стало ясно, что Рой не поправится и ему всегда будет нужен кто-то, кто стал бы нареза́ть ему еду и застегивать рубашку, – одним словом, что Ате придется заботиться о нем до самой своей смерти и даже после нее, – она решила уехать в Америку.

Ата моет руки в раковине, вытирает их и снимает рюкзак с крючка на стене в прихожей. Ее подруга Мирна уволилась с одной работы и еще не нашла другую, а потому согласилась присмотреть за Амалией, пока Ата будет на торжестве семейства Эррера. Она упаковывает все, что понадобится Амалии на следующий день, а затем собирает для себя отдельную сумку с таблетками от давления, своим лучшим фартуком и длинной прямоугольной коробкой, в которой хранятся ее новые визитные карточки.

Ата возлагает большие надежды на свое предприятие «Эвелинз кейтеринг». Она всегда любила готовить, но предпочла нянчить детей, так как эта работа приносила больше денег. Теперь, конечно, она должна помочь Джейн с Амалией. И по правде говоря, хотя Ата никогда в этом не признается, она не уверена, что когда-нибудь сможет вернуться к прежнему занятию. Она устает так внезапно, что иногда перехватывает дыхание, и это пугает. Но она не может бросить работу – дом в Булакане еще не достроен, и, конечно, есть Рой. Слава богу, она подготовила запасные аэродромы.

Во-первых, премии за рекомендацию. Сейчас у нее почти что агентство. За годы работы она познакомилась со многими вип-персонами – как в центре Нью-Йорка, так и в его пригородах, – они ей доверяют. Когда она находит своим бывшим клиентам уборщицу или домработницу, няню или кормилицу, она получает гонорар – не слишком большой, но справедливый.

Увы, это немного, и до тех пор, пока Джейн не родит, бо́льшая часть надежд возлагается на готовку. Кулинария для Аты – дело не новое. Много лет у нее был свой стенд на ежегодной азиатской ярмарке во Флашинге[66]. Она продавала филиппинские блюда – пикантные, как лумпия, и сладкие, как хало-хало[67]. Именно через этот киоск с ней и познакомилась экономка Эрреры, которая однажды купила у Аты маленькую чашечку пансита луг-луг[68]. Ей так понравилось, что она принесла большой пластиковый контейнер в Форест-Хиллс, и миссис Эррера, отведав, согласилась: это лучшее, что она когда-либо пробовала. Ата начала время от времени работать на нее, доставляя еду для вечеринок и иногда оставаясь, чтобы помочь после них убраться.

Но теперь Ата хочет сделать этот бизнес своим постоянным занятием. Энджел сможет обслуживать большую часть повседневных заказов, к тому же общежитие заполнено филиппинками, которые умеют управляться на кухне и всегда хотят подработать. А дело Аты раздобыть клиентов и определить стратегию.

Ах, если бы она родилась в Америке! Иногда Ата думает об этом. У нее есть голова на плечах, такого мнения придерживаются все вокруг. И она не боится тяжелой работы. Сейчас она уже была бы богата – может, не настолько, чтобы жить на Пятой авеню, но почти. Третья авеню или даже Форест-Хиллс. Ромуэло был бы в порядке. Изабель наконец смогла бы отдохнуть. Эллен вышла бы замуж. А у Роя были бы лучшие врачи – специалисты, которые даже не смотрят на страховку. Целая команда.

Потому что в Америке нужно только знать, как делаются деньги. На деньги можно купить все остальное.

Рейган

– Это неправда, что у Ани был выкидыш. Ее заставили убить ребенка, – говорит Тася.

– Аня в порядке? – спрашивает Лайза неестественно тихим голосом.

Они инстинктивно оглядываются по сторонам. Координатор стоит в двадцати футах от них. Она разговаривает с новой хостой, прижимающей к груди рвотный пакет и трясущей головой так, словно у нее на шее ослабла какая-то защелка.

– Она католичка, – бесстрастно отвечает Тася. – Ее усыпили. Каким-то газом. Может, боялись, что у нее начнется истерика.

Лайза опускается на стул рядом с Тасей. Рейган остается стоять, хотя поднос, который она держит, становится все тяжелее, а место рядом с Лайзой пустое. Рейган волнуется. Результаты последнего УЗИ в порядке, но вдруг с ребенком что-то не так? Внутри, где никто не видит?

Тася внезапно озаряется сияющей улыбкой, которая занимает половину лица.

– Координатор смотрит в нашу сторону. Кажется, она меня подозревает.

– Где сейчас Аня? – спрашивает Лайза, тоже улыбаясь.

Это раздражает: тревога в голосе Лайзы противоречит улыбающемуся лицу.

Рейган, чувствуя, что ее подташнивает, ставит поднос на стол. Лайза отодвигает стул, освобождая ей место. Резиновые наконечники на ножках стула порвались, и на деревянном полу остаются две тонкие царапины.

– Я не спрашивала. Неприятности мне не нужны. Я не могу рисковать. – Тася комкает салфетку и встает. – Ну, поговорили, и хватит. Пожалуйста, продолжайте улыбаться, чтобы меня не заподозрили.

Рейган наблюдает, как Тася останавливается за соседним столиком поговорить с новой девушкой, которая тоже из Польши. Лицо ее сияет, как лампа, и искажено притворным смехом. Она может говорить о Холокосте или об автокатастрофе, в которой разбилось полсотни автомобилей, и никто об этом не догадается. Или, может быть, на этот раз все по-настоящему. Может, Тасю переполняет веселье несмотря на все, что случилось с Аней, ее подругой.

Тася направляется к мусорным бакам, ковыляя так, словно зажав между бедер баскетбольный мяч. Кто-то за филиппинским столиком окликает ее, и она останавливается. Широченная улыбка, безудержный громкий смех. Это перебор. Джейн, похоже, думает о том же и насмешлививо наблюдает за представлением Таси.

Не то чтобы Рейган знала, о чем именно думает Джейн. Она избегает Рейган с тех пор, как случилась неприятность с клещом. Как будто винит Рейган в своих бедах.

– Просто сядь, Рейг, расслабься. Ты не устала меня демонстративно избегать? – произносит Лайза набитым авокадо ртом.

– Я вовсе не избегаю. Просто ты мне не нравишься, – отвечает Рейган, зная, что это звучит по-детски.

Но она садится. Оттого, что она долго держала поднос, болит спина. Что еще остается?

– Бедная Аня, – произносит Лайза спустя некоторое время.

Рейган настороженно смотрит на нее, но Лайза говорит искренне.

– Бедная, – соглашается Рейган, представляя себе металлический стол и шелест бумаги. Представляет, как короткие ноги Ани раздвинуты, маска закрывает лицо, страшную тишину и сочащийся газ. Проснуться через некоторое время где-то совсем в другом месте, выскобленной, как дыня… Бр-р.

– У нее была сумасшедшая утренняя тошнота, помнишь? Ее тошнило двадцать четыре часа в сутки. А теперь она даже не получит бонуса, – качает головой Лайза. – Обидно. Особенно если она носила ребенка миллиардерши.

– Хватит! – взрывается Рейган, хотя она и собиралась не ввязываться в разговор. – Кому какое дело до этого проклятого ребенка! Вы не понимаете? Аню заставили сделать аборт. Как будто мы в Китае или где-то в этом роде. Это полностью нарушает…

– Контракт? Вовсе нет, – отвечает Лайза, не задумываясь. – Я согласна с тобой, Рейган, но мы все его подписали. Добровольно. Однако безобразие, что дефект плода не обнаружили раньше и не избавили Аню от душевной боли.

Рейган сглатывает. Она не даст Лайзе затянуть ее в свою кроличью нору.

– Интересно, пойдет ли Аня на реимплантацию? – произносит Лайза. – Ей очень нужны деньги.

Рейган молчит, не желая признаваться, что ничего не знает о нужде Ани в деньгах. Отказываясь спрашивать. Она знает только, что не хочет сидеть здесь и иметь дело с Лайзой, как будто та не виновата в отмене приезда Амалии.

Рейган запихивает рыбу в рот большими кусками, только чтобы накормить ребенка. Она не голодна. Жареный кабачок прилипает к гортани, и она запивает его соком сельдерея, еще более горьким, чем обычно.

Лайза, не обращая внимания, болтает о своих клиентах. Они фальшивы насквозь. Ведут себя, будто совершенно простые люди, посмеиваются над своими друзьями, которые ездят на лето в Хамптон[69] на потрепанном десятилетнем универсале. Но они такие же, как и все богачи, которые привозят на ферму свои зародыши. Они только что купили огромное поместье поблизости. Рейган заметила, что Лайзы не было за завтраком? Клиенты вызывали ее к себе, чтобы она повеселилась с мальчиками. Теми, которых Лайза вынашивала. Ей пришлось помочь старшему подоить корову. Коровы новые, куплены вместе с курами и несколькими козами. Для них наняли постоянного работника. Клиенты посчитали, что жизнь на ферме, даже по выходным, пойдет мальчикам на пользу – научит ответственности, укрепит иммунитет. Кроме того, владение фермой предоставляет налоговые льготы.

– Но малыш был слишком напуган, чтобы доить корову. Поэтому он просто сидел у меня на коленях, – ухмыляется Лайза. – А потом жаловался, что молоко слишком теплое. Как будто корову надо было поместить в холодильник!

Рейган знает, что должна засмеяться. Всего несколько недель назад она бы так и сделала.

– Не могу поверить, что когда-то думала, будто они другие, – говорит Лайза, и вместе с сарказмом в ее голосе звучит тоска. – Я говорила тебе, что они спрашивали, не хочу ли я кормить грудью их третьего?

На другом конце столовой Джейн убирает со своего подноса грязную посуду. Рейган встает из-за стола и идет за ней.

– Не сердись, – просит Лайза. – Я просто соскучилась по Трою. А Джейн я очень люблю.

– Тогда зачем ты с ней так обошлась? Только не говори, что это не был расчет. Ты использовала ее, чтобы она прикрыла тебя, пока ты трахалась с Троем. Ты знала, что она слишком боится сказать «нет».

– Я пыталась ей помочь! Версия, будто ей захотелось посрать в лесу, была ее идеей. Я согласилась с ней, потому что не хотела, чтобы у нее были неприятности!

– Ты использовала ее.

– Тебя просто не оказалось рядом. Я бы использовала и тебя тоже!

– Ты бы не посмела. Вот что ужасно.

Уходя, Рейган даже не оглядывается. В коридоре она подбегает к Джейн и касается ее рукава.

– Да? – оборачивается Джейн, уже уходя.

Рейган пытается до нее достучаться:

– Ты слышала? Об Ане?

Джейн широко раскрывает глаза и смотрит в камеру, установленную на стене прямо над ними. Едва заметно покачивает головой, бормочет извинения и спешит прочь по коридору.

Рейган моргает. Она не хочет плакать здесь, среди этих женщин, и быстро идет в комнату, держа себя в руках, пока не оказывается в постели. Только тогда она чувствует себя в безопасности и успокаивается. Впервые за долгое время она скучает по Гасу. Когда брат был маленьким, он давал ей плюшевого зверька, если она плакала. Даже став старше, в одиннадцать или двенадцать лет, он садился рядом с ней, когда она бывала расстроена после ссоры с отцом. Он не двигался с места, пока не прекращались слезы.

Так было до того, как она окончила школу, до истории с лучшим другом Гаса. Не следовало так поступать, теперь она понимает. Но ей было лестно, что мальчик провожает ее взглядом. Он так мило краснел всякий раз, когда она подходила. Он не был похож на того, кто будет трепаться направо и налево, и, к его чести, держал происходящее в секрете несколько месяцев.

– Она просто ищет поддержки, – объяснил папа случившееся Гасу однажды за ужином.

К тому времени Гас уже знал о том, что сестра спала с его лучшим другом, и ненавидел ее за это.

Рейган растянулась на диване, стоявшем прямо за кухонным столом, в ушах были наушники, но звук она убрала, чтобы лучше слышать разговор. Она старалась не смотреть ни на отца с братом, ни на куски жареного мяса на столе. «Телятиной называют мясо деток коров, вы это знаете?» – спросила она незадолго до этого.

Гас поднял разговор о фотографии, которую Рейган подала на школьный конкурс, ее автопортрет. Ничего не понимающий директор счел его «порнографическим» и решительно отверг, хотя нет ничего непристойного в наготе. Тем более что снимок получился хорошим. Разозлившись, она выложила его в интернет – выпускной класс, какое ей дело? – и он распространился со скоростью света.

Гас жевал с приоткрытым ртом. Мамино место рядом с ним пустовало – она отдыхала в своей комнате. Мать снова потеряла машину рядом с супермаркетом и ждала несколько часов на солнце, пока парковка не опустела.

– Нет, папа, – возразил Гас, и Рейган почувствовала, как он буравит ее глазами. – Дело в том, что она шлюха.

Он потянулся за телятиной, не обращая внимания на сидящего между ним и блюдом отца, и, не извинившись, взял вторую порцию.

Муха ударяется о стекло. Раздается громкий сигнал, потом еще один. Рейган садится и опухшими глазами смотрит на «Уэллбэнд». Первый напоминает, что еженедельное УЗИ состоится через два часа, а другой сообщает, что она опаздывает на утренний сеанс «Утерозвука».

«Утерозвук», по крайней мере, забавная штука. Рейган заставляет себя подойти к столу координатора. Она улыбается веселой женщине, раздающей приборы, и идет в библиотеку, которая, к счастью, пуста. Она просматривает книги в твердом переплете на полке у входа в поисках чего-нибудь, что поможет скоротать время. Раньше они с Джейн и Лайзой болтали, отсчитывая часы «Утерозвука», сплетничали или смотрели кино, даже не замечая устройств, прикрепленных к их животам.

В глаза бросается знакомый синий корешок с серебряными буквами. «Песни невинности и опыта» Уильяма Блейка. Когда Рейган была маленькой, мама читала ей стихи именно из этого издания. Папа заставил ее выучить наизусть «Заблудившуюся девочку» и на званых обедах выводил дочь в пижаме, чтобы та прочла стихотворение его друзьям. Она же терпеть не могла быть в центре внимания и выступать, как цирковая собачка. Потом под дождем комплиментов она с пылающим лицом ныряла в папины объятия, и счастливый отец совал в ее карман доллар.

Рейган плюхается в мягкое кресло в дальнем конце комнаты, прикрепляет динамики «Утерозвука» к животу и вводит свой код. На экране появляется недельный плей-лист. Как обычно, ничего особенного. Моцарт, конечно. Речи Уинстона Черчилля, знаменитое выступление[70] Стива Джобса и набор стихотворений, прочитанных знаменитыми актерами на языке оригинала, – вероятно, чтобы дать плоду толчок к многоязычию, – Шекспир, Рильке, Бодлер и Фрост. А потом Ли Бо.

Ли Бо? Что он делает в этой компании мертвых западных классиков? Клиенты Рейган китайцы? Неужели она та, кто вынашивает…

Она нажимает кнопку «воспроизведение», испытывая отвращение к самой себе. Оттого, что ведет себя, как Лайза.

Рейган наклоняет голову и смотрит в потолок, пытаясь вспомнить, каково здесь было не так давно, когда она была счастлива. Как радовалась она тишине фермы, ее герметическому спокойствию. Но что-то изменилось после трехмерного УЗИ, после клеща Джейн, ее подлого наказания и принудительного аборта Ани. Появилось тревожное ощущение, что ферма – это детально спланированная фабрика, созданная для клиента на другом конце провода доктора Уайльд, за красивым фасадом которой скрывается ее истинная суть. Рейган просто еще не уверена, в чем та заключается.

Это как-то связано с ее посещением Тейт Модерн. После окончания университета мама с папой подарили ей поездку по Европе. Мэйси встретила ее в Лондоне, где они долго пьянствовали, прежде чем Рейган отправилась на скоростном поезде в Париж, а Мэйси вернулась в Нью-Йорк, чтобы начать стажировку в банке. Они завалились в Тейт после ночных танцев на столах в шикарном клубе в Мейфэре, предназначенном только для его членов. Размазанная тушь на ресницах, бутылки «Эвиана» в сумочках. Они попали в боковую галерею, где висели пустые холсты: грубые, без краски, в идеальных рамах. Рассеченные посередине. Лишь один разрез. Глаза Рейган были прикованы к ним. Лучо Фонтана[71], должно быть, использовал очень острое лезвие, разрезы были такими ровными.

– И это искусство? – шутливо спросила Мэйси.

Но Рейган почувствовала освобождение.

Через застекленные окна-двери в библиотеке Рейган наблюдает, как садовник снимает брезент со столов и стульев. Он закатал рукава синей рабочей рубашки. Руки с выступающими костяшками, большие и узловатые, как неровные камни. Ее посещает почти непреодолимое желание распахнуть двери и проскочить мимо него. Босые ноги понеслись бы по упругой траве так, что заныли бы икры, легкие бы загорелись, а лоб залился потом. Может быть, он погнался бы за ней. Она бы бежала изо всех сил, загребая ногами листья. И, совершив круг, закончила бы бег там, где начала. Все остальное неважно, только бы напряжение мышц, пот в глазах и горящие легкие принесли забвение. Но хостам запрещено бегать на ферме чересчур быстро, и ей никогда не разрешат делать это без обуви. К тому же остается вопрос спутницы.

Она может лишь неторопливо прогуливаться с кем-нибудь в паре. Кем будет эта ее подруга?

Не обращая внимания на то, как расползается в груди чувство одиночества, Рейган подходит к окну с «Утерозвуком», прикрепленным к животу. Двое других рабочих, чуть поодаль, снимают брезент с бассейна. Скоро, может, даже сегодня, его наполнят водой. Она искупается. Это может помочь: холодовый шок, невесомость.

Невесомость. Именно в таком состоянии она представляет себе мать. Та одиноко плавает в чернильно-черном океане, привязанная к реальности тончайшей нитью. Еженедельный телефонный звонок призван удержать маму от полного исчезновения. Рейган перестала задавать ей вопросы, потому что она никогда не отвечает. Рейган просто говорит и говорит – в надежде, что голос придет на выручку. Может быть, даже высечет какую-то искорку.

В последнее время Рейган задается вопросом, существует ли мама вообще. Настоящая, а не та, которая живет, повинуясь командам отца. Как существует в животе Рейган ребенок, до которого пока что не достучаться. Где бы мать ни находилась теперь, она все еще может восхищаться округлостью полной луны – она обычно вытаскивала Рейган и Гаса из кроваток, чтобы те могли полюбоваться на ее идеальную симметрию. И, возможно, мать до сих пор поражает набитый людьми вагон метро, совершенно бесшумный, если не считать стука колес, потому что все – вплоть до трехлетнего ребенка, сидящего рядом с няней, – уткнулись в свои телефоны.

Если мать все это замечает, счастлива ли она?

Узнает ли она голос Рейган, даже если не может назвать ее имени?

Несколько часов спустя Рейган сидит за компьютером в медиазале. В ее почтовом ящике две статьи от папы – одна о подоходных налогах, другая о женщине, которая инвестирует в экологические технологии («Ты можешь преуспеть, делая добро, дорогая»). Они не разговаривали с тех пор, как поссорились из-за посещения мамы. Рейган знает от маминой медсестры, что Гас приезжал с тех пор уже дважды. Но он живет в Чикаго. Несправедливо сравнивать ее с братом, как это всегда делает папа. И Гас никогда не считал папино лицемерие оскорбительным, даже когда они были детьми. Всякий раз, когда Рейган поднимала тему папиных подружек, Гас затыкал уши и уходил.

Рейган нажимает кнопку «создать». На экране появляется окно, на нескольких языках напоминающее: то, что она собирается написать, подлежит контролю в соответствии с договором о неразглашении. Другими словами: держи язык за зубами, говорится на английском, испанском, тагальском, польском, французском, китайском, русском и португальском.

Рейган кликает: «согласна», но, прежде чем она начинает печатать письмо отцу, приходит новое, на этот раз от Мэйси. Никакого текста, только прикрепленное видео и тема заглавными буквами: «ГАЛА С УМА СОЙТИ. ПОЗВОНИ!»

Рейган не разговаривала с Мэйси с тех пор, как та стала знаменитой. Или якобы знаменитой. О ней писали в «Бизнес уорлд», журнале, на который папа был подписан десятилетиями и который Рейган никогда не читала. Согласно заметке, Мэйси вошла в тридцатку бизнес-лидеров моложе тридцати лет. В мире.

Рейган это кажется немного глупым. Что значит быть «лучшим лидером»? Кто это решает? Но отец был потрясен. Она, собственно, и узнала об этой новости от него, когда он прислал электронное письмо с прикрепленной статьей из «Бизнес уорлд», тема которого гласила: «ТВОЯ ЛУЧШАЯ ПОДРУГА ВПЕЧАТЛЯЕТ».

Потом последовал целый поток писем. Статьи из «Гарвард бизнес ревью», вдохновляющие цитаты, увещевания, что Рейган может «сделать то же самое», если только найдет, где ее «страсти пересекаются с практичностью». (Имел ли он в виду прибыльность?)

Рейган вводит номер телефона Мэйси. Женщина, ответившая на звонок, переводит Рейган в режим ожидания. Чтобы скоротать время, Рейган открывает видеоклип, прикрепленный к электронному письму. Седеющий мужчина стоит у микрофона. Голосом, эхом отдающимся в похожем на пещеру зале, он говорит о Мэйси – о том, как, помимо изнурительной работы по продаже деривативов, бла-бла-бла, Мэйси заседает в банковском комитете многообразия и нескольких некоммерческих советах; о том, как она с отличием окончила университет Дьюка, несмотря на то, что совмещала работу с учебой; о ее бедном детстве в Балтиморе, где ее воспитывала бабушка, бла-бла-бла; о том, как она всего добилась сама в старых стоптанных туфлях… хотя, кхм… она давно сменила их на обувь «Джимми Чу». (По сигналу Мэйси несется к оратору, и ее золотые шпильки сверкают в свете прожекторов среди всеобщего одобрительного смеха.)

Рейган чувствует, как все внутри переворачивается, и ее охватывает раздражение – или, может быть, зависть.

Этот самодовольный тип несет полную чушь. Все, что он говорит, одновременно и правда, и ложь. Сказка, предназначенная для того, чтобы сделать богачей в зале счастливыми, поддерживать их веру в этот лучший из всех возможных миров.

Черная девушка из гетто все делает как надо, работает, играет по правилам. Все хорошо. Меритократия[72], ясно?

Вот только бабушка Мэйси была жутко умна и к тому же прекрасно образованна. Учительница математики средней школы со скромным домом на Тринидаде, куда Мэйси приезжала почти каждое лето. Ранняя смерть матери Мэйси была, конечно, трагедией, но ее жизнь была легкой прогулкой по сравнению, скажем, с жизнью Джейн. Вот Джейн действительно была бедной, причем бедной по меркам развивающейся страны, а не Америки; отец с матерью бросили ее, а бабушка умерла у нее на руках. Джейн работает не меньше, чем Мэйси, но вы никогда не увидите ее получающей какие-либо награды.

Рейган еще раз просматривает видео. Изящные складки красного платья Мэйси, блеск ее ровной улыбки. В обрамлении компьютерного экрана Мэйси выглядит одновременно и знакомой, и совершенно чужой. Это и девушка, которая обливает еду на своей тарелке кетчупом, и какая-то неведомая Мэйси, комфортно чувствующая себя в дизайнерском, обнажающем плечи платье без рукавов. Она и гибкая красавица, легко идущая на четырехдюймовых каблуках, и та Мэйси, которую Рейган застукала на первом курсе с голубоглазым парнем, грубияном с длинными патлами, совершенно неинтересным во всех отношениях кроме его родословной (одна из старых семей, принадлежность к которой гарантирует пропуск в университет Сент-Пол, а также незаслуженную популярность в определенных кругах Восточного побережья).

– Приве-ет, – произносит с подчеркнутой медлительностью Мэйси, когда наконец отвечает на вызов, и все снова в порядке. Это Мэйси. Не давешний манекен на экране.

Они сплетничают о расставании Мэйси со старым бойфрендом, о его последующей депрессии и воскрешении с помощью йоги. Мэйси рассказывает о своем новом парне, первом в ее жизни чернокожем со времен старшей школы. Он учился в Эксетере[73] и в Гарварде.

– Он может оказаться тем самым, – воркует она, и у Рейган почему-то сжимается сердце.

– Я горжусь тобой! – говорит Рейган, чтобы сменить тему. – Но не так сильно, как мой отец.

Это шутка и проверка. Мэйси знакома с отцом Рейган.

– Ничего в этом такого, Рейг, – отвечает Мэйси, излучая фальшивую застенчивость.

А затем:

– Черт, мне пора бежать.

Она обещает позже прислать по электронной почте отчет с «полной информацией».

Рейган смотрит на экран компьютера. В ее ушах все еще звучит голос подруги. Мэйси не купится на это дерьмо – по крайней мере, раньше с ней никогда этого не случалось. Рейган ставит видеоклип на начало и просматривает его снова, затем еще раз, изучая, будто ища подсказки. Мэйси на экране. Темно-красное платье, столы с белыми льняными скатертями, орхидеи и звон столовых приборов. Гости в костюмах и нарядных платьях. Все они, вероятно, сами лучшие лидеры. Или бабушки лучших лидеров. Рейган ставит видео на паузу и разглядывает толпу в поисках бабушки Мэйси. Потом «перематывает» видео и смотрит опять.

«Ничего такого, Рейг».

Что-то касается изнутри живота Рейган. Трепетно, как птичье крыло. Ребенок? У Рейган екает сердце. Она откидывается на спинку стула и кладет руки на живот. Она ждет. Затем легонько постукивает указательным пальцем по коже, глубоко дыша, чтобы замедлить свое сердцебиение, а значит, и сердцебиение ребенка. Тук-тук, кто там?

Минуты тянутся одна за другой. Неужели она вообразила его себе, это едва заметное движение?

Держась за живот, она смотрит видео, все еще проигрываемое на компьютере. Мэйси ушла со сцены. Другой лидер, атлетически сложенный парень с розовой кожей, самодовольный, похожий на ирландца, теперь принимает почетную грамоту. Он беспечен и даже не впечатлен, как будто всего этого – столов, уставленных серебром и хрусталем, официантов, порхающих по залу с подобострастным вниманием, похвал и аплодисментов – следовало ожидать. Просто десерт. Ничего такого.

«Будешь ли ты лучшим лидером, как этот самодовольный кретин?» – молча спрашивает Рейган у мальчика в своем животе, внезапно на него обижаясь. Потому что это он. На последнем УЗИ доктор Уайльд сообщила в камеру приятную новость, даже не взглянув на Рейган, и отмахнулась от благодарностей клиентов. Но Рейган видела самодовольство в ее глазах, как будто доктор Уайльд собственноручно пришила плоду пенис.

Но ты уже лучший, не так ли?

Рейган думает о плоде внутри ее, он откормлен органической пищей, укреплен прописанными мультивитаминами, уже, вероятно, трилингв, учитывая полиглотские плей-листы на «Утерозвуке». И мужского пола. И богатый.

Разве не станет он когда-нибудь править миром?

По наитию Рейган начинает печатать предназначенное для «Бизнес уорлд» предложение издать специальный выпуск: «30 лучших вип-эмбрионов до 30 недель!» Там будут ультразвуковые снимки, измерения плода, записи о питании и росте зародыша. Описания маток, где обитают эмбрионы-лидеры, наряду со списками роскошной недвижимости. Увлеченная этим занятием Рейган опять чувствует шевеление. Это он? Он тоже готов поучаствовать? Барабаня своими эфемерными пальцами по стенке матки в предвкушении победы? Готовясь к прыжку…

Рейган поглощена своим проектом и не замечает, что дверь в ее стеклянную кабинку открыта. Беатрис, колумбийская хоста в конце первого триместра, выразительно покашливает.

– Ты закончила, Рейган?

Рейган извиняется, что столько времени провела в интернете, сохраняет свою работу и выходит из-за компьютера. Внезапно ее посещает желание увидеть Лайзу. Лайзу, чью голову Рейган недавно за обедом готова была оторвать, но которая поймет больше, чем кто-либо здесь, что все это – глупый список журнала «Бизнес уорлд», беззастенчивое восхищение отца ее подругой, полное восхвалений вручение наград – сущее дерьмо.

– Поберегись! – восклицает госпожа Ю, когда Рейган едва не сталкивается с ней в коридоре.

Хозяйка «Золотых дубов» идет с невысокой азиаткой в кроссовках и черных брюках.

– Простите, госпожа Ю. Я вас не заметила.

– Не волнуйтесь, Рейган. Познакомьтесь с Сегундиной. У нее только что было собеседование, и я показываю ей нашу ферму.

Рейган подает руку, и Сегундина, оторвав глаза от пола, но все же не поднимая взгляд слишком высоко, пожимает протянутую ладонь.

– Рейган на втором триместре, – поясняет госпожа Ю, поправляя длинную нитку жемчуга, дважды обернутую вокруг шеи. – Клиентка ее обожает.

– Ну, на самом деле она со мной не встречалась, – отвечает Рейган, повернувшись к Сегундине, которая стоит неподвижно, однако создает впечатление прижавшейся к земле собачонки.

– Пока нет, но она отслеживает все и очень довольна вами, – заверяет госпожа Ю, а потом, обращаясь к Сегундине, добавляет: – И «Золотыми дубами». Клиентка Рейган настоящий мировой лидер, и потому для нас большая честь, что она так вовлечена в наши дела.

– О, неужели моя клиентка здесь все-таки побывала? – спрашивает Рейган с притворной беззаботностью.

Госпожа Ю улыбается:

– Приятного дня, Рейган.

Рейган продолжает путь в комнату Лайзы, задаваясь вопросом, не проходила ли она, ничего не подозревая, мимо своей клиентки, и врывается без стука. В комнате царит кавардак – Лайза отказывается впускать горничных. Одежда свалена в кучу на кресле-качалке, на ковре россыпь журналов. На подоконнике стоит полдюжины полупустых кружек чая и фарфоровые миниатюры работы Троя, глянцевитые фигурки рельефных женщин, яркие и соблазнительные, как конфеты.

Рейган плюхается на незастеленную кровать Лайзы и углубляется в чтение старого номера «Артфорума». Вскоре дверь с шумом распахивается. Лайза не удивлена, увидев ее. Конский хвост на голове сбился набок, рубашка вывернута наизнанку, и она прижимает к животу скомканный свитер.

– Извини, что я… – начинает Рейган.

– Прекрати, – обрывает ее Лайза. – Я это заслужила. Предлагаю мир. Пойдем прогуляемся?

Лайза сует свитер в рюкзак. Они молча идут к столу, за которым сидит координатор, и прикладывают свои «Уэллбэнды» к считывающему устройству. Координатор смотрит на экран ноутбука и пристально изучает Лайзу.

– Давайте-ка сегодня пойдем по дорожкам, ладно, леди? И ненадолго. Ожидается дождь.

– Не беспокойтесь о нас! – произносит нараспев Лайза, хлопая ресницами.

Небо снаружи кобальтовое и ясное.

– Не похоже на дождь, – замечает Рейган, глубоко вдыхая свежий воздух.

– Держу пари, они будут следить за мной в прямом эфире. Поэтому лучше идти дальше, – бормочет Лайза, шагая впереди Рейган по направлению к лесу.

– Притормози!

Рейган ускоряет шаг, чтобы не отстать от Лайзы, которая марширует по дорожке, поворачивая то туда, то сюда, как будто заранее наметила маршрут.

– Что ж, это забавно, – говорит Рейган, когда Лайза наконец останавливается, запыхавшись. – А к чему такая спешка?

Лайза часто и тяжело дышит, наклонившись вперед и положив руки на бедра. Она вдруг улыбается.

– На этом участке еще нет камер. Хулио сказал, их установят в конце недели. – Дорожка, по которой они идут, короткая и тенистая, а дальше, впереди, спускается к пологой поляне. – Мы увидим, что кто-то приближается, прежде чем нас заметят.

– Трой здесь? – сердито спрашивает Рейган. – Если это так, я ухожу.

Она делает шаг назад, в сторону фермы.

– Увы, Троя здесь нет. К сожалению, – отвечает Лайза наигранно терпеливо. – Но у меня есть для тебя подарок. И для Джейн, если она заговорит со мной снова. – Лайза расстегивает рюкзак и вываливает его содержимое на землю. Вместе с мятым свитером и парой бутылок воды лежат две банки диетической колы и несколько больших батончиков «Сникерс». – Сюрприз!

Рейган смотрит на газировку и сладости долю секунды, прежде чем разразиться смехом. Она смеется так сильно, что сгибается пополам. Она терпеть не может Лайзу, но в то же время обожает, и ее переполняет глупая радость. Рейган хватает банку, все еще холодную на ощупь, и открывает. Та щелкает и шипит – так громко, что Рейган съеживается. Лайза тоже открывает свою банку, и они чокаются, хихикая, как две идиотки.

– За твое здоровье, – говорит Лайза, поднимая банку.

– За твое здоровье.

Рейган льет шипучку в рот. Химическая сладость. Шипение в горле и кофеин. Она перекатывает колу на языке, как делает отец со своими изысканными винами. Она глотает ее и глотает, пока больше не остается, а затем встряхивает перевернутую банку надо ртом, желая убедиться, что не пропало ни капли.

«Взбодрился?» – беззвучно кричит она своему маленькуму «випу», чувствуя себя в высшей степени живой.

Рейган смотрит на Лайзу, которая тоже допила свою колу, и снова начинает смеяться. Сквозь хохот она рыгает – влажно, громко и целые полминуты.

– Что это за варварство? – с трудом выговаривает Лайза.

Она тяжело дышит от беззвучного смеха, и по ее лицу текут слезы.

Рейган комкает банку, берет «Сникерс» и рвет обертку зубами.

Будь готов, маленький воротила. Это тебе понравится.

Она откусывает кусочек, затем запихивает половину батончика в рот, и на мгновение мир исчезает в его сладости. Сквозь нее смутно пробивается звон. Это «Уэллбэнд» напоминает, что пришло время УЗИ. Она не должна опаздывать, но не может остановиться и откусывает еще кусочек. А потом еще один.

Джейн

Джейн поворачивается к Делии, когда Рейган и Лайза проходят мимо, и наклоняет голову так, что волосы закрывают лицо. Надежно защищенная таким образом от их взглядов, она сосредотачивается на губах Делии. О чем та говорит? О госпоже Ю. Госпожа Ю попросила ее сегодня отвести на обед только что прибывшую филиппинку, но когда Делия зашла в комнату новенькой – она живет с полькой, той, бледной, которая иногда сидит с Тасей и Рейган, твоей подругой (Делия говорит твоей подругой немного ехидно, ибо всем ясно, что Джейн больше с Рейган не дружит), – ее нигде не было. Делия ждала, ждала и наконец сдалась. И теперь опасается, не попала ли та в беду.

– Почему ты не спросила у координаторов? – Они могли бы найти ее с помощью «Уэллбэнда». Джейн знает это слишком хорошо.

Она заставляет себя съесть немного свекольного салата. Она ненавидит местную свеклу, склизкую и влажную, не совсем мягкую, но и не твердую. Однако Джейн теперь ведет себя как пай-девочка, и Бетси, повар, которая иногда тайком подкладывает Лайзе десерты, не забывает напомнить Джейн, что свекла – это суперфуд.

– Но госпожа Ю не может на меня сердиться, ведь я ждала двадцать минут! А когда я голодна, у меня кружится голова из-за недостатка глюкозы. Это нехорошо для ребенка. Правда?

Делия обеспокоенно смотрит на Джейн, которая заверяет: госпожа Ю знает, что Делия сделала все, что могла. Джейн украдкой оглядывает помещение и замечает Рейган и Лайзу, наклонившихся друг к другу за столиком на двоих у окна. Так. Они снова подруги. Это, конечно, логично, так же как логично то, что Джейн больше не с ними. Рейган с Лайзой из одного мира, а Джейн из другого, и она всегда это знала.

И все же Джейн чувствует себя опустошенной, словно у нее что-то отняли.

Рейган пришла в ярость, узнав, что Джейн наказана. Джейн лежала в постели, приходя в себя после второго допроса у госпожи Ю, когда в комнату ворвалась Рейган, требуя разъяснений. Сначала Джейн не заметила глубины гнева своей соседки по комнате и не поняла его причин. Она только слышала, как Рейган тихим, серьезным голосом задает вопросы, которых было так много.

Что произошло на самом деле? Почему ты сошла с дорожки? На тебя не похоже. Чья это была идея?

С каждым вопросом Джейн все глубже уходила в себя, пока не перестала отвечать вообще. Она не плакала. Она просто лежала неподвижно, позволяя унынию опускаться на нее слой за слоем. Приезд Амалии был отменен. Клиенты выразили недовольство. Их ребенок мог заболеть. Это была ее вина.

И надо всем нависало зловещее: она солгала госпоже Ю, и госпожа Ю это знала, и теперь госпожа Ю будет относиться к ней так же, как прежние работодатели.

Когда Джейн работала у миссис Картер, она узнала, как люди смотрят на нее. До этого она считала себя невидимой для тех, на кого работала. Был дождливый день, капли барабанили в окна кабинета, и она вытирала детскую отрыжку с дивана, когда услышала голос: «Они выглядят великолепно, говорят по-английски, старательны и все такое. Но они лгут».

Это говорила миссис Ван-Вик, подруга миссис Картер по колледжу. Джейн разобрала мягкий протест миссис Картер (как можно делать такие обобщения?), а потом подруга начала рассказывать историю о семье из своего дома. Они жили на десятом этаже, где объединили две квартиры, так что могли наслаждаться видами с трех сторон – муж был специалистом по недвижимости, жена врачом, и они купались в деньгах. Их няня, филиппинка, жила с ними шесть лет, помогая растить двух мальчиков. Соседка часто рассказывала миссис Ван-Вик истории о муже няни, отъявленном бездельнике, и об оставленных на Филиппинах детях, которых ей приходилось содержать. Соседка миссис Ван-Вик считала няню членом семьи, предоставляла ей почти четыре недели оплачиваемого отпуска в год, давала щедрые премии на день рождения и Рождество. Поэтому, когда одна из дочерей няни заболела стафилококковой инфекцией, которая началась с ранки на ноге, но продолжала распространяться, соседка миссис Ван-Вик первой велела няне вернуться домой, где та срочно понадобилась. Она сама купила ей билет на самолет до Филиппин, настояла на том, чтобы оплатить больничные счета, и не стала жаловаться, когда через несколько недель няня обратилась с просьбой отложить ее возвращение в Америку.

Оказалось, няня лгала. Уборщица вывела ее на чистую воду, и няня со слезами на глазах во всем призналась. У дочери действительно была стафилококковая инфекция, но она не была опасна для жизни. Няня вернулась на Филиппины, так как дочь собиралась выйти замуж за дурного человека, игрока и бездельника, а потому она отправилась ее вразумлять. Оказавшись дома, няня увязла в разных бедах, преследующих других детей и их семьи. Няня обещала вернуть до цента деньги, которые хозяйка дала ей на лечение (она их не потратила, она не воровка). Несчастная обещала, что ничего подобного больше не повторится.

Джейн стояла с грязной щеткой в руке, ожидая ответа миссис Картер.

– Мать всегда говорила: нужно менять прислугу каждые несколько лет, иначе отношения с ней становятся слишком панибратскими, – сказала наконец миссис Картер, и сердце Джейн сжалось. – Думаю, она была права.

– О, я могла бы рассказать дюжину других историй, – ответила миссис Ван-Вик. – Пропавшие драгоценности, наличные, «смерть» в семье и просьбы дать денег на фальшивые похороны…

– В каком-то смысле их нельзя винить. Им наша жизнь кажется такой легкой, – заметила миссис Картер.

– Вот именно поэтому им и нельзя доверять.

Джейн делает вид, что выслушивает причитания обеспокоенной Делии, но на самом деле наблюдает за Рейган и Лайзой. Нарушители спокойствия, так назвала их госпожа Ю во время второго допроса. Привилегированные хосты, готовые заварить кашу, но не стремящиеся ее расхлебывать. Госпожа Ю серьезно спросила Джейн: она действительно хочет рискнуть всем ради друзей, которые не вспомнят ее имени, когда вернутся в реальную жизнь?

Она права. Джейн не может больше рисковать.

– Лайза толстеет, – отмечает Делия, с хихиканьем разрезая цыпленка. – Ты рада?

Джейн не отвечает. После нескольких дней приставаний к Джейн с просьбами «рассказать о своих проблемах» Делия теперь довольствуется случайными ехидными замечаниями о бывших подругах Джейн. Она предполагает, что та их ненавидит. Что бы ни случилось, в этом виноваты Рейган и Лайза.

Но нет ничего более далекого от истины. Джейн винит только себя.

Конечно, госпожа Ю не хотела ей зла. Она просто делает свою работу. И Лайза виновна лишь в том, что позволила страсти овладеть ею. Как может Джейн сердиться на нее, когда и она некогда испытывала такую же страсть к Билли? Когда из-за нее она тоже сделала глупый выбор? Джейн вспоминает, как тайком выбиралась из дома в Лос-Анджелесе, подальше от запаха жареной рыбы и антисептика, подальше от краснолицых американских бойфрендов матери, которые являлись к завтраку в семейных трусах и пялились на грудь Джейн, пока она ела кукурузные хлопья перед школой. Даже когда мать плакала на кухне из-за разбитого в очередной раз сердца, Джейн могла думать только о Билли. Когда он предложил поехать с ним в Нью-Йорк, она не колебалась.

И, конечно, Джейн не винит Рейган. Порвать с ней оказалось самым трудным. В течение нескольких недель дружбы у них вошло в привычку разговаривать по ночам, порой часами. Иногда Рейган рассказывала о своей семье: как умен ее брат, какую престижную работу он получил сразу после колледжа. (Рейган знала это от отца, они с братом не поддерживали связь.) Как ее мать заполняла детскую Рейган акварелями на сюжеты из любимых сказок дочери – мать была так талантлива, что могла нарисовать все на свете.

Мать теперь помнит только имя отца. Рейган думает, что он тщеславно гордится этим, считая доказательством ее любви и своей значимости.

Однажды вечером Рейган рассказала Джейн, как порывалась пройти тест на наличие гена деменции. Сама мать и брат отказались принять участие в подобном исследовании. Что сделала бы Рейган, если бы новости оказались плохими? Означало бы это, что она никогда не сможет – не должна – иметь ребенка?

Ее голос был еле слышен в темноте. Джейн каким-то образом удалось найти нужные слова. Она заверила подругу, что каждый день изобретают новые лекарства. Что ни у Рейган, ни у ее ребенка – если она захочет его иметь – нет предопределенной судьбы. Все может измениться.

Джейн молилась, чтобы это было правдой, и ее сердце разрывалось от жалости к подруге. Потому что у Джейн была Ата, и у нее всегда будет Амалия. Но Рейган – она была одна.

Джейн с легким чувством отвращения наблюдает, как Делия пожирает цыпленка. Делия начинает жаловаться на изжогу и выражает надежду, что бонус вознаградит ее за все неудобства. Внезапно она вскакивает на ноги.

– Сегундина!

Маленькая коренастая филиппинка в сопровождении одной из координаторов подходит к столу. Ее глаза прикованы к миске с киноа, как будто она боится, что та упадет на пол с подноса.

– Сегундина… надеюсь, я произношу ее имя правильно… почувствовала себя не слишком хорошо. Но мы думаем, теперь она сможет пообедать, – говорит координатор и окликает Делию: – Ты поняла?

Делия яростно кивает и начинает объяснять, что ждала Сегундину почти полчаса, но координатор отмахивается:

– Ничего страшного. Сегундина застряла в туалете у госпожи Ханны со своими делами.

Сегундина краснеет.

– Все в порядке. Спасибо, что взяла новенькую под свое крыло, Делия. Напомни ей, что к двум она должна быть у доктора Уайльд.

Делия демонстративно отодвигает стул для Сегундины и стряхивает крошки с безупречно чистого сиденья.

– Садись, садись. Сейчас можешь поесть.

Джейн и другие филиппинки выкрикивают приветствия. Сегундина отвечает застенчиво, опустив голову так низко, словно та подвешена на шее. Джейн вспоминает, как была в том же положении в первые дни в «Золотых дубах». Все внове и чужой ребенок в животе. Женщины за столом начинают засыпать Сегундину вопросами, и Делия повторяет их, как будто она переводчица. Из какой ты провинции? На каком сроке? Кто твои клиенты?

Сегундина переводит взгляд с Делии на поднос и начинает отвечать, запинаясь. Джейн пытается улыбнуться ей, но не может поймать ее взгляд. Одна из хост поспешно подходит к столу и с шумом ставит поднос на его дальнем конце, объявляя приглушенным голосом: она знает, что случилось с Аней. Всеобщее внимание переключается на нее. Сегундина выглядит напуганной и слушает молча.

– Не обращай внимания. Такое случается очень редко, – успокаивает ее Джейн, хотя, конечно, беспокоится тоже.

Сегундина неуверенно улыбается. Она берет вилку и ковыряет киноа.

– Если тебя тошнит, не заставляй себя есть. С ребенком все будет хорошо. Многие в первом триместре худеют.

– Спасибо, – благодарит Сегундина.

Другие филиппинки обмениваются историями о синдроме Дауна, выкидышах и других разновидностях невезения. Джейн доедает свою порцию молча. Она думает о видео, которое Ата прислала вчера по электронной почте. На экране Амалия отпускает руку Аты и делает первые робкие самостоятельные шаги.

Что-то похожее на боль появляется в груди Джейн, когда она думает о своей дочери, которой уже больше года. Как она стала большой так быстро? На видео Джейн наблюдала, как Амалия учится хлопать в ладоши, показывать глаза и животик, а теперь, пожалуйста, стала ходить. И Джейн все это пропустила. Две недели назад Ата устроила для Амалии день рождения в парке недалеко от дома. Пришли Энджел, Черри, а также некоторые из друзей Амалии по яслям вместе с родителями. Ата сняла, как Амалия вытаскивала из яркого пакета игрушечную клавиатуру, которую ей послала Джейн. Когда Амалия забарабанила по клавишам, раздались звуки песни, отчего малышка стала дрыгать ногами и подпрыгивать в такт музыке с широченной улыбкой на лице. Все рассмеялись. Но, наблюдая за ними издалека, одинокая и беременная чужим ребенком, Джейн заплакала.

– На каком ты сроке? – застенчиво спрашивает Сегундина.

– На втором триместре.

– Счастливая. У тебя уже не будет выкидыша.

Джейн понимающе кивает и советует не беспокоиться. Госпожа Ю не пригласила бы Сегундину в «Золотые дубы», если бы ее беременность находилась под угрозой. Это бы не имело смысла, так как «Золотые дубы» потеряли бы деньги. Здесь всем правит бизнес. Джейн замечает, что говорит, как Лайза, перенимая ее слова и ее всезнающий тон.

Ребенок двигается. Она почувствовала, как он начал шевелиться, гораздо раньше, чем это было с Амалией. Доктор Уайльд говорит, это естественно. Со вторым ребенком Джейн лучше «настроена» на свое тело. Но она считает, это потому, что второй ребенок сильней. С Амалией она была не так осторожна, ела бигмаки и чичаррон[74], причем последний целыми пакетами.

Сегундина скручивает прядь волос, подносит ее конец к губам и обсасывает, так что образуется острый кончик. Джейн говорит ей, что это дурная привычка, один из способов передать ребенку микробов. Сегундина краснеет, и Джейн сожалеет о своем резком тоне. Развязным голосом, тем, которым говорит Рейган, когда пытается заставить собеседника почувствовать себя комфортно, Джейн спрашивает:

– Судя по имени, ты второй ребенок? У тебя много братьев и сестер?

Сегундина отвечает, что у нее их семь.

Джейн делает вид, что удивлена, хотя на самом деле этого ожидала. Крестьянские семьи всегда большие.

– И вы все пронумерованы?

– Прима моя ата. Я вторая. Моих младших братьев зовут Септимо и Октавио.

Сегундина позволяет себе легкую улыбку.

– Твои родители хитро придумали. Цифры легче запомнить, чем имена! – шутит Джейн и радуется, когда Сегундина смеется. – А как ты попала сюда?

Джейн имеет в виду Америку. Она хочет знать, как Сегундина здесь оказалась, но та думает, что Джейн спрашивает о «Золотых дубах». Предполагается, что говорить о них не следует. Это оговорено в контрактах. Но Сегундина уже начинает объяснять, нервно тараторя:

– До того как попасть сюда, я работала в кулинарном бизнесе. Хозяйка рассказала о «Золотых дубах», о том, сколько денег я смогу заработать. Сначала это меня не заинтересовало. Как я объясню семье, что беременна? Может, они не поверят, что это работа. Может, они подумают… что-то постыдное.

Джейн сочувственно улыбается, заметив координатора в дюжине ярдов от них.

– Я попросила совета. И хозяйка сказала: если хочешь помочь семье, это лучший способ. Она помогла придумать историю, которую я им рассказала. Это ложь, но ложь во спасение.

Джейн заверяет, что ложь во спасение иногда необходима. Джейн тоже солгала Энджел и остальным в общежитии в Квинсе о том, почему ее так долго не будет. Почему она покидает Амалию.

– Когда сделали имплантацию, меня стало сильно тошнить. Я жила в общежитии – в Квинсе, вы знаете, где это? – и мне было тяжело. Эвелин – это моя хозяйка – разрешила остаться в ее квартире. В Рего-парке. Она там живет лишь со своей маленькой племянницей, такой спокойной девчушкой. Мали плачет, только когда у нее дерматит… И ночью, когда Ата позволяет ей поплакать, чтобы она скорее уснула.

Сегундина видит окаменевшее лицо Джейн и ободряет ее:

– Ата говорит, это путь ко сну. Видишь ли, Ата сущий эксперт по воспитанию детей.

Шум в помещении – звон столовых приборов, голоса девушек – внезапно стихает. Джейн смотрит на собеседницу, слова все еще срываются с ее губ, но доносятся откуда-то издалека. Та рассказывает, как ходила с малышкой Мали по магазинам, пока хозяйка доставляла пансит луг-луг клиентке, как Ата Эвелин рассказала ей о «Золотых дубах», а ее подруга Энджел одолжила одежду для собеседования.

Неужели она говорит об Ате? Об Амалии? Дрожащим голосом Джейн спрашивает у Сегундины:

– Так где находится та квартира?

Адрес, который называет Сегундина, принадлежит Джейн, а ребенок, который, по словам Сегундины, плачет по ночам, Мали.

В голове Джейн растет напряжение, перед глазами стоит белизна, точно началась вьюга. Сегундина все еще говорит, но Джейн не может разобрать слов. Что-то – рыдание? крик? – застревает в горле.

Потом перед ней стоит Тася, ее глаза блестят, как в лихорадке. Остальные филиппинки перестают болтать и пялятся на Тасю с Джейн, некоторые с разинутыми ртами.

– Ты что, не слышишь меня, Джейн? – спрашивает Тася так, будто говорит уже давно.

Джейн бормочет:

– Я не расслышала.

– Я повторю. Клиентка Рейган вовсе не китаянка. Я слышала, как госпожа Ю разговаривала с ней по громкой связи. Она американка, Джейн!

Джейн отводит глаза от растерянного лица Сегундины и смотрит на Тасю невидящим взглядом.

– Ты еще не поняла? – спрашивает у Джейн Тася, и глаза ее загораются еще ярче. – Это значит, что именно ты носишь китайского ребенка. Ты единственная, кто остался. Ты будешь богата!

Джейн резко встает, чуть не уронив поднос. Это слишком. Белизна в голове. Вся эта суматоха. Ей нужно собраться с мыслями. Она не может думать здесь.

Делия дергает Джейн за рукав. На ее лице завистливая улыбка. Тася спрашивает, рада ли она. Другие филиппинки разом начинают говорить – с Джейн, с Тасей, друг с другом. Перед ней так много шевелящихся губ. Джейн оставляет поднос на столе и бросается к двери.

В коридоре она прислоняется к стене. Проходящая мимо координатор спрашивает, хорошо ли она себя чувствует. Джейн кивает и встает перед ней, желая доказать, что она в порядке. Ей нужно только побыть одной. Ей хочется поскорее добраться до своей комнаты, но что, если Рейган там? Она не сможет сейчас вынести ее присутствия.

Джейн оцепенело идет к посту координатора. Она попросит выпустить ее на улицу. Пусть координатор назначит ей спутницу. Но пост окружен хостами. Одни возвращают устройства «Утерозвука», другие стоят в очереди, чтобы отметиться перед уходом на прогулку. На некоторых купальники, сине-зеленый нейлон туго обтягивает раздутые животы. Сегодня прекрасный день, довольно жаркий для начала июня, так что дорожки и бассейн будут переполнены.

Джейн спешит в крыло, где расположен фитнес-центр, бежит мимо тренажерного зала и лестницы к бассейну в цокольном этаже, а потом вниз по коридору к процедурным кабинетам, где делают пренатальный массаж или иглоукалывание от радикулита и других болей. Свет здесь приглушен, из скрытых динамиков доносится тихое журчание реки. Готовая разрыдаться и умолять одну из медицинских работниц позволить ей просто полежать в темноте, Джейн распахивает дверь.

В комнате почти совсем темно. Свет, проникающий из коридора, освещает Хулио, который неподвижно опирается на массажный стол. Он в агонии. Ухватился за металлические края стола так, словно цепляется за жизнь.

Сердечный приступ!

Нанай умерла от сердечного приступа. Упала замертво под дождем.

– Хулио! – кричит Джейн в панике, хотя из ее рта доносится лишь хриплый шепот.

И тут она видит Лайзу. Та сидит на корточках возле Хулио, спрятав лицо между его ног. Она почти пожирает его, упиваясь мужской плотью яростными, голодными толчками.

Хулио открывает глаза и, щурясь на свет, глядит в сторону Джейн, однако Лайза этого не замечает. Она продолжает свое занятие, пока Хулио не кладет руку ей на голову, чтобы остановить.

– Джейн? – спрашивает Лайза, но та уже отвернулась и уходит.

Ей кажется, что Лайза снова ее зовет, но в этом трудно убедиться, потому что теперь Джейн бежит, и стук ее туфель по деревянному полу оглушителен.

Джейн минует Делию и еще одну хосту. Те смотрят на нее странно, как будто она призрак. Джейн бежит мимо координатора, которая смеется, разговаривая в коридоре с госпожой Ханной. Они замолкают и окликают ее, задают вопросы, на которые она не может ответить, потому что бежит вперед, мимо столовой, мимо группы девушек, возвратившихся после прогулки с раскрасневшимися щеками, оставляющих на полу грязные следы.

– Джейн? – спрашивает Рейган, стоя перед ней с книгой в руках и глядя на соседку с беспокойством, словно у той что-то не так, как будто Джейн в беде.

Но с ней все в порядке.

– Не сейчас, – заявляет Джейн и бежит еще быстрей.

Она останавливается только тогда, когда видит перед собой Ив, помощницу госпожи Ю, сидящую за письменным столом. Та печатает что-то на ноутбуке, но поднимает голову, услышав топот ног Джейн. На фоне ее темной кожи загорается белозубая улыбка, но тут же гаснет.

– Мне нужно видеть госпожу Ю, – задыхаясь, произносит Джейн.

Она наклоняется, упирается руками в колени и тяжело дышит.

– По поводу чего? – спрашивает Ив.

Ее голос спокоен, однако брови нахмурены.

– По поводу всего.

Ата

Ата заканчивает прилаживать слинг к плечам и смотрит на Амалию, которая сидит в коляске, почесывая прорезывающиеся зубки об игрушечного осьминога.

– Готова, Мали?

По правде сказать, Амалия стала слишком большой, чтобы ее носить на себе.

Но она уже ползает, и ее нельзя отпустить в доме Эрреры. Доставляя туда еду для званых обедов, Ата видела, что столы буквально завалены хрупкими сокровищами – китайскими вазами с синим рисунком, изящными резными статуэтками святых, тонкими чашами из ракушек, наполненными розовыми и белыми камнями с Боракая[75], где семья Эррера купила дом под сдачу богатым туристам.

И фотографии. Они покрывают каждый дюйм дома Эрреры, и все они оправлены серебром или золотом. Только на рояле их целая дюжина – доктор и миссис Эррера на вечеринках, иногда в традиционных филиппинских нарядах, доктор Эррера со своими знаменитыми пациентами (спортсмены, которых Ата не знает). Рядом, почти во всю стену, висит огромная фотография семьи, восседающей на расставленных в гостиной причудливых бело-золотых стульях. Доктор Эррера и оба мальчика одеты в смокинги, миссис Эррера и ее дочь в вечерних платьях. Ата сразу представила себе, как Амалия подползает к этому чуду, привлеченная изумрудно-зеленой туфлей миссис Эрреры, и трогает ее липкими пальцами.

Ата вынимает Амалию из коляски и сажает в кенгуру, не обращая внимания на жалобные вопли.

– Да, Мали, она слишком мала. Но это ненадолго.

Ата поднимается по каменным ступенькам, ведущим к входной двери, и оборачивается, чтобы взглянуть на коляску. Она увезла ее с дорожки, прорезающей аккуратную лужайку перед домом Эрреры, и поставила на траву. Не возьмет ли ее кто-нибудь?

Она оглядывает тихую улицу. Снаружи никого нет – возможно, оттого, что посторонних сюда не пускают. Она знает это, так как несколько недель назад, в утро свадьбы их дочери, новый бойфренд Энджел, американец с редеющими волосами, пилот «Дельты», предложил отвезти Ату с польвороном и пирогами буко к дому семейства Эррера. Он припарковал машину перед домом и помог Ате, Сегундине, Диди и Энджел отнести еду в теннисный клуб неподалеку. Когда он вернулся, заднее колесо его внедорожника было зажато в блокираторе. Штрафной талон, засунутый под дворники, пояснял, что улица частная, только для местных жителей. Ате пришлось заплатить штраф за парковку из своей прибыли.

«Как улица может быть частной?» – негодовала Энджел.

Но Ате понравилось, что филиппинская семья живет на самом большом участке на частной улице.

Ата подходит к двери дома, поднимает латунный молоток и с глухим стуком опускает его. Когда никто не отвечает, она нажимает кнопку звонка. Из дома доносятся шаги. Ата «надевает» улыбку.

Дверь открывает сын доктора, ученик средней школы. На нем ярко-синие наушники и рваные джинсы, приспущенные так низко, что его нижнее белье торчит, как у черных.

– Здарова, Эвелин.

Ата ожидала, что откроет Луиза, девушка, которую она посоветовала миссис Эррера несколько лет назад. Миссис Эррера была так довольна усердием Луизы, что дала Ате лишнюю сотню долларов за рекомендацию.

– Я пришла повидаться с твоей матерью, – объявляет Ата.

Она говорит громко, потому что слышит музыку, льющуюся из наушников паренька.

– Ма! Пришла Эвелин, хочет тебя видеть! – кричит тот громко, чтобы его было слышно на втором этаже, и небрежно машет рукой, прежде чем уйти в полумрак дома.

Ата остается на каменных ступенях, переминаясь с ноги на ногу, потому что Амалия тяжелая. Та жует синюю отделку слинга и брыкается, упираясь ногами в бедра Аты.

– Эвелин! Почему дверь не закрыта? Напустишь мух! – кричит по-тагальски миссис Эррера, сбегая по лестнице, как юная девушка, хотя уже немолода. На ней короткая белая юбка, белая блузка с воротником и новые белые кроссовки. – Входи! Или ты ехала на метро? Да? Тогда пройди к задней двери. Луиза только что вымыла полы.

Ата уже вошла в дом, но теперь пятится, спускается по каменным ступеням и выходит на дорожку из овальных камней, которая ведет в прихожую в задней части дома. Там она тщательно вытирает ноги о щетинистый коврик. Луиза на кухне срывает желтые плоды каламанси[76] с деревца, растущего в горшке у окна.

– Они еще не созрели, – поддразнивает Ата.

– Ата! – восклицает Луиза, вскакивая, чтобы обнять давнюю знакомую. – Я так и сказала нашему мальчику, но он все равно хочет сока. Я добавлю побольше сахара, чтобы было не так кисло.

Появляется миссис Эррера, ее подкрашенные волосы стянуты в хвост – настолько туго, что глаза кажутся слегка выпученными.

– Где моя ракетка?

Она велит Луизе поискать в спортивном шкафу наверху и вздыхает, громко сетуя, как она удивлена, что Луиза не может запомнить ее расписание: миссис Эррера вот уже несколько месяцев играет в теннис по утрам каждый вторник. Ее взгляд падает на Амалию:

– Чей это ребенок?

Миссис Эррера внимательно разглядывает Амалию, пока Ата рассказывает ей о Джейн. Амалия тянется кончиками пальцев к щеке миссис Эрреры и гулит.

– Какая хорошенькая! И такая беленькая! Напоминает мою Жозефину. Мне всегда говорили, что Джози тоже выглядит как местиза[77].

Ата закусывает губу и выражает согласие. Жозефина Эррера – точная копия матери. Даже в подвенечном платье за восемнадцать тысяч долларов она, если бы опустилась на корточки, выглядела бы в точности как игоротка[78], спустившаяся с гор Лусона[79] и сидящая у дороги в подаренной американской одежде. Коричневая, как придорожная пыль.

Амалия что-то бормочет миссис Эррере, которая явно в восторге от такого внимания.

– Симпатичная малышка. Выпусти ее из переноски, Эвелин. Девочка для нее слишком большая!

Ата колеблется. Она не хочет задерживаться надолго. Она просто хочет получить чек и уйти. Но миссис Эррера уже расстегивает один из ремней, поднимает Амалию, целует ее в шею, а потом утыкается носом в живот.

– Такая хорошенькая! Такая красивая! Ты такая прелесть!

Амалия хихикает, и миссис Эррера целует ее в голову.

– Ах, надеюсь, у Джози скоро будет ребенок! Ей не нужна работа: ее муж работает в «Гугле»! Вы знаете «Гугл»?

Ата поднимает брови, показывая, что впечатлена.

– Мэм, – начинает она, – я пришла получить деньги за свадебный десерт…

Миссис Эррера танцует с Амалией и поет. Взволнованная Амалия попеременно гулит и хихикает. Миссис Эррера не отвечает так долго, что Ата спрашивает себя, не слишком ли мягко она выразилась. Затем миссис Эррера поворачивается, все еще танцуя с Амалией, и заявляет:

– Вы знаете, что печенье польворон рассыпа́лось еще в упаковке? Гости не могли донести его до дома, оно становилось как песок.

Ата начинает извиняться, хотя она предупреждала миссис Эрреру, что это обязательно произойдет, и рекомендовала другой подарок навынос.

Миссис Эррера качает головой:

– Я понимаю, что польворон хрупок. Но почему вы не предложили другой десерт? Вы же профессионал, Эвелин. Вы должны были об этом подумать!

Ата проглатывает резкий ответ, готовый сорваться с ее языка. Миссис Эррера возвращает Амалию. Та цепляется за плетеное золотое ожерелье, свисающее с шеи миссис Эрреры, и начинает плакать, когда миссис Эррера разжимает ее кулачки.

– У меня кончились чеки. Я заплачу, когда вы доставите пансит в эту субботу. Не возражаете?

– Конечно, пусть будет так, – говорит Ата, избегая взгляда миссис Эрреры.

– Число заказанных порций нужно удвоить. Мы ожидаем больше гостей. За лишнюю еду я платить не стану, так мы будем в расчете за проблему с польвороном. Согласны?

– Да, мэм, – отвечает Ата, ибо не находит других слов.

Она натягивает ремни на Амалию, которая все еще хнычет.

Луиза возвращается на кухню с двумя теннисными ракетками. Миссис Эррера ее упрекает: она принесла те, которыми играют мальчики. У новой ракетки миссис Эрреры синяя оплетка. Луиза отправляется обратно.

– Я доставлю пансит в субботу в пять часов, – вставляет Ата из прихожей.

Это звучит как прощание.

– Лучше в четыре тридцать, – говорит миссис Эррера, не глядя на нее, как будто полчаса имеют значение.

Амалия, напившись молока, заснула в коляске, что и легче, и тяжелее для Аты. Легче, потому что Амалия не будет требовать внимания и Ата сможет сосредоточиться на своих делах. Тяжелее, потому что, когда она доберется до магазина, понадобится затаскивать коляску внутрь. Ее придется поднимать по ступенькам и провозить через узкие проходы, объезжая стоящих на пути людей, которые станут раздраженно вздыхать, когда громоздкие сумки, висящие на ручках коляски, будут задевать их бедра.

К счастью, в музыкальный магазин вход легкий, только с одной ступенькой. Ата наклоняет коляску, чтобы поднять передние колеса над порогом, и входит в магазин. Там звучит громкая, ревущая музыка и стеной выстроились включенные телевизоры с разными каналами. Ата подходит к молодому человеку в красной рубашке с бейджиком на груди. Он прислонился к высокой звуковой колонке и печатает что-то большими пальцами на своем телефоне.

– Мне нужен плеер. И наушники, – объявляет Ата.

Мужчина отрывает взгляд от телефона и молча удаляется.

Ата следует за ним. Они проходят мимо телевизионной и компьютерной секций и попадают в зону стереооборудования.

– Мне нужно что-нибудь поменьше, – говорит Ата, с сомнением оглядывая окружающие ее огромные музыкальные центры.

– Вы знаете, что можете скачать музыку на телефон? – спрашивает молодой человек, стараясь говорить медленно, словно почтенный возраст Аты делает ее глупой.

Ата качает головой. У Роя нет телефона. Он не смог бы говорить по телефону, даже если бы тот у него был. Конечно, у его яи телефон есть, но Ата думает, что Рою нужно музыкальное устройство попроще, а также хорошие наушники, как у мальчика Эрреры. Тогда, куда бы его ни привезла яя, Рой сможет слушать музыку.

Ата рассказывает все это молодому человеку, не упоминая имени Роя, и описывает синие наушники со строчными буквами по бокам, которые видела у младшего Эрреры.

– Но плеер должен быть очень простым, – инструктирует она. – Чем проще, тем лучше.

Ата узнала о музыкальной терапии от миссис Картер. Они поддерживают связь несмотря на то, как плохо все закончилось с Джейн. Совсем недавно Ата помогла миссис Картер найти новую уборщицу после того, как старая заболела раком горла. Миссис Картер беспокоилась, что рак оказался вызван вдыханием слишком большого количества паров чистящих средств, и попросила Ату порекомендовать кого-то, умеющего хорошо убираться без использования токсичных веществ. Ата получила не только плату за рекомендацию, но и новую бизнес-идею: органическая уборка домов. За это она сможет делать надбавку в цене, как продуктовые магазины, продающие органические бананы.

Миссис Картер отправила Ате по электронной почте статью о «неврологической музыкальной терапии», увидев ее в газете. Исследования показали, что такая терапия может быть полезна людям с повреждениями мозга. В Массачусетсе одна медицинская компания использовала эту терапию, чтобы помочь пациентам ходить без трости. Музыкальная терапия также помогла молодой женщине, которая не говорила после травмы головного мозга. Теперь она способна общаться через пение.

С тех пор как Ата прочитала статью, Рой часто ей снился. В этих снах он пел ей. А однажды он спел, что хочет приехать в Америку.

«Вы должны написать врачам о своем сыне», – предложила миссис Картер в электронном письме. Она пояснила, что иногда врачи лечат пациентов бесплатно. Компании тоже, потому что это хороший пиар.

Но как Рою получить визу? Как он сможет совершить такое длинное путешествие в одиночку? Где ему жить?

А пока Ата решает взять дело в свои руки. Она попросила Энджел распечатать столько статей о неврологической музыкальной терапии, сколько сумеет найти, и, прочтя их все, позвонила по «Скайпу» яе Роя и рассказала о своем плане.

– Но как это делается, по? – спросила яя.

Она новенькая. Ата выбрала ее из дюжины претенденток на эту должность, прошедших собеседование с Изабель. Женщина слишком стара и уродлива, чтобы искать себе неприятностей. Не то что прежняя яя, которую Изабель застала на кровати Роя целующейся с бойфрендом. Из одежды на ней были только трусики.

– Вы должны ставить Рою музыку, когда это возможно. Петь ему каждый день. Хлопать в ладоши в такт песням и заставлять его петь вместе с вами. Хотя бы мычать.

На экране телефона яя выглядела неуверенной, и Ата поспешила добавить:

– Я заплачу вам за дополнительную работу. А если его состояние улучшится, вы снова получите прибавку.

Самые дорогие наушники стоят несколько сотен долларов. Ата удивлена. Неужели они намного лучше, чем самая дешевая пара, которая выглядит почти так же, только без логотипа?

Молодой человек в красной рубашке – теперь, когда Ата отложила плеер, который собирается купить, он становится дружелюбен – объясняет, что дешевые наушники действительно хуже. Они менее удобны. Некоторые из его друзей заработали от них «сумасшедшие головные боли». Качество звука дрянное. «Например, сравните телевизор старой модели с телевизором, имеющим высокое разрешение». Дорогие наушники просто имеют лучшую точность воспроизведения.

При словах «точность воспроизведения» Ата сдается. Это не похоже на нее, покупать самое дорогое. Она не Энджел, увлекающаяся блестящими вещицами, и не Джейн, очарованная блестящими словами. Но точность воспроизведения другое дело. Она означает надежность, и это именно то, что нужно для Роя. Ата хочет, чтобы музыка, которая проникает в его уши и отражается в его поврежденном мозгу, с точностью воспроизводила звуки всего мира.

Ата выбирает наушники зеленого цвета. Это был любимый цвет Роя в детстве.

Молодой человек в красной рубашке отсчитывает деньги Аты и дает ей сдачу. Потом он запихивает коробку в полиэтиленовый пакет и напоминает, что нужно заполнить гарантийный талон. Все это время Амалия спит.

Девочка не просыпается и когда начинает моросить дождь. Они на полпути к дому. Ата останавливается под козырьком банка и натягивает на коляску прозрачный пластиковый чехол, словно запечатывая Амалию внутри. Ата роется в сумке под коляской в поисках зонта, но не может найти его и продолжает идти вперед. Капли скользят по волосам и падают на блузку, сперва образуя на ней узор в виде мелкого горошка, а затем делая ее все темнее. Ата проходит мимо уличных торговцев, продающих с тележек дешевые черные зонтики. Она не останавливается, чтобы укрыться под одним из них, даже когда моросящий дождик превращается в затяжной ливень.

Вернувшись в квартиру, Ата сажает Амалию перед телевизором, вытирается полотенцем и надевает халат из пятизвездочного отеля, который ей когда-то подарила бывшая клиентка. На кухонном столе звонит телефон. На экране она видит лицо Джейн с покрасневшими глазами.

Время еженедельной видеосвязи еще не пришло. Ата быстро молится, чтобы Джейн снова не попала в беду.

– Джейн? – спрашивает Ата, поднося трубку ко рту. – У тебя все хорошо, Джейн?

– Почему ты позволяла этой женщине жить в моей квартире?

– Какой женщине? – спрашивает Ата, выигрывая время.

– Сегундине.

– Ах. Да. – Ата делает паузу, обдумывая варианты, и решает признаться: – Но это было недолго.

– В моей квартире! Я не знаю эту женщину, а ты позволяешь ей остаться в моем доме, не спросив меня!

Ата молчит, гадая, в чем именно Сегундина призналась. Она не похожа на ту, у кого язык помело.

– И ты оставляла с ней Мали, – продолжает Джейн свою обвинительную речь.

– Лишь когда я доставляла еду. Ненадолго. Я не хотела приводить Мали в дома клиентов. Ей куда лучше играть на улице. Ах, Джейн, что за дома у этих клиентов! Рамосы, я говорила тебе о них. Они не имеют никакого отношения к прежнему президенту[80], но у них по всему дому развешены его портреты в рамках, как будто…

– Но я плачу тебе, чтобы ты заботилась о Мали, а не оставляла ее с чужими! – кричит Джейн. На экране видно, как она тяжело дышит. Потом Джейн берет себя в руки и твердым голосом спрашивает: – Сколько раз, Ата?

– Я не понимаю, – отвечает Ата, хотя это не так.

– Сколько раз? Сколько раз ты оставляла Мали с этой женщиной?

– Джейн, я не считала. И это никогда не бывало надолго. Я…

– Больше пяти раз? Больше двадцати? Сколько раз ты покидала Мали ради своего бизнеса?

В голосе Джейн звучит дикая злость, которую она едва сдерживает. Ата ее распознает и решает повиниться, прежде чем отношения будут испорчены безвозвратно.

– Ты права. Я прошу прощения.

Джейн не отвечает. Слышно только ее прерывистое дыхание, как будто что-то рвется и рвется опять.

– В эти выходные я отвозила Мали в музыкальный класс, как ты просила, – говорит наконец Ата.

Она думает, это пустая трата денег. Амалия целый час сосала игрушечный бубен, а учительница, женщина с кольцом в носу и небритыми ногами, играла на гитаре детские песенки. Но Ата признает, что волосатая женщина нашла золотую жилу. Она взяла по двадцать пять долларов с носа, а в классе было по меньшей мере десять детей.

– Ей понравилось? – спрашивает Джейн после долгой паузы.

– Она пританцовывала под «Колеса автобуса»[81]. Я пришлю видео.

Снова молчание. Ата пробует другой подход.

– На следующей неделе я иду к врачу. Надо поменять лекарства. Думаю, причина головных болей в них. Ты разрешишь Энджел помочь мне с Мали?

– Хорошо, ведь я знаю Энджел, – холодно отвечает Джейн.

– Ладно, я поняла.

– Больше никогда, Ата.

– Больше никогда.

Джейн прерывисто выдыхает:

– И я не хочу, чтобы в моей квартире оставались посторонние.

– Просто я встретила Сегундину в общежитии, и у нее были трудные времена. Я пыталась помочь…

– Это моя квартира.

– Да, да. Ты права, я должна была сначала спросить тебя. Это твой дом, не мой.

Обычно Джейн уверяет Ату, что съемная квартира и ее дом тоже. Это их дом, потому что они семья. Но теперь Джейн молчит.

Ата осторожно начинает рассказывать Джейн о последних успехах Амалии. Как она стала ходить намного быстрее. Как выплевывает гороховое пюре, но готова без конца есть тыкву.

– Завтра я поведу ее в детский музей. Ей понравятся экспонаты. Она смышленая, Джейн, – говорит Ата. – Я уже спрашиваю у моих знакомых, какие дошкольные учреждения в Квинсе считаются лучшими.

– Я бы хотела отдать ее в хороший детский сад.

– Да. Она должна ходить в хороший детский сад, – соглашается Ата, радуясь, что разговор перешел на другую тему. – Сейчас я приведу Мали.

Ата кладет трубку и поднимает Амалию с пола. Она надеется, что в этот день Амалия скажет «мама». Они упражняются каждый раз, когда Амалии нужно сменить подгузник. Ата показывает на фотографию Джейн, приклеенную скотчем над пеленальным столиком, и они вместе говорят: «ма-ма, ма-ма».

– Мали! Моя большая девочка! – восклицает Джейн, и ее глаза тут же загораются. Она надувает щеки и делает глупое лицо, но Амалия только молча смотрит на экран, как загипнотизированная.

– Мама, мама, мама, – шепчет Ата на ухо Амалии, наклонив голову так, чтобы Джейн не видела, как шевелятся ее губы.

– Ты любишь животных, Мали? – спрашивает Джейн и начинает мычать. Потом она хрюкает, как свинья.

Ата щекочет бедра Амалии, и та смеется.

– Тебе смешно, Мали? – спрашивает Джейн, тоже смеясь.

Она снова начинает хрюкать, на этот раз более оживленно.

Ата щекочет Амалию снова. Когда она не смеется, она щекочет ее бока. Амалия корчится:

– Не-а!

– Нет? Ты устала от поросенка? О, Мали. Ты такая умная, уже говоришь, а тебе только годик! – восклицает Джейн и, наморщив лоб, тянет руки к экрану.

Как только видеоразговор заканчивается, Ата набирает номер госпожи Ю и сообщает, что Сегундина принялась сплетничать, чем расстроила Джейн. Госпожа Ю обещает за ними присмотреть. Еще она сообщает, что плата за рекомендацию Сегундины переведена на банковский счет Аты и, как и в случае с Джейн, Ата станет получать через регулярные интервалы небольшую плату на протяжении всей беременности с бонусом при успешных родах.

– Все, о чем я прошу, это держать меня в курсе событий. Информация, которую вы мне даете, позволяет помогать им, – объясняет госпожа Ю.

Амалия дергает Ату за халат. Ата кладет трубку и поднимает девочку, проверяя подгузник. Он теплый и тяжелый. Ата целует сладко пахнущие складки на шейке Амалии и несет ее к пеленальному столику.

Ата действительно любит малышку.

Она кладет Амалию на стол, сует ей в руку игрушку и указывает на портрет Джейн на стене.

– Ма-ма, – говорит Ата, снимая мокрый подгузник.

Она все еще на нервах после нелегкого разговора. Но она знает, что мало-помалу это пройдет.

Ата вытирает ягодицы Амалии, смазывает кремом – не забыть бы зайти в аптеку, тюбик почти пустой – и застегивает новый подгузник на талии девочки. Прежде чем стянуть с Амалии рубашку, Ата утыкается носом ей в живот, так что Амалия визжит от восторга.

По правде сказать, Ата никогда не лгала Джейн. Она была осторожна. Ата действительно считает, что «Золотые дубы» прекрасная возможность поправить дела. Она действительно помогла Сегундине, которой так не везло в последнее время. Конечно, это лишь часть истории. Ата никогда не говорила Джейн, что госпожа Ю платит за помощь в поиске хост. Не только из-за договора о неразглашении, который Ата подписала, но и потому, что Джейн ее не поймет. Она простодушна, во всем видит только одну сторону, тогда как их всегда две. Джейн подумает, добрые дела Аты – а они действительно добрые, ведь «Золотые дубы» изменят жизнь Джейн и Амалии, а еще Сегундины – нечестны, потому что Ата тоже зарабатывает деньги. Но почему должно быть иначе? Если поступок хороший, то разве он станет плохим лишь оттого, что приносит пользу и Ате?

– Нет, нет, нет, – напевает Ата Амалии, которая заскучала и теперь просится на руки. – То, что хорошо для тебя и хорошо для меня, это хорошо, хорошо, хорошо.

Ата поднимает Амалию и несет на кухню. Она наливает молоко в одну из чистых бутылочек, стоящих на сушилке, и садится за кухонный стол, посадив Амалию на колени. Та тянется к бутылочке, и Ата позволяет ее взять. Соска дрожит, качается и не попадает в рот. Ата смеется:

– Я помогу тебе, Мали.

Она кладет на бледные гладкие ручки Амалии свои коричневые с синими прожилками ладони, и они вместе подносят бутылку к губам девочки.

Телефон Аты вибрирует. На экране появляется изображение молодой филиппинки, дочери одной из домработниц в Форест-Хиллс. Ата считает, что она подойдет для госпожи Ю. Трудно сказать. До Джейн Ата отправила госпоже Ю несколько девушек, и все были отвергнуты. Госпожа Ю не объяснила почему. Ата даже не рассматривала Джейн в качестве кандидатки для «Золотых дубов», пока ту не уволили Картеры. Бедняжка была в отчаянии – как бы она смогла получить другую работу няни без рекомендации? На какие средства она стала бы кормить Амалию?

Похоже, было и к лучшему, что первой успешной кандидатурой, рекомендованной Атой, стала Джейн. Ата может следить за ней и давать госпоже Ю всю необходимую информацию, чтобы дела у Джейн шли гладко. Ата считает, что заслуживает доверия. Должно быть, госпожа Ю учла это, когда взяла Сегундину. Если Ата проявит себя с лучшей стороны перед госпожой Ю, если Джейн и Сегундина родят хороших детей, это может положить начало стабильному сотрудничеству с «Золотыми дубами», доход станет постоянным, и она сможет сосредоточиться на Рое.

Ата отвечает на телефонный звонок, чувствуя укол вины – мать девушки мечтает о том, чтобы ее дочь поступила в колледж. Но девчонка ленива, интересуется модной одеждой и мальчиками, а не книгами. В течение нескольких недель Ата после церкви намекала ей о работе, приносящей большие деньги и подходящей для всех, кто умеет держать язык за зубами. Мало-помалу Ата присматривается, не подойдет ли эта девушка для ее целей.

Она может пойти в колледж позже – и тогда заплатит за учебу сама.

Мэй

Глаза Мэй закрыты. Она представляет себя на бейсбольной площадке. Нужно выполнить подачу, принимать которую будет Леон. Через тридцать минут Мэй представит ему проект «Макдональд». Новый день полон возможностей. Правда, начался он не слишком удачно, однако все еще можно поправить. Просто следует продолжать двигаться, вверх и вперед.

Конечно, Мэй представляла себе столь важный день иначе. Она собиралась проснуться пораньше, быстро пробежаться вокруг озера, а затем, после легкого завтрака (черный кофе, яйца-пашот), бодрой походкой пройти через Центральный парк до клуба «Холлоуэй». Вместо этого Мэй провела ночь на слишком мягкой кровати в чужой пижаме в дорогом отеле рядом с «Золотыми дубами», где часто принимает приезжих гостей. Дерьмовая история, начавшаяся вчера после обеда, окончилась уже глубоко за полночь. Одетые в черное охранники неотступно следили за Хулио, пока он паковал чемоданы, хосты, выстроившиеся в коридоре, выразительно молчали, а лицо Лайзы, когда у нее брали мазки и кровь на анализы, было застывшее.

Клиенты Лайзы прибыли из Нью-Йорка. Набежали толпы врачей и адвокатов. Координаторы, разбившись на пары, оживленно перешептывались и умолкали, когда Мэй проходила мимо.

Как ни странно, клиенты, которые по приезде были настроены более чем решительно, отказались от крутых мер после длительного разговора с Лайзой. Они беседовали с ней в ее спальне за закрытой дверью, и Мэй понятия не имеет (она бы душу продала, чтобы узнать), какую черную магию Лайза использовала, стремясь спасти себя и будущий бонус.

Клиенты обещали не требовать возврата денег, хотя надзор за хостами в «Золотых дубах» назвали «явно слабым». (В ответ Мэй опустила голову как можно ниже, чтобы клиенты Лайзы не увидели огонь облегчения, вспыхнувший в ее глазах.) Они потребуют возмещения ущерба, лишь если Лайза подцепит венерическое заболевание, которое может нанести вред ребенку. Однако им не кажется, что вероятность этого велика, ведь Лайза поклялась, что они с Хулио занимались только оральным сексом и она заставила его сначала сделать анализы. (Мэй поражается, что клиенты – выпускники Йеля и Брауна, сделавшие выдающуюся карьеру: муж в технике, а жена в моде, – все еще доверяют этой вероломной гадине.) Они даже не разрешили подвергнуть Лайзу заслуженному наказанию.

Прежде чем Мэй, очень взволнованная разговором, но пытавшаяся это скрыть, смогла сформулировать ответ, отец продолжил:

– В конечном счете вина за этот злосчастный эпизод лежит на царящей в «Золотых дубах» гиперстрогости. Молодые женщины, особенно беременные, имеют свои потребности. Не лучше ли признать этот факт? Надо проверять посетителей мужского пола на венерические заболевания и регулировать сексуальные отношения, а не криминализировать их, загоняя в подполье и в конечном итоге подвергая опасности ребенка. Это как война с наркотиками, если вы следите за связанной с ней дискуссией, – объяснил он.

На нем была кашемировая куртка с капюшоном и расшнурованные кроссовки «Адидас», но Мэй знала, что он «стоит» около трехсот миллионов долларов (согласно текущему курсу акций его компании). Рука клиента лежала на стройном бедре жены.

– Мы либертарианцы, – добавила та, закидывая ногу на ногу, и ее колготки зашуршали.

Вспомнив самодовольную улыбку, промелькнувшую на покрасневшем от слез лице Лайзы, Мэй чувствует, как к горлу подступает желчь. Она качает головой, пытаясь избавиться от негативной энергии, и заставляет себя выглянуть в окно машины. Многочисленные исследования показывают, что пристальный взгляд на воду замедляет сердцебиение. Зелень тоже оказывает успокаивающее действие. Не в силах найти подходящую группу деревьев, Мэй устремляет взгляд на Ист-Ривер, на ее серые воды, неумолимо стремящиеся к океану.

Обычно Мэй находит вид рек, заключающих Манхэттен в свои змеиные объятия, возвышенным. Бесчисленное количество раз она мчалась по шоссе Рузвельта или по Вест-Сайдскому шоссе и чувствовала подъем при виде сверкающей воды с одной стороны и небоскребов Манхэттена с другой. Пролеты мостов, игрушечная серо-зеленая статуя Свободы, парусники, буксиры, водные такси, иногда пожарные катера – и только полоска шоссе рядом с ними: рев городских автобусов, тротуары, кишащие пешеходами, курьеры на велосипедах, пробирающиеся сквозь неподвижные транспортные пробки.

В такие моменты Мэй переполняет страстная любовь к Нью-Йорку, совершенно в духе Айн Рэнд. Это город Мэй, город, полный возможностей. Ей нравятся его вонь, грязь, изобилие. Ей по душе, что этот наглый, неуклюжий, жестокий город-монстр является не библейским чудищем, а просто клочком земли, отделенным от остальной Америки.

Но не в этот день. Сегодня волшебство ушло. Река угнетает Мэй. И небо тоже, низкое, свинцовое и какое-то грозное. Даже небоскребы потеряли большую часть своей высоты, окутанные низкой завесой не то тумана, не то облаков.

Мэй внезапно охватывает ужас. Мурашки бегают по ее рукам вверх и вниз. Это предзнаменование? Она облажается в разговоре с Леоном?

Машина останавливается перед «Холлоуэй-клубом». Начался дождь. Карлос, пожилой швейцар, открывает дверь, и его зонтик нависает над Мэй так, что ни одна капля не попадает на ее костюм. Мэй тепло приветствует старика – она взяла его на работу, когда управляла клубом, уже тогда он был близок к пенсионному возрасту, но ей понравилась его выцветшая элегантность – и сразу чувствует себя лучше. Когда Мэй видит, что женщина в гардеробе тоже одна из тех, кого наняла она, настроение улучшается еще больше. Они обнимаются, Мэй спрашивает о ее детях (мальчики-близнецы и дочь от первого брака). Гардеробщица явно тронута тем, что она помнит. Принимая у Мэй пальто «Берберри» и вешая его на мягкие плечики, она тихо замечает, что без прежней хозяйки клуб стал совсем не тот.

Метрдотель, который встречает Мэй в пентхаусе, новенький и чрезмерно подобострастный, но все остальное знакомо: вставленные в рамки эскизы великих и дорогая обшивка шалфейно-зеленых стен, башни из свежих цветов, антикварные зеркала над баром, наклоненные, чтобы лучше отражать важных персон в зените их славы, обычно заполняющих весь зал. Не счесть, сколько раз после долгого дня, проведенного в обществе придирчивых членов клуба, она садилась на один из кожаных барных табуретов, и Тито подлетал к ней с сухим мартини и оливками, не дожидаясь, когда его об этом попросят. Часто она заказывала ужин в баре, и Тито представлял ее тому, кто сидел рядом с ней. По какой-то причине (то ли теплое сияние, излучаемое золоченым потолком, то ли уютный изгиб дубовой стойки, которая, казалось, притягивала незнакомцев, сидевших за ней) она чувствовала близость с этим незапланированным товарищем по обеду, был ли он – а это почти всегда был он – невзрачным, но расточительно богатым финансистом из Сингапура, голливудским магнатом или саудовским принцем. Некоторые из них даже стали ее друзьями, по крайней мере в «Фейсбуке».

Она чувствует острую боль и морщит нос. Ностальгия непродуктивна. Не клубы «Холлоуэй» а «Золотые дубы» ее будущее. Ферма – ее ребенок. Леон никогда бы не признался, но Мэй считает, что именно один из ее бесцеремонных комментариев заставил его в свое время задуматься о предприятии, обеспечивающем суррогатное материнство на высоком уровне.

Она только пару лет назад окончила Гарвардскую школу бизнеса и как раз начала ротацию в управленческой программе в «Холлоуэе», начав с «Нью-Йорк-клаб», когда заметила, что тратит огромное количество времени на улаживание дел особ, сопровождающих членов клуба в деловых поездках. За обедом она поделилась с Леоном идеей «Супружеского подразделения» – новой структуры, которая будет заниматься организацией шопинга и культурных программ, уходом за детьми, лекциями и любыми услугами, необходимыми для того, чтобы супруги членов клуба были заняты и счастливы во время пребывания в Нью-Йорке.

– Блестяще, Мэй! – воскликнул Леон и добавил: – Не зря говорят: счастливая жена, счастливая жизнь.

– Не все супруги членов клуба являются женщинами, – заметила Мэй, зная, что ее босс на это ответит.

– Все, кроме двух, по моим последним подсчетам. Тебя это тревожит?

– Если бы женщины могли передавать свою беременность на аутсорсинг, они стали бы теми, кто заправляет шоу.

– Они могут. Разве тебе не доводилось слышать о суррогатном материнстве, гарвардская ты голова?

– Какая женщина из тех, что вы знаете, доверила бы случайному человеку вынашивать ее ребенка в какой-то глуши? – парировала Мэй. – «Детская ферма Холлоуэй», вот что вам понадобится, если вы окажетесь на моем месте. Понимаете, чтобы не сомневаться: вашего ребенка ждет шикарное обращение, пока вы заняты покорением мира.

Мэй сделала глоток шардоне и, почувствовав на себе оценивающий взгляд Леона, одарила его улыбкой.

Услужливый метрдотель сажает Мэй за столик у окна. Именно там она сидела, когда пригласила в клуб мать, получив повышение и став его главным управляющим. Ее родителям в конце концов пришлось уйти из их загородного клуба – ежегодные встречи членов стали чересчур дорогими, – и Мэй подумала, что мать получит удовольствие от роскошной клубной столовой с видом на Центральный парк. Вместо этого та провела весь обед, жалуясь на застопорившуюся карьеру отца Мэй и обвиняя в этом печальном обстоятельстве то расизм, то своего мужа («китайцы обычно хороши в бизнесе, но твой папа явно лишен нужного гена»).

Мэй смотрит на часы. Время надевать маску, которая поможет в ее игре. Она открывает портфель, достает материалы для презентации и свою счастливую ручку («Монблан», ограниченный выпуск, подарок от Итана по случаю ее повышения по службе – назначения в «Золотые дубы»). Она заказывает зеленый чай у проходящего мимо официанта, выключает телефон и невидящим взглядом смотрит в окно, прокручивая в голове презентацию.

В лифте раздается какой-то шум, потом начинает суетиться метрдотель. Мэй поднимает глаза и видит Леона, который идет по залу, обмениваясь любезностями с завтракающими членами клуба, сидящими за разными столиками, и зигзагами приближается к Мэй. На нем сшитый на заказ костюм, галстука нет, волосы немного растрепаны. Тип человека, который ведет себя слегка небрежно, мечтает о великом и источает запах успеха. Когда много лет назад мать Мэй повстречалась с ним за обедом, ее объял трепет. Но Мэй знает толк в людях. Вот почему она никогда не разочаровывается – в отличие от матери, с которой это случается постоянно.

– Мэй! Ты выглядишь фантастически, как обычно.

Леон наклоняется и целует ее в щеку. Он спрашивает об Итане, о подготовке к свадьбе. Она хвалит его загар, и он отвечает, что недавно вернулся с Гавайев, где потрясающе покатался на серфе.

Официант ставит на стол чай для Мэй, а также двойной эспрессо и тарелку с яичными белками рядом с Леоном. Мэй вручает боссу презентационную папку и начинает вводить его в курс текущих показателей прибыли «Золотых дубов».

– Интересно, насколько выше у нас прибыль по хостам премиум-класса, хотя мы платим им значительно больше? – прерывает ее Леон.

Папка с презентацией Мэй лежит нераскрытой рядом с его кофе.

– Да, я сначала не вполне учла, насколько велик на них спрос. Но, похоже, клиентам, которые готовы за них платить, цена почти безразлична. Я рассматриваю возможность повышения цен этой осенью.

Леон смотрит в окно, морщины на его лбу становятся глубже.

– В последнее время я много думаю о той ярости, которую вызывает в людях неравенство. Важность среднего класса, исчезновение рабочих мест для людей физического труда… Искусственный интеллект только усилит эти тенденции.

Он делает паузу и смотрит на Мэй.

Мэй встречается с ним взглядом. Она привыкла к неожиданным поворотам в разговорах с Леоном и его склонности смешивать бизнес с большими проблемами (глобальное потепление, политическая поляризация, социальное неравенство). Леон богач старой закалки. Он верит в справедливость рынка и его выгоды, но также и в то, что привилегии влекут за собой ответственность. Как говорится, положение обязывает. В отличие от многих собратьев по крупному капиталу Леон верит в правительство как необходимое паллиативное средство, помогающее сглаживать острые углы капитализма. Но Леон непоколебим в убеждении, что оно не должно душить частный сектор или рынок, который его оживляет, ибо, несмотря на все недостатки, тот остается самым эффективным и наименее коррумпированным способом управления экономикой. Леон верит, что такие люди, как он, – пользующиеся преимуществами капитализма, однако обладающие великодушным сердцем и острым взглядом, а потому способные распознать и смягчить его непреднамеренные, хотя и реальные недостатки, – и есть те, кто должен вести других за собой (но потихоньку, исподволь, чтобы не отпугнуть клиентов, инвесторов и друзей…).

Мэй восхищается им.

Она потягивает чай и ждет, когда Леон изложит свою идею. Ее желудок урчит. Завтрак был целую вечность назад. Она смотрит на нетронутые белки, все еще дымящиеся на украшенной золотым ободком тарелке Леона.

– Большинство наших хост иммигрантки, да?

– Верно. Большинство родом из латиноамериканских стран, с Карибских островов и Филиппин, хотя у нас есть небольшое количество женщин из Восточной Европы и Юго-Восточной Азии. И, конечно же, хосты премиум-класса.

– Я задаюсь вопросом, нет ли возможности помочь нашему собственному среднему классу таким способом, который также принесет пользу нашей франшизе.

Леон снова замолкает, слегка приподняв брови. Ему нравится так поступать – предлагать идею и позволять ей болтаться, как наживке на крючке.

– Замечательно. А как этого достичь?

Леон откидывается на спинку стула, распрямляет мускулистый торс и складывает большие руки за головой так, что локти выступают вперед, как крылья самолета. Это поза силы. Мэй читала в журнале для выпускников ее бизнес-школы, что лидеры воспринимаются как более сильные, если занимают больше места. Она распрямляет руки, которые до того были скрещены у нее на груди.

– Что, если мы начнем набирать больше хост из числа белых представительниц среднего класса? – предлагает Леон, сначала добродушно, а потом со все возрастающим рвением. – Их ущемляли десятилетиями. Никакого роста заработной платы, профсоюзы выхолощены. Роботизированное производство вытесняет их труд. Держу пари, нам не придется платить им намного больше, чем мы платим нашим хостам из числа иммигранток, но – вот в чем вся суть – мы смогли бы брать за их услуги премиальную цену.

Мэй чувствует на себе взгляд Леона, оценивающего ее реакцию. Чтобы выиграть время и собраться с мыслями, она повторяет фразу, которую Леон обычно использует во время мозговых штурмов:

– Идея достойная…

– Более чем достойная, Мэй! Она беспроигрышна: больше прибыли для нас и хорошие рабочие места – потрясающие рабочие места – для всеми забытых «синих воротничков» из числа белых американок. Труд на заводе и работа водителем грузовика уходят в прошлое. Мы живем в постиндустриальном мире, Мэй. Работа в сфере услуг, в основном дерьмовая, это будущее. Переворачивать гамбургеры, заботиться о стариках. Наши рабочие места меняют жизнь. Потенциальные суррогатные матери станут соревноваться, чтобы занять одно из них.

– Проблема в том, – осторожно вставляет Мэй, – что мы, скорее всего, не сможем просить за них премиальную цену. Я обнаружила, что клиентов, которые заказывают хост премиум-класса, привлекает весь пакет. Не только… окрас, но и порода: результаты тестов, спортивные достижения…

– Я не говорю о тех, кто живет в трейлерах, и прочем отребье, Мэй, – отвечает Леон с оттенком нетерпения, – нам нужны белые девушки из среднего класса – подумай о крепких жительницах Среднего Запада, подумай о выпускницах государственных университетов, которые хорошо успевали, но не имеют серьезных перспектив на хорошую карьеру.

Мэй озадачена. Леон что-то задумал? Думая вслух, она предлагает:

– Пожалуй, мы могли бы ввести новый уровень цен. Не премиум-премиум, а… доступный премиум?

– «Доступный премиум-уровень»! Блестяще! – отрывисто восклицает Леон, ударив по столу загорелым кулаком. – Вспомни о высококлассных дизайнерах одежды. Почти все они расширили свою аудиторию за пределы ультрабогатых с помощью более доступных – но все еще премиальных, все еще очень желанных – брендов. Вспомни о брендах «Кельвин Кляйн» и «КК», о «Дольче» и «Д&Г», об «Армани» и…

– «Армани иксчендж»! – вставляет Мэй мелодичным голосом.

Леон усмехается, явно довольный тем, что Мэй понимает его с полуслова. Он поручает ей глубже вникнуть в предложенную им концепцию и приглашает ее вернуться в клуб через неделю для мозгового штурма. Потом он смотрит на свой завтрак, гримасничает, откусывая кусочек едва теплой яичницы и делает знак официанту, чтобы тот ее убрал. Официант в ужасе.

– Есть что-нибудь новое в «Золотых дубах», о чем мне следует знать? – спрашивает Леон, допивая эспрессо.

Анин аборт. Хулио и Лайза. Джейн и клещ.

– Все под контролем, – щебечет Мэй.

Леон наклоняется вперед, опирается на локти и смотрит прямо в глаза Мэй.

– «Холлоуэй» летит вперед на всех парах. Но меня в особенности волнует потенциал роста «Золотых дубов».

Мэй чувствует прилив энергии.

– Богатые, а нас сейчас стало так много, одержимы своим потомством куда больше, чем предыдущие поколения. Моя мать курила во время беременности, просто страшно подумать! В наше время мы не просто сталкиваемся с колясками за три тысячи долларов и дизайнерскими подгузниками. Рынок роскоши обращается к беременным и новорожденным, и у нас есть преимущество первого хода. Совет директоров рассматривает возможность открытия второй фермы на Западном побережье – лично мне нравится название «Красные кедры», – чтобы повернуться лицом к азиатским и ближневосточным рынкам и перехватить часть их богатств. Вы эксперт, мы будем рады вашему вкладу…

Мэй не могла бы написать более совершенный сценарий. Ее сердце взлетает, оно парит и вылетело бы изо рта на крыльях, если бы она позволила! В зале стало светлее, серый цвет туч превратился в золотой. Мэй на мгновение опускает голову, готовясь к прыжку.

Она поднимает глаза и ослепительно улыбается Леону, пододвигая к нему папку с проектом «Макдональд». Он смотрит на нее вопросительно. В ответ Мэй увеличивается в размерах, расправляя плечи и твердо кладет руки на стол. В статье, которую она прочла, указывается, что это еще один вариант позы власти. И Мэй действительно чувствует себя более сильной.

– Забавно, что вы заговорили об этом, Леон, – начинает она. – Потому что у меня действительно есть несколько идей…

Мэй опирается рукой о стену конюшни, чтобы не потерять равновесие, снимает левую туфлю и вытряхивает камешек. Затем она выпрямляется и внимательно осматривает окрестности. Предыдущий владелец «Золотых дубов» построил конюшню на двадцать лошадей и площадку для верховой езды для своей дочери, чемпионки по выездке. Мэй знает, что считает цыплят задолго до того, как они вылупились, но вчера Леон действительно казался невероятно увлеченным проектом «Макдональд». И эти постройки идеально подходят для второго дормитория.

– Госпожа Ю?

Рейган стоит рядом с конюшней на солнце. На ней белый хлопковый сарафан и сапоги.

– Простите, что потревожила. Ив сказала, вы здесь. У вас есть пара минут?

– Для вас да.

Мэй ведет Рейган в беседку, стоящую недалеко от конюшни.

– Хорошо выглядите, Рейган. Каково быть на пороге третьего триместра?

Рейган садится на кованую железную скамью и рассказывает о своем недавнем УЗИ. Мэй расслабляется, пристроившись рядом с ней, однако вскоре, присмотревшись, замечает у Рейган темные круги под глазами.

– О чем вы хотите поговорить? – приветливо спрашивает Мэй.

– Я думала о своем бонусе за роды, – отвечает Рейган. – Теперь, когда я уже более чем на полпути к ним, мне бы хотелось, чтобы вы помогли передать его Джейн Рейес. Анонимно.

Вот это номер. Мэй осторожно говорит:

– Это прекрасный жест… но вы хорошо все обдумали? Когда-нибудь вам могут понадобиться деньги. Может быть, для получения степени магистра изящных искусств. Вы как-то упоминали, что хотите серьезно заняться фотографией.

Мэй тянет время. Ей нужно выяснить истинные мотивы Рейган, которые она пока не может понять. Рейган из тех, кто отчаянно пытается поступать правильно, а также, хотя не любит этого признавать, руководствуется собственными интересами. В подходе к ней следует найти правильный баланс между тем и другим.

– Я все подсчитала. С одними моими ежемесячными выплатами я смогу оплатить часть курса. Остальное я смогла бы оплатить, взяв кредит. Мне и вправду не слишком нужен мой бонус. Во всяком случае, Джейн он нужнее.

Мэй жалеет, что у нее сегодня не нашлось времени просмотреть журнал наблюдений за хостами. Когда она заглянула в него вчера утром, там была запись, что Джейн продолжает дистанцироваться от Лайзы и Рейган – мудрый шаг, учитывая все произошедшее. Мэй предположила, что Джейн игнорирует Рейган только из-за ее дружбы с Лайзой. Но, может, есть и другая причина? Вдруг Рейган сыграла какую-то роль в эпизоде с клещом?

– Это как-то связано с вашим… отчуждением от Джейн?

Рейган краснеет.

– Дело не в этом. Я не знаю, почему она… В любом случае это не имеет значения. Важно то, что мне на самом деле не нужны деньги, а ей они пригодятся. Вы знаете, что она живет в маленькой двухкомнатной квартирке со своей двоюродной сестрой и дочерью? А до этого жила с шестью другими женщинами и своим ребенком в каморке размером с половину нашей спальни?

Мэй ничего не знала о шести соседках по комнате, хотя не особенно поражена. Ее больше изумляет, как удивлена Рейган. Ее слова показывают, внутри какого пузыря та живет, раз находит это настолько шокирующим. В «Золотых дубах» есть несколько хост, которые прежде обитали в гораздо худших условиях.

– Знаете, сейчас у Джейн все в порядке. Даже без вашей помощи, при условии, что ребенок родится здоровым, Джейн заработает хорошо. Очень хорошо.

– А что, если она не доносит до родов? Что, если заболеет болезнью Лайма? Или что-то случится, как с Аней?

Так вот оно что. Рейган знает об аборте у Ани. Хулио, должно быть, рассказал Лайзе, а Лайза, вероятно, растрезвонила всем. Мэй нужно заставить Джери заняться этим как можно скорее, прежде чем среди хост-католичек начнется паника.

Мэй переводит стрелки:

– А как же ваши цели? Вы действительно хотите залезть в долги ради учебы? А как насчет расходов на проживание? И разве деньги не пригодятся после окончания курса? Фотографией не так-то просто прожить, если не за что зацепиться.

– Я не уверена, что действительно хочу получить степень магистра изящных искусств. Кое-чему можно научиться и на практике. Или, может, отец прав и мне нужно пойти в бизнес-школу, чтобы изучать арт-маркетинг в качестве запасного варианта или что-то в этом роде. Он за это заплатит.

Мэй чувствует внезапный прилив любви к Рейган, такой молодой и неуверенной в себе, пытающейся найти свой путь в мире и совершать правильные поступки – не только для себя, но и для других. В ее возрасте Мэй была слишком занята, пытаясь расплатиться с кредитами на колледж, чтобы так думать.

– Я училась в бизнес-школе. Там я вас не вижу, – замечает Мэй, сохраняя тон легким, потому что ее комментарий может обидеть. – Вы же художница. Я обратила внимание на то, как вы все подмечаете.

Глаза Рейган увлажняются.

– Я стараюсь. Я действительно стараюсь все подмечать.

Мэй чувствует, что эта тема разговора важна, хотя не совсем понимает почему.

– То, что вы замечаете, говорит о вас многое. Например, что вам не все равно. Многие люди не видят, что их окружает, – официантку, которая подает обед, или швейцара, который несет чемоданы.

Рейган смотрит на свои колени. Мэй не может сказать, расстроена ли собеседница, и на всякий случай делает голос настолько нежным, насколько это возможно.

– Позвольте спросить об одной вещи, о которой я много думаю. Как вы полагаете, когда мы отдаем деньги тем, кто в них нуждается, это действительно помогает? Или это просто заставляет нас чувствовать себя менее виноватыми из-за того, что…

Рейган соглашается еще до того, как Мэй заканчивает предложение.

– То же самое интересует и меня. В Нью-Йорке так много людей, которые нуждаются в помощи. Вы проходите мимо них на улице каждый день. И вы чувствуете вину, потому что замечаете их, но ничего для них не делаете. Совсем. Хотя принято думать, что даже пара баксов лучше, чем ничего…

– Если только бедняк не тратит ваши деньги на наркотики или алкоголь, – отмечает Мэй. – Я говорю так, не чтобы унизить всех бездомных, но… многие из них психически больны. Или употребляют наркотики. А некоторые не хотят менять свою жизнь.

– Но обобщать нельзя. Каждый человек – это отдельный случай, – перебивает Рейган, но на ее лице появляется беспокойство.

– У меня есть подруга, которую я знаю по колледжу, она сказочно богата, – отвечает Мэй, меняя тему.

Она научилась этому, наблюдая за Леоном. Вставка явно нелогичного заключения может сбить с толку собеседника, что позволяет контролировать разговор. И Мэй рассказывает Рейган о новом филантропическом предприятии своей подруги, программе «культурного обмена», в результате которой неимущие старшеклассники из Бронкса остаются в Хэмптоне на все лето. Подруга Мэй считает, что эта инициатива беспроигрышна. Ее крайне привилегированный сын и его столь же привилегированные друзья через общение с бедными детьми своего возраста научатся ценить то, что имеют, а подростки из Бронкса увидят, «к чему надо стремиться», а также, если поладят с принимающими семьями, наладят связи, которые пригодятся в будущем.

– Это ужасно.

– Но у нее добрые намерения. Она просто пытается не быть виноватой, как вы выразились. Это ее версия ваших двух баксов.

– Она, вероятно, делает это лишь для того, чтобы у ее сына была тема для эссе при поступлении в колледж!

Мэй улыбается, подумав о том же.

– Я сказала подруге, что, возможно, не самая лучшая идея переместить шестнадцатилетнего парня из центра города прямиком в Ист-Хэмптон. Пропасть слишком широка. Я говорила ей, что будет лучше, если она использует свои связи, чтобы найти этим детям работу на лето. Реальную работу, дающую реальные деньги, обучение реальным навыкам.

Рейган соглашается и повторяет поговорку о том, что лучше научить кого-то ловить рыбу, чем давать ее. Суждение не вполне уместное, но Мэй ведет себя так, будто Рейган сказала нечто мудрое. Просто, по мнению Мэй, люди – особенно молодые – хотят чувствовать, что их воспринимают всерьез.

– У Джейн после «Золотых дубов» помимо денег появятся новые возможности. Посмотрите на Ив. Она будет первой выпускницей колледжа в своей семье. Реальность такова, что благотворительность способна только содействовать. Она никогда не меняет жизнь так, как это может сделать работа. И в особенности эта. Благотворительность в основном заставляет самих благотворителей повысить самооценку. Или, по крайней мере, почувствовать себя менее виноватыми.

– Но одно не исключает другого. Я могла бы помочь Джейн, и для нее по-прежнему останутся открыты новые возможности…

– Так и есть. Однако давайте предположим, что вы используете свой бонус, чтобы сосредоточиться на искусстве. Вы станете известным фотографом. У вас будут деньги, влияние, власть. Разве вы не сможете помочь Джейн и таким, как она, в гораздо большей степени, чем теперь? Вот вы сейчас отдадите деньги, и что потом?

Рейган молчит.

– Возможно, достичь собственных целей – это лучшее, что вы можете сделать. От этого выиграют все.

– Я понимаю, к чему вы клоните. Но я на это не куплюсь. «Невидимая рука»[82] не всегда работает, – говорит Рейган после долгой паузы. – И вообще, для меня это не абстракция. Я действительно хочу помочь Джейн.

Мэй подавляет вздох. Она хотела бы, чтобы Рейган была более мотивирована деньгами, тогда ее интересы и интересы клиентов совпадут полностью.

Рейган бросает взгляд в сторону дормитория. Кто-то быстро идет к ним по тропинке, пересекающей лужайку. Это доктор Уайльд. К тому времени, как она добирается до беседки, ее дыхание становится частым и прерывистым.

– Надо было сменить обувь, – вздыхает она, опускается на скамью и сбрасывает свои туфли на каблуках.

– Вы могли позвонить, – удивляется Мэй.

– Мне все равно нужен свежий воздух. И погода сегодня великолепная!

Рейган встает, избегая взгляда Мэй, и объявляет, что ей нужно увидеть госпожу Ханну.

– Рейган, нет никакой спешки в принятии решения. Я поддержу вас в любом случае! – говорит Мэй, не желая, чтобы Рейган ушла расстроенной.

Как мило с ее стороны так заботиться о Джейн. Мэй пытается ободряюще улыбнуться Рейган, но та уже быстро идет по тропе, ведущей в дормиторий.

– У меня есть хорошие новости и плохие, – сообщает доктор Уайльд, кладя босые ноги на стеклянный столик перед скамьей.

– Сперва хорошие, пожалуйста.

– Анализы на венерические заболевания и СПИД у хосты номер тридцать три отрицательные. То же у Хулио. Они чисты, как стеклышко.

– Что ж, это здорово! – восклицает Мэй, хотя на самом деле ее одолевают противоречивые чувства.

Отчасти она надеялась, что у Лайзы найдут гонорею, герпес или хотя бы вирус папилломы человека. Что-то не опасное, не способное повредить плоду, но неприятное. Лайза, верно, была святой в прошлой жизни, раз ей так все сходит с рук в этой.

Доктор Уайльд смотрит, далеко ли ушла Рейган, и продолжает:

– Но у восемьдесят второй есть новообразование. Мы обнаружили его во время последнего УЗИ.

Земля уходит из-под ног, но Мэй берет себя в руки.

– Только не говорите, что это еще один случай трисомии.

– Нет. Это опухоль. Чуть выше ключицы.

Земля опять накреняется, на этот раз сильнее. Мэй закрывает глаза, приказывая себе успокоиться. Когда она снова их открывает, то спрашивает ровным голосом:

– Нельзя ли объяснить ясней, Мередит?

– Опухоль может быть доброкачественной или злокачественной. Последнее менее вероятно, учитывая возраст восемьдесят второй. Но беременные иногда могут заболевать раком. Например, мой коллега из Нью-Йоркского пресвитерианского университета имеет дело с беременной двадцативосьмилетней девушкой с лимфомой Ходжкина. Таким образом, сказать что-то определенное пока трудно.

Доктор серьезна, чересчур серьезна, как будто наслаждается драматизмом момента и своей ролью в нем. Мередит стала невыносимой с тех пор, как Леон назначил ее главой медицинской службы. У Мэй создалось впечатление, что Мередит слишком тянет на себя одеяло.

– И что дальше?

– Нужно сделать биопсию. И мы должны решить, что сказать о биопсии восемьдесят второй. От разговора с клиенткой я бы хотела пока воздержаться.

В груди Мэй вспыхивает раздражение. В стратегии отношений с хостами не должно быть никакого «мы», и работа с клиентами не прерогатива Мередит. Мэй улыбается холодной улыбкой:

– Пожалуйста, сделайте биопсию как можно скорее.

– Нам также, пожалуй, следует позвонить в юридический отдел и узнать, что предусматривает контракт для данного случая. Нужно ли нам сейчас сообщать что-то восемьдесят второй? И есть ли у нее право голоса при лечении? Мое мнение таково, что…

– Предоставьте это мне, Мередит, – обрывает доктора Мэй. Она знает, что ведет себя резко, но ей слишком тяжело переносить подобное вторжение в свои дела. – У меня все под контролем.

Рейган

– Доброе утро!

Певучий голос, вспышка света. Прикосновение прохладного воздуха оттого, что стянуто одеяло.

Рейган приподнимается на локтях. Координатор – с аккуратной прической афро и выкрашенными в красный цвет волосами – вынимает из шкафа открытое платье без рукавов и кладет его на кровать, призывая Рейган поторопиться. Ее ждет сюрприз. Рейган, оглушенная сном, бросает взгляд на кровать Джейн, но соседка уже ушла, постель заправлена, подушки взбиты.

– Сколько сейчас времени? – хрипло произносит Рейган, чувствуя сухость в горле. – Что происходит?

Координатор осторожно ставит ее на ноги, ведет в ванную, вручает платье и закрывает дверь.

– Кое-кто хочет тебя видеть. Шевелись, милая.

Милая. Это не из лексикона фермы. Рейган сидит на унитазе. Она устала. Не могла уснуть прошлой ночью, снова и снова прокручивая в голове разговор с госпожой Ю… В мозгу кружила карусель полумыслей и воспоминания о ее ответах. Рейган повела себя неправильно. Она была похожа на дурочку, на тех спасителей всего человечества в колледже, что роились возле студенческого центра с планшетами для бумаг в руках, требуя «спасти пчел» или «запретить пластиковые пакеты».

Она должна была лучше объяснить госпоже Ю свое решение. Рассказать, как Джейн разбавляет шампунь водой, чтобы он прослужил дольше. Как бабушка Джейн умерла у нее на глазах, и весь ее мир перевернулся в одно мгновение. А ей было всего пятнадцать.

– У вас все в порядке? – зовет координатор и стучит в дверь.

– У меня есть время принять душ?

– Нет, прости, Рейган, – откликается координатор и просит, чтобы она поторопилась.

Умытая, причесанная, застегнутая на все пуговицы и все еще полусонная, Рейган направляется в административное крыло фермы и идет по коридору, в который еще никогда не ступала. Координатор проводит по считывающему устройству своим бейджем, чтобы получить в него доступ. Ее ведут в отдельную столовую, шторы задернуты, стол уже накрыт.

Высокая чернокожая женщина сидит в кресле в стиле Людовика XVI, скрестив ноги, царственная в своем бледном платье, с шарфом, обернутым вокруг головы. Она встает и протягивает руку.

– Я Келли.

– Я Рейган.

Она адвокат? Приехала, чтобы помочь Рейган передать ее бонус Джейн?

– Пожалуйста, садитесь, – приглашает женщина, указывая на стул рядом с собой. – Чай?

Женщина наливает чай в фарфоровую чашку из чайника с выгравированными на нем цветами, немного пролив.

– Не понимаю, отчего эти причудливые чашечки делают такими маленькими!

Она улыбается Рейган, и Рейган ловит себя на том, что улыбается в ответ.

– Вы ведь не знаете, кто я?

Рейган качает головой.

– Я мать ребенка внутри вас. Вы носите моего сына.

Все останавливается. Биение сердца Рейган. Ее дыхание. Любое движение во вселенной.

– Вы…

Слова застревают у нее в горле.

Женщина смеется теплым рокочущим смехом.

– Я понимаю. Не то, чего вы ожидали, верно?

Рейган качает головой. Она ожидала статусную жену. Бывшую модель, вышедшую замуж за олигарха или промышленника. Она почти ожидала увидеть китайскую миллиардершу. Но только не это. Не ее.

– Я… я рада. То есть вы не такая, как я ожидала, и рада этому, – бормочет Рейган, не желая, чтобы женщина думала, будто цвет кожи имеет для нее значение, тогда как все обстоит наоборот.

Женщина снова смеется.

– Мне жаль, что я так долго сюда добиралась. Я путешествовала.

Она начинает рассказывать Рейган о себе. Как она родилась в Эфиопии, самая младшая из четырех братьев и сестер. Как ее отец был инженером в крупной нефтяной компании в Африке, но устроился продавцом одежды в универмаг в Мэриленде, чтобы обеспечить детям лучшую жизнь в Америке. Как, начиная с колледжа, она работала в одной и той же крупной фирме, сперва продавщицей, затем помощником по продажам в службе сбыта, менеджером, старшим менеджером, вице-президентом и выше. Переезжая из Вашингтона в Денвер, Чикаго, Даллас и обратно. Делая детские шажочки, затем большие шаги, разбивая стеклянные потолки. Она заморозила свои яйцеклетки, когда ей было под сорок, но только десять лет спустя, все еще одинокая, поняла, что ее время действительно истекает. Найти донора спермы стало самой легкой задачей. Проблема была в ее матке. Она сама несколько раз пыталась выносить ребенка. Случилось так много выкидышей, что она почти потеряла им счет.

– Вы мой последний шанс завести семью. Стать ее членом.

Мать – Келли – опускает глаза, когда говорит это. Рейган борется с желанием прикоснуться к ее руке. Потом их глаза встречаются, и Рейган застенчиво улыбается.

Дверь в комнату распахивается.

– Доброе утро, леди!

– Привет, Мэй.

Келли осторожно промакивает глаза бумажным носовым платком.

– Она уже рассказала вам о сюрпризе? – спрашивает госпожа Ю у Рейган, усмехаясь и садясь рядом с ней.

– Я думала, она и есть сюрприз.

Келли и госпожа Ю смеются.

Поток официантов приносит блюда с фруктами, яйцами, йогуртом. Пока госпожа Ю и Келли болтают о бродвейской пьесе, которую Келли недавно видела, мысли Рейган устремляются к Мэйси. Она не может дождаться, чтобы сообщить ей новость: клиентка чернокожая, вышла из низов и сама сделала свою жизнь. Ей не хватает лишь одного: ребенка. Без Рейган она никогда не смогла бы его завести.

Что скажет Мэйси?

Это не так уж важно, Рейг.

Или она призна́ет, как с ней редко случается, что жизнь иногда сложней, чем банальные суждения? Что иногда вы приносите больше всего добра, когда вам кажется, будто вы не делаете ничего особенного?

– …Диана Арбус?[83] – спрашивает ее Келли.

Рейган возвращается к реальности.

– Простите, госпожа…

– Келли. Пожалуйста, зовите меня Келли.

– Келли спросила, нравится ли вам Диана Арбус, – вставляет госпожа Ю. – Я рассказала ей о вашем увлечении фотографией.

Келли делает на мгновение паузу, улыбаясь Рейган, прежде чем объяснить, в чем состоит сюрприз: один из ее друзей является членом правления в музее Метрополитен. Друг воспользовался связями и организовал частный показ предстоящей выставки работ Дианы Арбус. Только для них. – Если вам это интересно, конечно, – добавляет она.

– Я обожаю Диану Арбус.

Келли сияет.

Госпожа Ю сообщает Рейган расписание поездки. Они полетят на Манхэттен на целый день. Посмотрят выставку. Потом обед. «Ле Бернарден», если Рейган не против рыбы. Немного людно, но морепродукты там бесподобны. И прежде чем отправиться домой, небольшая процедура.

– Какая процедура? – спрашивает Рейган, прижимая руку к животу. – Что-то случилось?

– Скорее всего, все в порядке, – заверяет ее госпожа Ю, деловито и отрывисто. – Доктор Уайльд обнаружила нарушение во время вашего последнего амниоцентеза. Мы проведем еще несколько тестов, просто на всякий случай, и Келли предпочитает, чтобы их делали в Нью-Йорке.

Госпожа Ю подает знак официанту и велит принести немного молока для чая.

– Уверена, в этом нет необходимости, – извиняется Келли. – Но иначе я не перестану волноваться. Спросите у бедной Мэй. Я требую сообщать мне результаты каждого анализа, а потом показываю их сразу нескольким специалистам. Надеюсь, вы простите меня…

– Вы стали мамочкой, чрезмерно опекающей свое чадо, хотя оно даже еще не появилось на свет. Кружитесь вокруг него, как вертолет.

Госпожа Ю смеется, но чувствует, что шутка получилась неуклюжей. Она развивает ее, указывая в окно на сверкающую зеленую стрекозу на дальней лужайке, действительно похожую на вертолет.

– Вы точно как вертолет! В буквальном смысле!

Рейган съеживается. Госпожа Ю не должна так шутить. Она украдкой бросает взгляд на Келли. Лицо той выражает страдание.

– Будьте осторожней, не сглазьте, Мэй. Все может случиться. Я еще не стала матерью. Пока.

Она режет дыню на своей тарелке. Рейган видит, как она старается держать себя в руках, даже когда госпожа Ю, не обращая на нее внимания, весело болтает о чрезмерной опеке, которой Келли подвергает своего еще не родившегося ребенка.

И тут Рейган все понимает. Она понимает Келли так, словно на миг становится ею самой.

Понимает, как неуклюжая шутка госпожи Ю пронзила ее сердце, видит налет невольной грусти, подмечает яростное моргание и поспешную болтовню, пока момент отчаяния не проходит.

Рейган вдруг понимает, какие надежды возлагает на нее Келли. И впервые она боится за ребенка, которого носит под сердцем.

– Мне до смерти хочется увидеть выставку Арбус. Нельзя придумать лучшего способа провести день, – не кривя душой, говорит Рейган, обращаясь к Келли.

Келли благодарно расплывается в улыбке.

Рейган холодно. Она плотнее закутывается в хлопчатобумажный халат – расстегнутый спереди, как было велено. Пояса нет.

Клиника частная, в комнате ожидания интерьер из журнала по дизайну, в туалете свежие цветы. На стенах смотровой висят фотографии спокойных вод – осеннее озеро, в котором отражаются полуоблетевшие деревца, зеленоватый изгиб широкой реки. Рейган встает со стула, чтобы их рассмотреть. Ее никогда не тянуло фотографировать пейзажи, только людей. Она спрашивает себя, что это может означать.

Рейган все еще не уверена, почему она здесь. Она перестала расспрашивать Келли после того, как та несколько раз повторила пустые объяснения госпожи Ю («незначительные нарушения», «лишняя осторожность не помешает»). Единственная причина, по которой Рейган не беспокоится, это то, что сама Келли казалась спокойной, даже веселой, когда высаживала Рейган перед вестибюлем больницы после обеда.

Рейган залезает на смотровое кресло и садится, свесив ноги. Она проводит рукой по изгибу живота. Теперь она может представить его, ребенка, которого носит: шапочка черных волос, кожа цвета какао. Глаза темные, как у матери.

– Ты счастливчик, – ласково говорит она ему.

Келли, оказывается, любит зло пошутить. Она заставила Рейган поперхнуться рыбой за обедом своими язвительными комментариями относительно других посетителей ресторана (дамы с дизайнерскими сумочками, разодетые в пух и прах лишь для того, чтобы произвести впечатление друг на друга; дряхлый старичок с полногрудой спутницей – любимой племянницей? дружелюбной сиделкой? охочей до золота невестой из агентства? – которые сидели, держась за руки, за столом позади них).

На выставке Келли удивила Рейган своим глубоким знанием Арбус. Им нравились одни и те же фотографии. Келли захотелось в следующем месяце взять Рейган на выставку Уокера Эванса[84].

Координатор – та самая, которая ждала прибывших Келли и Рейган в вестибюле больницы, – входит в палату в сопровождении медсестры-азиатки в бледно-зеленой униформе. Не может быть, чтобы ее прислала госпожа Ю. Как будто Рейган способна убежать с сыном Келли в животе. Может, в музее координатор пряталась за одной из скульптур? А в ресторане за каким-то растением в горшке?

– Это Нэнси, – представляет координатор медсестру. – Сегодня она будет нам помогать.

Рейган приветствует медсестру и игнорирует координатора, которая, как она чувствует, за ней наблюдает.

Медсестра объявляет, что измерит жизненные показатели Рейган. Она засовывает ей под язык градусник и достает из футляра тонометр. Координатор прислоняется к закрытой двери, скрестив на груди руки. Рейган борется с желанием сорвать халат, устроить представление.

Раздается жужжащий звук. Координатор достает из кармана телефон:

– Хорошо. Извините, надо ответить. Если понадоблюсь, я снаружи.

Рейган делает вид, что не слышит ее, и глядит на дружелюбное лицо медсестры, на крошечные черные точки у нее на носу. Медсестра напевает попсовую мелодию.

– Вам так идет быть беременной! – Она вынимает термометр изо рта Рейган и одобрительно хмыкает. – Это ваш первый?

Рейган колеблется.

– Да.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– Давление хорошее, – замечает медсестра и добавляет: – Он будет красавчик, если его папаша недурен собой. Вы хорошенькая.

Рейган благодарит ее, впервые задаваясь вопросом, как выглядит донор спермы, выбранный Келли. Кого она искала? Черного? Умного? Высокого?

– У меня мальчик и девочка, но девочки со временем доставляют неприятности! А мальчики любят своих матерей, – рассуждает медсестра.

Рейган улыбается, как будто соглашаясь, но, конечно, она в этом не разбирается. Возможно, у нее никогда не будет собственного ребенка. И Келли в недалеком будущем заберет своего сына. Рейган часто задавалась вопросом, как она будет себя чувствовать после родов, если, вынашивая ребенка так долго, чувствуя, как он пинается и поворачивается, слыша его сердцебиение, поймет, что не может существовать отдельно от него. Но теперь Рейган знает, что все закончится хорошо. Она поняла, что Келли хороший человек, действительно хороший, что бывает так редко. Келли воспитает его правильно. А история семьи, которую Келли расскажет сыну, начнется с Рейган.

Рейган ощупывает повязку на ключице и следует за координатором, идущим впереди нее по траве. Позади них поднимается вертолет. Горячий ветер бьет в спину, треплет волосы.

На ней новая одежда. Она провела ночь в Нью-Йорке, потому что процедура заняла больше времени, чем ожидалось, и Келли не хотела, чтобы Рейган летела в «Золотые дубы» ночью.

– Наверное, Мэй права. Думаю, я действительно родитель-вертолет, – печально сказала Келли в вестибюле больницы после процедуры.

Координатор, стоящая рядом, пошутила:

– В данном случае на антивертолет.

Келли высадила Рейган у шикарного отеля в центре города и несколько раз извинилась, что не может с ней остаться. Коридорный, который проводил Рейган до номера, хотя у нее не было с собой чемодана, упомянул, что отель совершенно безопасен и выдерживает даже попадание бомбы. Рейган не спала большую часть ночи. Она смотрела один фильм ужасов за другим, чтобы отвлечься от процедуры, оставившей на ее теле разрез пониже шеи.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает координатор, останавливаясь в нескольких ярдах от заднего входа в дормиторий.

Она появилась в ресторане отеля за завтраком и отменила заказ Рейган на кофе. Они не разговаривали весь полет.

Рейган кивает, теребя воротник.

– Перестаньте щупать повязку, – говорит координатор, глядя на руку Рейган, пока та ее не опускает.

Они входят на ферму через библиотеку, в которой никого нет, за исключением женщины в светло-голубой униформе, присевшей в углу и вытирающей пыль с книжной полки. На координаторском посту Рейган приветствует Донна, ее любимица.

– С возвращением! – говорит она, нежно берет Рейган за запястье и подносит ее «Уэллбэнд» к считывающему устройству. Потом она обращается к своей коллеге: – Спасибо. Дальше я сама.

Рейган благодарно улыбается Донне, прежде чем осознает, что речь идет о ней.

– Пойдемте, я провожу вас до спальни. – Донна ведет Рейган в ее комнату, как будто та могла забыть за один день, где что находится. – Как вы себя чувствуете?

– Со мной все в порядке, спасибо.

– Что-нибудь нужно? Перекусить? Сок?

Рейган качает головой, желая, чтобы Донна ушла.

Дверь в ее спальню приоткрыта. Рейган задыхается, когда входит внутрь. Белье с кровати Джейн убрано, полосатый матрас как-то неприлично гол. Полка над ним очищена от вещей соседки, за исключением нескольких книг, и ее шкаф пуст.

Боже, что случилось с Джейн?

– У Джейн теперь отдельная комната, – объясняет Донна. – А это значит, что и у вас тоже!

Поток облегчения – Джейн в порядке, с ее ребенком ничего не случилось, – а затем недоумение:

– Но почему?

Донна закрывает дверцу шкафа, откидывает одеяло Рейган и заставляет ее лечь.

– Знаете, у нее начались проблемы со сном. И если Джейн не будит ночью ее мочевой пузырь, то, значит, виной тому ваш, – весело объясняет Донна.

Рейган в ужасе. Она не хотела беспокоить Джейн, когда ходила в туалет по ночам. И она никогда не включала свет, шаря в темноте в поисках туалетной бумаги.

Рейган закрывает глаза от внезапного напора слез. Донна натягивает простыню на ее ноги, задергивает шторы и велит Рейган уснуть. Сегодня никаких назначений у нее нет.

Рейган молчит, все еще боясь открыть глаза, чтобы не расплакаться перед Донной, – та может сообщить госпоже Ю, и к ней снова пошлют психолога.

Значит, Джейн попросила, чтобы ее переселили. Ну и ладно. Так для нее будет лучше. Должно быть, бедняжка вне себя от радости: у нее никогда не было своей спальни. Даже старшеклассницей, живя с мамой, она спала в гостиной.

– Подремлите немного, – советует Донна, прежде чем закрыть дверь.

Оставшись одна в полумраке, Рейган плачет. Она не двигается, чтобы вытереть лицо. Она одна, и в ее теле разрез – там, где раньше была шишка.

– Когда вы впервые почувствовали ее? – спросил доктор в клинике, и Рейган посмотрела на него в замешательстве.

– Почувствовала что?

Она никогда не замечала шишку раньше, призналась Рейган, зная, как странно это звучит. Но та была не такой уж большой. Она, пока доктор готовился к биопсии, исследовала ее контуры – украдкой, словно, прикасаясь к собственной плоти, нарушала какое-то табу.

А как иначе она могла следить за всеми трансформациями своего тела? Ее живот вздулся, соски потемнели, вены под кожей стали еще более синими, начались выделения из груди, на трусиках появились белые пятна. Как-то раз она заметила розоватую шишку на левом соске, нежную на ощупь. Медсестра сказала, что это забитый проток, ничего страшного, и посоветовала принимать теплый душ.

– Скорее всего беспокоиться не надо, – прогремел доктор.

Рейган спросила с растущей паникой:

– А есть о чем беспокоиться?

Тогда и медсестра, и координатор шагнули к Рейган, но заговорила именно медсестра:

– Вы молоды и здоровы. Мы просто перестраховываемся, потому что вы беременны. Из-за ребенка.

Доктор усмехнулся:

– Расслабьтесь, дорогая. На самом деле пока беспокоиться действительно не о чем.

Он улыбнулся ей сверху вниз ровными зубами, похожими на выбеленный штакетник, только еще белей. Она закрыла глаза: это «пока» эхом отдавалось в ее голове. Она начала молиться, чтобы не потерять сознание, и не переставала, пока все не закончилось.

За закрытой дверью комнаты, ставшей теперь ее личной спальней, Рейган слышит движение. Завтрак, должно быть, закончился. Раздаются пронзительный смех, потом громкое шиканье. Рейган садится. Она изучает пустую кровать Джейн, потом ее книги на почти пустой полке. Она присматривается. Это книги, которые ей дала Рейган. Непрошеный подарок. Рейган думала, они могут ей понравиться.

Она засовывает ноги в мягкие туфли, не обращая внимания на тиски в груди. Ей не хочется оставаться здесь, наедине с отвергнутыми книгами в отвергнутой комнате. Она бредет по коридору, сама не зная куда, и оказывается перед медиазалом.

Потому что ей нужно знать.

Она находит свободный компьютер, входит в систему и печатает:

шишка возле ключицы

В тот же миг экран заполняется информацией:

Состояния здоровья, связанные с заданным поиском:

Лимфома

Лимфома Ходжкина

Неходжкинская лимфома

Ее сердце сжимается.

Она заставляет себя продолжать чтение. Лимфома и неходжкинская лимфома в основном встречаются у пожилых пациентов. Но лимфома Ходжкина поражает подростков и взрослых.

Поражает.

Прежде чем она успевает струсить, Рейган нажимает на ссылку и готовится к самому худшему.

Но на экране ничего не меняется.

Рейган встряхивает мышь и снова кликает ссылку лимфомы Ходжкина, затем во второй раз, в третий. Клик, клик, клик. Она без проблем открывает сайт журнала «Бизнес уорлд» для проверки, но когда вводит слова «лимфома Ходжкина» в поисковик, экран словно замерзает.

Рейган идет к соседней кабинке. Одна из латиноамериканских хост, Ана-Мария, склонилась над клавиатурой, печатая электронное письмо на испанском.

– Извини за беспокойство, но твой компьютер работает?

– Никаких проблем, – отвечает Ана-Мария.

– Могу я кое-что найти на твоем компьютере? Очень быстро. Мой глючит.

– Конечно, – отвечает Ана-Мария.

Она отодвигает стул на несколько футов, чтобы освободить место для Рейган. Но и на ее компьютере ссылки на информацию о лимфоме Ходжкина не действуют.

Глухо.

Рейган благодарит, но сердце колотится у нее в груди.

Почему информация заблокирована? Что от нее скрывают?

– Привет, Ана-Мария! – здоровается вошедшая Донна. – Рейган, я вас искала. – Рейган сглатывает и таращится на нее. – Я подумала, вы захотите наверстать упущенное на сеансах «Утерозвука», раз вчера вас не было, – произносит Донна, склонив голову набок, протягивает Рейган аппарат с уже загруженным плейлистом и криво улыбается.

Рейган молча берет его в руки.

– Между прочим, сегодня слишком хорошая погода, чтобы торчать здесь! – щебечет Донна, положив руку на плечо Рейган и выводя ее из кабинки Аны-Марии. – Я видела Тасю у бассейна. Почему бы вам не составить ей компанию?

– Я должна позвонить маме! – выпаливает Рейган. – Я звоню ей каждую неделю…

Донна слегка хмурится, потом улыбается.

– Ну конечно же! Тогда давайте вернемся к вашему компьютеру. Вы еще не вышли из интернета?

Рейган говорит, что да, так и есть. Она берет наушники и звонит маминой сиделке. Стоящая позади Донна молчит, но Рейган чувствует ее присутствие.

– Привет, Кэти. Могу я поговорить с мамой?

Когда мама берет телефонную трубку – Рейган знает об этом лишь потому, что об этом ей сообщает сиделка, так как мама теперь почти никогда не говорит сама, – Рейган начинает свое повествование. Она рассказывает о своей поездке в Нью-Йорк, о Диане Арбус и о фотографии мальчика в парке, держащего игрушечную гранату, о том, как напряжена его свободная рука. Она говорит о «Бесконечной шутке» и недавнем полнолунии, о том, как Рейган стояла у окна посреди ночи, созерцая его.

– Тебе бы понравилось, мама. Луна была такой яркой. – Донна позади нее кашляет. – Я скучаю по тебе, – шепчет Рейган, не желая, чтобы Донна услышала.

Она уже много лет не говорила маме таких слов, но понимает, что это правда.

– Мама… ты не могла бы мне что-нибудь сказать?

Если ты что-то скажешь, со мной все будет в порядке.

Она крепче прижимает наушники, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук.

– Ты ведь помнишь Кайлу, мама? Не так ли?

Кайла Соренсон была подругой Рейган в начальной школе. У нее были ярко-рыжие волосы морковного цвета, круглое лицо, покрытое веснушками, и она ржала, как лошадь, когда смеялась. Летом перед четвертым классом ей диагностировали рак мозга. «Агрессивная глиобластома», – однажды услышала Рейган шепот мамы, обращенный к папе. Тот плакал на кухне. Мистер Соренсон был одним из его ближайших друзей. Потом Рейган снились кошмары после каждого визита в больницу. Она представляла себе глиобластому как черную пустоту, разъедающую мозг Кайлы, а также круглое лицо подруги и ее улыбку.

Однажды ночью Рейган, проснувшись, увидела, что мама трясет ее за плечо, стоя рядом с кроватью.

– Тебе приснился кошмар, милая. Ты кричала во сне.

– Что будет с Кайлой? Когда она умрет? Куда она попадет? – рыдала Рейган, уткнувшись лицом в мамину грудь.

Мама поцеловала ее в лоб, подошла к окну, раздвинула занавески и встала за их тяжелыми складками. Рейган попыталась разглядеть ее очертания, но не смогла.

– Ты меня видишь, милая?

– Не-ет! – произнесла Рейган сквозь слезы.

– Я здесь?

– Да, но я тебя не вижу!

Тогда мать запела песенку «Пафф, волшебный дракон». Она всегда пела ее перед сном, сколько Рейган себя помнила. Вот и теперь мама пела ее снова и снова, пока плач Рейган не утих. Когда мама остановилась, тишина в комнате стала другой. Рейган до сих пор не знает, как долго лежала в темноте в одиночестве, но не одна. Когда мама вышла из-за занавески некоторое время спустя, она скользнула в кровать Рейган, и ее тело было таким теплым.

– Ты не сможешь увидеть Кайлу и не сможешь услышать ее. Но она будет с тобой.

Когда Рейган снимает наушники, она видит, что Донна уже ушла. Рейган идет в свою комнату на дрожащих ногах, ощущая кожей нацеленные на нее камеры, проскальзывает внутрь и прислоняется к закрытой двери.

– Прошу прощения!

Джейн с виноватым видом стоит у комода, держа в руках одну из оставленных ею книг. Другие лежат рядом.

Но это ее книги. Рейган хотела, чтобы они были у нее.

– Я забыла здесь записную книжку. А потом увидела их. Но я только посмотрела…

– Они твои, Джейн. Я отдала их тебе, – говорит Рейган.

– Извини, что вошла без разрешения… теперь эта комната твоя…

Рейган делает три больших шага к комоду, сгребает книги и сует их Джейн с безотчетной агрессией.

– Возьми их. Пожалуйста, возьми. – Джейн качает головой и быстро идет к двери. – Возьми…

Голос Рейган срывается.

– Меня ждут…

– Они думают, у меня рак. – Слова, слетевшие с ее языка и вырвавшиеся в мир, чудовищны. – У меня опухоль. Мне сделали биопсию. Вот почему я летала в Нью-Йорк. Клиентка вытребовала меня туда, и координатор следовала за мной по пятам. Весь день она ходила за мной, а теперь надзирает Донна, и…

Рейган в полуобмороке. Она могла бы упасть, но ей не дает Джейн. Та обнимает Рейган, словно маленькую девочку, поддерживает и берет под защиту. Слова Джейн падают вокруг Рейган, как снежные хлопья.

Мэй

Мэй смотрит на свои наручные часы. Уже почти девять. Она прочищает горло и объявляет собравшимся женщинам – в комнате все женщины, – что Леон прибудет через час, а пока у них есть чем заняться. Бекка, ее коллега по команде менеджмента «Золотых дубов», поспешно наполняет чашку кофе, берет мини-киш, поддевает на вилку побольше фруктового салата с сервировочного стола и занимает свое место.

Мэй бросает взгляд в окно, выходящее на Центральный парк.

Боже, как она рада, что ей не пришлось сегодня тащиться в такую даль! Этим утром она была так счастлива провести лишние полтора часа дома, что даже позволила Итану по-быстрому перепихнуться с ней после того, как приняла душ.

Она чопорно скрещивает ноги и смотрит на полдюжины женщин, сидящих за столом в конференц-зале. Ее команда. Ее внутренний круг.

– Скажу для тех из вас, кто до сих пор не был в клубе «Холлоуэй»: я надеюсь, он соответствует вашим стандартам, – шутливо замечает Мэй.

Слышится одобрительный шепот, сопровождающий комментарии относительно убранства и знаменитого декоратора, который был его вдохновителем.

Мэй обрывает их:

– Причина, по которой мы здесь, заключается в том, что я собираюсь сделать Леону поистине грандиозное объявление, касающееся одной из наших самых важных клиенток. Она на грани того, чтобы сделать значительные инвестиции в нашу деятельность. – Мэй окидывает взглядом стол, за которым они сидят, желая убедиться, что все слушают. – Эти инвестиции позволят нам профинансировать по-настоящему радикальное расширение «Золотых дубов». Но, чтобы это произошло, нам предстоит постараться.

Мэй делает паузу, чтобы смысл сказанного дошел до всех присутствующих, включая ее саму. Она все еще не может поверить в случившееся. Вчера Мэй примеривала свадебный туалет, стоя на низком подиуме перед трехсторонним зеркалом в магазине «Каролина Эррера» на Мэдисон-авеню, и шелковое платье без бретелек колыхалось вокруг нее всеми своими складками цвета слоновой кости, когда зажужжал телефон. Одна из служащих магазина достала его из сумки Мэй и произнесла номер Леона, появившийся на экране. «Я возьму!» – крикнула Мэй, прорываясь сквозь толпу швей с такой прытью, что чуть не разорвала шлейф со старинными кружевами. «От проекта “Макдональд” у меня настоящий стояк!» – рявкнул Леон, и Мэй, ослепительная в потрясающем платье цвета слоновой кости, нежно прижала телефон к щеке, словно лаская его, и просияла.

– Совершенно неудивительно то, – продолжает Мэй, – что желание клиентки произвести инвестиции зависит от успеха беременности ее хосты. Поэтому давайте начнем с обзора восемьдесят четвертой. Как мы все знаем, стабильная и счастливая хоста производит на свет здорового ребенка, а это, в свою очередь, дает…

– Довольного клиента, – вставляет Бекка.

Бекка очень нетерпелива. Некоторым не нравится ее амбициозность, но здоровая конкуренция всегда идет на пользу делу. И Мэй уважает рвение Бекки. Она знает, что от него зависит успех и именно оно отличает среднее от великого. Многие из подруг сочли первую работу Мэй после колледжа – в качестве консультанта по покупкам в «Бергдорфе» – уловкой, способом получить крутые скидки на дизайнерские шмотки, пока она не подцепит богатого мужа. Но ни одной из ее подруг никогда не приходилось работать. Они упускали из виду то, что консультанты – если они действительно хороши – могут заработать по-настоящему большие деньги. А Мэй была хороша. Она могла свободно общаться с кем угодно, умела подлаживаться – благословение полукровки, учившейся за казенный счет в школе для богатых детей, и проистекающее из принадлежности одновременно к разным мирам.

Подруги Мэй также упускали из виду, что лучшие консультанты имеют постоянных клиенток и эти клиентки богаты, а некоторые из них еще и влиятельны. Две самых важных из них – леди, занимавшая пост финансового директора невероятно крутого банка (размер 6, широкие бедра, склонность к узким прямым юбкам и изумрудным тонам), и жена умопомрачительно богатого магната в сфере недвижимости (размер 4, помешана на принтах, плиссировке, любит показывать декольте) – стали ее подругами. Обе написали блестящие рекомендации, когда Мэй собралась поступать в Гарвардскую школу бизнеса.

У Бекки такие же коммерческие инстинкты, как у нее. Затея с выставкой Арбус, например, была ее детищем. Когда-то она работала в отделе фотографии одного из крупных аукционных домов. У нее возникло предчувствие, что фотографии Арбус с их фриками и аутсайдерами понравятся Рейган, – так и случилось.

– Бекка, почему бы тебе не начать? – предлагает Мэй.

– С удовольствием! Итак, мы только что убедили клиентку оплатить для восемьдесят четвертой отдельную комнату. Конечно, мы предпочитаем, чтобы хосты жили вместе, но, учитывая недавние проблемы восемьдесят четвертой с клещом, мы решили, что лучше ее изолировать. Таким образом, восемьдесят вторая теперь тоже имеет отдельную комнату. Это и к лучшему: нам будет легче контролировать, кто к ней приходит и как часто.

– Мы также должны обновить интерьер в комнате восемьдесят четвертой в качестве награды за ее сотрудничество в инциденте с Хулио и тридцать третьей, – говорит Мэй.

– Хорошая мысль! – восклицает Бекка, занося высказанную начальницей идею в свой ноутбук.

– А как обстоят дела у восемьдесят четвертой? Джери, не хотите высказаться? – обращается Мэй к ширококостной женщине справа от нее.

Джери, директор координаторов, имеющая опыт работы в психиатрии, откидывается на спинку стула.

– Я разговаривала со своими девочками и просматривала видеозаписи. Восемьдесят четвертая, похоже, чувствует себя прекрасно и гораздо меньше расстроена, чем после эпизода с клещом. Она проводит много времени с другими хостами с Филиппин.

– Вообще-то, – вмешивается Бекка, – восемьдесят четвертая с недавних пор снова начала проводить время с восемьдесят второй. Число посещений ее комнаты все время растет, и они стали чаще обедать вместе.

– Восемьдесят вторая не проблема, – отрезает Джери. – Тридцать третья, вот кто баламутит воду. – Именно связи с ней нам надо отслеживать.

– И с девяносто шестой, – добавляет Мэй, качая головой при воспоминании о лице Сегундины, покрытом пятнами и опухшем от рыданий после того, как Мэй урезала ее выплаты. Она не любит наказывать хост, особенно таких, как Сегундина, у которых во внешнем мире была трудная жизнь. Но у нее нет выбора. За недопустимыми действиями должно следовать наказание, и Сегундина знала, что по контракту ей запрещено говорить с кем-либо о том, как ее завербовали. – Кстати, как нам добиться того, чтобы девяносто шестая и восемьдесят четвертая не общались?

Джери сообщает, что заново составленные графики Джейн и Сегундины предусматривают, что те могут пересекаться только изредка, во время еды.

– А девяносто шестая так напугана после разговора с вами, Мэй, что не подойдет к восемьдесят четвертой ближе чем на десять футов, если у нее и будет такая возможность.

Мэй сверяется с повесткой дня на своем ноутбуке.

– Следующий вопрос: как нам уберечь восемьдесят четвертую от неприятностей на время ее беременности? Мы не можем позволить себе еще один провал.

– У меня есть ассистентка, следящая за ее видео-сеансами через регулярные промежутки времени, – сообщает Джери. – Но без звука это не дает ста процентов уверенности.

– А мы можем закрепить за ней специального координатора? – неожиданно предлагает Бекка.

– Мы могли бы, – отвечает Мэй. – Но это дорого. Мне кажется, можно найти более эффективный способ держать восемьдесят четвертую в узде.

Мэй оглядывает стол, желая убедиться, что присутствующие настроены на ее волну. Бекка смотрит озадаченно, остальные отводят глаза, словно боятся, что Мэй к ним обратится.

– Дорогие леди, – начинает Мэй профессорским тоном, к которому прибегает, когда ей выпадает случай преподать своей команде какой-нибудь урок, – ключом к созданию хорошо управляемой организации, будь то огромная компания или стартап, лагерь беженцев или больница, является правильный подбор стимулов. Люди на них реагируют. Точка.

Сидящие за столом кивают. Некоторые, как замечает Мэй, принимаются записывать ее слова в ноутбук.

– Вопрос не столько в том, как нам эффективнее контролировать восемьдесят четвертую, сколько в том, как стимулировать ее, чтобы та сама начала стремиться к оптимальному поведению.

Мэй пытается установить зрительный контакт со своей командой, большинство членов которой уткнулись в свои ноутбуки. Мэй сияет самой обезоруживающей улыбкой.

– Не молчите, леди. Неправильных ответов нет. Мы просто проводим мозговой штурм.

После ряда призывов несколько сотрудниц поднимают руки.

– Увеличить восемьдесят четвертой денежный бонус?

– Позволить пропускать нелюбимые занятия фитнесом?

– Дать право неограниченного посещения массажного кабинета?

– Все идеи прекрасные, – говорит Мэй. – Но я осмелюсь предположить, что каждая из вас рассматривает возможные стимулы со своей точки зрения. Но давайте спросим: а что может стимулировать ее?

Рука Бекки взлетает выше других.

– Амалия!

– Вот именно, – отвечает Мэй. – Главным мотиватором восемьдесят четвертой является ее дочь. Это как раз то, что нам нужно.

– Вы имеете в виду, что надо, наконец, организовать ее встречу с матерью, – констатирует Джери.

– Поощрение может быть столь же эффективным, как и наказание.

Мэй приглашает Джери хорошенько продумать, что повлечет за собой приезд девочки, и советует запланировать его через несколько недель. Таким образом, они смогут максимизировать период, в течение которого восемьдесят четвертая получит стимул вести себя как можно лучше.

Мэй переходит к медицинским вопросам. Обычно на эту тему выступает Мередит, но Мэй не пригласила ее на сегодняшнюю встречу. Доктор занята тем, что привыкает к своей новой роли, и, честно говоря, Мэй все еще раздражена нахрапистостью, которую та демонстрирует после продвижения по службе, – не в последнюю очередь потому, что именно Мэй нашла ее пять лет назад и взяла на работу в «Холлоуэй»!

Мэй тяжело выдыхает, стремясь избавиться от негативной энергии, и отбарабанивает медицинский отчет по восемьдесят четвертой.

– Можем теперь перейти к восемьдесят второй? Является ли опухоль…

Голос Бекки затихает. Все глаза устремляются на Мэй.

– Знаю, вы все волнуетесь, так что перейду прямо к делу, – говорит Мэй. – Опухоль доброкачественная. Врачи говорят, до родов ее удалять не нужно.

В кабинете раздаются перешептывания, напряжение спадает.

– Мы еще не сообщили восемьдесят второй хорошие новости, потому что доктор написал нам только сегодня утром, – прорывается сквозь шум голос Мэй.

– Есть ли причина не говорить ей? – вмешивается Бекка. – Ну, может, чтобы восемьдесят вторая не создавала проблем? Потому что она дружит с тридцать третьей. Потому что ее ребенок так важен.

Мэй смотрит на Бекку с удивлением.

Джери фыркает. Одна из координаторов отмечает, что повышение уровня кортизола в организме беременных имеет долгосрочные последствия. Фиона из юридического отдела заявляет, что по договору они обязаны сообщать восемьдесят второй о состоянии ее здоровья.

– В любом случае позволять ей и дальше верить, будто у нее рак, кажется мне очень жестоким, – язвительно подмечает Джери.

Бекка краснеет. Мэй вмешивается:

– Здесь приветствуются любые идеи. Никаких осуждений, пожалуйста.

Их прерывает стук в дверь. Администратор объявляет о прибытии гостьи. Мэй прерывает дискуссию, и через несколько минут в кабинет входит Трейси. На ней черные джинсы и полосатая блузка, волосы больше не распрямлены и образуют объемную прическу. Большие серповидные серьги оттягивают мочки ушей. Она выглядит намного моложе, чем раньше, когда была в образе бизнес-леди.

– Вы, как всегда, вовремя, – произносит Мэй, вставая, чтобы ее поприветствовать.

Они обмениваются воздушными поцелуями.

– Какие новости о Рейган? – спрашивает Трейси.

– Все хорошо. Опухоль доброкачественная.

– Слава богу!

Трейси опускается в кресло, пододвинутое Беккой.

– Для тех из вас, кто еще не имел удовольствия познакомиться, представляю: Трейси Вашингтон. Местная легенда в театральном сообществе Сиэтла, – объявляет Мэй.

Трейси хохочет.

– Какая же я легенда, если меня знают лишь местные?

– Трейси преподает драму в государственной средней школе в районе Сиэтл-Такома, а также ведет внешкольную программу для городской молодежи.

– И на случай, если Мэй вам не сказала, – говорит Трейси, – «Холлоуэй» сделал большое пожертвование на наши программы. Так что спасибо.

По кабинету прокатывается одобрительный шепот. Мэй замечает, что Бекка прижимает руку к груди, как будто сдерживая биение сердца. Только Джери выглядит невозмутимо.

– И конечно же, Трейси наша дублерша для клиентки восемьдесят второй, – объясняет Мэй. – Знаю, все вы, кроме Джери и меня, об этом не знаете. Но и для нас это тоже в новинку. Хотя мы разрабатывали эту идею в течение некоторого времени, нам до сих пор никогда не доводилось использовать дублера. Я подумала, Трейси стоит прилететь, чтобы встретиться с нашей командой. Мне нужно от вас понимание главной причины того, что мы пошли этим путем. Тогда мы сможем проанализировать, что сработало, а что нет, и в следующий раз сделаем все еще лучше.

– Кайдзен[85], – провозглашает Бекка, имея в виду мантру Мэй, которую та собрание за собранием вбивала в головы своих подчиненных. – Непрерывное обучение!

Джери закатывает глаза.

– Мы взяли дублершу с Западного побережья, желая минимизировать риск, что какая-либо из наших хост сталкивалась с ней прежде, – объясняет Мэй. – Но я забегаю вперед. Идея принадлежит Джери. Джери, хотите рассказать о том, как вы пришли к этой мысли?

– Да. Так вот, восемьдесят вторая принадлежит к типу искательницы, как я его называю. Она ищет цель жизни. У нее есть смутные порывы отнестись к фотографии серьезно, однако эта идея пока не захватила ее полностью. Я чувствую, что она боится неудачи. Легкость ее отношения к жизни проистекает из того, что она никогда не трудилась по-настоящему, чтобы чего-то достичь.

– Я часто видела таких, когда работала с ребятами из трастового фонда в «Кристис», – вставляет Бекка. – Они действительно небезопасны.

Джери демонстративно игнорирует эту реплику.

– Я чувствовала, наблюдая за восемьдесят второй, что беременность для нынешней клиентки не восполнит ее потребность в смысле жизни. Поэтому я предложила Мэй использовать дублершу. Кого-то, кто станет для восемьдесят второй «идеальной клиенткой». Кого-то, кто сделает для нее вынашивание ребенка значимым жизненным успехом.

Мэй прерывает ее:

– Очевидно, что дублерши клиенток не нужны для большинства хост. Но, учитывая важность ребенка, которого вынашивает восемьдесят вторая, и ее ищущую натуру, идея показалась мне стоящей. Это также обеспечит нам новый поток доходов, так как мы сможем взимать дополнительную плату за работу дублерш.

– Мы не были абсолютно уверены, что Трейси нам необходима. Она просто страховка, – подхватывает Джери.

Трейси сдавленно фыркает:

– Меня называли и худшими словами!

– В последнее время стало ясно, что дублерша необходима, – продолжает Мэй и рассказывает о сатирическом эссе «30 лучших вип-эмбрионов до 30 недель», найденном в онлайн-файлах восемьдесят второй, а также о ее просьбе пожертвовать свой бонус восемьдесят четвертой.

– Для меня желание отказаться от бонуса стало решающим фактором, – объясняет Джери. – Оно подразумевало: восемьдесят вторая чувствует, что вынашивание чужого ребенка не стало для нее достаточно значимым.

– Что ж, теперь она относится к нему совсем по-другому. Трейси сработала мастерски. Трейси, не хотите ли рассказать вкратце о вашем общении с восемьдесят второй, прежде чем мы начнем задавать вопросы? – спрашивает Мэй, глядя на часы.

– С радостью, – откликается Трейси и смотрит по очереди в глаза всем сидящим за столом, устанавливая зрительный контакт. – Хорошо, хорошо, Джери скачала мне всю информацию по Рейган. Извините, я хотела сказать, по восемьдесят второй. По всему получалось: она ищет чего-то. Вот я и подыграла. Дескать, начинала как аутсайдер, потом сама пробилась наверх. В общем, выдала все, что мы с Джери придумали во время подготовки.

– И как она отреагировала? – подгоняет ее Мэй.

– Она все проглотила. Я не шучу. А выставка? Это была фантастическая идея.

Бекка выпрямляется в кресле, сияя.

– Фотографии заставили восемьдесят вторую говорить о самых разных вещах. – Трейси качает головой. – Она хорошая девушка. Действительно хорошая.

– Все это очень важно, тем более при благоприятной биопсии. Нам удалось добиться, чтобы восемьдесят вторая почувствовала связь с матерью, даже привязанность к ней, и, следовательно, к ребенку.

Сидящие вокруг стола пришли в движение и закивали.

– А почему бы восемьдесят второй не познакомиться с настоящей клиенткой? Я имею в виду, у нее самой такая трогательная история жизни…

Это снова Бекка, изображающая белую ворону. Коллега любит плыть против течения. Но Мэй это одобряет. Она противница чересчур гладких дискуссий.

– Клиентка настаивает на анонимности, – огрызается Джери, не отрываясь от своего ноутбука.

Бекка, смущенная, опускает голову. Мэй мягко добавляет:

– Но даже если бы клиентка пожелала встретиться с восемьдесят второй, мы все равно предпочли бы дублершу. Наша клиентка не обладает даром межличностного общения. Она может показаться… холодной. Что, если между ней и восемьдесят второй не сложилось бы взаимопонимания? Дублер позволил нам использовать идею Джери для создания «искусственного клиента» с лучшими шансами на формирование реальной связи с хостой. Это была прекрасная возможность помочь восемьдесят второй по собственной воле сделать правильный выбор в пользу ребенка.

Сидящие вокруг стола снова кивают, особенно усердствует Бекка. Мэй призывает задавать Трейси вопросы. Тут же взлетает несколько рук. Трейси отвечает с апломбом. Она действительно профессионал. Мэй хотела бы когда-нибудь пригласить ее снова. Она считает, что использование дублерш – успешная стратегия. Еще одно позитивное событие. Его следует включить в новый отчет для Леона.

– Простите! – говорит Бекка, которая уже некоторое время ожидает возможности задать вопрос. – Госпожа Вашингтон, когда вы были в галерее… это была моя идея, до «Холлоуэя» я работала в сфере искусства… не могли бы вы пополней раскрыть, как фотографии Арбус помогли вам установить связь с нашей хостой?

Выгодный для Бекки вопрос, но вполне подходит, чтобы закончить собрание.

Трейси пару секунд молчит, собираясь с мыслями.

– Ну… на выставке, как я уже сказала, восемьдесят вторая открыла мне душу. Там была одна фотография, которая стала ключевой. Я знала, какую искать, ведь мы с Джери, готовясь, просмотрели все работы. На ней был изображен сидящий в постели карлик в шляпе. Восемьдесят вторая стояла рядом со мной, и я сказала ей: «Посмотри на этого парня. Он странный по любым меркам и все же так уверен в себе». Потом я сделала паузу, позволяя этой мысли дойти до восемьдесят второй, и через некоторое время стало очевидно, что та напряженно думает. После этого я призналась: «Мне потребовалось много времени, чтобы не чувствовать себя странной в Америке, и я все еще работаю над тем, чтобы достичь такой же уверенности в своих силах».

Трейси делает паузу, позволяя тишине в комнате созреть.

– И что же она ответила? – прерывает молчание восхищенная Бекка.

– Ну, она повернулась ко мне и произнесла, словно собираясь меня утешить: «Я думаю, быть неуверенной – нормально, если пытаешься сделать нечто правильное…» А потом я спросила ее: «А ты считаешь, что поступаешь правильно, Рейган?»

Трейси окидывает взглядом сидящих за столом, убеждаясь, что ее слушают внимательно. Бекка снова прижимает руку к груди. Даже Джери сидит как зачарованная. Или, по крайней мере, заинтригованная.

– И она мне ответила, совершенно серьезно: «Да, считаю».

Лицо Трейси расплывается в улыбке.

– Тогда я поняла: она с нами.

Ата

– Спасибо, Эллен.

Эллен смотрит в зеркальце и припудривает лоб.

– Знаю, ты занята…

Эллен смотрит в камеру, ее большие глаза заполняют экран телефона.

– Когда вернется его яя?

– Скоро. Она уже на обратном пути из больницы. Ее отец в стабильном состоянии. Всего-навсего небольшой сердечный приступ.

Голос Эллен становится жалобным. Она всегда была самой плаксивой из четырех, постоянно ныла, клянча печенье или туфли с витрины магазина.

– Ма, я должна встретиться с Гансом за обедом. Он датчанин! Ты знаешь Данию? Он улетает через несколько часов!

– Рой твой брат. – Ата старается скрыть раздражение. Эллен никогда не навещает Роя, это делает лишь Изабель, но Изабель работает, а Эллен свободна весь день. Раньше Эллен не была такой эгоисткой. У Аты есть опасения, что она избаловалась, потому что живет без матери, которая могла бы ее направлять, а также из-за денег, которые Ата продолжает ей высылать.

– Даже если я уйду до того, как вернется его яя, Рой будет в порядке. Как он может попасть в беду, просто сидя у себя дома? – ворчит Эллен, наблюдая за реакцией Аты, но та вежливо отводит глаза.

– Рой носит наушники? – спрашивает Ата, решив не ссориться с дочерью, хотя гнев пылает в ее сердце, как раскаленный уголь. – Они очень дорогие. Яя говорит, он не хочет их носить.

Эллен бросает взгляд в сторону, предположительно на Роя, и качает головой.

– Музыка способна ему помочь, – объясняет Ата. – Я читала статьи. Я много работаю, коплю деньги, чтобы привезти его сюда. Для лечения.

– Я тоже хочу поехать! Скопи деньги и для меня! Я привезу его в Нью-Йорк! – Эллен улыбается в камеру широченной улыбкой, на которую трудно не ответить такой же. Именно так она, должно быть, улыбается своим парням.

Проблема в том, что она слишком хорошенькая. Когда имеешь слишком красивые фигурку и личико, другие стороны твоей натуры начинают хромать.

Раздается звук открывающейся двери, и Эллен радостно объявляет, что прибыла сиделка. Дочь посылает Ате воздушный поцелуй и исчезает. Яя появляется на экране, извиняясь за то, что так внезапно ушла. Ата просит ее пододвинуть кресло Роя к ноутбуку и настроить камеру так, чтобы она могла его видеть. А кроме того, пора приготовить обед. Возможно, Рой голоден. Эллен готовить не умеет и, скорее всего, не накормила брата.

– Рой, посмотри в камеру, чтобы мама видела твои глаза.

Сын не отвечает, только продолжает смотреть прямо перед собой.

– Гуапо на гуапо![86] Ты так хорош собой! Но тебе нужно подстричься. Я скажу яе. Рой, ты видел, как приходила Эллен? – спрашивает Ата. – Она была так рада тебя видеть. Она не приходит чаще, потому что занята. Она постарается зайти еще раз. И, хиджо[87], ты должен носить наушники. Недолго, пока я не привезу тебя к здешним докторам. Я очень много работаю, чтобы ты смог приехать. Но кулинарный бизнес куда сложней, чем я думала.

Вокруг Роя, жужжа, летает какое-то насекомое. Ату так и подмывает прогнать его, но что она может сделать?

– Энджел кое-что придумала. Помнишь, я рассказывала тебе про Энджел? Ту, с рыжими волосами, что крутит с американцами? У Энджел есть клиентка. Она собирается в Диснейленд на рождественские каникулы. Помнишь, кто такой Дисней? Микки-Маус? Белоснежка? Разные сказки? В рождественские праздники в Диснейленде уйма народа. Очереди длиннющие, а дети у клиентки совсем маленькие. В Диснейленде продают специальные браслеты, которые позволяют проходить без очереди, но они очень дорогие. Клиентка Энджел умна. Она делает вид, что вместе с детьми сопровождает какого-нибудь парня вроде тебя, которого нанимает. Может, в инвалидном кресле, а может, немного заторможенного. Таким позволяется не стоять в очередях. Нанять кого-то в таком роде куда дешевле, чем покупать браслеты. Понимаешь?

Ата с надеждой глядит на сына. Теперь он повернулся в сторону и смотрит в направлении двери. Может, ему интересно, куда ушла Эллен. Он, поди, скучает по ней. Детьми они были очень близки, просто неразлейвода.

– Энджел спросит свою клиентку, нет ли специального агентства для таких инвалидов-сопровождающих. Кто знает, вдруг оно сможет помочь с визой? Возможно, тебя там наймут, когда ты приедешь в Америку. Диснейленд слишком далеко, а лечащие музыкой врачи работают в Массачусетсе. Думаю, ты сможешь найти работу в «Шести флагах»[88]. «Шесть флагов» то же, что Диснейленд, но ближе. Работа – это хорошо, она дает цель, смысл.

Рой рыгает.

– Рой! Когда ты так рыгаешь, надо говорить «извините». Так поступают вежливые люди.

Ата замолкает. Если агентство не поможет Рою с визой, как ее получить? Она вспоминает о Синтии, которая жила в общежитии в Квинсе много лет назад. На прошлой неделе она столкнулась с ней на Атлантик-авеню. Та рассказала, что Малруни – Синтия по прошествии стольких лет все еще работает на них – спонсируют ее старшего сына. Их адвокат спешно составляет ему заявление на грин-карту. Нужно успеть до того, как ему исполнится восемнадцать. Так проще иметь дело с Иммиграционным агентством.

У Аты много клиентов, которые ее уважают. Они шлют рождественские открытки, просят помочь найти новую няню и отправляют ей по электронной почте газетные статьи. Но у нее нет никого, даже отдаленно похожего на семейство Малруни. Она не работает на своих клиентов достаточно долго, чтобы они полюбили ее так же сильно. Настолько сильно, чтобы их любовь распространялась на ее детей.

На самом деле Ата советовала Синтии не оставаться у Малруни. Это было одиннадцать лет назад, и Синтии требовалось поддержать своих сыновей, оставшихся в Давао[89]. Малруни были друзьями клиентов Аты, и им нужна была няня. Ата порекомендовала Синтию. Когда Малруни попросили ее остаться после четырехмесячной работы с младенцами-близнецами, чтобы стать их постоянной няней, – оба родителя работали, причем мать зарабатывала больше, чем отец, – Ата посоветовала отказаться.

– Уход за младенцами оплачивается куда лучше, чем работа няни, имеющей дело с достаточно большими детьми!

Но Синтия предпочла одну семью, одну работу. Она не послушала Ату – и вот теперь воссоединится с сыном. И жить они будут в двухкомнатной квартире в Флашинге, которую Малруни помогли купить. Поначалу она не поверила Синтии – что же это за клиенты? Но мать близнецов получила важную работу. Теперь она большая шишка в банке на Уолл-стрит. Миссис Малруни так и сказала Синтии: «Мой успех стал возможен только потому, что каждое утро, когда я уходила на работу, и всякий раз, когда я оставалась допоздна в офисе, я не беспокоилась о своих детях, – то есть благодаря тебе».

Диос ко[90]. Уж и не знаю.

– Уж и не знаю, правильный ли я сделала выбор, – не думая, произносит вслух Ата и смотрит на Роя, который глядит в пространство, как будто ее не слышит. Она принимается объяснять: – Увы, большинство семей не похожи на Малруни. Помнишь, я рассказывала тебе о моей подруге Махалии? В течение семи лет она была няней в некой семье, а когда они переехали, то даже не выплатили ей выходное пособие!

Насекомое, которое вилось вокруг Роя, садится ему на щеку. Ата решает, что это, должно быть, мушка. Комар давно бы его укусил. Но ей не нравится видеть муху сидящей на лице сына, словно тот тарелка с едой.

– Хиджо, там муха… – бормочет Ата дрожащим голосом.

Рой, сделай что-нибудь.

Джейн

Джейн идет в конференц-зал, где по воскресеньям служится месса. Она всматривается, силясь увидеть, что происходит за изящной застекленной дверью. За овальным столом, обычно используемым для деловых встреч, стоит отец Круз. Вокруг него в стоящих рядами креслах конференц-зала сидят, склонив головы, около дюжины хост. Кармен с важным видом восседает у окна за электронной клавиатурой, ожидая, когда священник подаст сигнал играть гимн.

Раньше хосты-католички собирались по воскресеньям в медиацентре, чтобы посмотреть мессу по телевизору. Никому из них и в голову не приходило спросить госпожу Ю, можно ли провести в «Золотых дубах» настоящую мессу, пока это не предложила Рейган. Джейн боялась даже приблизиться к госпоже Ю, так что пошла ее соседка, и госпожа Ю согласилась.

Джейн спешит в столовую. Она пропускает мессу. Сегодня она просто не смогла бы ее высидеть.

В коридоре одна из уборщиц пылесосит ковер, но перестает это делать, когда подходит Джейн. В доме престарелых и ее учили поступать так же. Когда мимо проходит один из посетителей или постояльцев, лишнего шума быть не должно.

Столовая почти пуста, только несколько ранних пташек в полудреме потягивают кофе без кофеина. По воскресеньям можно выспаться всласть, так как до середины утра никаких мероприятий не запланировано. Джейн знает, что Рейган еще лежит в постели. Она не жаворонок. Во всяком случае, она всегда так говорит Джейн, словно это столь же неотъемлемая особенность ее организма, как группа крови или цвет кожи. В доме престарелых Джейн часто начинала работать еще до семи утра. Когда она нянчила Генри Картера, то просыпалась всякий раз, когда просыпался он, в любое время ночи. Если кого-то можно назвать утренней пташкой, то Джейн скорее круглосуточная пташка, а это еще более важная черта натуры, чем привычка Рейган вставать поздно.

Джейн смеется, потому что счастлива.

– Привет, Джейн, – говорит координатор, замедляя шаг, чтобы поболтать. Она спрашивает Джейн, как та себя чувствует, и рассказывает о дне рождения своей дочери. Они запускали фейерверки, потому что прошло всего несколько дней после Четвертого июля[91], и ее дочь пришла в ужас от шума. Координатор сжимает руку Джейн и наклоняется ближе: – Я слышала о приезде вашей дочери!

Джейн колеблется. Неформальный тон, дружелюбие, все это для нее еще ново. Координаторы общаются с ней именно так теперь, когда всем стало известно, чьего ребенка она вынашивает. И с тех пор, как она рассказала госпоже Ю о Лайзе и Хулио.

Или, может быть, сама Джейн стала другой.

– Да, я никак не могу дождаться, – признает Джейн, и ее наполняет безграничная радость.

– Надеюсь, вы и ваша дочь прекрасно проведете время!

Джейн подходит к стойке с едой. Еще так рано, что из блюд выложены только фрукты и йогурты. Она ждет кексов, задумчиво разглядывая потолок.

Когда госпожа Ю на днях позвала ее в свой кабинет, Джейн сразу подумала, что ребенок, несмотря на лечение, заболел болезнью Лайма. Но вместо этого госпожа Ю объявила, что ей «удалось убедить» клиентку и та разрешила Джейн увидеться с дочерью, дав добро на приезд по случаю недавнего дня рождения – первого в жизни девочки. Более того, Амалии разрешено остаться с Джейн на ночь.

– Я продолжаю твердить вашей клиентке, что инцидент с клещом объясняется внезапным помрачением ума. Вы образцовая хоста. Вы желаете всего самого лучшего не только для себя, но и для всей семьи «Золотых дубов», – объяснила госпожа Ю, сияя улыбкой.

Джейн поняла, что госпожа Ю имеет в виду Лайзу и Хулио. То, как она «сдала этих крыс». Эти слова она подслушала, когда Тася не так давно перешептывалась о случившемся с другой девушкой. Приезд Амалии стал наградой, или взяткой, или и тем и другим.

Итак, Джейн наконец увидится с дочерью.

Они с госпожой Ю обсуждали детали приезда, хотя до него оставалось еще несколько недель. Хозяйка «Золотых дубов» посоветовала поселиться в гостинице в соседнем городе и даже порекомендовала магазин игрушек, где Джейн могла бы купить Амалии подарок.

– Я полагаю, вашу малышку привезет двоюродная сестра? Кажется, ее зовут Эвелин?

Джейн до сих пор чувствует жар в груди, появляющийся при упоминании об Ате. Конечно, она должна ее простить – Ата стара, и у нее столько хлопот, – но не может. Пока. Всякий раз, когда Джейн вспоминает о своей дочери, оставленной с Сегундиной, – должно быть, Амалия испытывала смятение, чувствуя себя брошенной, – ярость охватывает все ее существо. Наверное, сидя в коляске посреди какого-то парка рядом с незнакомой женщиной, Амалия думала, что ни Джейн, ни Ата никогда не вернутся.

После их стычки, со времени которой прошло уже более двух недель, Джейн не разговаривала со своей двоюродной сестрой. Сначала видеосеансов избегала Джейн, но теперь она думает, что Ата избегает их тоже. На прошлой неделе Джейн звонила несколько раз, но в ответ получала лишь сообщения, посланные по голосовой почте. Ата упряма. Она не привыкла к тому, чтобы быть неправой.

– Джейн! – восклицает Бетси, повариха. Она только что появилась в дверях кухни и вытирает мясистые руки о фартук. Через открытую дверь доносятся звон кастрюль и звук льющейся воды. – Тебе что-нибудь нужно, милая?

«Милая». Для нее это слово тоже внове.

– Я просто жду маффинов.

– Они только что из духовки. Давай я сбегаю и принесу. Каких тебе?

Джейн протестует. Она не торопится и с удовольствием подождет. Но Бетси настаивает и возвращается через несколько минут с тарелочкой, на которой лежат маффины: с черникой и отрубями, с бананами и чиа и, «между нами», один банановый с шоколадной крошкой, который Бетси иногда делает для Лайзы. Глаза Джейн задерживаются на миг на шоколадной глазури на банановом маффине, а потом она возвращает кекс Бетси, покачав головой.

– На этот раз госпожа Ю возражать не будет, – подмигивает Бетси.

Но Джейн не станет рисковать приездом Амалии ради маленькой слабости.

Джейн берет тарелку с еще теплыми кексами и несет их к столу в задней части столовой. Отсюда через огромные окна от пола до потолка можно наблюдать за альпаками, пасущимися на соседних полях. Вот и теперь она смотрит на этих животных, склонивших к земле мохнатые морды. У края стада она замечает одну очень маленькую альпаку: белую, с тощей шеей и тонкими ногами. Она поднимает голову и глядит на нее через все поле. Ягненок. Они смотрят друг другу в глаза – или, по крайней мере, Джейн так кажется.

Красивый. Иногда мир может быть прекрасен.

Джейн комкает салфетку. Она не может разрешить Рейган спать так непозволительно долго в такой замечательный день.

– Здравствуй, Джейн, – приветствует ее координатор, проходя по коридору.

– Доброе утро!

Джейн смотрит координатору прямо в глаза. В комнате Рейган темно, шторы все еще задернуты. Она лежит поперек кровати, словно упала откуда-то сверху – на спине, свесив одну руку с матраса. Она не должна так спать. Им говорили об этом на лекции. Сон на спине мешает ребенку получать достаточное количество крови. А кроме того, это попросту неудобно. Когда ночью Джейн нечаянно переворачивается на спину, ей сразу становится трудно дышать.

– Просни-ись! – певучим голосом произносит Джейн.

Она ставит тарелку с кексами на книгу в синей обложке, которую Рейган всегда носит с собой, и толкает подругу в плечо.

– Не-е-ет, – бормочет Рейган, переворачиваясь на бок.

Джейн смотрит на спящую подругу. Не так давно Рейган верила, что больна. Она была напугана, и Джейн тоже, но Джейн не могла этого показать. Джейн сидела рядом в кабинете госпожи Ю, когда пришли результаты биопсии. Она держала руку Рейган, горячую и влажную, как у ребенка.

Именно этот страх опять сблизил Джейн с Лайзой, но лишь потому, что Рейган ее попросила. У Рейган была мигрень, и координаторы не позволяли ей встать с постели. Она думала, госпожа Ю что-то скрывает от нее, и хотела, чтобы Лайза узнала все, что сможет.

Пойти на разговор с Лайзой с ее острым и злым языком, с Лайзой, которую она сдала, Джейн хотелось меньше всего. Но как она могла отказаться?

– Вот уж не ожидала тебя увидеть, – заметила Лайза, увидев Джейн у своей двери.

Ее волосы были обмотаны полотенцем. Сердце у Джейн затрепетало, словно пойманная рыбка.

– У меня есть новости о Рейган, – прошептала Джейн, оглядываясь, чтобы проверить, нет ли в коридоре координаторов.

Лайза втащила Джейн в комнату и стала внимательно слушать, как Джейн рассказывает об опухоли и результатах биопсии.

– Мы должны убедиться, что они ничего не скрывают, – сказала наконец Лайза. – И что Рейган лечат, если она в этом нуждается.

– Ну конечно, ее будут лечить, – ответила Джейн, вспомнив о Принцессе, филиппинке из общежития в Квинсе, у которой нашли рак. У той не было денег, она была не из Америки, но даже ее стали лечить.

– Необязательно. Ей не будут помогать, если это подвергает плод риску. Нам нужно узнать, что написано в ее контракте. Какая из двух жизней имеет приоритет.

– Но госпожа Ю сказала нам, что рака нет, – робко возразила Джейн.

– Госпожа Ю лгунья. Ты что, этого не понимаешь? Мы должны быть готовы ко всему.

Джейн встала, потому что больше ничего не могла сообщить. А кроме того, она опасалась, что, если задержится в комнате Лайзы слишком надолго, координаторы заподозрят неладное. И еще она боялась Лайзы. Когда она направилась к двери, Лайза схватила ее за руку. Хватка у нее была такой же сильной, как у Билли.

– Перестань меня избегать, – произнесла Лайза спокойным голосом. – Ты сделала то, что должна была сделать. Я все понимаю. Окей?

Джейн кивнула, и ее сердце быстро забилось. Оказавшись в коридоре, она с трудом удержалась, чтобы не побежать прочь.

Рейган наконец проснулась и встала с постели. Они с Джейн сидят в столовой, едят маффины и смотрят на альпак. Раздается громкое щебетание. В зал входит группа филиппинок. Среди них Делия и Кармен, а также очень беременная хоста, вынашивающая близнецов. Следом за ними идет Сегундина.

– Она здесь, – тихо обращается Джейн к Рейган, и ее сердце учащенно бьется.

Делия начинает махать им руками, как будто могла слышать их разговор с другого конца столовой:

– Джейн! Джейн!

– Сегундина, – бормочет Джейн. – В этом году она видела Амалию чаще, чем я.

Сердце Джейн наполняется горечью. Она представляет себе, как Сегундина переписывается со своими друзьями на Филиппинах, пока Амалия всхлипывает рядом с ней в мокром подгузнике. Вот откуда у Амалии появились опрелости. Сегундина сама призналась, когда они впервые заговорили. Теперь Джейн это вспомнила.

– Она ни в чем не виновата. Она не знала.

Рейган пытается ее успокоить, и, конечно же, она права. Сегундину не стоит осуждать. Вся вина лежит на Ате. На двуличной Ате. Джейн говорит это Рейган, однако та колеблется.

– По-моему, твоя двоюродная сестра пыталась помочь девушке в беде, – предполагает она и, спохватившись, быстро добавляет: – Хотя это не оправдывает ее поведения.

– Каждый раз я натыкаюсь на голосовую почту. Она меня избегает.

– Наверное, просто занята.

Рейган упоминает вчерашнее видео, где Амалия танцует под песню по радио. Джейн понимает, что подруга просто пытается отвлечь ее внимание.

Она смотрит на раздачу, где Сегундина стоит в очереди с пустым подносом в руках. Как вообще Ата познакомилась с ней? И почему решила помочь именно Сегундине из всех женщин с трудной судьбой, то и дело появляющихся в общежитии в Квинсе?

Джейн понимает, что не знает ничего. Столкнувшись с обманом Аты, она не задала нужных вопросов. Джейн так рассердилась, и ее разум так затуманился, что она поневоле только кричала и кричала на Ату, пока ярость не успокоилась и она не почувствовала стыд в голосе собеседницы, обычно такой уверенной в своей правоте.

Джейн встает и стряхивает крошки с юбки.

– Пойду поговорю с ней.

– Джейн, не надо…

Джейн уходит, прежде чем Рейган успевает встать; оставляет поднос – пусть его убирает Рейган. Сердце у Джейн колотится. Она видит перед собой стол, за которым сидят Сегундина, Делия и другие. Любимая люстра Джейн светит над их головами. Сегундина сгорбилась над своей тарелкой, как будто ест из корыта.

– Сегундина, – говорит Джейн, возвышаясь над ней.

Она знает, что должна развернуться и уйти, но не в силах этого сделать.

Разговор за столом утихает. Несколько хост открыто глазеют на Джейн, даже не делая вид, что едят.

Сегундина поднимает глаза, и Джейн с удивлением видит в них страх.

– Садись, Джейн! – настойчиво предлагает Делия, подвигаясь так, чтобы Джейн могла занять место между ней и Сегундиной. – Сядь, пока не увидели координаторы.

– Как твой ребенок, Джейн? – спрашивает Кармен.

Джейн она никогда не нравилась. А недавно она подслушала, как Кармен шепотом, достаточно громким, чтобы Джейн могла разобрать слова, заявила, что Джейн заносчива, бегает за американками, как ручная собачонка, и считает себя лучше других из-за ребенка, которого носит.

– С ним все в порядке, – отвечает Джейн напряженным голосом.

Все остальные молчат, как будто ждут, что она скажет еще.

– Ты получила бонус за третий триместр? Мой был невелик, но твой, верно, очень большой? – нетерпеливо спрашивает Делия.

Недавно она с завистью и тоской в голосе сказала Джейн, что носить ребенка миллиардера – неслыханная удача.

Джейн качает головой, взволнованная сыплющимися вопросами. Девушки смотрят на нее, обмениваясь взглядами и переговариваясь так тихо, что она не может разобрать слов.

– Из какой ты провинции? – спрашивает Джейн, поворачиваясь к Сегундине.

Сегундина крутит салфетку в руках.

– Я с Висайских островов. Бохоль…

– Висайи? Ах, вот как. Тогда откуда ты знаешь Ату Эвелин?

Сегундина колеблется, ее взгляд бегает по столешнице.

– Я тоже ее знаю. Она моя двоюродная сестра, – объясняет Джейн, стараясь скрыть нетерпение в голосе. – Но откуда ее знаешь ты?

Голос Сегундины понижается до шепота:

– Я знаю Ату Эвелин по общежитию в Квинсе.

– Как часто Ата оставляла с тобой ребенка…

– Больше никаких вопросов! – шикает Кармен. – Это запрещено. Ты сама знаешь, Джейн.

– Я просто разговариваю, – парирует Джейн, оглядывая стол в поисках поддержки, но все отводят глаза. Даже Делия.

– Сперва просто разговариваешь, а потом снова на нее донесешь! – восклицает Кармен, так сильно перегибаясь через стол, что Джейн видит, как раздуваются ее ноздри и оспины на лице становятся отчетливей.

Джейн испуганно смотрит на Сегундину, закрывшую лицо руками.

– У тебя были неприятности? – спрашивает Джейн. – Из-за меня?

– Не отвечай ей, Сегундина! Ты только потеряешь еще больше денег. Она не заботится о правилах, потому что скоро будет богата! – выпаливает Кармен по-тагальски, слова слетают с ее губ одно за другим.

– Я на нее не доносила! – отвечает Джейн, но без гнева, только с удивлением.

– Тогда кто же? – огрызается Кармен.

Джейн лихорадочно соображает. Рейган сказала Лайзе? Лайза доложила госпоже Ю?

– Когда ты попала в беду? – спрашивает Джейн Сегундину, переходя на тагальский.

Сегундина опускает руки и поднимает голову.

– Это случилось на следующий день после нашего разговора. Госпожа Ю позвала меня в кабинет…

– Простите, леди! – неожиданно произносит за их спинами координатор, с которой Джейн разговаривала недавно. Та, чья дочь отпраздновала день рождения фейерверком. Все вокруг стола замолкают. – Вы забыли, что в «Золотых дубах» разрешен только английский?

Сегундина и Джейн виновато смотрят друг на друга. Кармен лепечет:

– Мэм, дело в том, что…

– Привет, Джейн. Не видела, что ты тоже здесь, – улыбается координатор, и ее дружелюбие вызывает у Джейн чувство стыда.

Уже более мягким голосом координатор говорит, что она хорошо понимает: родной язык удобнее, особенно для Сегундины, которая здесь новенькая.

– Но вы должны придерживаться английского, леди. В противном случае остальные могут подумать, что ими пренебрегают!

Координатор отходит, но остается в пределах слышимости.

– Пошли отсюда, – объявляет Кармен с утрированным американским акцентом.

Она бросает на Сегундину сердитый взгляд и встает. Сегундина, спотыкаясь, поднимается на ноги и складывает столовые приборы и салфетку на поднос. Она избегает смотреть на Джейн. Другие сидят тихо, наблюдая за их уходом. В конце концов разговор возобновляется, еда съедается. Джейн замечает взгляды в свою сторону, но игнорирует их.

Пугливость Сегундины. Понесенное ею наказание.

Кто рассказал госпоже Ю?

Рейган бы никогда ей не доверилась. Лайза ее ненавидит.

Может, ее и Сегундину в тот день подслушала одна из координаторов? Но их не было рядом, Джейн уверена в этом, она всегда очень осторожна.

Разве только…

Джейн оглядывает стол. Женщины ковыряют яичницу, потягивают зеленый сок. Сплетничают, смеются и украдкой посматривают на нее. В тот день многие из них сидели рядом с ней и Сегундиной. У них у всех есть уши. И рты тоже.

И все они нуждаются в деньгах.

Джейн делает глубокий вдох и закрывает глаза, собираясь с мыслями.

– Джейн! – шепчет Делия так настойчиво, что Джейн открывает глаза.

– Да?

Делия наклоняется ближе, так что ее губы оказываются всего в нескольких дюймах от ушей Джейн:

– Джейн! Скажи, что ты будешь делать со своими деньгами, когда разбогатеешь?

Рейган

Рейган просыпается с горячим туманом в голове. Она полыхает. Солнце сдвинулось за время сна, и она больше не лежит в тени зонтика у бассейна. Кожа вплавилась в ткань купальника. Она нащупывает на столике стакан, глотает нагретую солнцем воду, потягивается. Напряжение в мышцах – сладкая истома.

Она ловит себя на том, что напевает. Теряется в небе над головой, бесконечном и синем. Внутри ее зашевелился сын Келли. Он любит двигаться, когда Рейган замирает, и лежит неподвижно, когда она ходит. Она посылает ему безмолвный привет. Наслаждается солнцем на коже, пушком на своем животе. Нет рака, нет больше страха и паранойи (мыслей, что «Золотые дубы» ее доконают, а госпожа Ю лжет).

Со всем этим покончено.

Нет места, которое она бы предпочла «Золотым дубам». Она полулежит в шезлонге, жара утяжеляет ее, и ребенок Келли ворочается внутри. Ее тело здоровое и сильное.

Когда на днях Келли приехала к ней в гости – с бутылкой безалкогольного шампанского, желая с опозданием отпраздновать хорошую новость о том, что биопсия дала благоприятный результат, – она привезла свою детскую фотографию, на которой была запечатлена в компании братьев. На фотографии Келли стояла босиком, волосы заплетены в косички, она зажата между двумя худощавыми мальчуганами, показывающими фотокамере розовые языки. Рейган попыталась представить себе новорожденным старшего из них, более красивого. Келли сказала, что он упрямый, умный и немного сумасброд.

Рейган думает о ребенке Келли, кувыркающемся в животе. Упрямый, умный, немного сумасбродный мальчик, который увидит свет лишь благодаря тому, что она его носит. Мальчик, который может стать промышленником или изобретателем летающего электромобиля. Или сенатором. Губернатором. Президентом! Мальчик, который вырастет в сильного, здравомыслящего чернокожего человека, похожего на его сильную, здравомыслящую мать.

У нее по спине ползут мурашки. Рейган ничего не может с этим поделать, хотя, когда она говорит об этом Лайзе, та усмехается. («Богачи, они и есть богачи».)

Но Рейган теперь видит все по-другому. Она не винит Лайзу. Просто Лайза не понимает – не может понять. Она никогда не приближалась к краю пропасти и не смотрела смерти в лицо. Она не осознает, что жизнь ослепительно захватывающа и одновременно хрупка. Достаточно одной веточки, обломанной в лесу. Одной мутировавшей клетки.

На днях во время обеда у Рейган было видение. Откуда-то с высоты, как будто в кино, она увидела все, что было внизу: толчею в столовой, множество женщин, залитых полуденным светом. И в каждой из них – болтающей, жующей, хихикающей, дующейся, дразнящейся, смеющейся, черной, коричневой, бронзовой, розовощекой, персиковой, кремовой – обитало живое существо.

Потом столовая в одно мгновенье преобразилась в некое священное пространство, больше похожее на церковь. Не было ни облаток на языке, ни гула молитв, ни воздуха, насыщенного запахом ладана, слишком густого, чтобы легко дышать. И все же в этом просторном зале присутствовала какая-то святость.

– Ты, похоже, пропустила новость, что в мире больше нет такой вещи, как святость? Все продается. Включая всех на этой детской фабрике, – отвечает Лайза, вытирая со рта соус. – Я думаю, ты просто пребываешь в эйфории, свойственной спасшимся от смертельной опасности. Это понятно, учитывая то, через что ты прошла. – Подумав, она добавляет, уже менее любезно: – Или тебе промыли мозги. На это здесь мастера.

Рейган пропускает мимо ушей этот выпад. Не то чтобы Лайза ошибалась. «Золотые дубы» действительно зарабатывают деньги, вероятно, много денег, делая из беременности бизнес. Некоторые из клиенток могут сами вынашивать детей, но предпочитают этого не делать по разным причинам – тщеславие и якобы загруженный рабочий график. Рейган не слишком-то их уважает. И клиенты Лайзы также не должны были лгать, будто эндометриоз мешает матери родить. Лайза узнала правду – что клиентка снова начала работать моделью и не хотела рисковать фигурой, – только когда была уже беременна третьим ребенком. Лайза, понятно, обижена.

Но многие клиентки «Золотых дубов» действительно отчаялись родить самостоятельно. Как Келли. Рейган знает: чувство, которое она испытывает, не может оказаться ложным – чувство правоты в отношении вынашивания ребенка Келли. Может, это у нее впервые в жизни: осознание того, что она делает бесспорно сто́ящее дело.

Вот чего Лайза не видит. Того, что, кстати, никогда не мог понять папа. Он продолжает посылать ей статьи о людях, возрастом не намного старше Рейган, совершивших невероятные подвиги (американка иранского происхождения в Стэнфорде, работающая над лекарством от лихорадки Эбола; уроженец Огайо с двумя высшими образованиями, основавший сеть ремесленных магазинов, продающих товары для дома и ювелирные изделия в возрождающемся Детройте). Отец утверждает, что ключ к жизненному успеху – это корпеть над чем-то в течение десяти тысяч часов (Билл Гейтс! Йо! Йо! Ма!).

Но не нужно быть выдающимся лидером, или автором бестселлеров, или любимцем театральной публики, чтобы оставить свой след. Бежать, просто чтобы бежать быстрей, бессмысленно. Это постоянное стремление к чему-то, кому оно, в самом деле, нужно? Лесть незнакомцев? Невероятное количество подписчиков в Инстаграме? Заискивающая статья в каком-то дурацком журнале, причем совершенно пустая?

Рейган вздрагивает от тычка, более сильного, чем обычно. Она кладет руки на живот и улыбается. Следующий пинок она ловит ладонями.

Я тебя обыграла, говорит она сыну Келли.

На ее лицо падает тень. Она открывает глаза и видит Джейн. Та смотрит на Рейган и протягивает бутылку витаминизированной воды.

– Спасибо.

Рейган подносит ее ко рту. Холодная капля стекает по шее, катится по груди.

Джейн отодвигает в тень стоящий рядом шезлонг и устраивается поудобней. Она прикрепляет «Утеро-звук» к животу и снимает шляпу. Волосы у нее спутанные и жирные.

– Я по-прежнему не могу дозвониться до сестры.

– Уверена, она попросту забывает заряжать телефон. Мой дедушка такой же, – говорит Рейган, садясь. Джейн не разговаривала со своей сестрой и с Амалией более трех недель, хотя и получает ежедневные видео. – Можно мне еще раз посмотреть вчерашний клип? Тот, где Амалия показывает, как «говорят» животные?

– Аты никогда не видно на видео, которые она мне присылает. Я пересмотрела их все, – жалуется Джейн, и ее голос звучит напряженно. – Я думаю, дело в том, что она оставляет Мали с незнакомыми людьми. Это они снимают мою дочь. Вот почему Ата не хочет звонить. Потому, что я могу узнать правду!

– Твоей сестры нет на видео, потому что она их снимает, глупышка!

Рейган пытается казаться беззаботной, но Джейн только качает головой. Под глазами у нее синеватые круги. Она говорила Рейган, что у нее проблемы со сном.

– Я ей больше не доверяю. Ата честолюбива. Моя Нанай всегда это говорила. У сестры уже много недвижимости на Филиппинах, но она до сих пор думает лишь о деньгах.

– Джейн, – твердо говорит Рейган, – старые люди не в ладах с мобильными телефонами. Они забывают их заряжать. Твоя сестра любит Амалию и прекрасно ладит с малышами. Ты мне это говорила сама!

– Только с малышами клиентов, – с горечью возражает Джейн. – Она никогда не оставила бы ребенка клиента с чужим человеком.

Джейн возится со своей бутылкой, пытаясь открутить крышку. Она бормочет что-то себе под нос, как это делал бездомный, слонявшийся возле дома Рейган в Нью-Йорке. Однажды вечером Рейган пришлось позвонить в полицию, когда тот разлегся у самой ее двери и не хотел подвинуться.

– Почему бы тебе не попробовать не волноваться, пока ты не увидишь Амалию? Она будет здесь уже на следующей неделе…

– Не знаю, привезет ли сестра Мали! Она не отвечает на звонки. Только присылает видео и ничего не пишет о приезде. Наверное, не хочет меня видеть!

– А почему…

– Потому, что она слишком занята! Все время готовит и зарабатывает деньги…

– Ты этого не знаешь, Джейн. Ты основываешь свои выводы на…

– А может, она прячет от меня Амалию!

– Ну зачем ей это делать? – спрашивает Рейган, пытаясь скрыть раздражение.

– Однажды она уронила Амалию. Я тебе не говорила? Я узнала об этом только по синяку на лице Амалии во время видеосеанса. Может, ее уронила не Ата, а кто-то другой. Может, это была Сегундина!

Голос Джейн звучит пронзительно. Зажав бутылку между бедер, она крутит ее металлическую крышку с такой силой, что лицо краснеет от напряжения. Потом без предупреждения ударяет бутылкой по спинке шезлонга. На землю сыплется сверкающий дождь осколков.

– Джейн!

Та встает с шезлонга под крики женщины-спасателя, которая хочет знать, что случилось. Координатор выходит из будки у бассейна со свернутым журналом в руке.

– У нас проблемы? – спрашивает координатор, приблизившись к ним.

Спасательница передает ей свою версию произошедшего, время от времени указывая на Джейн. Та смотрит вдаль с отсутствующим выражением лица, все еще сжимая горлышко разбитой бутылки. На руке видна капля крови.

– Всему виной эти дурацкие бутылки. Их невозможно открыть, – перебивает Рейган, пытаясь отвлечь внимание координатора от Джейн.

Она берет неоткрытую бутылку и показывает координатору, перечисляя при этом напитки, которые по ее мнению, «Золотые дубы» должны заказать, и спрашивает, нельзя ли ослабить правила в отношении напитков с кофеином, позволив их пить хотя бы иногда.

– Не нам решать вопросы, касающиеся напитков, – отвечает координатор. Она протягивает руку к Джейн, которая, кажется, ничего не замечает. – Дайте взглянуть на бутылку.

Рейган сует свою бутылку в руки координатору, болтая о жаре и желая, чтобы Джейн сказала хоть что-нибудь – что угодно, – прежде чем координатор заподозрит неладное, позовет психолога, снова отменит приезд Амалии.

– Крышечка не откручивается! – восклицает координатор. Она конфискует бутылку Рейган, вынимает из руки Джейн горлышко и велит женщине-спасателю вызвать уборщицу, чтобы та собрала осколки. – Интересно знать, какой идиот заказал это безобразие.

Из ниоткуда появляется еще одна координатор с подносом новых напитков в пластиковых бутылках. Джейн выходит из оцепенения. Она замечает ранку на своей руке и, робко взглянув на Рейган, набрасывает на плечи полотенце, чтобы ее скрыть. Приходит уборщица и начинает собирать в совок осколки стекла. Джейн виновато смотрит на нее, но, когда встает, желая помочь, координатор качает головой.

– Сядь обратно, Джейн. Порежешься.

Как только они остаются одни, Рейган хватает бутылку Джейн, открывает крышку и со стуком ставит бутылку на стол.

– Пей.

– Мне очень жаль, Рейган.

– Просто перестань вести себя как ненормальная! – рявкает Рейган. – Если на самом деле хочешь когда-нибудь увидеть дочь.

Так говорить подло, но слова Рейган выражают то, что она в данный момент чувствует. Она не обращает внимания на Джейн, на ее грустные, полные слез глаза и пытается не спрашивать себя, почему Джейн настойчиво стремится делать не то, что нужно, причем в самое неподходящее время.

Она закрывает веки и пытается заснуть, но образ красной бусинки на руке Джейн не дает ей покоя. Красной бусинки, грозящей стечь красною полосой. Невероятно, что это мог сделать крошечный кусочек стекла. В «Золотых дубах» все мясо подается заранее нарезанным, потому что хостам не разрешено пользоваться ножами. Но Рейган могла бы исполосовать лицо координатора осколком стекла.

Она отворачивается от бассейна, спасательницы и Джейн. День стал препоганым. А поначалу был таким прекрасным.

– Я не знаю, что делать, – говорит Джейн, и ее голос звучит так несчастно, что Рейган вынуждена снова сесть.

Она ищет глазами координатора, но та удалилась в будку рядом с бассейном.

– Слушай, я заключу с тобой сделку. Если ты перестанешь чудить, я попрошу Лайзу помочь.

Джейн почти незаметно кивает.

– Хорошо. А теперь я собираюсь вздремнуть. И тебе советую сделать то же самое. Тебе явно нужно поспать.

Рейган складывает руки на животе и вновь закрывает глаза, хотя знает, что уснуть не удастся. Она слишком взволнована. Все видится чересчур близким, словно из первого ряда кинотеатра: идущий на посадку реактивный самолет, быстрые движения глазных яблок Джейн под закрытыми веками, координатор, снова вышедшая на солнце и стоящая возле корзины для полотенец, хлопающая себя по бедру свернутым журналом.

До всего можно дотянуться рукой. Все слишком отчетливое и слишком большое.

– Все хорошо, – говорит Рейган подруге, но чувствует себя неуютно.

Небо над головой ясное, прозрачно-голубое, и все-таки день внезапно кажется потемневшим. Рейган оглядывает бассейн – смотрит на Джейн, на других девушек, потеющих под жарким солнцем. Смиренные раздутые тела, давящее небо над головой, осколки стекла, которые все еще могут лежать, незамеченные, на земле.

Лайзы в ее комнате нет. Рейган отодвигает в сторону кучу одежды на кровати и ложится, намереваясь ждать. Прошла неделя с тех пор, как Рейган обратилась к Лайзе, прося ее разузнать что-нибудь насчет дочери Джейн. С тех пор Джейн стала безумствовать еще больше прежнего. Только сегодня утром она пыталась пройти в фитнес-класс следом за Сегундиной, чтобы расспросить ее об Амалии. Рейган едва успела остановить Джейн.

Рейган замечает, что подоконник Лайзы пуст. Должно быть, она уже упаковала скульптуры Троя. Вчера Лайзе сказали, что ее клиенты хотят срочно видеть ее в Нью-Йорке. Им удалось заказать фотосессию с известным модным фотографом, который будет снимать мальчиков, общающихся (поцелуи, объятия, поглаживания) с голым животом Лайзы.

– Фотографии «ню» предусмотрены договором? – пошутила Рейган, когда Лайза сообщила, что уезжает через двадцать четыре часа.

Рейган почувствовала себя опустошенной.

– Честно говоря, клиенты видели больше, чем Трой. Они очень активно суют нос в процесс родов, – ответила Лайза. – Отец и мать стояли у самых коленей. Это странно, не буду тебе врать. К счастью, рожать было так больно, что я практически не заметила, что отец наставил на вагину объектив.

Она хохотнула:

– Увидишь сама.

У Рейган сжалось сердце. Она не была готова думать о родах. Она видела бесчисленное их количество в видеозаписи и все-таки не могла представить подобную сцену с собой в главной роли. Станет ли она кричать или стиснет зубы и будет молча терпеть? Потребуется ли накладывать швы? Тася как-то рассказывала о девушке, которую разрезали чуть ли не пополам, такая большая оказалась голова у ребенка.

Будет ли Келли присутствовать?

Рейган спросила Лайзу, вернется ли та на ферму после фотосессии. В конце концов, срок у нее всего тридцать пять недель. Но Лайза ответила, что ее клиентка «отчаянная перестраховщица» и беспокоится, что Лайза может родить преждевременно, как это произошло с первым ребенком. На второй раз ее держали в Нью-Йорке, пока не прошли все сроки и ее не пришлось стимулировать.

– По крайней мере, меня поселят в шикарном отеле. Где останавливаются президенты и который выдерживает попадание бомбы. Нам бы не хотелось, чтобы третьего ребенка разбомбили.

Зевнув, она плюхнулась рядом с Рейган и неожиданно уронила голову ей на плечо. Они сидели молча. Прислонясь к подруге, Лайза отдыхала, и ее дыхание становилось ровным. Рейган старалась сидеть как можно более спокойно, хотя не могла требовать того же от сына Келли, который брыкался вовсю. Потом напряжение превратилось в боль. Она уже скучала по Лайзе, а ведь та даже еще не уехала.

Рейган просыпается и видит Лайзу. Та ее тормошит и требует, чтобы Рейган проснулась.

– Я беспокоюсь о Джейн, – сонно бормочет Рейган.

Лайза не отвечает. Выражение лица у нее озабоченное.

– Что-то случилось? – спрашивает Рейган и садится. – Ты что-нибудь узнала об Амалии?

Лайза начинает расхаживать по комнате.

– Эвелин Арройо. Она есть в платежной ведомости «Золотых дубов».

Рейган вспоминает, что Джейн говорила ей о двоюродной сестре.

– Этого не может быть. Она не годится в хосты. Не подходит по возрасту. Она старая, как чья-нибудь бабушка.

– Она скаут, а не хоста.

Рейган тупо смотрит на Лайзу.

– Скауты находят девушек. Они как охотники за головами. У «Золотых дубов» их целая куча на жалованье. Есть скауты для Филиппин, Восточной Европы, Южной Азии, Карибских островов…

Рейган лихорадочно соображает. Сегундина родом с Филиппин. Сегундина жила в общежитии в Квинсе. Сегундина работала на двоюродную сестру Джейн.

– Мы не можем рассказать об этом Джейн, пока она не придет в себя. А то бедняжка совершит какое-нибудь очередное безумие и приезд Амалии снова сорвется… Разве только ты думаешь, что Джейн права? Что Эвелин скрывает от нее Амалию?

Рейган охватывает страх. И чувство вины. Вот уже несколько недель она отбрасывает прочь все тревоги Джейн, связанные с ее двоюродной сестрой.

– Я бы ничего не стала отметать с ходу. Я знала, что это место гнилое, но, честно говоря, понятия не имела, насколько плохо тут обстоят дела… – произносит Лайза срывающимся голосом, садится рядом и делает глубокий вдох.

– В чем дело? – спрашивает Рейган. – Лайза, ты начинаешь меня пугать.

– Келли…

Рука Рейган движется к животу. Малыш. Сын Келли.

– Она не мать твоего ребенка. Никто из тех, с кем я разговаривала, не знает, кто твоя настоящая клиентка.

– Я не понимаю…

Голова Рейган кружится, потому что она знает Келли. Они поняли друг друга с первого взгляда.

– Вот и я тоже.

Мэй

– Ты не принесешь солнцезащитные очки? – хриплым голосом просит Мэй.

Голова у нее раскалывается. Кэти выходит на балкон в огромной футболке и в шлепанцах. Она протягивает Мэй очки и плюхается на стул напротив нее.

– Господи, сколько же мы вчера выпили?

Мэй качает головой, делая глоток из непомерно дорогой огромной бутылки воды «Эвиан», которую в предрассветный час взяла из холодильника отеля. Она берет соломинку от коктейля и указывает ею на горизонт.

– Думаю, на этом все, – заявляет Мэй, глядя на далекую полоску белого песка и синего океана, и качает головой. – Не могу поверить, что когда-то дружила с этими женщинами.

– Они славные… – дружелюбно произносит Кэти, вытряхивает две таблетки из стоящего на столе пузырька с аспирином и глотает, не запивая водой.

– В колледже они достигли своего пика.

– Но в колледже мы тоже не теряли времени даром. Ты даже больше, чем я, – хихикает Кэти, захлебываясь водой. – Слышишь, ты, девчонка с плаката «Каппа-каппа-гамма»!

– Ладно, ладно…

Одна из прежних членов сестринства, в котором состояла Мэй, раскопала где-то и привезла в Майами брошюру шестнадцатилетней давности, опубликованную их обществом, на обложке которой была изображена Мэй Ю в возрасте двадцати лет. Мэй воротит от этой фотографии. Но ее мать разослала ламинированные копии всем своим подругам, вставила один из экземпляров в рамку и повесила у себя в передней. Мэй была последней надеждой матери на ту жизнь, которую, как ей казалось, она должна была прожить сама.

– А помнишь мелирование! – снова улыбается Кэти. – Ты выглядела светлей меня!

– А как еще вписаться в это сборище кукол Барби? – возражает Мэй, но тоже начинает смеяться.

Ее смех переходит в приступ кашля, и она хрипит, сожалея о том, что столько выкурила вчера. Мэй не предавалась этой дурной привычке с тех пор, как ей исполнилось двадцать, и сегодня ее легкие словно налиты свинцом. Кроме того, она уже десять лет не пила текилу и никогда не имела обыкновения – даже в свои двадцать – тереться в убогих танцевальных клубах до двух часов ночи о голые торсы парней с золотыми цепочками на шее.

– Нет уж, скажу честно. Никто из них больше не работает. Они оставляют детей с нянями на весь день и – ну, я не знаю – якобы занимаются спортом, – ворчит Мэй.

– Я тоже оставляю своего ребенка на весь день… – улыбается Кэти.

– Да, но ты работаешь. Я никогда не смогла бы сидеть дома, даже с детьми. А ты? Ты можешь вот так, запросто, отказаться от своей независимости? Полагаться на мужа буквально во всех вопросах – я имею в виду не только деньги, но и все, что наполняет твою жизнь?

Кэти пребывает в задумчивости. Ее мать была домохозяйкой, как и мать Мэй, но казалась довольной своим выбором. Во время обучения в колледже Мэй провела все дни благодарения, кроме одного, с семьей Шоу в их втором доме в Вермонте. Именно там она научилась кататься на лыжах. Это было после раннего снегопада. Тогда она была на втором курсе. Мэй всегда удивляло то, как мистер и миссис Шоу держались за руки, когда все после ужина смотрели фильмы, но она уже тогда знала, что брак – это дерьмо. Что родителям Кэти просто повезло. Не каждая пара дополняет друг друга.

– Думаю, если бы я не основала «Эксид», не занималась делом, в которое верю, то была бы счастлива, оставаясь дома с Розой, – говорит Кэти в конце концов. – И конечно, если бы мне не нужно было работать ради денег.

– Нет, я так не могу, – решительно заявляет Мэй. – Я люблю Итана, но никогда не поставила бы себя в такое положение. Моя мать бросила бы отца много лет назад, если бы могла обеспечивать себя сама.

Раздается стук в дверь. Приглушенный голос спрашивает, можно ли обслужить их номер.

– Пока ты спала, я заказала яичницу с беконом. И кофе, – сообщает Кэти. – Все, конечно, входит в стоимость номера.

– Ты гениальна, – откликается Мэй, идя вслед за Кэти в спальню.

Молодой темноволосый мужчина в черном пиджаке и галстуке вкатывает в комнату столик.

– К балкону, пожалуйста.

Мэй берет сумочку и лезет в нее за чаевыми.

Официант подъезжает как можно ближе к балкону и переносит на кованый столик снаружи накрытые серебряные подносы, хрустальные бокалы и бутылку шампанского. Мэй протягивает ему пятидесятидолларовую банкноту.

– Вам нужна сдача, мэм?

– Нет.

Мэй берет бутылку шампанского за горлышко и изучает этикетку. Оно великолепно. Арман де Бриньяк, цвета жидкого золота. Она знает это, так как однажды пила его с одним клиентом, когда управляла нью-йоркским клубом «Холлоуэй».

– Кэти, такое шампанское, это просто фантастика. Его заказала ты?

– Нет, мэм, – вмешивается официант. – Его прислали в отель вчера вечером, когда вас не было в номере. Вот с этой карточкой.

Он протягивает Мэй маленький конверт молочного цвета. Она разрывает его, и от нетерпения ее руки становятся настолько неуклюжими, что записка оказывается порванной тоже. Она держит две части карточки вместе и читает сообщение, написанное рукой Леона: «Поздравляю, Мэй. Приняв во внимание, что с ее бамбино все идет хорошо, она раскошелилась. Далее: проект «Макдональд». Наслаждайся выходными. Ты это заслужила».

На Мэй накатывает волна возбуждения. Она захомутала мадам Дэн!

– Давайте откроем! – восклицает Мэй, передавая бутылку официанту.

– Ты серьезно? – спрашивает Кэти, взглянув на часы. – Еще даже не полдень…

– В Китае полдень уже миновал!

Мэй, прижимая к груди визитку Леона, делает на ковре пируэт. Она тянет Кэти на балкон, ее сердце так переполнено, что может лопнуть. Кэти смеется. Мэй смотрит на океан, на пальмы, стоящие с безупречной солдатской выправкой, на безмятежное небо. Она обнимает Кэти одной рукой, а другую отставила в сторону, словно пытаясь обнять весь этот великолепный мир.

Раздается хлопок, и пробка со свистом проносится мимо. Шампанское шипит и льется на пол балкона. Мэй вскрикивает и подставляет под струю бокал. Она передает его Кэти, самой дорогой, самой верной, самой красивой подруге. Потом берет второй бокал, сует еще одну пятидесятидолларовую банкноту в ладонь официанта и кричит, глядя в открытое море:

– Тост!

– За тебя и за Итана, – предлагает Кэти, сжимая руку Мэй.

– За то, чтобы всегда быть вместе!

– За добрых друзей.

– За будущее!

Они чокаются, расплескивая шампанское – пожалуй, на пару сотен долларов, по подсчетам Мэй, – по полу балкона.

И пьют до дна.

Грузный мужчина с шумом тащит сумку на колесиках мимо Мэй, задевая ее вытянутые ноги. Она смотрит на него холодно и убирает их под сиденье. Похмелье от шампанского, которое они с Кэти выпили сегодня утром, наконец начинает сказываться, и Мэй в ворчливом настроении.

– Никак не пойму, почему ты поменяла билеты, которые я для тебя купила, – жалуется она.

Без них у Кэти нет доступа в вип-зону авиакомпании «Бест-Джет», и Мэй чувствует себя ничтожеством оттого, что Кэти приходится ждать самолета в главном терминале.

– Я не такая важная, как ты. Бизнес-класс для меня пустая трата денег.

Кэти кладет телефон на колени и роется в боковом кармане сумки в поисках наушников.

– Может быть, я хотела потратить свои деньги именно на тебя.

Кэти пожимает плечами. Малыш, вскочивший на стоящее рядом с Мэй кресло, начинает кричать, и Мэй хмурится. Кэти улыбается ей:

– Тебе не нужно ждать со мной.

– Конечно, я буду ждать с тобой, – отвечает Мэй.

Ее рейс в Нью-Йорк отправляется через два часа после рейса Кэти в Лос-Анджелес. Она отправится в вип-зал, как только Кэти сядет в самолет.

У Кэти звонит телефон.

– Прошу прощения. Это один из моих начальников. Я должна ответить.

Она берет найденные наушники, встает и уходит. На расстоянии видно, как ее губы шевелятся.

Мэй некоторое время наблюдает за ней, замечая потертые туфли Кэти, когда она проходит вдоль ряда кресел, и ничем не примечательный кожаный рюкзачок, свисающий с плеча. В колледже Мэй нередко совершала набеги на шкаф Кэти ради ее кашемировых свитеров и превосходной джинсовой одежды. Интересно, родители Кэти все еще помогают ей платить за жилье?

Ее сердце сжимается. Работая в школе, не сколотишь состояния, а теперь Кэти и Рик должны растить Роуз. У Кэти даже нет постоянной няни! Каждое утро до семи она забрасывает Роуз в детский сад по дороге на работу. И сидит с ней все выходные, пока Рик занимается, готовясь к сдаче экзамена на степень магистра. Кэти не жалуется, но это должно быть утомительно.

При этом Кэти могла бы что-то предпринять. В конце концов, она с отличием окончила Тринити, стажировалась в Капитолии и в банке «Джей Пи Морган». Но она всегда была одной из тех, кто спасает мир. И очень упрямой. Когда Мэй посоветовала ей на последнем курсе сначала заработать денег, а уже затем приступить к спасению угнетенных масс – у Кэти были предложения от двух ведущих консалтинговых фирм, – она только сказала: «О Мэй». Как будто это Мэй была непрактична.

Мэй должна открыть для Роуз счет, куда станет переводить деньги на учебу в колледже. А еще следует отправить Кэти и Рика в отпуск: пусть они получат передышку от тоскливой рутины, которая в последнее время стала обыденностью. Несправедливо, что плоды их трудов так скудны. Они оба усердно трудятся, и все же вместе зарабатывают – и это в лучшем случае – лишь половину того, что Мэй одна заработает в этом году. Или десятую часть, если догадка Мэй верна и ее бонус за сделку с мадам Дэн окажется так велик, как она думает.

Телефон Мэй подает признаки жизни. Пришло сообщение от Джери. Она сообщает, что теперь с Джейн все в порядке. Инцидент в минувшие выходные был незначительным – несчастный случай с разбившейся бутылкой воды. Джери рекомендует, чтобы «Золотые дубы» перешли на пластиковые бутылки. Лишние меры предосторожности не повредят. Она добавляет: Джейн вот уже несколько дней не пытается подойти к Сегундине.

По правде говоря, Мэй не так уж и волнуется из-за нее. У Джейн нет стимула мутить воду. Ей нужен бонус, и она любит дочь. Эти две вещи будут держать ее в узде. Тот факт, что она заняла жесткую позицию и выдала Лайзу, которая приходилась ей в некоторой степени подругой, показывает: Джейн в высшей степени разумна. Она не укусит руку, которая ее кормит.

– Еще раз прошу прощения, – вздыхает Кэти, снова садясь в кресло.

– Все в порядке?

– Ага. Хотя нет. – Кэти проводит рукой по волосам. – Наша новая школа будет «совмещенной». Это значит, нам предстоит делить здание с существующей государственной школой, настоящей фабрикой неудачников. Число учащихся в ней за последние пять лет сократилось примерно вдвое.

– Что ж, это не лишено смысла. Вероятно, у них появились лишние помещения.

– Но здесь замешана политика. Родители существующей школы злятся, что мы их займем. Они думают, мы забираем себе финансирование. Это не так, но они нам не верят. Так что мы вдруг оказываемся в положении чужака, который явился и все заграбастал.

Кэти грустно смеется.

– Но разве их дети ничего не выгадывают? Я думала, для этого и существуют деньги.

Два года назад Мэй сделала большое пожертвование на школу «Эксид». Она думала, ее средства пойдут на дополнительные расходы, которые правительство не может профинансировать, то есть практически на все.

– Конечно, выгадывают. То есть мы думаем, что это так. Мы построили невероятную художественную студию. Ею пользуются обе школы. Мы модернизируем спортзал…

– Они должны быть признательны, что вы там! – взрывается Мэй.

Она не терпит неблагодарности.

– Наверное, им трудно понять, – размышляет Кэти. – У наших детей есть ноутбуки и экскурсии, учителя, которые действительно дают знания, в то время как их…

– Это зависть, а не рациональное мышление.

– Я не знаю. Жизнь вообще несправедлива. Но как с этим смириться? Знаешь, как мать…

– Я бы хотела сделать подарок своей крестнице, – внезапно объявляет Мэй, которой не хочется вступать в очередной спор с Кэти о неравенстве. Этим назойливым словечком в последнее время так злоупотребляют, что оно почти утратило смысл. – Я подумываю о счете на все образование в целом. Итан говорит, это лучше, чем копить исключительно на высшее образование, – так деньги можно будет использовать еще до колледжа. Даже для посещения садика.

– О Мэй! – улыбается Кэти своей самой красивой улыбкой. – Это так мило с твоей стороны! Но мои родители уже открыли счет на колледж для Роуз. И мы, вероятно, отдадим ее в «Эксид», когда она достаточно подрастет.

Мэй ошеломлена.

– Кэти! Вы не можете, вы не можете отправить Роуз в одну из ваших школ! – Она смотрит на Кэти, желая убедиться, не перешла ли черту, но Кэти выглядит невозмутимой. – Ты знаешь, что я имею в виду. Дети в ваших школах не такие, как она. Это безумная идея.

– Мы с Риком все еще обсуждаем ее.

– Это нелепо! – восклицает Мэй. – Долг родителей дать ребенку самое лучшее, что в их силах.

– Мы думаем, наши школы достаточно хороши.

– Конечно, то, чем занимаетесь вы с Риком, очень важно, я в этом не сомневаюсь, – продолжает Мэй. – Но нельзя рисковать будущим Роуз ради абстрактных идей, которые…

– Для нас они не абстрактны.

– Верь в это сколько хочешь, но поступай по-другому!

Кэти поднимает бровь.

– Все мы делаем это каждый день, – негодует Мэй. – Сколько людей верят в… ну, я не знаю… например, в борьбу с терроризмом, но не бегут записываться в армию? Или жалеют бездомного парня в метро, а потом выходят на Пятьдесят девятой и покупают дорогую сумочку вместо того, чтобы жертвовать на благотворительность…

– Мы еще ничего не решили. Но мы склоняемся к тому, чтобы отдать ее в «Эксид», – говорит Кэти с твердостью, сигнализирующей о конце разговора.

Мэй недовольна.

Женский голос прорывается сквозь шум аэропорта и объявляет, что посадка на рейс Кэти до Лос-Анджелеса начнется с минуты на минуту. Кэти говорит, что ей нужен кофе. Мэй наблюдает, как ее подруга пробирается сквозь толпу в направлении, противоположном выходу на посадку. Если она опоздает на самолет, Мэй заставит ее принять билет бизнес-класса до Калифорнии и они будут вместе ждать в вип-зале, где воздух не пахнет «Макдоналдсом», а кофе натуральный и бесплатный.

Бестелесный голос объявляет о начале посадки. Мэй наблюдает за молодыми парами, тащущими маленьких детей через толпу ожидающих пассажиров. Телефон звонит. Итан спрашивает, вернется ли она к ужину с его начальником. Банк, в котором он работает, увольняет трейдеров направо и налево – как и все остальные, он вкладывает деньги в искусственный интеллект, – и Итан хочет, чтобы Мэй помогла навести мосты между ним и боссом. Она посылает в ответ эмоджи в виде поднятого большого пальца и благодарит свою счастливую звезду: богатые любят, чтобы их обслуживали настоящие люди. Роботы никогда не будут управлять «Золотыми дубами».

Раздается еще одно объявление – что посадка для платиновых пассажиров «Бест-Джета» вот-вот начнется. Мэй пишет Кэти, чтобы та поторопилась. Затем она берет телефон и открывает сайт «Бергдорфа». Она ищет туфли без пяток. Ее обеденное платье ярко-алого цвета, и ни один цвет не будет с ним гармонировать, за исключением, как она теперь понимает, золотого. Матовое золото. Ничего блестящего.

Толпа, собравшаяся около выхода к самолету, расступается, чтобы пропустить пассажиров «Бест-Джета» – сперва первого класса, потом золотого уровня, затем путешествующих бизнес-классом, далее пассажиров со статусом серебряного медальона и, наконец, элитных. С каждым последующим объявлением о посадке Мэй отрывается от поиска туфель, чтобы глянуть в ту сторону, где Кэти растворилась в толпе.

Когда та наконец возвращается, Мэй ругает ее за то, что она сделала это в последний момент.

– Ты просто забыла, как много времени уходит на посадку пассажиров экономкласса, – поддразнивает Кэти подругу и протягивает ей пластиковый стаканчик.

Мэй сжимает ее в объятиях.

– Спасибо за чай. И спасибо, что прилетела.

– Я бы ни за что не пропустила твой девичник, – отвечает Кэти, высвобождаясь из объятий Мэй, чтобы посмотреть ей в глаза. – Знаю, тебе потребовалось некоторое время, чтобы решиться на этот брак. Это было нелегко, но так обычно и бывает со сто́ящими вещами. А Итан у тебя замечательный.

– Так и есть, – соглашается Мэй, зная, что это правда.

Итан добрый, хороший и уравновешенный. С тех пор как она встретила его в Гарвардской школе бизнеса, он ни разу ее не разочаровал.

– И зависеть от кого-то может быть довольно приятно, – добавляет Кэти.

Мэй смотрит, как ее подруга идет в конец длинной очереди, где начинает болтать с женщиной измученного вида, стоящей перед ней. Она толкает перед собой дешевую коляску, в которой плачет грудной ребенок, а двое малышей постарше в одинаковых баскетбольных майках обнимают ее и пытаются задрать на матери блузку.

Боже мой! Почему родители позволяют детям так хулиганить? Когда у Итана и Мэй появятся дети, их станут воспитывать по старинке, в уважении к старшим.

Кэти наклоняется, чтобы поговорить с маленькими проказниками. Те неохотно отпускают мамину блузку. Затем Кэти берет по одному в каждую руку и ведет их в начало очереди. Мать следует за ней. Кэти говорит что-то служащему аэропорта, который берет у них билеты.

Потом она поворачивается, чтобы помахать Мэй.

– Блестяще! – кричит ей Мэй, перекрывая шум аэропорта, и поднимает вверх большой палец.

Кэти качает головой. Мэй кажется, что ее губы шевелятся, произнося: «О Мэй». Как будто не Кэти только что нашла способ оказаться в начале очереди.

– Люблю тебя! – кричит Мэй.

Ее подруга поднимает одного из плачущих малышей и машет рукой. Малыш неуверенно машет рукой вместе с ней, и они исчезают в коридоре, ведущем к самолету.

Джейн

– Алло?

Джейн не ожидала, что кто-то возьмет трубку. Она опять позвонила домой просто потому, что не может сидеть сложа руки и держать в себе то, что знает теперь.

– Алло? – снова произносит чей-то голос.

– Кто говорит? – спрашивает Джейн.

Это может быть одна из филиппинок, которым Ата разрешает жить в квартире Джейн, прежде чем отправить их к госпоже Ю. Может быть, Ата берет с них плату за койку, которая на самом деле является кроватью Джейн. Ата готова зарабатывать деньги любым способом.

– Это Энджел.

– Энджел!

Джейн моментально испытывает облегчение.

– Джейн? Ты все еще в Калифорнии?

– Да. Я…

– Ребенок спокойный? – спрашивает Энджел, но ее голос почему-то звучит озабоченно.

– Да, очень спокойный, – врет Джейн. – Энджел, мне нужно поговорить с Атой.

– Аты нет дома, – отвечает Энджел после паузы. – Я пришла ненадолго присмотреть за Амалией, потому что у Аты появились неотложные дела.

– Какие дела? – спрашивает Джейн, пытаясь сдержать гнев.

Это не вина Энджел, что Ата снова ушла от Амалии.

– Ну, ты же знаешь Ату. Всегда занята! В последнее время у нее много кулинарных заказов.

Энджел смеется вымученным смехом.

– Значит, она всегда оставляет Мали с тобой?

Внутри Джейн что-то взрывается, белое и обжигающее, ведь если госпожа Ю платит Ате, то почему она все равно оставляет Амалию и занимается другой работой? Неужели ее двоюродная сестра не может думать ни о чем, кроме денег?

– Нет, не всегда, Джейн! Она занята только сегодня!

Джейн слышит детский плач, и ее сердце сжимается.

– Это Мали?

– Да, Амалия только что проснулась. Ата следит, чтобы она соблюдала режим сна. Теперь я позволю ей немного посмотреть «Улицу Сезам». Элмо ее любимец.

– Как она, Энджел? Я вижу ее только на видео, потому что Ата не звонит.

– Девочка здорова. Такая упрямая! – хихикает Энджел, и Джейн чувствует облегчение.

Джейн спрашивает у Энджел, может ли та позвонить по видеосвязи. Она хочет увидеть Амалию своими глазами в реальной жизни. Энджел извиняется: ее мобильный телефон не работает, она снова за него не заплатила.

– Но, может быть, Амалия пообщается с тобой прямо сейчас.

Джейн слышит шарканье, резкий звук голосов из телевизора и тихое бормотание Энджел, пытающейся убедить Амалию заговорить. Джейн прижимает телефон к уху. Она слышит – ей кажется, что слышит, – дыхание Амалии, и ее глаза становятся влажными.

– Мали, это мама. – Голос Энджел становится масленым. – Ма-ма. Ма-ма. Помнишь, как мы учили!

– Мама любит тебя, Мали, – шепчет Джейн.

Кажется, ее сердцу не вместить всех чувств, которые его переполняют.

Слышатся шарканье и приглушенные голоса. Похоже, Энджел разговаривает с кем-то, находящимся в комнате.

Потом Энджел внезапно объявляет:

– Больше никакого телевизора. Поговори с мамой.

Фоновые звуки телепередачи обрываются.

– Не-ет! – протестует Амалия.

Энджел упрашивает Амалию взять телефон в руку.

– Нет! – снова кричит Амалия, а затем повторяет два раза: – Эх-мо, Эх-мо!

– Никакого Элмо, пока не поговоришь с мамой, – предупреждает Энджел.

Амалия начинает плакать, раздается глухой стук, и Энджел начинает отчитывать Амалию за то, что она бросила телефон через всю комнату.

– Ты чуть не попала в Ату! – слышит Джейн.

Ату?

– Мне очень жаль, Джейн, – говорит Энджел в трубку, слегка запыхавшись. – Амалия капризничает.

Где-то вдали плачет Амалия.

– Энджел, Ата в комнате?

– Ата? – эхом отзывается Энджел, как будто не узнает этого имени. Она колеблется, потом из нее скороговоркой вылетают слова: – Нет, Джейн! Я уже говорила: Ата занята готовкой! Ее здесь нет!

– Разве ты сейчас не сказала, что Амалия чуть не попала в Ату?

– Нет! – отвечает Энджел чересчур быстро. – Я говорила Амалии, чтобы та не бросала телефон. Такая непослушная! Всегда плохо себя ведет, когда хочет спать!

– Почему ей хочется спать, если она только что проснулась? – спрашивает Джейн.

Разве Энджел не говорила, что Амалия проснулась недавно? Что она соблюдает режим сна?

– Да… она действительно только что из постельки, – отвечает Энджел взволнованно. – Но это был… понимаешь… не очень хороший сон. Дело в том, что у Амалии насморк. У нее заложен нос. Трудно спать, когда он не дышит.

– Но разве ты только что не сказала, что Амалия здорова? – выкрикивает охваченная ужасом Джейн.

– У нее болит ухо, – признается Энджел.

– Опять! В четвертый раз?

С тех пор как Джейн уехала в «Золотые дубы», у Амалии было по меньшей мере три отита.

– Ничего об этом не знаю, – сухо отвечает Энджел.

– Но ты сказала, она не больна!

Джейн в ярости. Зачем Энджел говорит сперва одно, а потом совершенно другое?

– Она здоровая девочка!

– Но ты только сейчас сказала, что у нее болит ухо!

В ответ молчание. Одно мгновение Джейн боится, что Энджел повесила трубку.

– Энджел. Ты меня слышишь? Энджел! Ты измерила ей температуру?

– У детей иногда болят уши! – раздраженно кричит Энджел.

Раздается скребущий звук, как будто Энджел роет яму. На заднем фоне все еще плачет Амалия.

– Энджел?

Но Энджел не отвечает. Она не слушает Джейн. В трубке звучит лишь отдаленный неразличимый шепот, то усиливающийся, то утихающий.

– Мали?

– Я посадила Амалию в манеж, – отвечает Энджел, и ее голос звучит резко.

– С кем ты разговаривала? Только что?

– Ни с кем! – парирует Энджел.

– Прямо сейчас ты с кем-то разговаривала…

– Это был всего лишь телевизор!

Но разве она его не выключила?

– Я должна сменить Амалии подгузник. Тот, что на ней, уже грязный. Позвони потом. Ладно? А лучше мы сами позвоним тебе позже!

Джейн даже не успевает попрощаться.

И как Энджел сможет позвонить Джейн, когда у нее нет номера телефона?

Джейн снова набирает номер своего домашнего телефона и прислушивается к гудкам. Десятый. Двадцатый. Тридцатый.

Но Энджел упряма.

Джейн натягивает на себя одеяло и прижимает колени к груди все крепче и крепче, как будто это уменьшит охвативший ее страх. Она пыталась дозвониться до своей квартиры еще два раза с тех пор, как разговаривала с Энджел утром, но там никто не отвечает.

Когда Лайза и Рейган неделю назад приняли решение рассказать правду об Ате, они сначала попросили Джейн сесть. Рейган взяла ее за руку, а Лайза встала у двери, как будто Джейн могла убежать. Но что она могла сделать, даже если бы убежала?

– Скауты занимаются поиском потенциальных хост, которые не нарушают правил, умеют хранить секреты и не создают проблем, – объяснила Лайза.

Когда Лайза втолковала Джейн суть дела и та узнала о предательстве двоюродной сестры, ее охватило странное ощущение. Как будто с нее сорвали одежду и оставили голой. Нагота ощущалась как нечто жестокое, но сознание оставалось ясным. Открывшееся имело смысл. За деньги Ата сделала бы что угодно.

– Ты права, – сказала она Рейган. – Все мы марионетки, стоит лишь подергать за ниточки.

Теперь Джейн знает: дела обстоят гораздо хуже, чем она думала. Амалия больна.

После телефонного разговора с Энджел сегодня утром Джейн прочла все, что написано в интернете о хронических отитах. Она узнала, что, если их не лечить, то инфекция может вызвать паралич лица, а затем распространиться на мозг! Джейн сразу же принялась изучать фотографии и видео, присланные ей в течение последних недель. Их набралось много десятков, и Джейн внимательно изучила их все. На более поздних фотографиях она заметила, что Амалия выглядит бледной. На видео ее лицо казалось застывшим, и она выглядела подавленной.

Это вина Аты. Она слишком занята своим бизнесом, чтобы обращать внимание на Амалию. Она оставляла свою племянницу с незнакомками, с филиппинками, только что приехавшими в Америку, которые не знали, что делают, и могли быть больны.

Но и Джейн тоже виновата. Она узнала из интернета, что лучший способ предотвратить хронические отиты – это кормить ребенка грудью в течение всего первого года жизни. Джейн этого не делала. Она оставила Амалию ради миссис Картер, а потом уехала в «Золотые дубы».

Джейн представляет себе Амалию. Перед ее мысленным взором дочь предстает совсем крошечной – похожей на тех сморщенных существ из видеофильмов, которые их заставляли смотреть на занятиях. Их снимали в палатах для недоношенных: младенцы в прозрачных коконах, которые держат их в тепле и подают воздух в их не до конца сформировавшиеся легкие. Предупреждение хостам о том, что может произойти, если они не позаботятся о находящихся внутри них младенцах.

Джейн должна отыскать Амалию, позаботиться и о ней тоже. Нельзя беспокоиться лишь о ребенке, которого вынашиваешь. Кто, как не она, подумает о дочери?

Ив сортирует карточки кремового цвета, раскладывая их в стопки, и напевает.

– Госпожа Ю хочет меня видеть? – спрашивает Джейн, наклоняя запястье так, чтобы Ив могла видеть сообщение от госпожи Ю на дисплее браслета.

– Заходите. Она заканчивает с другой хостой и скоро подойдет.

Джейн входит в кабинет госпожи Ю, но не садится. Она не знает, зачем понадобилась, и ее беспокоит, что госпожа Ю каким-то образом узнала о ее разговоре с Рейган и Лайзой на прошлой неделе. Или, возможно, предательница Ата сообщила, что Джейн нестабильна, накричала на Энджел сегодня утром и потому должна находиться под наблюдением.

– Стакан воды? – предлагает Ив, стоя у двери.

Джейн отказывается. Она замечает маленький стеклянный купол на кофейном столике перед собой и берет его, делая вид, что разглядывает. Лишь бы Ив оставила ее в покое. Внутри изображен Нью-Йорк. Здания переданы в мельчайших деталях, и Джейн, несмотря на стук сердца, не может не восхищаться искусством незнакомого мастера. В миниатюрных небоскребах пробиты крошечные окошки, чешуя Крайслер-билдинг сверкает серебром.

– Это для свадьбы госпожи Ю. Она выбирает подарки для празднества. Еще не решила, что предпочесть, эту вещицу или что-то от «Тиффани», – беззаботно щебечет Ив.

Госпожа Ю влетает в комнату. Ее волосы, как всегда, собраны в свободный пучок на затылке, а сегодня она еще надела очки.

– Привет, Джейн. – Госпожа Ю машет Ив, отпуская ее. – Простите, что опоздала. Были проблемы с другой хостой… с другими двумя хостами, если быть точнее. Не все такие надежные, как ты!

Джейн возвращает пресс-папье на столик.

– А что о нем думаешь ты? – спрашивает госпожа Ю. Когда Джейн не отвечает, она весело продолжает: – Если посмотреть внимательно, можно увидеть здание, где мы собираемся сыграть свадьбу.

Джейн не «смотрит внимательно». Она вообще не глядит на пресс-папье.

– Пожалуйста, присядьте, Джейн. Вот сюда, поближе ко мне. – Госпожа Ю похлопывает по стулу рядом с собой. – Как поживаете?

– Я в порядке. Ребенок здоров, – отвечает Джейн, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос не задрожал.

– Да, я знаю, вы относитесь к своим обязанностям со рвением, – отмечает госпожа Ю, но ее теплая улыбка не трогает Джейн. – Надеюсь, вы знаете, Джейн, как высоко я ценю ваши труды и вашу помощь. Кажется, я еще не благодарила вас за то, что вы сообщили мне о Лайзе и Хулио.

Джейн опускает глаза. Она смотрит на руку Мэй. Кольцо на ее пальце новое, с голубым камнем размером с десятицентовую монету.

– И это делает то, что я собираюсь вам сообщить, еще более болезненным для меня, – продолжает госпожа Ю. – Мы вынуждены отменить приезд Амалии. Клиентка пошла на попятную. Мне… мне так жаль, Джейн.

Джейн пристально изучает свои руки. Кожа на них потрескалась, пальцы с заусенцами. Так она прячет глаза от госпожи Ю, боясь, что та увидит в них ужас. Потому что это может означать только одно: Амалия больна гораздо сильней, чем думала Джейн. Она слишком больна, чтобы путешествовать, а Джейн к ней никогда не отпустят. Потому что ребенок миллиардерши на первом месте, а больницы кишат заразными людьми и трудноизлечимыми вирусами.

– Я… понимаю, – шепчет Джейн, и она говорит правду.

– Конечно, вы понимаете. Вы настоящий профессионал. Жаль, что не все хосты такие, как вы! Моя работа стала бы намного легче!

– Спасибо. – Джейн встает. Она больше не может оставаться в этом кабинете, с этой женщиной. – Это все?

– Да. – В глазах госпожи Ю загораются огоньки, и она берет руку Джейн, когда та поворачивается, чтобы уйти. – Я буду изо всех сил добиваться для вас свидания с дочерью. Даю слово. Не теряйте надежды.

– Я и не собираюсь, – отвечает Джейн ледяным голосом.

Мэй

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ЧЛЕНОВ КОМАНДЫ

Адресаты: Бекка, Джери, Фиона, Мэдди, Ана

Этим утром у меня был обстоятельный разговор с мадам Дэн (четыре тридцать утра, по нашему времени – принесите мне еще кофе!). Она довольна результатами 82-й и 84-й.

Тема, поднятая командой Дэн: имплантация большего количества менее жизнеспособных эмбрионов Дэн. Экспериментальная имплантация 96-й – но: следует нам подождать результата или сразу двигаться вперед? Давайте соберемся в понедельник для обсуждения. Будьте готовы поделиться рекомендациями, плюсами/минусами.

Навскидку плюсы: рост доходов, удовлетворенность клиентки. Минусы: неудача, скорее всего, поставит под удар наш «список успешных имплантаций», что повлияет на маркетинг и будущих клиентов. Может, стоит сегментировать этот список, поделив его на жизнеспособные эмбрионы и эмбрионы второго уровня? Кроме того, стоит рассмотреть потенциальные этические соображения (будьте готовы к обсуждению).

Вкратце: 84-я приняла новость об отмене приезда дочери хорошо. Отмена оказалась неизбежна из-за ее болезни.

Нужно найти «пряник» для 84-й (чтобы компенсировать отмену приезда дочери, а также вознаградить за хорошее поведение после эпизода с клещом). Можно рассмотреть выезд за пределы фермы. Некоторые идеи: концерт (она любит музыку?), дорогой ресторан (она любит тайскую кухню? китайскую?), театральное представление? Должны ли мы подключить 82-ю? «Девчонки выходят в свет»? Может, она почувствует себя свободней в компании равной себе хосты? Присутствие официальных лиц заставляет ее заметно нервничать.

Продолжайте в том же духе. Мои наилучшие пожелания,

Мэй

P.S. Еще один пункт повестки дня на понедельник. Пожалуйста, ознакомьтесь с прилагаемыми исследованиями. В прошлом месяце на расширенном совещании мы обсуждали следующую тему: богатство и сочувствие имеют обратную корреляцию, т. е. чем вы богаче, тем меньше вызываете сочувствия. Об этом свидетельствуют новые изыскания, произведенные в Стэнфорде и в Чикаго. Подготовьтесь к мозговому штурму, имеющему цель выяснить, как эти сведения должны влиять на наш модус операнди, особ. на наши деловые связи с клиентами в плане выстраивания их взаимоотношений с хостами. Является ли это аргументом в пользу учащения использования дублеров для улучшения взаимопонимания? И т. д.

Рейган

– Разминаешься перед прогулкой? – спрашивает дежурный координатор. – Рейган смотрит на нее в замешательстве. – Да ты дыру в ковре проделаешь!

Рейган даже не заметила, что ходит туда-сюда. Она заставляет себя улыбнуться, но ее мысли заняты Келли. Хотелось бы знать, кто она и что скрывает.

Почему ее клиентка так старательно утаивает, кто она на самом деле? Что это значит?

К столу подходит одна из хост. Черные волосы, загорелая кожа, лицо, словно составленное из плоскостей и углов. Рейган припоминает ее, но имени не знает.

– О, Амита. Вот ты где. Не откажешься ли прогуляться с Рейган? – щебечет координатор.

Взяв Амиту за запястье и проводя ее «Уэллбэндом» по считывающему устройству, она сообщает, что свежий воздух является лучшим лекарством от утренней тошноты.

– Советую собрать волосы сзади, – замечает координатор, протягивая Амите резинку для волос. – Из-за их цвета на вас будет трудно искать клещей… Так что заправьте хвост под куртку.

Когда координатор наконец довольна, Рейган и Амита выходят на улицу. Сегодня не по сезону холодно. Все утро шел дождь, короткие ливни сменялись долгими затишьями. Амита плотнее натягивает на голову капюшон непромокаемой куртки, но Рейган свой сбрасывает, радуясь влаге на лице.

– Эта беременность у тебя первая? – спрашивает Рейган, чтобы отвлечься от мыслей о Келли, кем бы та ни оказалась.

– Да, – отвечает Амита.

Она рассказывает Рейган, что ее срок уже семь недель и утренняя тошнота совсем ее измотала. Потом быстро добавляет, что некоторый дискомфорт – это совсем небольшая цена за такую хорошую работу с такой высокой оплатой.

– А у тебя? – спрашивает Амита.

Теперь они идут по дорожке, и рыхлый гравий хрустит под их ботинками. Вокруг с деревьев срываются капли.

Рейган отвечает, что беременна тоже впервые и сейчас уже в третьем триместре. Пока она говорит, ее сердце сжимается.

– И какого ребенка ты носишь? – спрашивает Амита, обходя лужу.

Рейган с хлюпаньем идет прямо через ее середину.

– Я… – Она останавливается.

Какого ребенка она вынашивает?

Всего неделю назад Рейган знала ответ. Она бы с гордостью объявила: я ношу сына Келли. Он умный, упрямый и немного сумасброд. Каждый день я тысячу раз желаю ему добра тысячей разных способов. Мои пожелания высятся, словно башни. Я хочу, чтобы он был здоров, честен и силен. Чтобы держался подальше от неприятностей и людской злобы, плохих районов и полицейских-расистов. Чтобы он использовал свой достаток на благо всего мира.

Но что знает Рейган теперь? Она даже не знает, мальчик это или девочка. Черный, белый или синий. Упрямый или послушный, умный или глупый. Может, отпрыск миллионерши, добывшей состояние собственным трудом, а может, кровожадного диктатора. Или миллиардера, разбогатевшего на производстве бомб, или босса фармацевтической компании, поднимающего цены на жизненно важные лекарства, чтобы купить частный самолет, пока люди болеют. Или ближневосточного тирана, не пускающего своих девочек в школу, который радовался, когда Малале[92] выстрелили в голову. Или толстосума-финансиста, который продавал не соответствующие стандартам ипотечные кредиты необразованным флоридцам и купил остров в Карибском море, в то время как их дома были конфискованы.

Она только знает, что мать ребенка не «Келли» и у нее нет возможности узнать больше. Лайза уехала, и Рейган не доверяет никому на ферме, кроме Джейн.

«Келли» с рокочущим смехом и сомнительными шутками, которые заставляли Рейган хохотать до слез. «Келли», которая сумела устроить маму на прием к лучшему специалисту по болезни Альцгеймера и которая преподнесла Рейган книгу фотографий Арбус, надписав ее: «С любовью и благодарностью».

Это вообще ее почерк? Что за человек способен пойти на подобный подлог?

Амита все еще ждет ответа на свой вопрос. Белка перебегает им дорогу и взбирается на дерево.

– Твоя клиентка держит пол ребенка в секрете? Готовит сюрприз?

– Да, – отвечает Рейган, чувствуя тошноту. – Моя клиентка обожает сюрпризы.

Дождь начинается, когда Амита и Рейган находятся примерно в двухстах ярдах от фермы. Начавшись как легкая морось, он вскоре переходит в ливень. Безразличное небо выглядит грязно-белым.

– Ты не против? – спрашивает Амита, напрягаясь, чтобы идти против усилившегося ветра.

– Конечно, нет.

Амита идет по гравию и траве к заднему входу, ближайшему к смотровой комнате. Остановившись в дверях, она призывает Рейган поторопиться.

Дождь усиливается, но Рейган не прибавляет шагу. Она откидывает капюшон и расстегивает куртку так, что та хлопает на ветру. Мир, который она видит сквозь плотный дождь, расплывается перед глазами. Ручейки стекают по шее. Она снимает резинку с волос, и те свисают спутанными прядями, длинными и влажными, как водоросли.

Координатор в нетерпении ждет Рейган под карнизом. Она держит дверь открытой и заталкивает Рейган внутрь, крича на нее («быстрей!», «ребенок!», «промокла!»), как будто небольшое количество воды может причинить ребенку какой-то вред. Как будто он уже не плавает в жидкости. Координатор протягивает Рейган полотенце с халатом и драматически вздыхает. Затем она снимает с Рейган «Уэллбэнд» и отправляет ее вытираться в соседний кабинет.

В смотровой еще холодней, чем снаружи. Рейган бросает промокшую одежду комом на пол. Она не надевает халат. Ее тело скользкое, вода капает с него, как дождь с мокрых листьев. Она растягивается на смотровом столе, и на нем образуется лужа.

Она смотрит на мобиль, подвешенный над головой. Красные овалы и черные завитки. Ребенок внутри шевелится, и впервые с тех пор, как она встретила Келли, Рейган не испытывает к нему нежности.

К этому существу.

Интересно, это мальчик или ультразвуковое исследование тоже было инсценировано? Чей это ребенок?

И к чему были тошнота и мигрень, боль в спине и опухшие ноги, слезы, которые она пролила, когда впервые услышала его сердцебиение, или гордость, которая наполнила ее, когда его толчки стали сильными, если все вокруг сущий обман?

Сердцебиение Рейган ускоряется, когда она принимает решение. Она ощущает дрожь предвкушения, потому что теперь знает, как поступить правильно.

Она собирается прийти Джейн на выручку, поможет отыскать ее дочь.

Ей все равно, если она нарушит контракт, получит иск, потеряет каждый цент своего бонуса. Она не позволит ни ферме, ни госпоже Ю, ни миллиардерше, клиентке Джейн, использовать Амалию, всего лишь ребенка, в качестве пешки. Или рычага. В качестве наказания или награды.

– Как дела, Рейган? – спрашивает медсестра.

За ней следует санитарка, которая закрывает дверь.

Рейган без лишних просьб раздвигает ноги.

– Холодно и мокро, но очень хорошо, спасибо.

Рейган спокойно улыбается. Она тоже может это делать.

– Вот это сила духа! – восхищается медсестра, улыбаясь в ответ.

Она кладет руки на лодыжки Рейган, и та их не отдергивает. Только раздвигает ноги еще шире, когда медсестра наклоняется, и взгляд ее блеклых глаз скользит по холодной коже Рейган.

В библиотеке тепло, потрескивание дров и дымный запах напоминают Рейган о Дне благодарения. Она смотрит на часы. После прогулки с Амитой и ужасной проверки на клещей Рейган отправилась на поиски Джейн. Ей хотелось приступить к разработке плана немедля, но Джейн опаздывала на еженедельный пренатальный массаж. Джейн только успела сказать, что Амалия очень больна и у них не так много времени.

– Я должна скорее найти дочь, – шепнула Джейн перед самым приходом координатора, которая принялась отчитывать ее за то, что она заставила массажистку ждать.

Рейган смотрит в огонь. Его красные языки прыгают и извиваются.

Как она сможет увезти Джейн с фермы? Без денег, без машины? Да еще с «Уэллбэндами», отслеживающими каждое их движение?

Она не видит способа сделать это без помощи кого-то вне фермы. Мэйси идеальный вариант. Она ухватится за такой шанс. Но как Рейган может связаться с ней, обманув госпожу Ю? Каждый звонок, каждое электронное письмо из медиацентра отслеживаются. А другого способа отправить сообщение во внешний мир нет. Или есть?

Единственный выход из положения – найти на ферме кого-то, кто согласится помочь. Рейган перебирает возможные кандидатуры: координаторы, медсестры, кухонный персонал, уборщицы. Садовники, охранники, санитарки, дежурные администраторы. Так много людей, и она никого из них не знает. Конечно, она с ними знакома, но не настолько хорошо, чтобы просить о помощи.

Как могло случиться, что, хотя она пробыла на ферме так долго, единственная не хоста, которую она здесь знает и которая чувствует к ней какую-то теплоту, это госпожа Ю?

А госпожа Ю лгунья.

Рейган с тоской вспоминает Лайзу, ее грязный язык и непочтительность. Лайза была несносна, неприятна в общении и груба, но вместе с тем привлекала к себе столь многих на ферме. Она обзавелась здесь друзьями, настоящими друзьями, готовыми рискнуть ради нее всем. И не только среди хост. И не только ради секса, хотя бывало и это.

Лайза знала бы, кому можно довериться. Но три дня назад ее увезла в Нью-Йорк лживая клиентка, когда Рейган была на занятиях по фитнесу. Рейган даже не успела попрощаться. Лайза предупреждала ее, что это может случиться. На ферме избегают прощаний – они вызывают слишком глубокие переживания у не в меру эмоциональных хост.

Рейган закрывает лицо руками, желая, чтобы на нее снизошло озарение. От множества мыслей у нее разболелась голова, и она гадает, прав ли отец, утверждая, что его дочь из тех, кто любит все человечество в целом, но мало интересуется отдельными людьми. Он постоянно говорит ей, что жалеть людей вовсе не то же самое, что их любить, а тем более им помогать.

Но, по крайней мере, она пытается. Как минимум она замечает их страдания.

Рейган возвращается в свою комнату. Ей нужно записать все свои мысли. Она лучше думает, когда пишет, – у нее визуальное мышление, так говорила мама, помогая Рейган делать учебные карточки для подготовки к школьным экзаменам.

На кровати Рейган лежит лист бумаги, прикрепленный к программке местного театра. В записке от госпожи Ю говорится, что Келли буквально «бредит» их вылазкой в Нью-Йорк и приглашает Рейган еще на одну, на сей раз на спектакль «Моя прекрасная леди», который состоится через несколько дней в Грейт-Баррингтоне.

«Вы готовы к поездке?» – пишет госпожа Ю, хотя это не приглашение, а приказ.

Рейган отбрасывает записку и садится на кровать. Перед ее мысленным взором возникает трепещущая темная птица, предвестие паники.

Она рывком выдвигает ящик тумбочки и роется в нем, ища среди разрозненных листков и использованных ручек свой блокнот. Найдя, она листает страницы, покрытые различными списками, пока не доходит до последней: она пестрит заметками о программах, нацеленных на выпуск магистров изящных искусств, со специализацией в области фотографии. Рядом с ними список бизнес-школ, которые, по словам отца, дают хорошие знания в области художественного рынка и менеджмента в сфере культуры.

Рейган доходит до первой чистой страницы блокнота или, во всяком случае, той, которая должна быть чистой. Но она вовсе не чистая.

Синей ручкой и не ее почерком на ней написано: «Бесконечное путешествие», 40.

Почерк Лайзы, шутка Лайзы. Рейган пыталась закончить книгу все время, пока была на ферме.

– Только нарцисс может считать, будто знает так много интересного, чтобы столько написать, – любила подкалывать ее Лайза.

Рейган подходит к окну и задергивает шторы. Ее сердце колотится. Она берет «Бесконечную шутку» с книжной полки. На мгновение она просто прижимает ладонь к потертой синей обложке.

Глубоко вздохнув, она находит сороковую страницу. На полях Лайза нацарапала карандашом адрес сайта. Рядом с ним написано: «комментарии?» На сорок первой странице адрес другого сайта. Посвященного фотографии. За ним идет сайт о ранней деменции. Веб-сайты, которые Рейган было бы вполне естественно просматривать, и Рейган могла оставлять там комментарии, не привлекая ничьего внимания.

Рейган закрывает книгу, прижимает ее к груди, вспоминает о предстоящем спектакле, спрашивает себя, может ли это сработать, и впервые за весь день улыбается.

Джейн

Госпожа Ю рассказывает Джейн о «Моей прекрасной леди». Первоначально это была пьеса, говорит госпожа Ю, но из нее сделали знаменитый мюзикл. Даже скорей музыкальный фильм времен расцвета Голливуда, главную роль в котором сыграла любимая актриса госпожи Ю. Какая-то Одри. Эта актриса была воплощением элегантности, но госпожа Ю отвлекается! Она хочет поговорить с Джейн о местной постановке в маленьком театре в Беркшире, недалеко от «Золотых дубов».

Джейн, хоть и без особого энтузиазма, пытается следить за тем, что говорит госпожа Ю, но ее мысли сегодня подобны мухе. Они летают по кругу, приземляясь лишь для того, чтобы снова взмыть вверх. Она не знает, почему госпожа Ю вызвала ее в кабинет. Она осторожна, так как не ожидает ничего хорошего и в то же время опасается получить сразу все. Она также боится, что каким-то образом госпожа Ю поймет: Джейн изменилась и внутренне стала совсем другой.

Вздрогнув, Джейн вспоминает, что Рейган велела ей быть внимательной. Сказанное госпожой Ю может оказаться важным. Джейн не знает почему, но доверяет подруге и потому заставляет себя слушать. Сейчас госпожа Ю говорит о различных театральных труппах поблизости от «Золотых дубов», включая одну потрясающую, специализирующуюся на Шекспире, но госпожа Ю считает, что Шекспир с его старым английским может оказаться для Джейн чересчур трудным для восприятия.

Джейн старается не думать об Ате и Энджел – Рейган предупредила, что, если Джейн покажется расстроенной, ее вид может вызвать подозрения, – но не думать о них нелегко. Джейн не может не спрашивать себя, как много Энджел знает о «Золотых дубах» и о том, как связана с ними Ата. Ее также интересует, считает ли Энджел вслед за Атой, что Джейн глупая овца, которую нужно направлять.

Но прежде всего ей хочется понять, когда именно Ата решила, что Джейн можно продать. Случилось это после того, как Ате пришлось оставить работу няни, или еще раньше? Может, это произошло, когда Ата посоветовала Джейн бросить Билли, помогла перебраться в общежитие в Квинсе и даже заплатила за ее койку? Интересно, было это проявлением милосердия или частью более крупного плана?

Джейн боится потерять контроль над собой. В своей комнате глубокой ночью, когда наступает полная тишина, нарушаемая лишь жужжанием очистителя воздуха, она горько плачет, уткнувшись лицом в подушку. Иногда страх настолько велик, что она плачет без слез в безмолвной тоске, согнувшись пополам, словно из ее тела вырвано что-то жизненно важное.

В эти моменты Джейн видит Амалию. Медсестры нависают над ней, но у каждой из них лицо ее двоюродной сестры, и на самом деле они не медработники, а служащие охраны, замаскированные под Ату.

Под ту Ату, которая встретила Джейн в аэропорту Ла-Гуардиа, когда она прилетела из Калифорнии вместе с Билли, – молодая, неуверенная в себе и поглупевшая от любви. Ату, которая ругала ее за то, что она не окончила среднюю школу, и которая верила, что она достойна лучшего.

– Я думаю, вам действительно понравится, – говорит госпожа Ю.

Джейн бросает взгляд на госпожу Ю. Что ей понравится? И откуда госпожа Ю это знает?

– История может вызвать у вас живой отклик, – продолжает госпожа Ю, – потому что главная героиня, Элиза Дулитл (разве это не ужасное имя?), упорно трудится ради достижения поставленной перед собой цели. Так же как вы.

Госпожа Ю подносит чашку к губам и смотрит на Джейн, приподняв брови, словно в ожидании ответа.

Неуверенная в том, какой ответ будет правильным, – и почему она так невнимательно слушала? – Джейн произносит:

– Звучит заманчиво.

– Так вы пойдете с нами завтра?

Джейн колеблется.

– Рейган тоже придет на спектакль со своей клиенткой. Затея немного легкомысленная, но будет весело. Девчонки выходят в свет.

Джейн заинтересована. Верно, именно это имела в виду Рейган, когда говорила: госпожа Ю может сказать нечто полезное… Значит, это часть плана Рейган?

Джейн опускает глаза, скрывая смятение и надежду, смешанные со страхом и робким вызовом.

– Благодарю, госпожа Ю. Это будет мой первый в жизни поход в театр.

– Надеюсь, он доставит вам удовольствие, – говорит госпожа Ю более мягким голосом. – Джейн, я очень переживаю из-за того, что нам пришлось отложить приезд Амалии. Знаю, ничто не может его компенсировать и вы сильно скучаете по дочери, но я надеюсь, наша вылазка в город поможет отвлечься хотя бы на один вечер.

Джейн все еще отводит глаза. Как будто пьеса заставит ее забыть о переживаниях.

Тихим голосом она отвечает:

– Я не беспокоюсь об Амалии, потому что моя сестра Эвелин заботится о ней. Она лучшая няня. Эвелин Арройо.

Когда Джейн произносит имя Аты, она глядит в глаза госпоже Ю.

Госпожа Ю спокойно смотрит на Джейн, даже не моргая. Улыбка озаряет ее лицо, и она восклицает:

– Я с нетерпением буду ждать встречи с ней. Надеюсь, приезд Амалии все-таки попадет в наше расписание!

Джейн недоверчиво смотрит на госпожу Ю, поражаясь сиянию ее улыбки и естественности лживых слов, слетающих с ее порочных губ. Такая ни за что не позволит Джейн увидеть дочь. Разве что после того, как Джейн благополучно родит ребенка миллиардерши. Но к тому времени будет уже слишком поздно.

Когда Джейн передает подруге этот разговор, Рейган поздравляет ее с тем, что она сумела сохранить хладнокровие. Вне себя от эйфории, она прыгает по спальне в халате и объясняет Джейн, что поход в театр был ее идеей. Это часть плана. Рейган знала, что нужно каким-то образом вывезти Джейн с территории фермы. Вчера она посоветовала пригласить Джейн, не зная, заглотит ли госпожа Ю наживку.

– И она купилась! – кричит Рейган, отплясывая джигу, прежде чем наконец усесться в кресло-качалку рядом с окном.

– Ты тоже там будешь, – говорит Джейн, вся дрожа.

Ей холодно с тех самых пор, как она покинула кабинет госпожи Ю, хотя день выдался жаркий.

– С моей липовой клиенткой.

– А потом?..

– Ну, я еще не до конца продумала. Но вытащить тебя с фермы – это первый шаг. Самый трудный, – уверяет подругу Рейган.

Сердце Джейн падает. Это и есть план? Пойти на спектакль?

Рейган, заметив выражение лица Джейн, бросается к ней:

– Не волнуйся, Джейн. Сейчас я пойду в медиацентр и свяжусь с Лайзой. У нас не так много времени, но она намного опередила нас. Она заложила основу для побега еще тогда, когда узнала правду о Келли и твоей сестре. Ты же знаешь Лайзу. Иногда мне кажется, что у нее паранойя. И она ненавидит «Золотые дубы».

Джейн улыбается вместе с Рейган, изображая оптимизм, которого не ощущает. С растущим чувством отчаяния она наблюдает, как подруга одевается. Джейн благодарна ей, конечно, за то, что она хочет помочь. Но, наблюдая, как Рейган напевает, натягивая носки, она испытывает беспокойство. Рейган слишком оптимистична и наивно полагает, что все случается к лучшему. Ее также беспокоит, что Лайза, теперь свободная от своих клиентов и получившая после родов большой бонус, возможно, уже забыла, насколько умна и внимательна госпожа Ю.

Если Джейн убежит, неужели ее не поймают? А если поймают, что тогда?

– Я ухожу, – весело объявляет Рейган.

– Помни: они могут прочесть твою электронную почту, – предупреждает Джейн.

– Я просто собираюсь покопаться в интернете. Оставить несколько комментариев на кое-каких сайтах… – Рейган берется за ручку двери и поворачивается к Джейн. – Это сработает. Я чувствую. Ты скоро увидишь Амалию.

Джейн тянется за свитером, который едва застегивается на животе. На ней платье. Надеть его заставила Рейган.

– Тебе следует казаться радостной, Джейн. Госпожа Ю должна верить, что ты с нетерпением ждешь ее… «поощрения», – предупреждает Рейган, наклонясь над Джейн с карандашом для губ в руке.

Джейн не может ответить, потому что Рейган начинает красить ей губы.

– Ты должна заставить госпожу Ю ослабить бдительность. Это твой первый поход в театр? Вот и веди себя так, будто ты от него в восторге. Иначе ничего не получится… Вот дерьмо! – восклицает Рейган, уронив карандаш.

Руки у нее дрожат. Она тоже нервничает.

– Хорошо. Я изображу восторг, – заверяет Джейн, наблюдая как Рейган поднимает карандаш, чувствуя прилив любви к ней.

– И благодарность. Госпожа Ю обожает благодарность.

Рейган внимательно изучает лицо Джейн. Та отворачивается.

– Ты выглядишь прекрасно, – заключает Рейган и достает из косметички баночку с кремом, а потом еще одну с пудрой. – Но у тебя усталое выражение лица. Сиди спокойно, сейчас твои глаза станут ярче.

Джейн делает лицо неподвижным, и Рейган мизинцем наносит крем под глаза Джейн, пытаясь скрыть темные припухлости. Джейн не спала всю ночь, прокручивая в голове план. Хватит ли у нее смелости рискнуть? Действительно ли он сработает? Но потом она вспоминала об Амалии, и беспокойство за себя переросло в ужас: как там дочь? Джейн понимает, что времени у нее нет.

Она знает это, потому что прошлой ночью пыталась дозвониться до Аты в последний раз. Это было ранним вечером, после долгого разговора с Рейган и после того, как Джейн провела полчаса с хостами-филиппинками за ужином, который едва могла проглотить. Она ускользнула перед десертом, чтобы пойти в медиацентр. Он был почти пуст, потому что большинство девушек все еще ели или были в кинозале, где шла романтическая комедия с двумя известными голливудскими актерами в главных ролях.

Уединившись в одной из кабинок, Джейн набрала номер Аты, но ее звонок закончился предложением использовать голосовую почту. Тогда она позвонила Энджел с тем же результатом. Потом Джейн пришла в голову мысль позвонить по телефону в общежитие в Квинсе. Почему она не подумала об этом раньше? Ей пришлось бежать обратно в спальню, чтобы посмотреть номер телефона в записной книжке, которую она держала в тумбочке.

Мужской голос, которого Джейн не узнала, ответил всего после двух гудков.

– Я жду звонка из Манилы, – нетерпеливо извинился он.

– Мне нужна всего минута, чтобы поговорить с Энджел. Энджел Калапатия. Вы ее знаете? Она…

Прежде чем Джейн успела закончить, мужчина прервал ее:

– Она в больнице Квинс.

– Она больна? – пробормотала Джейн, чувствуя, как ее сердце останавливается.

– Нет, нет, – раздраженно ответил мужчина. – Она там с ребенком. С маленькой девочкой… Ага, вот и телефонный звонок, которого я ждал. Мой двоюродный брат…

Джейн не помнит, как сняла наушники. Не помнит, как добралась до комнаты Рейган. Но она вдруг оказалась там и просто спросила у подруги: «Ты веришь, что это может сработать?»

Рейган ответила: «Да». И этого было достаточно.

Театр небольшой, но красивый. Они сидят во втором ряду, в самой середине: госпожа Ю ближе всех к проходу, затем Джейн, затем клиентка Рейган и сама Рейган. Прямо перед ними в неглубокой оркестровой яме находится группа музыкантов. Они расселись полукругом, как стая птиц вокруг куска хлеба. Огромный алый занавес, должно быть очень тяжелый, закрывает сцену. Джейн воображает, какая за ним царит суета. Актеры на цыпочках пробираются к своим местам, а помощники вносят реквизит.

Джейн обмахивается программкой, хотя ей совсем не жарко. Просто необходимо чем-то занять руки. Она поднимает глаза к потолку, белому с золотом, украшенному замысловатыми узорами. Три большие люстры парят над головами, как звездные россыпи.

– Взволнована? – спрашивает госпожа Ю, сжимая локоть Джейн.

– Да. Спасибо вам, госпожа Ю, – произносит Джейн, пытаясь сделать так, чтобы ее голос звучал бодро.

– Я рада, что смогла устроить для вас знакомство с театром. Вы прекрасно выглядите!

Одна из координаторов – их двое, они приехали в театр в отдельной машине – появляется и что-то шепчет на ухо госпоже Ю. Джейн отворачивается, давая понять, что не собирается подслушивать. Рядом с ней клиентка Рейган тихо разговаривает со своей подопечной. Клиентка – Келли, так она велела Джейн ее называть, – внезапно смеется низким гортанным смехом, и Джейн снова чувствует сомнение относительно информации Лайзы. Как может эта женщина – такая милая, с таким смехом, что всем вокруг тоже хочется рассмеяться, – оказаться фальшивкой?

Свет начинает гаснуть. Кто-то кашляет. Из оркестровой ямы тянется музыка, сперва звучит единственная одинокая скрипка, затем мелодию подхватывают другие. Занавес поднимается. Джейн чувствует на себе взгляд госпожи Ю и слегка улыбается.

Ее сердце падает, потому что начинается.

Сцена заполнена цветами. Цветы в тележках, цветы в кадках. Их море. За цветочными ларьками стоят каменные здания, нарисованные, конечно, но выглядят настоящими, а над ними небо. Мраморно-серое. Женщина продает цветы, кричит. Мужчина в костюме и высокой шляпе идет ей наперерез, и они вступают в разговор. Джейн поражена странностью того, что видит, и тем, что, сидя в темноте, она должна наблюдать за освещенным миром на сцене. И всеми этими цветами.

Ее вдруг охватывает сильнейшее беспокойство, как будто она сама и есть то, что нереально, а вовсе не актеры, занимающиеся на сцене своими делами. Как будто задуманное Рейган тоже является частью действия, невозможного и невероятного.

Неужели всего через час Джейн попытается выйти из дверей театра и исчезнуть?

– Вы следите за сюжетом? – шепчет госпожа Ю, наклоняясь ближе.

Джейн вдруг осознает, что нахмурилась. Сделав над собой усилие, она разглаживает морщины на лбу, поворачивается к госпоже Ю и притворяется смущенной.

– Я не уверена, что поняла, кто эти люди.

Госпожа Ю шепотом объясняет, что происходит на сцене. Мужчины богаты и образованны, а цветочница бедна и невежественна. Мужчины постараются исправить ее недостатки.

Джейн благодарит госпожу Ю и смотрит прямо перед собой. Она пытается сосредоточиться, но не может понять ни слова. Только сердце в груди громко стучит, и растет страх.

Публика хихикает, и Джейн тоже. Публика в восторге, и Джейн выражает восторг.

Проходят минуты и еще минуты. Сердце Джейн бьется все быстрей. Антракт должен начаться уже скоро. Ей кажется, будто она попала в ловушку сна. Она сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, потом еще сильней, чувствует острую боль.

Внезапно наступает полная темнота, и вокруг Джейн раздаются аплодисменты. Когда мгновение спустя вспыхивает свет, все вдруг меняется. Яма, в которой только что сидели музыканты, теперь пуста, лишь на полу валяются чьи-то ноты. Проход уже заполнен людьми, и слышится мягкий гул будничных разговоров, как будто нет ничего удивительного в том, что целый мир был в один миг отсечен длинным красным занавесом.

Джейн пытается поймать взгляд Рейган, однако подруга беседует с Келли. Джейн замечает, что она говорит слишком быстро и теребит прядь волос. Как делает всегда, когда волнуется.

– Ну? И что вы обо всем этом думаете? – спрашивает госпожа Ю.

– Мне понравилось. Спасибо, что привели меня сюда, – говорит Джейн, но ее голос дрожит.

Она опускает глаза, приходя в ужас из-за того, что нарушает план.

Госпожа Ю, к счастью, неверно истолковывает ее чувства. Она кладет руку на плечи Джейн, притягивает ее чуть ближе и мягко говорит:

– Вы не должны благодарить меня, Джейн. Вы это заслужили. Вечер, свободный от забот.

Джейн смотрит на свои колени.

– Рейган нужно в туалет! – объявляет Келли госпоже Ю и шутит о проблемах с мочевым пузырем у беременных в третьем триместре.

– Мне тоже, – вставляет Джейн, и ее голос звучит твердо.

Госпожа Ю просит их подождать координаторов. Келли поясняет, что актриса, играющая Элизу, является восходящей звездой на Бродвее. Она начинала в местном театре и каждый август приезжает обратно в Беркшир.

Координаторы появляются из толпы, держа в руках бутылки с водой, которые передают госпоже Ю. Та просит их отвести Джейн и Рейган в туалет, а также, если не трудно, принести бутылку «Пеллегрино». Она предпочитает газированную воду.

Джейн и Рейган следуют за координаторами по переполненному проходу между рядами и поднимаются в фойе. Оттуда они пробираются к главной лестнице, спускаются по ней, следуя направлению всеобщего потока, и натыкаются на очередь к женскому туалету, состоящую из пятнадцати человек.

Пока рыжеволосая координатор ждет вместе с Джейн и Рейган в конце очереди, темнокожая идет вперед, чтобы поговорить со служительницей, регулирующей очередь. Рыжеволосая расспрашивает о мюзикле: она и ее коллега не смогли его посмотреть. Рейган болтает с ней о спектакле, пытаясь втянуть в разговор Джейн.

Темнокожая подает знаки от головы очереди.

– Пойдемте, – зовет рыжеволосая и следует за ними, когда они направляются к входу в туалет. Джейн старается не смотреть в глаза женщинам в очереди, мимо которой идет.

В туалете очень тесно. Там пять кабинок и всего три раковины напротив них. Несколько женщин ждут своей очереди, скрестив руки на груди или уткнувшись в дисплей телефона, другие моют руки, а юная девушка смотрится в зеркало над раковинами и подправляет макияж. В туалете раздается звук спускаемой воды, и появляется женщина средних лет в шали с бахромой. Она улыбается, глядя на живот Рейган. Служительница делает знак Рейган, и та входит в освободившуюся кабинку. Слышен звук защелкнувшегося замка. Где-то рядом ребенок просит у матери дать ему еще туалетной бумаги.

Джейн делает несколько шагов вперед, координаторы следуют за ней.

Никаких шансов на побег.

– Вам нравится спектакль? – спрашивает темнокожая.

Джейн замечает у нее легкий акцент. Она заставляет себя отвечать, желая выиграть время: да, она в театре первый раз, и сначала было трудно следить за действием, сцена невероятно красивая, на ней так много цветов, и очень хочется знать, действительно ли они настоящие.

А потом следует звук рвоты, хриплый и резкий.

– Рейган, с вами все в порядке? – спрашивает та из координаторов, которая разговаривала с Джейн.

Рейган стонет, раздаются звуки движения и нового рвотного позыва. Координаторы подходят к кабинке.

– Рейган, открой, – командует рыжеволосая, и ее лицо становится мрачным.

– Там кровь.

Голос Рейган слабый и тихий, и, хотя Джейн знает, что она притворяется и ее слова такая же пустышка, как волшебный мир за красным занавесом, подступает страх.

– О боже…

Кто это сказал?

Координаторы начинают действовать, одна из них дергает за ручку кабинки Рейган, другая становится на колени, пытаясь заглянуть под дверь. Изнутри доносятся звуки панической суеты, бунтующей плоти.

Джейн вонзает ногти в ладони, потому что вот он, тот самый миг. Как раз такой, каким его представляли она и Рейган.

Она делает один шаг назад, затем другой, уходя все дальше от суматохи, пока несколько фигур не оказываются перед ней, точно живые щиты. Еще шаг назад, и Джейн растворяется среди устремившихся вперед женщин, среди безликой толпы любопытных и обеспокоенных.

Ребенок – должно быть, в одной из кабинок находится ребенок – начинает кричать. Детский крик и давка приводят к панике. Женский голос кричит:

– Она потеряла сознание! Звоните «девять-один-один»!

Вокруг Джейн раздается шепот:

– Беременная женщина… потеряла сознание… Боже мой… кажется, у нее пошла кровь…

Несколько женщин приникают к мобильным телефонам, вызывая «Скорую». Какой-то мужчина рвется вперед, крича, что он врач.

Джейн бежит по лестнице так быстро, как только может. У нее мало времени. Об этом Рейган говорила ей много раз. Как только она сбежит, она должна пошевеливаться. Если ее остановят внутри театра, пусть скажет, что идет за помощью. Если ее остановят снаружи, пусть скажет, что почувствовала слабость и ей потребовался свежий воздух. Но пусть пошевеливается, пошевеливается, пошевеливается.

У Джейн пересыхает в горле. Пробираясь через переполненный вестибюль, она достает из кармана бледно-желтый шарф с темным рисунком, накидывает его на голову и плечи.

Пошевеливайся, пошевеливайся, пошевеливайся.

Стеклянные двери легче, чем кажутся. Она борется с желанием оглянуться назад, чтобы проверить, не гонятся ли за ней. Она ждет, что кто-то схватит ее за плечо, дернет назад, но вот она уже на улице – воздух тяжелый, небо темнеет, – и двери за ней закрываются. Люди идут по тротуару, несколько человек курят у входа в театр. Где-то вдалеке завывает «Скорая помощь».

Джейн возится со своим браслетом и наконец расстегивает его. Она лихорадочно осматривает пешеходов на тротуаре, как советовала ей Рейган, пока не замечает приближающуюся женщину. Та выгуливает маленькую серую собачонку, и через плечо у нее перекинута холщовая сумка, из тех, какие используют для продуктов. Джейн видит буханку хлеба, торчащую из нее, и зеленую оборку салата.

Прежде чем Джейн успевает засомневаться, она просит женщину сказать, который час, как ее инструктировала Рейган. Та достает сотовый телефон и смотрит время на экране, Джейн бросает «Уэллбэнд» в ее сумку. Звука падения она не слышит.

Джейн благодарит женщину, и та желает ей удачи.

Джейн быстро идет в другую сторону, наклонясь вперед, как будто преодолевает напор встречного ветра. Но вечер безветренный и безоблачный. На небе уже виднеются звезды. Они кажутся острыми, как битое стекло.

«Иди от театра налево, – наставляла ее Рейган, – а затем поверни снова налево». «Налево и снова налево», – бормочет себе под нос Джейн, чувствуя на себе взгляды тысячи глаз.

Она поворачивает за угол, и вот он: черный хэтчбек с радужной наклейкой на пассажирском окне. Все, как описывала Рейган.

Она судорожно глотает воздух, борясь с желанием броситься к машине, но отказывается поддаваться переполняющему ее чувству облегчения, пока не открывает дверцу и не проскальзывает внутрь салона. Шарф сполз ей на глаза, но она его не поправляет. На мгновение она позволяет себе, обмякнув и опустив веки на влажные глаза, просто сидеть в кресле, чувствуя, как удары сердца становятся реже, а мышцы расслабляются.

– Маганданг габи[93], – раздается знакомый мужской голос.

Машина отъезжает от тротуара.

Джейн выпрямляет спину, сдвигает шарф на затылок и поворачивается к водителю, потому что ожидала увидеть Лайзу.

– Привет, милая Джейн, – улыбается ей Трой. – Куда мы направляемся?

Мэй

Какое-то мгновение Мэй просто не может вдохнуть и вынуждена заставить себя сделать это, абстрагировавшись от царящей вокруг суматохи, игнорируя какофонию в своей голове. Она вдыхает всем своим существом, а затем выдыхает, изгоняя смятение и панику, стресс и ярость.

– Вы собираетесь поехать с Рейган в машине «Скорой помощи»? – неуверенно спрашивает координатор.

Мэй резко открывает глаза. Рыжие волосы координатора сбились набок. Она взволнована, как и должно быть.

Мэй стоит в центре вестибюля, вокруг нее суетится разношерстный персонал из «Золотых дубов» – машины оттуда прибыли быстро. Двери в театр закрыты. Второй акт, задержанный из-за случившегося, уже начался – спектакль, в конце концов, должен продолжаться, – и это усложняет поиски. Джейн могла укрыться внутри театра в каком-нибудь темном месте или за кулисами, спрятавшись позади вешалок для костюмов.

Мэй качает головой, отгоняя тревожные мысли. Все они бесполезны.

– Я почти уверена: с восемьдесят второй все в порядке. Я считаю, настоящая проблема в том, что вы потеряли восемьдесят четвертую, – холодно говорит Мэй.

Она достает планшет из сумочки, включает его и только тут замечает, как координатор переминается с ноги на ногу, не зная, остаться ей или уйти. Это одна из самых главных координаторов в «Золотых дубах», именно потому Мэй и доверила ей хосту мадам Дэн. Очевидно, когда все уляжется, многое потребуется переосмыслить.

Координатор прочищает горло:

– Нужно ли мне… нужно ли мне с ней поехать?

Мэй позволяет своему взгляду задержаться на координаторе на несколько неприятных секунд. Именно во время кризиса истинная природа человека выходит на первый план. Вот и сейчас видно, что координатор вопиюще некомпетентна.

– Я думаю, да. Одна из вас все время должна находиться рядом с восемьдесят второй, а то вы потеряете сегодня вечером и вторую хосту.

Координатор краснеет и бросается прочь. Мэй, проглотив гнев, листает сообщения на планшете. Команда центра наблюдения утверждает, что посылала сигнал тревоги координаторам, когда локатор «Уэллбэнда» Джейн показал, что та переместилась на пятьдесят ярдов за периметр театра. Поступило также еще одно сообщение от службы безопасности, в нем была карта, показывающая путь, которым следовала Джейн. Он закончился в кухонной пристройке белого особняка в колониальном стиле в десяти минутах ходьбы от центра города, где браслет и нашли на дне сумки с продуктами. С ней экономка ходила в магазин.

Подходит Хэл, глава службы безопасности «Золотых дубов». Этот человек-гора производит сильное впечатление. Леон переманил его из некой спецслужбы, увеличив зарплату в четыре раза.

Он докладывает, что его команда закончила допрос экономки. Та подтверждает, что нынче вечером недалеко от театра действительно разговаривала с беременной женщиной азиатской внешности, по описанию похожей на восемьдесят четвертую, когда выполняла поручение своего хозяина, живущего на Манхэттене и приехавшего на уик-энд: тот обожает полакомиться за ужином свежеиспеченным хлебом. Экономка сказала, что восемьдесят четвертая, когда она в последний раз ее видела, шла по направлению к центру города, прямо на восток. Охрана сейчас рассредоточена по улицам в поисках других свидетелей. Другая команда незаметно делает обход всего театра на случай, если восемьдесят четвертая вернулась через боковую дверь и прячется где-то внутри здания, выжидая, когда сможет продолжить побег. Они все еще ждут, когда театр предоставит записи с камер.

Доклад Хэла прерывается звуковым сигналом. Мэй поднимает указательный палец, пробормотав себе под нос «минуточку», и включает телефон. Ив пишет, что несколько раз пыталась дозвониться до Эвелин Арройо со своего мобильного телефона, но безрезультатно. Никто не отвечает и на домашний телефон в квартире Джейн. Ив спрашивает, не хочет ли Мэй связаться с Леоном, который только что приземлился на Филиппинах, куда поехал заниматься серфингом.

По телу Мэй пробегает нервная дрожь. Леон будет вне себя от гнева. Чернила на сделке с мадам Дэн едва высохли. Что, если она от нее откажется?

Мэй набирает текст: «Пока нет».

Через несколько секунд Ив снова пишет: «А как насчет мадам Дэн?»

Мэй выключает телефон. Она не рискует ответить Ив, пока не поговорит с Фионой, единственным человеком, которому полностью доверяет. Мэй нужно понять, когда и в какой степени она по контракту обязана информировать мадам Дэн о случившемся, а также есть ли у «Золотых дубов» пространство для маневра.

Подходит вторая координатор и протягивает Мэй стакан «Пеллегрино».

– Меган повезла восемьдесят вторую в больницу. У меня наготове вертолет. На тот случай, если понадобится перевезти ее в Нью-Йорк.

Мэй отхлебывает воды, наслаждаясь проясняющим мозг шипением пузырьков в горле. Она делает еще один глоток, медленно, заставляя координатора ждать, давая ей время попереживать из-за допущенной оплошности. Потом Мэй протягивает ей пустой стакан.

– Я попросила охрану ее сопровождать, – говорит координатор. – Учитывая нашу сегодняшнюю неспособность предотвратить побег, я подумала, что надо принять дополнительные меры предосторожности.

Мэй смотрит на координатора с неохотным одобрением. По крайней мере, эта женщина умеет признавать собственные ошибки. Мэй решает дать ей шанс искупить вину.

– Центру наблюдения изучить все исходящие сообщения от восемьдесят четвертой и восемьдесят второй за последний месяц. Пора уже начать контролировать ситуацию. И напомните всем руководителям команд: делиться информацией с подчиненными только в случае необходимости. Слишком многое поставлено на карту.

Координатор закусывает губу и спешит прочь. Мэй делает знак Хэлу подойти.

– Мэм, – начинает Хэл, оглядев комнату и убедившись, что их не подслушивают, – я должен поднять вопрос о том, не является ли нынешняя ситуация похищением ребенка.

Мэй позволяет ему изложить свою теорию, хотя и знает, что он ошибается. Он просто не знает Джейн. Дело в том, что это вовсе не в ее характере. Джейн никогда не обидит ребенка и не поставит его под угрозу. Во-первых, она католичка, пронизанная чувством греховности, боящаяся Страшного суда. Более того, она соблюдает правила и не станет мутить воду. Для этого у нее не хватит ни темперамента, ни воображения. Вот почему Мэй знает: кто-то подговорил ее. Рейган скорее всего. Журналы показывают, что в последнее время они провели много времени вместе, хотя это не вызвало никаких опасений. Теперь Мэй вспоминает, что именно Рейган подала идею пригласить Джейн в театр.

Но почему? С какой целью? Рейган – потерянная душа, ищущая смысл жизни. Она бы никогда сознательно не увела Джейн на дурную дорожку.

– Так что мы должны найти ее дочь. В подобных ситуациях лишь такие шаги помогают обрести рычаги воздействия, – заключает Хэл. – Я могу отправить команду на Манхэттен вертушкой. Уже через час ребенок будет изолирован.

Мэй смотрит на Хэла, но думает об Амалии. Дочь Джейн. Не из-за нее ли все происходит? Надежды Джейн увидеть дочь рушились снова и снова, приезд раз за разом отменялся. Да еще гормональный фон разбалансировался из-за беременности. Не могла ли Джейн рискнуть всем, чтобы просто взглянуть на свою дочь?

Это смешно. Совершенно иррационально. Возможно, преступно. Однако может оказаться правдой.

Мэй безрадостно смеется, и жалость к Джейн пронизывает ее с такой внезапностью, что у нее слезятся глаза.

Ох, Джейн. Неразумная, глупая, сентиментальная девочка. Что ты наделала?

– Госпожа Ю? – напоминает Хэл о своем присутствии.

– У меня есть предчувствие насчет… – Мэй не заканчивает фразу. – Но я с вами согласна. Если мы найдем Амалию, это, скорей всего, действительно поможет. Но дело очень деликатное. Поедем вместе.

– Нельзя ли как-то объехать эту чертову пробку? – спрашивает Мэй у Хэла.

Он едва втиснулся рядом с водителем. Его коротко остриженная голова почти касается потолка машины.

– Везде пробки, мэм. На шоссе Бруклин – Квинс по пятницам всегда дела плохи, – качает головой водитель.

Мэй раздраженно откидывается на спинку сиденья. Снаружи неистовствует какофония клаксонов. Большой фургон перекрывает перекресток. Волна пешеходов перекатывается через улицу, окружая машину, так что Мэй кажется, будто они застряли в океане тел. Ее охватывает беспокойство, тревожное предчувствие, что в любой момент масса людей превратится в бушующую толпу, которая начнет стучать кулаками по окнам, забрасывать их камнями.

Фургон заканчивает поворот. Водитель Мэй начинает медленно вести машину вперед, но вынужден резко затормозить: пешеходы продолжают идти мимо капота.

– У нас зеленый! – сердится Мэй.

Водитель виновато улыбается в зеркало заднего вида. Мэй отвечает ему тем же.

Как он справляется, этот шофер? Изо дня в день? Бесконечные пробки, назойливые водители, пешеходы-самоубийцы, нетерпеливые пассажиры, низкая оплата, плохой воздух, парковочные билеты, счета, дети. Может быть, даже внуки, судя по его виду.

И как только он не взрывается?

– Центр наблюдения только что прислал новую информацию, – объявляет координатор, сидящая рядом с Мэй, и сообщает, что Рейган в течение нескольких месяцев ни с кем не общалась за пределами «Золотых дубов», кроме матери, отца и соседки по комнате в Нью-Йорке. – Переписывается она только с отцом. А мать всегда молчит. Разговоры с соседкой по комнате прослушаны, в них ничего нет.

Мэй хмурится. Тогда кто мог подтолкнуть Джейн? Или, быть может, она совершенно не понимала истинного характера своей любимой хосты и за мышиным, испуганным выражением лица Джейн на самом деле скрывается коварная ухмылка?

Прежде чем она успевает углубиться в свои мысли, координатор продолжает:

– Восемьдесят четвертая тоже чиста. В прошлом месяце она предприняла сотни попыток связаться с Эвелин Арройо, но так и не смогла с ней поговорить.

– Сотни? – недоверчиво переспрашивает Мэй.

Координатор пролистывает несколько страниц на планшете и поправляет себя:

– Более ста, всего сто восемь попыток, считая электронные письма и звонки.

– Ежедневно?

– С течением времени частота увеличивалась. Например, в прошлый вторник восемьдесят четвертая отправила госпоже Арройо шесть электронных писем и сделала пять звонков, – отвечает координатор и передает Мэй планшет.

Мэй изучает распределение во времени попыток Джейн связаться с сестрой. Из приведенных данных становится ясным нарастающее неистовство бедняжки.

– Как это не было обнаружено при анализе данных?

Мэй с трудом сдерживает гнев.

– Электронные письма были чистые, поэтому никто не забил тревогу. Восемьдесят четвертая только просила, чтобы госпожа Арройо ответила на ее звонки.

Мэй закрывает глаза, голова идет кругом. Теперь она уверена, что Джейн сбежала в поисках дочери. Что недели, в течение которых она была отрезана от сестры – и Амалии, – вызвали нервный срыв. Как это может случиться, Мэй знает из историй, которые рассказывают в новостях. Последняя капля. Давление становится невыносимым. Сперва человек гнется, а потом вдруг ломается.

Она посылает Джери сообщение с пометкой «строго конфиденциально», в котором излагает свою теорию.

«Нужно выяснить, и насколько можно скорее, – подытоживает Мэй, – как справиться с нервным срывом беременной и представляет ли он опасность для нее самой или плода».

Она откидывается на спинку сиденья, чувствуя беспокойство. Телефон пищит. Джери согласна с Мэй, что произошел какой-то «надлом», но она уверена, что Джейн не представляет угрозы для ребенка. Она также соглашается: Джейн не тот человек, который может сам такое спланировать. Побег явно затеял кто-то другой.

Но кто?

И как Мэй проглядела бесконечное отчаяние Джейн?

Мэй тяжело вздыхает и смотрит в окно, на свое отражение в стекле. Это ее вина. Она потеряла бдительность – слишком поглощенная своей свадьбой и проектом «Макдональд».

Мэй летит вперед и ударяется о спинку переднего кресла, когда водитель снова нажимает на тормоза, стремясь избежать столкновения с такси, которое свернуло на крайнюю полосу, чтобы забрать пассажира.

– Вот засранец! – восклицает Мэй.

Ее водитель все так же мягко улыбается ей в зеркало.

Машина начинает двигаться. Координатор наклоняется вперед и что-то шепчет Хэлу. Вопрос о том, кто спланировал побег, не дает Мэй покоя, и она вдруг начинает злиться на Рейган, которая наверняка знает больше, чем говорит. Мэй звонит Джери и велит как следует надавить на Рейган.

– Привлеките координаторов… и Трейси тоже.

Телефон Мэй снова пиликает. Звонит Фиона из юридического отдела. Она исследует вопрос, считается ли в штате Нью-Йорк вынашиваемый матерью плод «человеком» в юридическом смысле слова. Если нет, то Джейн и «Золотые дубы» не могут быть признаны виновными в похищении.

Таким образом, вина окажется смягчена.

Мэй раздраженно вздыхает. Адвокаты. Независимо от того, смягчена вина или нет, с инвестициями мадам Дэн придется проститься, если они не найдут Джейн как можно скорее.

– Почти приехали! – объявляет водитель с торжествующей ноткой в голосе.

Квартал невзрачный. Здания невысокие и без архитектурных излишеств, с множеством магазинов, занимающих первые этажи, – винные погребки, прачечная самообслуживания, касса для обналичивания чеков. Металлические жалюзи на темных окнах опущены, за исключением магазина куриных крылышек, который открыт, мигает неоновыми зелеными огоньками, и вокруг него суетится народ.

Машина подъезжает к тротуару. Мэй просит Хэла подождать снаружи и не высовываться, чтобы Джейн не испугалась. Координатору она велит следовать за собой и на всякий случай снимать все на видео. Всегда лучше иметь слишком много информации, чем чересчур мало.

Проходит семья – женщина толкает коляску, мужчина тащит за собой маленького ребенка в одних трусиках. Две женщины в коротких топах и с яркой помадой на губах стоят, уставившись в мобильный телефон.

Мэй шагает к дому Джейн, поднимается на крыльцо и нажимает на домофоне кнопку ее квартиры. Она называет себя боссом Джейн. Женский голос с акцентом бормочет «о’кей», раздается щелчок, и входная дверь парадной открывается.

В вестибюле пыльно, жарко и пахнет несвежей едой. На полу лежит детская шляпка от солнца, розовая с кисточками, и Мэй кладет ее в карман, потому что она может принадлежать Амалии. Пригодится, чтобы начать разговор.

Координатор идет прямо за ней. Она улыбается Мэй:

– Все уладится!

Мэй теребит в кармане розовую шляпку. Бедная Джейн.

Она поворачивается к лестнице и начинает подниматься.

Рейган

В руку Рейган воткнута игла капельницы. Ее глаза закрыты, и она слушает, как две женщины говорят о Джейн. Группа работников охраны обнаружила «Уэллбэнд», но саму восемьдесят четвертую все еще не нашли. Где она может быть?

Рейган едва сдерживает улыбку, которая грозит расползтись по лицу.

Предполагается, что она без сознания. Под больничной простыней она скрещивает пальцы.

Давай, Джейн. Давай!

Открывается дверь. Шум в коридоре усиливается, затем стихает. Приближаются чьи-то шаги. Кто-то наклоняется над ней, нависает. Рейган остается неподвижной. Шаги удаляются, и женщины продолжают беседу. Одна из них говорит ясным, уверенным голосом, что вызвана полиция, потому что это похищение. Джейн Рейес похитила ребенка миллиардерши.

Рейган открывает веки и на мгновение чувствует себя ослепшей. Свет. Она поворачивает голову, защищаясь, но это движение оказывается слишком резким. Рейган зажмуривается, но уже слишком поздно.

– Рейган? – произносит суровый голос, и что-то касается ее руки.

Лайза сказала, они никогда не вызовут полицию.

– Рейган, мы рады, что ты очнулась.

Лайза ее заверила, что ферма не захочет засветиться. Имеющихся у нее видео достаточно, чтобы Джейн была в безопасности.

– Мы заметили, как ты открыла глаза. Сядь. Немедленно сядь, – говорит голос, а настойчивые руки обхватывают Рейган и тянут вперед, вверх. Жестче, чем следует.

Неужели Джейн арестуют?

– Выпей воды. Вот хорошая девочка. Тебе больше не нужна эта капельница, да? С тобой ведь все хорошо, не так ли?

Теперь глаза Рейган открыты. Она никогда не видела эту женщину, хотя на ней униформа координатора. Кудрявые волосы, ничем не примечательное лицо, но глаза незабываемы – жесткие, маленькие и серые, как камешки, которыми Рейган швыряла в птиц в их домике у озера. Мама накрывала стол на улице, когда погода выдавалась хорошей. Стол был тиковый и стоял прямо у воды. Птицы любили воровать у Гаса еду. Он никогда от них не отбивался. Рейган приходилось делать это за него.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – тихо отвечает Рейган, потому что предполагается, будто она ослаблена. Ее глаза пробегают по комнате в поисках другой говорившей.

– Ну и напугала ты нас.

Рейган не отвечает. Есть в этой женщине что-то такое, что ей не нравится.

– Врачи не нашли у тебя никаких отклонений. Ты, должно быть, съела что-то плохое на ужин, – говорит женщина звонким безрадостным голосом.

Она сняла капельницу и теперь дергает за простыню, да так грубо, что Рейган чувствует толчки.

– В столовой проверяют журналы, изучая, что ты ела сегодня. Мы бы не хотели, чтобы другие тоже заболели, – продолжает она, теперь заправляя края простыни под больничный матрас так плотно, что Рейган чувствует себя в ловушке. – Тебе бы это не понравилось, не так ли, Рейган? Если бы еще одна девушка попала в беду?

Рейган пристально на нее смотрит.

– Конечно.

Телефон пищит. Женщина достает его и корчит гримасу. Рейган понимает, что это улыбка.

– Хорошие новости. Ваша клиентка здесь. Келли очень беспокоилась о тебе.

Рейган слишком не доверяет себе, чтобы заговорить.

Дверь распахивается.

– О боже, Рейган. Я так волновалась!

Келли обнимает ее, прижимаясь к Рейган с фальшивым облегчением, с фальшивой любовью, и от запаха ее духов Рейган тошнит.

– Как дела? – спрашивает Келли, отступая назад, чтобы лучше видеть лицо Рейган.

Лжеклиентка хмурит лоб, намекая на беспокойство, и так яростно сжимает свои дрожащие руки, что костяшки пальцев светлеют. Всплеск холодного страха накрывает Рейган. Она могла бы поклясться: такое подделать нельзя, но знает, что все это фальшь.

Кто эта женщина? С чем они столкнулись? Что они с Лайзой сделали с Джейн?

Словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Келли делает быстрый шаг к Рейган. Еще одно объятие, более крепкое, чем первое.

– Не тревожься. Теперь ты в порядке. Ты в порядке.

Рейган закрывает глаза, стараясь не чувствовать, как ладонь Келли гладит ее по спине, и не ощущать тепло щеки, прильнувшей к ее волосам. Она знает, что слишком напряжена и словно излучает настороженность. Рейган заставляет себя расслабиться. Таяние ледника. Наступление весны.

– О, дорогая, – бормочет Келли.

Интимность ее голоса просто непозволительна.

– Я рада, что ты чувствуешь себя лучше, – говорит Келли через некоторое время, придвигает стул поближе к кровати и кладет свою ладонь на руку Рейган. Как жест любви. Или как подтверждение права собственности. – Мне сказали, это, вероятно, было какое-то пищевое отравление. – Рейган делает глоток воды. Потом еще один. – Наверное, тебе было страшно. – Рейган не отвечает. – Но ты здесь и идешь на поправку. И мой ребенок в порядке. Вот что важно. Ты и мой ребенок в порядке.

С этими словами Келли сжимает руку Рейган.

Мой ребенок.

Чей ребенок?

И где Джейн?

– Твою подругу Джейн, – начинает Келли, словно отвечая на мысли Рейган, – все еще не нашли. Бедняжка, верно, тоже напугана.

Рейган крепче сжимает стакан и пытается говорить небрежно:

– Кто-нибудь знает, где она?

– О, не волнуйся. Ее найдут, – отвечает Келли. – По ее следу идет вся служба охраны. А теперь, вероятно, и полиция тоже. Или ФБР? Я думаю, похищение ребенка считается федеральным преступлением. Хотя Джейн не похожа на человека, способного причинить вред ребенку.

– Конечно, нет! – выпаливает Рейган. – Джейн и мухи не обидит…

– Но зачем тогда убегать? Она должна знать, что ее клиентка будет жутко волноваться.

Рейган подыскивает слова. Ей нужны подходящие и в правильной комбинации. И ей нужна «Келли», чтобы понять. Поговорить за них обеих с госпожой Ю.

– …вот какова Джейн, – настойчиво продолжает Рейган, беря Келли за руку. – Она очень беспокоится о своем ребенке. Вы знаете, что Джейн тоже мать?

– Ты думаешь, она отправилась искать свою дочь?

– Я… я не знаю, – медленно отвечает Рейган.

Как Келли узнала, что у Джейн девочка?

– Я знаю, что вы близки. Если бы тебе нужно было угадать… Как ты думаешь, куда бы она пошла?

Келли рассматривает ткань своей куртки и ведет себя так, будто ей все равно, ответит Рейган или нет. Но ей не все равно. Она буквально вибрирует от внимания, словно усики насекомого.

– Я думаю, Джейн сама не совсем ясно себе представляет, куда идти. Видите ли, она так давно не видела свою дочь и так беспокоится о ней. Амалия очень больна, – осторожно говорит Рейган.

Это хорошая мысль, представить дело так, словно Джейн не в себе. Гормональная нестабильность, стресс на позднем сроке беременности, страх за своего ребенка.

Будет ли этого достаточно, чтобы ее спасти?

– Что за болезнь? – спрашивает Келли.

– Ушная инфекция. Опять. Знаете, иногда она может дать осложнения на мозг. – Рейган демонстрирует уверенность, которой на самом деле не чувствует. – Вы должны понять, как подобная постоянная тревога за здоровье ребенка может сводить с ума. Ведь вы тоже мать.

Рейган бросает взгляд на Келли, и та отводит глаза. Впрочем, всего на секунду, а затем она снова в образе и встречает взгляд Рейган с невозмутимостью и теплотой.

– Конечно. Конечно, я понимаю.

– Так что она не может мыслить ясно, трезво и здраво, – продолжает Рейган с большей уверенностью. – Может быть, у нее тоже пищевое отравление. Как у меня. Вероятно, ей стало плохо где-то рядом с театром. Местность прочесали?

Келли поджимает губы, глядя на Рейган так, словно видит в ней что-то новое.

– Да.

– Кто знает, вдруг она вышла на улицу, чтобы прогуляться и подышать воздухом, потому что ее тошнило? А потом ее начало рвать, как и меня. Кто-то мог пригласить ее в дом и помочь, ведь она беременна. Я уверена, она скоро появится, – оживленно тараторит Рейган. – Как жаль, что вмешалась полиция. К чему привлекать лишнее внимание и раздувать интерес публики к этому делу?

Улыбка Келли меркнет.

– Я на твоей стороне, Рейган. Разве ты этого не видишь?

Не пошла бы ты, Келли.

– Я на твоей стороне, – повторяет она. – И на стороне Джейн, ведь она твоя подруга, а значит, и моя. Я только хочу помочь.

Значит, нас двое, думает Рейган, но ничего не говорит и внезапно чувствует себя обессилевшей. А еще ей становится грустно. Ее печаль настолько безгранична, что кажется, будто она в ней тонет. Ей грустно и за Джейн, и за Амалию, и за Аню, и за Тасю, и за Сегундину, и за двоюродную сестру Джейн, и за ее детей, и за маму, бедную маму со стертой памятью, такую одинокую.

Потому что ничего не изменится.

Рейган чувствует, как ее глаза увлажняются, и хватает кувшин, стоящий на столе рядом с ней, бормоча, что ей хочется пить. Но он тяжелый, и она проливает на себя воду, пытаясь наполнить полупустой стакан.

Келли вскакивает и вытирает живот Рейган бумажной салфеткой. Словно из ниоткуда появляется женщина с суровыми глазами, неся полотенце и чистый больничный халат.

– Я в порядке, – протестует Рейган, но женщина ее игнорирует и выдергивает пояс, державший полы халата Рейган запахнутыми.

Желая прикрыться, Рейган быстро скрещивает руки на груди, но женщина разводит их, просовывает в рукава нового халата и завязывает узлом кушак, словно Рейган ребенок.

Келли вздыхает.

– Я хочу, чтобы ты позволила помочь. Тебе и Джейн. Особенно Джейн. Ты-то приземлишься на ноги. А вот она… У нее не будет второго шанса. Это для нее не игра.

– Я никогда не считала это игрой, – отвечает Рейган.

Джейн

Перед вращающимися дверями больницы стоят несколько человек. Бородатый мужчина с бледными руками курит сигарету и смотрит в небо. Другой, постарше, опирается на колонну, смеясь в трубку мобильного телефона. За ними сидит женщина в инвалидном кресле. Она все еще выглядит беременной, хотя уже родила. Каждые несколько мгновений она с тревогой поглядывает на детское автомобильное сиденье у своих ног, как будто пристегнутый к нему новорожденный малыш может каким-то образом из него выпасть. Джейн помнит себя на ее месте. Она точно так же поджидала Билли на этом самом крыльце.

– Я буду ждать тебя здесь, – говорит Трой.

Он выключил двигатель, и в тишину машины теперь начинают вторгаться уличные шумы: ухающая музыка, льющаяся из открытых окон проезжающего фургона, сердитая перебранка клаксонов где-то в глубине квартала.

– А что, если ее здесь нет? – говорит Джейн, обращаясь к себе самой, и поднимает глаза на Троя, впервые встречаясь с ним взглядом после того, как он несколько часов назад забрал ее из театра.

Она промолчала почти всю поездку, односложно отвечая на его многочисленные вопросы. Пытаясь забыть, что она видела его всего, в мельчайших подробностях, в серо-зеленых сумерках под деревьями.

Не то чтобы ее застенчивость мешала Трою рассказывать одну историю за другой, отчего время поездки в автомобиле бежало быстрей, чем могло бы. Он успел поведать о том, как однажды встретил Лайзу на празднике в пустыне, танцующую топлес при свете костра. О том, как Лайза украдкой снимала все происходящее на ферме с помощью крошечной камеры, которую Трой тайком пронес к ней во время одного из посещений.

– Из ее видео я сделал монтажи. И скульптуры. Они должны были пригодиться для одной большой вещи, над которой я работаю. Это было бы шоу, но не только, а нечто большее. Обвинительный акт. Но потом Лайза сказала, что они нужны тебе, и это тоже круто, – сказал Трой, а потом принялся болтать о потребительстве, о превращении всего на свете в товар и о статуэтках Венеры, одна из которых была недавно обнаружена в ходе раскопок. Ей по меньшей мере тридцать пять тысяч лет, но и теперь, целую вечность спустя, она все равно производит потрясающее впечатление. – Нет, правда, – продолжил он, – формы беременной женщины попросту внушают трепет.

Теперь, когда рассказы Троя иссякли, он смотрит на Джейн так пристально, что ее бросает в дрожь. Снаружи, приближаясь, завывает сирена.

– Что, если здесь ее нет? – снова спрашивает Джейн, начиная поддаваться панике.

Дверь со стороны Джейн со щелчком разблокируется, это Трой отпер ее нажатием кнопки.

– Иди и проверь. Если Амалии здесь нет, мы найдем ее в твоей квартире.

Джейн заставляет себя выйти из машины. Она поворачивается, желая поблагодарить Троя, смущенная тем, что была не слишком дружелюбна во время поездки, и только тут замечает: он наставил на нее камеру своего телефона. Видеосъемка.

Он смотрит на спутницу, медленно растягивая губы в улыбке, которую Джейн помнит с тех пор, как встретила его в лесу.

– Для потомков, – объясняет он без тени смущения и направляет камеру телефона прямо на ее лицо.

Джейн идет к стеклянным дверям больницы, слегка дрожа, несмотря на ночную жару. Она сознает, что позади Трой, вероятно, все еще ведет съемку. Увековечивая ее неестественную раскачивающуюся походку. Пересматривая свое мнение о формах беременной женщины.

Джейн протискивается через вращающуюся дверь в вестибюль больницы, не позволяя себе ни думать, ни чувствовать. Охранник смотрит на нее, и внутри у Джейн все обрывается, но он зевает и отворачивается, занявшись своим телефоном.

– Акушерское отделение на седьмом, – обращается к Джейн мужчина в справочном окошке, когда подходит ее очередь.

– Нет, я… я ищу свою дочь… – извиняется Джейн.

– Имя?

– Я Джейн Рейес.

Мужчина бросает на Джейн взгляд, который ей так часто доводилось видеть раньше (так на нее, например, смотрели родители Билли и надменные дети обитателей дома престарелых).

– Как зовут вашу дочь?

– Ах да, – краснеет Джейн. – Она Амалия. Амалия Рейес.

Мужчина набирает имя на клавиатуре, сине-зеленый экран компьютера отражается в его очках. Затем он качает головой:

– Ее нет в базе.

– Но я знаю, что она здесь. Со вчерашнего вечера!

Джейн кладет руки на стойку. На лице мужчины появляется выражение недовольства.

– Что я могу сказать? Она здесь не значится.

Он пожимает плечами, отворачивается от Джейн, показывая, что разговор закончен, и спрашивает женщину, стоящую в очереди следующей, не может ли чем-нибудь ей помочь.

Джейн, разозлившись, требует:

– Энджел Калапатия! Проверьте это имя. Пожалуйста. А также Эвелин Арройо. Она моя двоюродная сестра…

Мужчина качает головой, но повинуется. Он просит Джейн произнести имена по буквам и неохотно стучит по клавиатуре. Позади Джейн раздается негромкий стук, и женщина в очереди начинает ругать сына за то, что он уронил стаканчик с соком. Его рубашка совершенно новая, и теперь она вся в пятнах.

– Десятый этаж, – коротко произносит мужчина, глядя мимо Джейн на расстроенную мать и плачущего мальчика в испорченной рубашке.

В лифте, когда двери закрываются и он начинает подниматься, дыхание Джейн учащается, и она дышит с трудом, как будто воздух стал разреженным. Чтобы не упасть, она прислоняется к стенке лифта – холодной, металлической.

У меня паническая атака.

Джейн вспоминает, как психолог в доме престарелых учила пациентов справляться с такими приступами. Она заставляла их обводить указательным пальцем одной руки контуры другой, медленно дыша при этом. Джейн видела, вытряхивая в пластиковый мешок содержимое мусорных корзин, как старики очерчивают свои ладони и пальцы.

Джейн пытается следовать их примеру, вспоминая голос психолога: та однажды рассказала Джейн, убиравшейся в ее кабинете, что этот метод успокаивает стариков, давая им чувство контроля над телом. Потом, приподняв кофейную кружку, чтобы Джейн могла протереть под ней стол, психолог добавила: «Ведь как еще нам реагировать на сюрпризы, которые преподносит жизнь?»

При этих словах она подмигнула Джейн, хотя Джейн не поняла почему и не понимает до сих пор.

Двери лифта открываются. Джейн, все еще водя пальцем по руке, видит сидящую за столом работницу больницы. Все расплывается перед глазами, кроме круглого лица женщины. Та не сердится, когда не может найти Амалию в компьютере. Она только щурится на Джейн из-под старомодных очков в форме кошачьих глаз и спрашивает, не посмотреть ли другое имя.

– Эвелин Арройо, – говорит Джейн. – Я ее двоюродная сестра.

– Ах да. Палата десять-одиннадцать.

Женщина машет рукой, указывая в конец коридора.

Джейн идет в указанном направлении. Она проходит мимо мужчины, стоящего перед дверью палаты 10–02. У него мрачное лицо и большие пятна пота под мышками. Из палаты 10–05 доносятся приглушенные голоса и взрывы смеха. Через несколько дверей Джейн замечает женщину в розовых халате и брюках, стаскивающую с кровати простыни.

О боже, пожалуйста. Только не это.

У палаты 10–11 Джейн останавливается. Невзрачная дверь, выкрашенная в белый цвет, закрыта. На уровне глаз полоса матового стекла. Джейн касается рукой двери, но, не выдержав напряжения, отворачивается. Она приходит в себя в конце коридора, стоя перед окном без занавесок. Небо снаружи серое, слегка подсвеченное городскими огнями. На нижней панели стекла виден смазанный отпечаток детской руки. Должно быть, девочка вытянулась во весь рост, чтобы его оставить. Откуда ей было знать, что снаружи нет ничего сто́ящего? Только грязный город под грязным небом.

Джейн опускает голову и молится. На этот раз не за Амалию, а за себя. Она просит Бога дать ей силы. Тогда она сможет вынести все, что бы ни случилось, каким бы плохим ни оказалось состояние Амалии. Еще она просит самообладания. Чтобы, когда Джейн наконец увидит Ату, – работа которой заключается в том, чтобы поставлять на ферму невежественных доверчивых филиппинок, притворяясь, будто она испытывает к ним материнские чувства, – прикусить язык на достаточно долгое время, пока не станет ясно: Амалия в безопасности.

Она толчком открывает дверь.

Маленькая палата разделена на две половины синей занавеской, свисающей с металлического стержня. Левая половина свободна. Сквозь занавеску Джейн видит кровать и тело на ней, покрытое темно-зеленым одеялом, слишком большое, чтобы оказаться Амалией.

Джейн замирает.

– Ата?

– Еще одна посетительница, Эвелин, – объявляет медсестра, стоящая рядом с лежащей.

Ата не реагирует. Глаза закрыты, и в ее неподвижности есть что-то неестественное.

Джейн молчаливо смотрит, голова кружится. Или, возможно, вращается сама палата.

Медсестра, заметив замешательство Джейн, объясняет:

– После операции она то приходит в сознание, то снова его теряет.

– Операции?

Джейн не в силах говорить дальше. Она быстро пересекает палату и останавливается рядом с двоюродной сестрой.

– Вы родственница Эвелин?

– Я ее двоюродная сестра, – отвечает Джейн. – Что с ней?

– Ей заменили митральный клапан. Она только что из реанимации.

Джейн наклоняется ближе к Ате, которая занимает на больничной койке гораздо меньше места, чем можно было предположить, и касается ее руки. Та кажется ей совершенно чужой.

Так вот почему Ата не отвечала на звонки.

Медсестра пододвигает стул, чтобы Джейн могла сесть. Джейн благодарит ее, не отрывая глаз от лица Аты.

Джейн представляла себе этот момент весь день и большую часть предыдущей ночи, момент, когда она увидит свою двоюродную сестру и спросит о ее предательстве. Почему? Почему тебя заботит только твоя семья?

Джейн произнесла бы это голосом таким холодным, что кровь застыла бы в жилах. Но вот Ата, перед ней.

Здесь и сейчас.

Джейн смотрит на Ату, желая, чтобы та заговорила. Только одно слово, одно предложение. Какой-нибудь знак того, что с Атой все будет хорошо. После того как она упала в обморок у Картеров, она была слаба, но все равно оставалась сама собой – уговаривала Джейн ее заменить, огрызалась на Энджел.

Но вот лицо Аты – оно такое осунувшееся. Вот ее щеки – такие впалые. Ее рот – прежде всегда пребывавший в движении – теперь застыл. Еще одна борозда на лице, покрытом морщинами.

Джейн осмеливается снова прикоснуться к руке Аты, и, когда та остается недвижимой, к горлу подступают рыдания.

– Я думала, Энджел вам все рассказала, – произносит медсестра с ноткой извинения в голосе.

– Вы знаете Энджел? – спрашивает Джейн, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Она приходит каждый день. Вчера привела племянницу Эвелин. Такая милашка.

Сердце Джейн замирает.

– Амалия была здесь?

– По правде сказать, это не разрешено, но мы подумали, что ребенок может придать Эвелин сил для борьбы…

– Как она? – выпаливает Джейн и кладет руку на кровать, чтобы не упасть.

– Малышка? О, она очень энергичная. Энджел ее не удержать! Вся в движении. Маршировала по палате, словно у себя дома. Энджел говорит, она…

В ушах Джейн раздается рев. Он кажется таким громким, что она не может разобрать слов медсестры. Звуки льются каскадом, кружась вокруг Джейн и поднимая ее в воздух.

Амалия здорова.

Джейн закрывает глаза, чтобы сдержать уносящий ее поток. Она вся дрожит. Медсестра начинает рассказывать другую историю. О том, как Амалию посадили на кровать, чтобы девочка могла попрощаться со своей тетей, а она взяла голову старой женщины обеими руками и поцеловала в лоб. Услышав об этом, Джейн устремляется ввысь, куда-то за пределы притяжения Земли, оторванная от нее простой силой слов медсестры.

Амалия здорова.

Джейн льет слезы открыто, не вытирая. Она плачет, тая от счастья, купаясь в океане благодарности.

Медсестра сует в руки Джейн коробку с бумажными салфетками, бормоча слова утешения, которые, вероятно, повторяла несчетное количество раз:

– Ей не больно. Она знает, что вы здесь.

Джейн резко выпрямляется. Ата все еще здесь. Ата, которая лежит на кровати и не шевелится.

– Насколько серьезно больна моя двоюродная сестра?

Медсестра уклоняется от ответа и произносит извиняющимся тоном:

– Будет лучше, если вы поговорите об этом с доктором. Но я думаю, чем скорей дети Эвелин приедут к ней, тем лучше.

Джейн за всю жизнь били только один раз – это сделал сожитель матери с татуировкой в виде змеи, обвившейся вокруг лодыжек, – и чувства, испытанные ею тогда, были точно такими, как сейчас: удар, а за ним внезапная неспособность дышать.

– Энджел сказала, что сообщила детям Эвелин о серьезности ситуации. Им следует поторопиться, чтобы не опоздать.

– Но как это устроить? – тревожно спрашивает Джейн.

Медсестра ничего не понимает. Все не так просто. Им понадобятся визы. Деньги. А как быть с Роем?

– Вы имеете в виду инвалида? Энджел мне о нем рассказала. Бедняжка. Ну, он, наверное, останется дома, но Энджел говорит, дочери могут приехать. Ну, и другой сын…

Ярость охватывает Джейн. Зачем Энджел говорит все это, зная о трудностях? Если все так просто, почему сама Энджел не видела своих детей столько лет?

Или она пыталась защитить Ату? Оградить, даже в бессознательном состоянии, от жалости медсестры?

Джейн берет Ату за руку. Ее кости хрупкие, как у птицы. Ата действительно терпеть не могла, когда ее жалели. Так что Энджел поступила правильно.

– В любом случае, судя по тому, что мне рассказала Энджел, сын-инвалид все равно не поймет, что происходит с матерью, – говорит медсестра.

– Его зовут Рой, – возражает Джейн, но так тихо, что медсестра, похоже, не слышит. – Рой, а не «инвалид».

– У меня тоже есть сын, – произносит медсестра почти рассеянно.

Джейн гладит руку Аты.

– Ты еще молода, но поймешь, когда родишь сама, – продолжает медсестра, глядя на живот Джейн. – Нет большего кошмара для матери, чем оказаться неспособной защитить своего ребенка. Прежде чем потерять сознание, Эвелин постоянно твердила его имя. Рой то, Рой это. – Медсестра фыркает. – Сначала я было подумала, что она зовет мужа. Но Энджел рассказала мне о том бедолаге.

Джейн крепче сжимает руку Аты, словно та падает и лишь Джейн может ее поймать. Костлявые пальцы такие тонкие, что Джейн могла бы сломать их, если бы сжала сильнее.

Конечно, все дело в Рое. Что бы Ата ни делала, она делала для него. Стыд переполняет Джейн. Ей так совестно за себя, что начинает сосать под ложечкой.

– Родная, с тобой все в порядке? – озабоченно спрашивает медсестра.

Джейн ее не слышит. Она думает о том, сколько билетов на самолет сможет купить на свои сбережения, и задается вопросом, согласится ли госпожа Ю дать ей аванс.

Что-то огромное наваливается на грудь Джейн. Тяжесть горя и липкий стыд. Джейн кладет руки на кровать и опускает голову на грудь Аты. Она почти ожидает, что сейчас почувствует на своем лбу руку сестры, отводящую с него пряди волос. Ах, как часто она ругала Джейн за то, что та не стянула их в хвост на затылке, когда была беременна Амалией, и постоянно занимала по утрам туалет в общежитии из-за мучившей ее утренней тошноты.

Рука касается ее плеча, и на мгновение Джейн позволяет себе притвориться, что не чувствует этого. Затем она смотрит на медсестру.

– Я дам вам секундочку, чтобы вы могли пообщаться с сестрой, хорошо? Нажмите на кнопку, если я понадоблюсь.

Джейн прижимает руку Аты к своему лицу. Она так и не поблагодарила сестру за помощь с Амалией. Она не поблагодарила ее за слишком большое количество разных вещей.

– Мне очень жаль, – шепчет Джейн, а потом говорит громче, на случай если Ата каким-то образом может ее слышать: – И я понимаю. Ведь я тоже сделала бы для Мали все, что в моих силах.

Ата

Ата вспоминает лицо матери в окне их покосившегося дома. Звучит кашель отца. Раздаются слова: «Следуйте за тито[94] Джимми».

Ата видит своих сыновей. В помещении, полном людей, душно и жарко. Там несколько сотен человек – все мужчины, – и они сидят рядами вокруг приподнятого помоста. Сейчас вторник, разгар дня, разве они не должны работать?

Ата держит свои мысли при себе. Она пришла просить Джимми о помощи. Нелегко растить четверых детей в одиночку. А он преуспевает, вне всяких сомнений, получая кучу денег от таких людей, как эти.

Он всегда был добр к ней, даже когда другие родственники со стороны мужа от нее отвернулись.

Рой резко останавливается, так что Ата натыкается на него.

– Почему ты остановился, Рой? Иди, иди!

Ата не хочет терять Джимми из виду. Толпа такая густая, и в зале не место маленьким мальчикам. Или женщине.

Рой по-прежнему не двигается. Он отпрянул назад, словно пытаясь прильнуть к матери. Ата шлепает его и слегка подталкивает вперед.

– Ромуэло, помоги мне. Держи Роя за руку и следуй за своим тито!

Ромуэло тянет Роя за руку, Ата толкает его в спину, и они медленно, дюйм за дюймом, продвигаются вперед. В нескольких ярдах впереди мелькает голова Джимми. Повсюду Ата чувствует запахи мужчин – затхлость давно высохшего пота, вонь от сигаретного дыма, даже дух алкоголя, хотя пить еще рано. И везде она видит уставившиеся на нее глаза. Ата не льстит себе и хорошо знает: она далеко не красавица. Муж, прежде чем ее бросить, любил напоминать ей, как она некрасива. Но здесь, в этом зале, имеют значение только грудь, приподнимающая блузку, и кое-что между ног. Пока она продвигается вперед, тысячи глаз оценивающе скользят по ее телу. Она хватает Роя сзади за рубашку.

Джимми стоит у помоста, во втором ряду. Он ждет, когда Ата и мальчики подойдут, и приказывает мужчинам, сидящим неподалеку от него, подвинуться.

– Ты, ты, ты и ты? – рявкает он, указывая на каждого мужчину в отдельности и стремясь, чтобы Ата и ее сыновья его заметили. – Разве вы не видите леди? Разве не видите детей? Подвиньтесь сейчас же!

Мужчины бросают мрачные взгляды на Ату, но подчиняются. Джимми управляет всем залом. Во всех углах стоят его головорезы. Они готовы выпроводить любого, кто создает проблемы, после чего ему преподадут урок хороших манер, и все это знают. Ата пространно благодарит Джимми за места и велит мальчикам сказать спасибо их тито.

– Ерунда! Не каждый день меня навещают племянники, – посмеивается Джимми, достает из кармана толстую пачку денег и протягивает Ромуэло и Рою по пятьсот песо каждому.

– Для ставок, – подмигивает он Ате, и та краснеет.

Ей не хочется, чтобы мальчики играли в азартные игры. Возможно, этот порок у них в крови. Но она прикусывает язык.

Ромуэло, глядящий на дядю восхищенными глазами, так ошеломлен внезапным богатством, что обнимает Джимми, уткнувшись головой в его выпуклый живот. Джимми смеется, запрокинув голову и закрыв глаза – точно так же, как это делал муж Аты, когда хохотал вовсю. Ата задается вопросом, смеется ли он так сейчас с другой женщиной, избавившись от бремени, которое представляют собой Ата и дети?

Джимми ерошит волосы Ромуэло и велит ему сесть. Бой скоро начнется.

Они занимают свои места. Джимми садится рядом с проходом, ему так удобней разговаривать с мужчинами, которые к нему подходят. Ромуэло, сидящий рядом с Атой, ерзает от волнения. Рой сидит тихо, его глаза широко раскрыты и насторожены. Ромуэло засыпает Ату множеством вопросов. Это те самые петухи, которые были привязаны у крыльца дома Джимми? Можно ли оставить себе деньги, если петух, на которого он поставил, выиграет? Но Ата его игнорирует. Она ждет подходящего момента, чтобы поговорить с Джимми. Конечно, он поможет. В конце концов, он всегда был добр к ней.

– Итак, – произносит наконец Джимми, затягиваясь сигаретой, зажатой между двумя пальцами. Ата замечает, что ему нужно подстричь ногти. Они длинные и желтые. – Итак, мой брат тебя бросил.

Лицо Аты горит. Конечно, Мигель все рассказал брату. Когда-то они были близки, а семейный кризис может снова сблизить Джимми и ее бывшего мужа. Наверное, Мигель уже попросил Джимми о помощи. Скорее всего, для него было унизительно кланяться младшему брату, которого он так долго ни во что не ставил. Возможно, Мигель здесь, сидит где-то в этом большом зале, уже пьяный и готовый промотать все деньги, которые ему одолжил Джимми.

– Я уже знаю, Ата Эвелин. Несколько месяцев назад он позвонил, чтобы попросить денег. У него уже кончились те, которые он забрал у тебя.

Из уважения к Ате, сидящей перед ним, Джимми выпускает струю дыма из уголка рта.

– Он здесь?

Ата выплевывает эти слова, презирая себя даже за то, что спросила. Но она не видела мужа почти полгода.

– Он не разговаривает со мной с тех пор, как я отказался ему помочь. Давать ему деньги все равно что выбрасывать их. – Джимми пожимает плечами и бросает окурок на пол. – Но ты знаешь сама.

Ата опускает голову. В голосе Джимми неожиданно слышится нежность, которая ее ранит.

– К тому же, – продолжает Джимми, прикуривая новую сигарету от украшенной резьбой зажигалки, вынутой из кармана, – он думает, я теперь большой человек. Но он не знает, сколько денег нужно, чтобы заработать деньги. Он не знает, насколько прижимист мой босс.

У Аты замирает сердце. Ей не нравятся слова Джимми, тот как будто уже готовит оправдания для отказа.

– Без мужа мне приходится очень тяжело. Я работаю, но это непросто с четырьмя детьми, – начинает Ата.

Джимми щурится, словно пытаясь разглядеть кого-то вдалеке. Ата продолжает, не зная, как еще поступить:

– Я… я прошу вас немного помочь. Я сама чувствую себя неловко. Я делаю это лишь ради детей. Ваших племянниц. Ваших племянников…

– Да, но, Ата Эвелин, разве ты не знаешь, что я помолвлен? Моя невеста хочет много детей! – Джимми оскаливает в ухмылке острые зубы, и те делают его похожим на волка.

– Я этого не знала. Поздравляю вас обоих, – удрученно бормочет Ата.

– Я дам тебе немного денег сейчас. Конечно, конечно. Мы же семья! Но я не могу взять на себя больших обязательств теперь, когда должен беречь деньги для собственной семьи. – Он достает из кармана толстую пачку купюр и начинает отсчитывать их, заговорщически наклонясь к Ате: – И мой бизнес выглядит более прибыльным, чем он есть на самом деле. Выручка не всегда определяется размером толпы.

Стыд наполняет Ату, но она улыбается слабой улыбкой. Джимми не должен почувствовать разочарования. Она берет банкноты, которые он сунул ей в ладонь, подумывает, не швырнуть ли их в его волчью морду, но вместо этого открывает сумочку и кладет деньги в боковой карман.

– Спасибо, Джимми.

Внезапно толпа издает рев. Джимми вскакивает на ноги, и Ромуэло вместе с ним. Рой хватает ладонь Аты. Принесли первых двух петухов, и теперь они находятся на противоположных сторонах помоста.

– Так который станет победителем, а? – спрашивает Джимми мальчиков.

Ата вспоминает о петухе в доме своего детства. Ах, как он расхаживал по грязи, выпятив грудь. У него были злые желтые глаза, грязные коричневые перья, и он был бесспорным королем своего ничем не примечательного двора.

– Мы прикрепляем бритвенные лезвия к их когтям, – отвечает Джимми на вопрос Ромуэло, который взволнованно расспрашивает своего дядю о разворачивающемся перед ним зрелище.

Рой сидит, съежившись, в кресле и наблюдает за происходящим сквозь растопыренные пальцы.

– Крови совсем немного, – замечает Джимми, пренебрежительно глядя на Роя. – Это неотъемлемая часть боя.

Один из петухов пронзительно кричит, расправляя крылья – серовато-черные перья в резком свете верхних ламп неизъяснимо великолепны, – и хлопает ими в воздухе. На мгновение Ате кажется, что он взлетит и будет подниматься все выше и выше, пока не окажется вне досягаемости шума беснующейся толпы. Но птицу рывком возвращает на место хозяин, человек в бейсболке и безрукавке, потому что бой еще не начался.

– Амалия! – произносит женский голос, доносящийся издалека, с другого края долины.

Ата пытается открыть глаза, чтобы увидеть, кто такая эта Амалия, но веки такие тяжелые. Ее тело тоже тяжелое, как будто наполнено песком.

Поможет ли им Джимми?

– Ата, – говорит голос, и Ата чувствует, как что-то мягкое и влажное тычется ей в руку.

Мокрый собачий нос.

Но кто позволил Бланке забраться в кровать? Маме это не понравится! Она не любит, когда Бланка приходит в дом. Она сторожевая собака. Мама рассердится.

– Она все время звала его, – говорит другой голос, но его трудно расслышать из-за плача ребенка.

Эллен обычно не плачет так тихо. Значит, она проголодалась.

Ата устала. Ее ноги не двигаются. Но потихоньку надо начинать готовить еду. Кто-то шикает на Эллен. Кто-то ее успокаивает.

– Все в порядке. Все будет хорошо, – говорит голос.

Изабель? Изабель знает, как утешить. Вот почему она хорошая медсестра.

Белый петух был весь в крови, но не прекращал драться. Обе птицы парили, словно подвешенные на веревочках, их крылья были широко расправлены, перья на головах взъерошены, желтые глаза полны ненависти. Белый петух прыгнул быстро, как молния. На фоне черных перьев блеснуло что-то алое, и Рой начал кричать. Он не останавливался, только закрывал уши руками и кричал, кричал, кричал.

– Выведи его, он мешает! – приказал Джимми, хотя весь зал был наполнен ревом беснующейся толпы.

Ата торопливо вела Роя по проходу, толкаясь и получая тычки. Сын выронил из рук деньги, которые ему дал Джимми, и она ползала на коленях, чтобы их собрать. Казалось, что-то стучит у нее в голове. Ромуэло, завороженный боем, остался в зале с Джимми и, разинув рот, следил за происходящим. Рой, казалось, потерял дар речи. Даже снаружи, на солнце и в относительной тишине, мальчик, съежившись, продолжал плакать, причем совершенно беззвучно.

– Они всегда ненавидели друг друга или их этому научили? – спросил Рой позже, когда они вернулись домой и его брат уже спал рядом, сжимая в руке выигрыш.

Ате не удается вспомнить звук его голоса.

Интересно, яя занимается с ним музыкальной терапией? Зачем платить этой женщине, если она не делает того, что ей говорят?

Ата попросит о помощи миссис Картер. Они давно не виделись, но миссис Картер добрая. Ата, спрятав гордость, подойдет к ней на полусогнутых ногах, сложив ладони, и будет умолять о милости. Пожалуйста, найдите врача для моего сына.

– Прости меня. Прости меня, Ата.

На щеке Ата чувствует что-то теплое. Бланка опять на кровати, вероятно, нанесла блох. Ата пытается ее оттолкнуть, прежде чем мама заметит незваную гостью, но слишком слаба, чтобы поднять руку.

Мэй

Мэй кладет свой планшет на диван среди груды вещей Амалии – дешевых, пластмассовых, сделанных в Китае игрушек, головоломок и кукол, которые сломаются через несколько недель и в конечном итоге проведут на свалке, не разлагаясь, следующие несколько тысячелетий, – и пытается игнорировать сосущее ощущение под ложечкой. Она подумывает позвонить Итану, просто чтобы услышать его успокаивающий голос, но вместо этого решает сделать несколько дыхательных упражнений. Ей нужно освежить голову. Она берет в руки планшет, открывает «Дзен в десяти уроках», ее любимое приложение для медитации, и выбирает «Сосредоточенность и ясность (десять минут)».

Мэй закрывает глаза, стараясь не обращать внимания на пот, скапливающийся под мышками. В квартире Джейн невыносимо жарко. Кондиционер есть только в спальне. Мэй делает вдох, потом второй. Она на полпути к своему третьему очищающему вдоху, когда ее планшет издает звуковой сигнал.

Пришло письмо от неизвестного Мэй отправителя. Строка темы гласит: «Вы найдете это интересным, госпожа Мэй!»

Обычно Мэй подобное удаляет. Ее последний ноутбук заразился компьютерным вирусом, когда она открыла письмо, замаскированное под присланное подругой сообщение о рождении дочери. Но что, если это сообщение от Джейн или от человека, убедившего ее сбежать?

Палец Мэй нависает над планшетом и наконец опускается. В самом письме нет ни строчки, но зато во вложении помещено видео. Она его открывает.

Сначала появляется лишь световое пятно, края колеблются, как вода. Потом небо, безжалостно голубое, и линия деревьев, почти кричащих своей зеленью. Скошенное поле, сельская изгородь за прудом.

Почему эта сцена, идиллическая по любому определению, вызывает скорее предчувствие беды, чем умиротворенность, Мэй не знает. Вероятно, это трюк камеры. Или, быть может, Мэй просто ощущает это, зная намерение человека, приславшего видео. Оно служит неявным предупреждением.

Покрытое травой поле превращается в крупный план бассейна. Солнце отражается от его поверхности, оно разбивается на мелкие брызги, словно осколки стекла. На ослепительном фоне вырисовываются силуэты. Руки подняты, напоминая что-то вроде приветствия солнцу. По мере движения камеры их очертания уступают место телам, плоть вспучивается выпуклостями животов, шаровидными грудями, приплюснутыми синей лайкрой. Жировые отложения подрагивают на темной приподнятой руке, блестящей от воды. Следуют прерывистые крупные планы. Лица хост, лишенные всякого выражения. Тела двигаются в унисон, как марионетки, – в чем, как знает Мэй, и заключается весь смысл. Потом, как и ожидала Мэй, камера мгновенно перескакивает на инструктора. Конечно, это Дженни, ведь из всех инструкторов по фитнесу у нее самая арийская, почти до смешного, внешность. Дженни сверхъестественно высокая, гибкая и, главное, светлокожая, даже когда ее поджаривает солнце, а ее волосы белые, невероятно тонкие. Солнечный свет делает из них паутинку. Ну в точности как у той студентки из их сестринства в колледже, которая заставляла Мэй чувствовать себя цветной.

Мэй признает, что следующий кадр прекрасен, хотя он действует как удар молотком по голове. Дженни стоит на приподнятой платформе, используемой инструкторами, чтобы девушки в бассейне могли хорошо их видеть и следить за движениями. Ее руки распростерты, она купается в золотом сиянии заходящего солнца и словно сама светится. Ее кожа настолько гладкая, что хочется протереть ее мягкой тканью, чтобы усилить блеск. Ниже ее беременные. Конечно же, это группа, где все женщины черные или цветные – они выглядят жалкими темными обломками кораблекрушения, качающимися на неподвижной воде.

Оператор переходит к съемке внутри помещения, теперь черно-белой, показывая раздевалку бассейна. Освещение плохое, или, скорее всего, тот, кто снимал видео, представил все так, словно в ней темно, и лица женщин почти неразличимы. Они все в разной степени раздеты. Груди, похожие на вымя, толстые зады, животы, усеянные растяжками. Ролик вызывает ощущение клаустрофобии – скот в загоне, интернированные беременные женщины во время войны, – что неправда, злонамеренное искажение действительности. Настоящая раздевалка прекрасна. Побеленные стены, блестящие светильники из нержавеющей стали, большие окна в потолке. Но вы ни за что не догадаетесь об этом из той ненатуральной игры со светотенью, которую Мэй наблюдает на своем планшете.

Внезапно на экране материализуется надпись «Золотые дубы», сделанная бледно-зеленым с завитками шрифтом, наложенным на монтаж черно-белых кадров (лежаки, ряды замерших на них хост с задранными рубашками, на голых животах прикреплены приборы «Утерозвука», похожие на больших плотоядных слизней – эмоционально сильные картины). Надпись «Золотые дубы» становится черной, и названия различных веб-сайтов, блогов, социальных сетей и известных новостных организаций прокручиваются по экрану одно за другим.

Этот фильм – заряженный пистолет. Он разлетится по свету в мгновение ока.

И она потеряет контроль над ходом событий как раз в тот момент, когда проект «Макдональд» собирается встать на крыло.

Неужели это дело рук Рейган? Она знает силу образа. Кто мог ей помочь? Ведь кто-то же это отснял. Все записывающие устройства – телефоны, камеры, айпады – конфискуются, как только хосты приезжают в «Золотые дубы».

Чего они хотят?

Мэй пересылает клип Джери и Фионе. Затем она просит Ив настроить интернет-фильтр. Мэй хочет, чтобы ее как можно скорей информировали о любом упоминании «Золотых дубов» в интернете, блогосфере, социальных сетях и на Ютубе. Вообще где угодно.

Ведь если что-нибудь просочится до того, как она проинформирует Леона, до того, как она исполнит ожидания мадам Дэн, то Мэй крышка.

Планшет Мэй снова подает звуковой сигнал. Ее сердце глухо стучит. Но это всего лишь команда службы безопасности, приехавшая в общежитие в Квинсе. Джейн там нет. Они расспрашивают жильцов, но все нервничают. Кажется, думают, будто охранники присланы иммиграционной службой. Должны ли они сыграть на этих страхах – никого не обманывая, конечно, – чтобы добиться сотрудничества?

«Ответ отрицательный», – шлет Мэй эсэмэску, приказывая им стоять у входа и, если появится Джейн, только сообщить об этом.

Мэй перезапускает «Дзен в десяти уроках». Она внимает звучному голосу, льющемуся в ее уши, покорно расслабляя мышцы горла, а затем языка. Но непрошеные мысли продолжают вторгаться помимо ее воли.

Прошло уже больше трех часов с тех пор, как пропала Джейн, а поездка из «Золотых дубов» в город в плохой день занимает два с половиной часа. Ив сообщает, что шоссе Таконик пустое, а шоссе Рузвельта движется. Это не те пробки, которые могли бы задержать Джейн.

Так где же она?

В голове Мэй вспыхивают новые образы: Джейн слишком резко входит в один из крутых поворотов Таконика, теряя управление. Машина – хлипкая прокатная тачка – ударяется о каменную стену, осколки стекла рассыпаются по асфальту. В тело Джейн врезается рулевая колонка.

Мэй выдыхает и заставляет себя улыбнуться. Сам акт улыбки – Мэй где-то читала об этом – высвобождает эндорфины.

Еще один звонок. Это Леон требует новых сведений. Он отменил свою однодневную поездку на серфинг и теперь сидит в отеле в Маниле, ожидая новостей.

– Я надеюсь, ты потушишь этот пожар, Мэй, – сказал он, когда они разговаривали по телефону, и его голос был таким спокойным, что она испугалась.

Теперь Мэй уверена: Джейн сбежала из «Золотых дубов», желая найти дочь. Энджел, подруга Эвелин, объяснила Мэй, когда та появилась в квартире, что Эвелин была нездорова и Энджел помогала ухаживать за Амалией, пока ее подруга была прикована к постели. Эвелин упала в обморок пять дней назад, и ее срочно отправили на операцию. Энджел уклонялась от звонков и писем Джейн, потому что не хотела, чтобы та разволновалась и сделала что-то опрометчивое, ставящее под угрозу ее работу.

Что Джейн в конечном итоге и сделала.

А это значит, Джейн просто рискнула всем из-за ужасного недоразумения.

Мэй начинает печатать, не обращая внимания на тяжесть в животе. Самое лучшее, что она может сделать для всех, это не дать Леону совершить какую-нибудь глупость – например, позвонить мадам Дэн или вызвать полицию, – пока она не поговорит с Джейн.

Мэй сообщает Леону, что 84-я покинула «Золотые дубы» в попытке помочь в семейной чрезвычайной ситуации и не представляет угрозы для ребенка мадам Дэн. По словам Мэй, Джери помогла узнать, как надавить на 84-ю, чтобы заставить ее вернуться в «Золотые дубы» без применения силы. Затем Мэй излагает наихудший сценарий, прежде чем Леон догадается сам попросить об этом. Она напоминает, что восемь жизнеспособных эмбрионов Дэн были имплантированы восьми хостам под номерами 70, 72, 74, 76, 78, 80, 82 и 84. Менее жизнеспособный эмбрион был имплантирован 96-й. У трех (70, 72, 76) беременность самопроизвольно прервалась в течение первых трех недель после имплантации. У 74-й и 78-й случились выкидыши на четвертой и пятой неделях соответственно. Беременность 80-й была прервана из-за трисомии. Хотя показатель успеха до сих пор был разочаровывающим, Мэй считает, что он показал мадам Дэн чрезвычайно острые проблемы, с которыми сталкиваются «Золотые дубы» в попытках довести беременность до требуемого срока, учитывая возраст яйцеклеток Дэн и спермы ее мужа на момент оплодотворения.

Если дела с 84-й пойдут наперекосяк и произойдет наихудший сценарий, – чего, как Мэй старается подчеркнуть в своем отчете, она не ожидает, – у Дэн все равно остается плод, вынашиваемый 82-й, а также потенциально жизнеспособный плод у 96-й. Кроме того, поскольку 82-я является премиальной хостой и потому, что плод, который она носит, мужского пола, результат все еще может оказаться очень благоприятным.

Ключевым моментом в наихудшем сценарии, печатает Мэй, превозмогая тяжесть в желудке, является возможность избежать обвинения в «грубой небрежности», запускающей механизм возврата доходов, оговоренный в контракте. Следует предусмотреть правильное обращение с его толкованием – подчеркивание недостаточной жизнеспособности плодов Дэн и преуменьшение, насколько это разрешено законом, любых связанных с ними проблем, которые могли привести к нарушению жизнеспособности плода. Юридический отдел в настоящее время изучает контракт, чтобы понять, насколько его толкование может быть расширено.

Мэй прилагает к отчету последние медицинские результаты по плоду 82-й из больницы, где находится Рейган, а также черновые подсчеты, говорящие о том, какие доходы они потеряют, если что-то случится с 84-й.

Леон отвечает в течение нескольких секунд: «82-й недостаточно. Нам нужна 84-я, и Дэн ее ждет».

Живот у Мэй снова сводит. Она замечает, что у нее дрожат руки, пытается перезапустить «Дзен в десяти уроках», но по какой-то причине приложение не открывается. Она заставляет себя сделать глубокий вдох.

Срочное сообщение от Хэла: «84-я подошла к дому».

Сердце Мэй замирает. Она пересылает сообщение Леону и Джери и встает, чтобы найти ванную комнату. Она так набита всяким хламом – стопками пеленок, рулонами туалетной бумаги, фритюрницей в коробке, – что трудно открыть дверь.

Мэй вздыхает и отодвигает коробки, чтобы освободить себе место перед раковиной. Она не может поверить, что люди живут вот так. Конечно, Эвелин не казалась такой неряшливой, когда Мэй проводила с ней собеседование перед тем, как взять ее на должность скаута.

Мэй моет руки, а потом брызгает водой на лицо, стараясь не размазать подводку, которая пока держится хорошо. Наклонившись к зеркалу, она пудрит лоб, чтобы убрать жирный блеск, и начинает красить губы.

Это новый цвет. «Восход солнца». Продавщица в магазине «Шанель» сказала, он подойдет.

Она думает использовать эту помаду в день свадьбы.

Джейн

Джейн, подходя к входной двери своего дома, чувствует, что Трой наблюдает за ней. Он припарковался перед пожарным гидрантом, двигатель выключен, окна опущены. Он сказал, что подождет ее, а потом они должны будут вернуться на ферму.

– Но не торопись. Ты заслуживаешь того, чтобы насладиться общением с дочерью, – сказал он почти нежно.

Глаза Джейн, конечно же, наполнились слезами. Трой держал в руке телефон с включенной камерой, даже не скрывая этого, но Джейн было все равно.

У Джейн нет ключей. На ферме их забрали в первый же день, вместе с мобильником и кошельком. «Для сохранности», – объяснили ей тогда. Джейн нажимает кнопку звонка своей квартиры и прислушивается к знакомому гудку. Следует долгое молчание, а потому Джейн с замиранием сердца поворачивается к машине и качает головой. Но Трой смотрит вниз, на свои колени. Вероятно, редактирует видео на телефоне.

Джейн снова нажимает на кнопку и наклоняется к переговорному устройству:

– Энджел, ты здесь? Это Джейн!

Раздается треск, за которым следует долгое гортанное гудение. Входная дверь со щелчком открывается. Джейн с облегчением входит в подъезд, вдыхая знакомый запах плесени и еды. До́ма.

Амалия всего на три пролета лестницы выше того места, где стоит Джейн. Она уже должна лечь в постель – если бы Ата оставалась за главную, дочь уже бы спала, – но Джейн не знает правил, установленных Энджел. Может, она разрешает Амалии ложиться поздно и перед этим смотреть телевизор. Если Амалия не спит даже так поздно, Джейн не рассердится. Амалия оторвется от своих дел, увидит в дверях маму и сломя голову бросится ей в объятия.

А может, она оробеет и спрячется за ноги Энджел, когда увидит мать. Но и в этом случае Джейн не должна обижаться. Понятно, что Амалия проявит настороженность, ведь она была совсем крохой, когда Джейн оставила ее, уехав на ферму.

У Джейн в горле встает комок от нервозности, которой она не ожидала.

Она должна была привезти Амалии подарок. Эта мысль вдруг всплывает и не дает покоя. Трой одолжил бы немного денег. Совсем небольшой подарок. Лишь бы что-то вручить.

Джейн моргает от разочарования, но расправляет плечи. Время для подарков придет позже.

Она начинает долгий подъем, схватившись одной рукой за живот, а другой цепляясь за перила. Она обращает внимание на то, какие грязные на лестнице стены, в какой болезненно-желтый цвет они выкрашены. Раньше она не замечала, насколько запущено здание.

Перед дверью своей квартиры Джейн останавливается. Она вытирает ноги о коврик, который Ата купила в подарок на новоселье. При мысли о двоюродной сестре у Джейн начинает сосать под ложечкой. Понимает ли Амалия, как серьезно больна Ата? Чувствовала ли она себя одинокой без нее и без Джейн?

Она силится выдавить улыбку и стучит в дверь.

– Привет, Джейн.

Это госпожа Ю. Госпожа Ю только что открыла дверь, ведущую в квартиру Джейн.

Джейн закрывает глаза и снова открывает их, но госпожа Ю все еще перед ней: рука лежит на дверной ручке, розовые губы улыбаются.

– Входите, Джейн, – говорит госпожа Ю, открывая дверь шире и отступая в сторону, чтобы впустить хозяйку квартиры.

Джейн колеблется. Это что, ошибка? Ловушка?

Но вот они, зеленый ковер и вешалка для одежды, которая опрокидывается, если ее не уравновесить, поместив куртки с обеих сторон. И вот холодильник, который гудит ночью громче, чем днем.

– Я попросила Энджел пойти погулять с Амалией ненадолго, – говорит госпожа Ю. – Мы подумали, так будет лучше. Одни мы сможем говорить более свободно.

Мы.

Неужто Энджел тоже работает на госпожу Ю?

Госпожа Ю быстро проходит мимо Джейн, обдав ее запахом своих духов, и закрывает входную дверь. Она достает из буфета стакан, наполняет его водой из-под крана и ставит на стол, прежде чем сесть на табурет. Всего их три – один для Джейн, другой для Аты и третий, по всей видимости, для Амалии. Таков был план. Табуреты стали одной из первых покупок Джейн для квартиры, когда они переехали.

– Выпейте воды. Уверена, вы хотите пить после такого сумасшедшего вечера.

Джейн смотрит на госпожу Ю из-под опущенных век, и ее сердце колотится, когда она приближается к ней.

– Когда вернется Амалия? – произносит Джейн голосом, сохранившим, несмотря ни на что, твердость.

Госпожа Ю жестом указывает на пустой табурет рядом с собой.

– Садитесь, Джейн. Пожалуйста.

Джейн остается стоять.

– Они пошли в общежитие?

Госпожа Ю улыбается успокаивающей улыбкой, которая прежде так много раз оказывала на Джейн благотворное действие.

– Энджел и Амалия скоро вернутся. Я попросила одну из наших координаторов сопроводить их в ресторан, чтобы там перекусить. Амалия была чрезвычайно взволнована, когда узнала об ожидающем ее угощении. Я пообещала ей ванильное мороженое.

Имя Амалии слетает с языка госпожи Ю так легко, словно она произносила его тысячу раз. Что-то темное и колючее пронзает Джейн. Она чувствует в том, как госпожа Ю назвала ее дочь по имени, открытый вызов.

Что, если они не позволят ей увидеть Амалию даже сейчас? Что может сделать Джейн? Может ли она как-нибудь позвонить Трою и…

– Итак, как вы сюда попали, Джейн? Я помню, вы как-то сказали, что не умеете водить, – говорит госпожа Ю непринужденно. Когда Джейн отказывается отвечать, госпожа Ю продолжает: – Ему, должно быть, надоело ждать в машине.

Джейн быстро поднимает глаза. Откуда она знает про Троя?

Джейн заставляет себя хранить молчание, которое ей обычно требуется, когда она придумывает какой-нибудь план.

– Я не думаю, что он ваш парень. С тех пор как вы приехали в «Золотые дубы», вы ни с кем не общались, кроме своей двоюродной сестры, – размышляет вслух госпожа Ю. – Значит, остается предположить, что это один из друзей Рейган. Кстати, она чудесным образом исцелилась. Мы, конечно, держим ее в больнице в качестве меры предосторожности.

Джейн теребит ткань своей юбки, стараясь не обращать внимания на нарастающий гнев. Она должна держать себя в руках, пока не убедится, что Амалия в безопасности.

– Как бы там ни было, – продолжает госпожа Ю, – охранники сейчас разговаривают с вашим другом. Он припарковался перед пожарным гидрантом, что, конечно, незаконно. Думаю, им придется проверить его водительские права.

Госпожа Ю качает головой:

– Джейн, Джейн. О чем вы только думали?

Ее голос дрожит от сочувствия, но Джейн отказывается поддаваться. С нее хватит.

Что теперь? Что они теперь сделают?

– Мне потребовалась масса усилий, чтобы не дать властям вмешаться в эту ситуацию, – начинает госпожа Ю.

Горло Джейн горит от жажды. Она смотрит на стакан с водой, который госпожа Ю поставила на стол, но отказывается его взять. Она с трудом сглатывает и напоминает себе, что это ее квартира. Она заплатила за нее своими деньгами. Она поворачивается спиной к госпоже Ю и достает из буфета другой стакан. Выпив воды, она опять его наполняет и пьет снова.

– Проблема в том, – безмятежно говорит госпожа Ю из-за спины Джейн, – что похищение ребенка является федеральным преступлением.

Джейн поворачивается лицом к госпоже Ю.

– Но я… я не…

– Ребенок, которого вы носите, не ваш. Вы подписали контракт, подтверждающий это, и по этому контракту вы обязаны заботиться о ребенке изо всех сил. Убегая в глухую ночь, не дав никому знать, куда вы направляетесь, доверив ребенка неизвестному водителю, подвергнув себя риску автокатастрофы без возможности обратиться за помощью, если в ней возникнет нужда…

– Но я всегда старалась…

– Это было безрассудно, опасно, – резко произносит госпожа Ю. Она бросает на Джейн пронизывающий взгляд, а потом вздыхает. – Некоторые из моих коллег считают, что это свидетельствует о неспособности заботиться даже о собственном ребенке, не говоря уже о чьем-то еще.

Джейн прислоняется спиной к раковине, ее ноги внезапно начинают подгибаться. Госпожа Ю все еще говорит. Розовые губы шевелятся, белые руки взмывают в воздух.

– …поэтому я настаивала, что у вас имелись свои причины. Это просто на вас не похоже. Но из-за вашего бегства мои доводы звучали не слишком-то убедительно. Поймите, я сейчас не в том положении, чтобы вам помогать, хотя и убеждена: у вас попросту не было другого выбора…

Госпожа Ю просто пытается ее напугать.

Рейган и Лайза говорят, она таким способом стремится поработить ее волю. Заставляя бояться.

– …и если клиент решит пойти по этому пути, посчитав побег похищением, что ж, тогда…

Но Рейган и Лайза не знают всего. Они даже не подумали о такой возможности – о том, что их план может подвергнуть опасности Амалию. Они придумали его так быстро, всего через несколько часов после того, как госпожа Ю пригласила Джейн на спектакль. Рейган настаивала, что для Джейн это шанс, возможно, единственный шанс найти Амалию. Они слишком торопились, чтобы предусмотреть все. Они были убеждены, что фильм…

– Но есть же фильм, – слышит она собственный голос, пугающе спокойный.

Глаза госпожи Ю на полсекунды расширяются.

– Фильм. О, да. Я его получила. Он довольно красив, нельзя не признать. Жаль, я не знаю человека, который его прислал, и не могу поздравить его с несомненным успехом.

Джейн не осмеливается взглянуть госпоже Ю в глаза.

– Как вы думаете, Джейн, какова его цель?

Госпожа Ю улыбается, и ее голос сохраняет внешнее дружелюбие, но в нем ощущается и нечто другое, стальное и холодное.

Джейн вытирает руки о юбку.

– В конце фильма упоминаются сайты, социальные сети, Ютуб. Это и есть план? Отправить кадры из жизни «Золотых дубов» гулять по сети? Чтобы, так сказать, «разоблачить» нас?

Госпожа Ю больше не улыбается. Ее лицо выглядит пугающе. Джейн не следовало упоминать о видео. Ей не следовало слушать Рейган и Лайзу.

– Или план в том, чтобы обнародовать имена клиентов? Шантажировать их?

– Нет! – восклицает Джейн, потрясенная тем, что госпожа Ю могла о ней так подумать. – Нет, они не говорили ничего подобного…

– Кто они? – ловит ее на слове госпожа Ю.

Джейн энергично качает головой и закрывает глаза, чувствуя влагу на ресницах.

– Кто вас подговорил, Джейн? Такое на вас не похоже. И, скорей всего, это не Рейган, хотя и она явно замешана. Или все затеял какой-то человек со стороны?

Джейн по-прежнему качает головой, отказываясь открыть глаза. Что она натворила?

– Вы снова собираетесь взять вину на себя, да, Джейн? Как вы поступили с клещом, когда виновата была Лайза? Как вы поступили со своим мужем, взвалив на себя тяжесть развода – все расходы, воспитание дочери?

Джейн даже не пытается вытереть глаза.

– Вы этого не заслуживаете, Джейн. Нельзя всегда быть той, кто дает, дает и дает. И никогда не получает того, чего достойна. Это просто несправедливо.

Госпожа Ю протягивает Джейн бумажную салфетку.

– Подумайте о матери ребенка, которого носите, – тихо произносит госпожа Ю. – Потому что не так важно, кто придумал этот план. Важнее, чтобы вы поняли, почему случившееся было так опасно.

Джейн сморкается и чувствует, как госпожа Ю изучающе глядит на нее.

– Вы представляете, каково не знать, где твой ребенок? – спрашивает госпожа Ю. – А ведь сегодня вечером вы заставили мать пройти именно через это. В течение нескольких часов она понятия не имела, находится ли ее ребенок в руках человека заботливого или кого-то эгоистичного и, возможно, опасного.

Госпожа Ю делает паузу. Руки Джейн начинают дрожать, и она сжимает их в кулаки. Неужели у нее могут забрать Амалию?

– Представьте себе, – продолжает госпожа Ю, – что вы не имеете ни малейшего представления о том, ранен твой ребенок, болен или находится в серьезной опасности. Вы хоть представляете, как это больно для матери, которая его тебе доверила? Как это больно – не знать?

Рыдания подступают к горлу Джейн. Она подавляет их или, во всяком случае, пытается это сделать. Она слышит, как говорит:

– Конечно, я представляю.

– Вот как?

Госпожа Ю смотрит на нее, не двигаясь с места. Госпожа Ю ей не верит.

– А почему еще я здесь? – выкрикивает Джейн и чувствует, будто что-то внутри ее лопается.

Госпожа Ю пожимает узкими плечами, слегка приподнимая их под жакетом цвета слоновой кости.

– Это не имеет смысла, Джейн. Я уже обещала вам, что устрою приезд вашей дочери. Девочка в хороших руках. Вы сами знаете, что о ней заботится ваша двоюродная сестра.

– Моя сестра умирает, – выпаливает Джейн, сдаваясь и не заботясь о том, что госпожа Ю видит ее опухшее лицо, мокрое и уродливое.

Она смотрит на холодильник. Там висят фотографии Амалии, прижатые магнитами, календарь из ближайшей прачечной-автомата, на нем нацарапаны рукой Аты дата приема врача и назначения, а также желтая медицинская листовка с заголовком «Опасные признаки сердечного приступа».

– Но Энджел сказала, она выздоравливает?

Голосом настолько хриплым, что она сама не знает, поймет ли ее госпожа Ю, Джейн рассказывает все: как узнала о Сегундине, как узнала, что Ата работает на госпожу Ю, об ушной инфекции у Амалии и о долгих неделях, когда не удавалось связаться ни с кем, чтобы справиться о здоровье дочери, – ни с Атой, ни с Энджел, ни с кем-то из общежития в Квинсе.

А затем о больнице, Ате и Рое.

Джейн не упоминает о побеге. Она не упоминает ни о Рейган, ни о Лайзе, ни о театре, ни о поездке в Нью-Йорк, а госпожа Ю не спрашивает.

Госпожа Ю говорит:

– О Джейн. Извините. Я не знала, что все так серьезно. Когда Эвелин отменила приезд Амалии, она только сказала мне, что неважно себя чувствует и не хочет вас беспокоить. – Она замолкает на мгновение, словно о чем-то напряженно размышляя. – И, я надеюсь, вы знаете: она послала вас ко мне, так как искренне верила, что «Золотые дубы» помогут улучшить вашу жизнь. И жизнь Амалии тоже.

– Ей не стоило мне лгать, – говорит Джейн, прижимая к лицу комок бумажных салфеток.

Госпожа Ю вздыхает:

– Оглядываясь назад, я понимаю, что это была не самая удачная линия поведения. Но в то время она считала, что так будет лучше. Вы просто должны верить, Джейн, что она действовала так исключительно в ваших интересах.

Джейн недоверчиво смотрит на нее.

– Как я теперь смогу кому-то доверять?

Госпожа Ю снова вздыхает. Она качает головой, и этот жест похож на выражение печали:

– Я вижу, что вы оказались в трудном положении. И что вас переполняло беспокойство за Амалию. И что вы чувствовали, будто вам не к кому обратиться… Но, Джейн. Вам оставалось совсем немного. А теперь…

Джейн сглатывает:

– Теперь что?

Госпожа Ю снова качает головой:

– Я просто не знаю.

Мэй

Мэй замечает у официанта лысину. Когда он наклоняется, чтобы поставить поднос на оттоманку, у него на макушке поблескивает клочок кожи в форме Австралии. Он старше, чем кажется на первый взгляд.

– Вы давно здесь работаете? – спрашивает Мэй.

Насколько она помнит, его здесь не было, когда она руководила клубом.

Официант кладет чайные ложки так, чтобы они были перпендикулярны краю подноса.

– Нет, мэм. Это мой первый месяц.

– Поздравляю с хорошей работой.

У него сильный акцент, похожий на восточноевропейский. Мэй обычно советовала работникам с сильным акцентом посещать занятия по его устранению. Клиенты терпеть не могут, когда им трудно понимать, что говорит обслуживающий персонал. Зачем чему-то исправимому мешать карьере?

– Спасибо, мэм.

Мэй раздумывает, не порекомендовать ли такие занятия официанту, но он уже отвернулся, и она понимает, что просто пытается отвлечься от недавнего разговора с Леоном.

Она наливает себе чашку чая, залпом выпивает ее, потом наливает еще одну. Она почти не спала прошлой ночью, даже зная, что Джейн и Амалию благополучно поселили в отеле под присмотром координатора, и утром, встав с первыми лучами солнца, покинула свою квартиру еще до того, как Итан начал ворочаться в постели.

За годы работы с Леоном Мэй часто приходилось наблюдать, как он выходит из себя – характер у него вспыльчивый, и переход на крик служит своего рода изгнанием бесов. Но она никогда не видела, чтобы он был так взбешен, как прошлой ночью. Не то чтобы она могла его винить. Леон имеет полное право злиться. Мэй облажалась. Ее неспособность организовать строгий надзор и ее самодовольство поставили под удар не только ребенка мадам Дэн, но и их грандиозные планы по расширению деятельности «Золотых дубов».

К счастью, Леон видел ситуацию не совсем в таком свете – или, по крайней мере, сделал вид, что видит ее иначе. По какой-то причине (его привязанность к ней? ее смирение перед лицом его гнева?) он свалил большую часть вины на координаторов и на саму Джейн. Мэй знает, что едва избежала пули – ее репутация пострадала, но не была испорчена окончательно. Ее любимый профессор из Гарвардской школы бизнеса всегда говорил, что неудачу нельзя назвать неудачей, если она вас чему-то научила, и Мэй намерена извлечь урок на всю жизнь из случившегося, чтобы подобная катастрофа не повторилась вновь. Она переосмыслит политику посещения «Золотых дубов» и, наверное, введет послабления, особенно для хост, у которых дома остались маленькие дети. Или наоборот: возможно, она перестанет нанимать матерей, ибо их привязанность к своим детям всегда будет сильней, чем к чужим.

У Мэй звонит телефон. Леон собирается поговорить с мадам Дэн этим утром (в Азии сейчас вечер), чтобы обсудить события прошлой ночи. Он расскажет ей отредактированную версию, предложенную юридическим отделом: 84-я покинула «Золотые дубы» из-за чрезвычайной ситуации в семье, и координаторы в спешке забыли спросить разрешения у мадам Дэн, что является нарушением обязательств, однако не таким уж существенным по сравнению с полной историей. Но кто знает, как отреагирует Дэн? Богатые люди привыкли быть полными хозяевами в своих владениях. Даже малейшее предположение, что в «Золотых дубах» не полностью контролируют своих хост, может иметь ужасающие последствия.

С колотящимся сердцем Мэй смотрит на экран телефона. Но это всего лишь Ив. Она пишет, что Джейн, сопровождаемая охраной, находится в пяти минутах езды от клуба. К тексту прилагается новый контракт, который Мэй пробегает глазами.

Телефон звонит снова. На сей раз это организатор свадеб. Флористка говорит, что нашла продавца темно-розовых пионов, которые Мэй хочет купить для сервировки стола, но это тепличные растения – пионы не цветут осенью – так что покупать их в октябре будет дорого. Не остановит ли это Мэй?

Нет! – хочется выкрикнуть Мэй, и она с трудом сдерживается. Она тщательно продумала каждую деталь своей свадьбы, вплоть до оттенка сшитых из натурального шелка круглых скатертей цвета слоновой кости. Но это было тогда, когда она представляла свою свадьбу как великолепное празднование сразу нескольких событий, происходящих на нескольких уровнях: ее бракосочетания с Итаном, это само собой разумеется, рождения детей мадам Дэн, которое должно состояться за несколько дней до церемонии, инвестиций мадам Дэн, а также впечатляющего расширения «Золотых дубов» и ее собственной выдающейся роли во всем этом.

Мэй пишет организатору свадеб, чтобы тот подождал. Ей нужно обуздать свои расходы, пока она не убедится на все сто процентов, что мадам Дэн согласна инвестировать в «Золотые дубы».

Раздается громкий стук в дверь, и Джефф, один из людей Хэла, заглядывает в комнату.

– Вы готовы, госпожа Ю?

– Привет, Джефф. Конечно, готова. Пожалуйста, впустите ее.

Входит Джейн. Ее лицо осунулось, глаза превратились в темные дыры. Она явно мало спала, если спала вообще. Слава богу, Леон пожелал присоединиться к их разговору по «Скайпу» и сам держит связь с мадам Дэн.

– Привет, Джейн. Садитесь, пожалуйста. Могу я предложить чаю? У нас есть травяной…

Джейн качает головой и садится на одно из стоящих напротив Мэй низких каминных кресел с высокой спинкой, расшитой в стиле рококо, и застывает в нем.

– Ваши люди не позволили мне увидеться с двоюродной сестрой.

Мэй не ожидала, что Джейн будет так прямолинейна. Хозяйка «Золотых дубов» собиралась сообщить ей последние новости более мягко:

– Мне очень жаль, Джейн. Клиентка не хочет, чтобы вы снова ездили в больницу.

Джейн открывает рот, чтобы заговорить, но потом опускает голову и смотрит на свои сцепленные руки. Мэй пытается представить себе, как плохо должна чувствовать себя Джейн, узнав, что ей не разрешают видеться с сестрой, когда ее состояние так ужасно. Но и клиентка в чем-то права. Она готова на все, чтобы знать: ее ребенок находится в безопасности. В этом она похожа на Джейн.

– Проблема в том, что мы не знаем, как долго твоя сестра пробудет в больнице, – произносит Мэй. – Врачи говорят, может пройти несколько дней. Или недель. Риск подхватить что-нибудь в больнице слишком велик. Буквально на днях на том этаже, где находится Эвелин, обнаружили стафилококк…

– Я остановлюсь в отеле, – перебивает Джейн. – Я могу заплатить, используя свой бонус.

Мэй сообщает ледяным голосом:

– Ты не получишь бонуса за рождение ребенка, Джейн.

Джейн встречает взгляд Мэй. В комнате так тихо, что хозяйке «Золотых дубов» кажется, будто она слышит, как стучит сердце Джейн.

– Я понимаю, в каком состоянии ты находилась, – Мэй борется с желанием дотронуться до руки Джейн, зная, что без бонуса та снова окажется там, где была в самом начале, а именно в тупике. – Я объяснила твою ситуацию боссу. Но он непреклонен. Считает, что выплата бонуса, когда в контракте четко указано, что такое крупное его нарушение ведет к…

Джейн торопливо перебивает:

– Я попрошу Энджел оставить Амалию в общежитии в Квинсе. И у меня есть немного сбережений, чтобы заплатить за отель.

– Клиентка не хочет, чтобы вы посещали больницу, и она против того, чтобы вы оставались в городе, – возражает Мэй, прежде чем Джейн успевает дать своим надеждам возможность укрепиться. – Дело не только в качестве воздуха здесь, на Манхэттене, или в отсутствии гарантий. Она беспокоится о стрессе, который вы испытаете, видя двоюродную сестру в таком… в таком ужасном состоянии.

Джейн замолкает и опять смотрит на свои руки.

– Джейн, я знаю, вы не хотите, чтобы Эвелин была одна…

– Я не оставлю ее одну.

– Я тоже этого не хочу, – соглашается Мэй, немного удивленная твердостью в голосе Джейн. – Итак, вот что я предлагаю: мы переправим дочерей Эвелин в Нью-Йорк. Энджел уже связалась с ними. Наш юридический отдел проследит за тем, чтобы они получили визы в ускоренном порядке.

– Моя клиентка сделает это? – удивленно спрашивает Джейн.

– Вообще-то нет… Сейчас не самое подходящее время, чтобы… – Мэй на мгновение ощущает себя растерянной. – Я бы хотела помочь. Я с удовольствием заплачу за билеты сама.

– Но почему?

Это не та реакция, которой ожидала Мэй. Она приготовилась к обилию благодарностей, может быть, даже слез.

– Я хочу сделать это для вас с Эвелин, – объясняет Мэй, чувствуя себя неловко. – Вы обе хорошо поработали. Лучше, чем большинство из тех, кого я знаю.

– А если моя сестра умрет?

Мэй чувствует, как у нее сосет под ложечкой, но игнорирует это и заставляет себя двигаться вперед. Независимо от личных чувств у нее есть работа, которую нужно сделать, как бы трудно это ни было.

– Если ваша двоюродная сестра… скончается… пока вы будете беременны, ваша клиентка позволит вам вернуться в Нью-Йорк на похороны. Если шейка матки не будет раскрыта больше чем на три сантиметра… – Мэй показывает Джейн на планшете соответствующий раздел контракта: – Если шейка матки раскроется на три сантиметра, а плоду будет не меньше тридцати восьми недель, хосту следует поместить…

Джейн смотрит на контракт, но, кажется, ничего не видит.

– Вы продолжите получать ежемесячную плату, – заверяет Мэй, зная, что это небольшое утешение. – Других последствий не будет. Кроме потери бонуса за рождение ребенка.

Джейн сжимает руки и снова хранит молчание. Мэй предполагает, что она молится – о помощи или, быть может, о руководстве – и ждет. Мэй полна печали, большой, как океан. Боли за Джейн, за Эвелин. За дочерей Эвелин, которые увидят свою мать впервые за многие десятилетия лишь для того, чтобы с ней попрощаться, даже если они доберутся до Нью-Йорка. За ее сыновей. Одно несчастье следует за другим. Вечно одно и то же.

– Я хочу, чтобы Амалия осталась со мной, – объявляет Джейн так резко, что Мэй вздрагивает. – Если Амалия будет рядом со мной, мне будет спокойней, даже если моя сестра больна. Вот что вы можете сказать моей клиентке. Она согласится, потому что беспокоится о моем стрессе и о ребенке.

Мэй смотрит на Джейн. Похоже, та выглядит по-другому. Возможно, из-за солнца – его свет уже вовсю льется в окно, – однако Мэй так не думает.

– Я, конечно, могу обсудить твою просьбу с клиенткой, – осторожно говорит она.

– И еще Рейган, – добавляет Джейн. – У нее не должно быть неприятностей. Она не сделала ничего плохого. По-моему, ее тошнило от съеденного в «Золотых дубах».

Мэй притворяется, будто делает пометки на планшете, чтобы выиграть время. Убедить Леона, что Амалию следует оставить с Джейн, будет нелегко. Но вторую просьбу выполнить просто. Они вовсе не собирались сообщать мадам Дэн, что удила закусили обе ее оставшиеся хосты. Но Джейн об этом не следует знать.

– Это всё?

Джейн слегка кивает и берет чайник, который подрагивает в ее руке. Она наливает себе чашку и снова наполняет чашку Мэй. Мэй смотрит, как она подписывает контракт. Она так молода, впереди целая жизнь. Но какова будет эта жизнь?

Мэй приходит к решению: она даст Джейн немного денег, чтобы поддержать ее, пока она не найдет новую работу. Это будет нелегко – Джейн не хватает диплома средней школы и необходимых навыков, и в «Золотых дубах» она персона нон грата. Но Мэй должна найти кого-то из своего круга, кому нужна помощь по дому – с уходом за детьми или, может быть, уборкой. Очевидно, что плата не будет большой. Джейн и Амалии, вероятно, придется вернуться в общежитие в Квинсе. Не лучший способ поднимать ребенка, но разве у Джейн есть другой выбор?

Мэй мысленно продолжает перебирать возможности. И тут ее осеняет идея, как избавить Джейн от предстоящего затяжного прыжка. Это отчаянный шаг, может быть, слишком экстремальный, и она не уверена, как отреагирует Джейн.

– Вы уже думали о том, что будете делать дальше?

Джейн отвечает без колебаний:

– Я сделаю все, что потребуется.

Эпилог

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ГОДА СПУСТЯ

– Перестань брыкаться, мое солнышко, – говорит Джейн Виктору.

Малыш стучит ножками о пеленальный коврик, и над ним вращается мобиль с аэропланами.

Потом он вдруг начинает весело радоваться, как будто один из самолетов делает свои трюки специально для него. Он весельчак, всегда улыбается и теперь занимается именно этим, так широко раскрывая при этом рот, что Джейн смеется:

– Глупый счастливый кроха.

Амалия, топая, входит в комнату. Она настояла на том, чтобы сегодня утром одеться самостоятельно, и облачилась в неоново-розовую балетную пачку и пижамную кофту с лягушками.

– Я хочу на улицу!

– Я еще не готова, Мали, – отвечает Джейн, беря из коробки салфетку и вытирая ею попку Виктора.

Амалия смотрит на это с отвращением.

– Фу, – говорит она и шагает прочь.

Джейн смотрит, как яркий силуэт Амалии исчезает за углом. Джейн знает, что дочь ревнует к ребенку. Она любит его и ненавидит одновременно. Джейн понимает это. Но как удержать в одном сердце оба этих одинаково сильных чувства?

Джейн переносит Виктора в стоящее в углу комнаты желтое кресло, свое любимое. Несколько часов назад она сидела в нем, обнимая малыша и хорошо понимая, что должна позволить ему поплакать, но вместо этого укачивала, помогая заснуть. Она наслаждается этими мгновениями – в доме царит тишина, даже сверчки умолкают, и в мире есть только Джейн, Виктор и желтое кресло в круге света от лампы.

У Джейн не было возможности вот так наслаждаться общением с Амалией, когда та была маленькой. Они тогда жили в общежитии в Квинсе, и Джейн все еще не могла прийти в себя после того, как бросила Билли. Когда Амалия просыпалась ночью, Джейн боялась потревожить своих соседок по комнате. В голове роились беспокойные мысли – как найти работу, кто поможет нянчить Амалию, прав ли Билли, говоря, будто Джейн попадет в ад за то, что добивается развода, – пока темнота не начинала сереть и не наступало утро.

– А сейчас? Можно теперь мне выйти на улицу? – спрашивает вернувшаяся Амалия.

Она добавила к своему наряду блестящую ковбойскую шляпу, которую надевала на Хеллоуин в прошлом году, когда с ватагой сверстниц стучалась в двери, требуя угощения.

– Еще несколько минут, Мали.

Амалия смотрит на мать, уперев руки в бедра и склонив голову набок. В этой позе она так напоминает Ату, что у Джейн щемит сердце.

– Потерпи.

Амалия разворачивается, и Джейн слышит, как она с грохотом спускается по лестнице. Внешняя дверь хлопает. Через окно Джейн видит Амалию, бегущую по траве без обуви. Джейн почти злится. Не прошло и месяца, как Амалия, расхаживая босиком, наступила на пчелу, и та ее ужалила. Полдня дочь ковыляла, прося, чтобы Джейн взяла ее на руки.

Но Джейн даже немного рада. Во время последнего родительского собрания воспитательница детского сада, куда ходит Амалия, рассказывала о том, что ее дочь нарушает правила (не надевает халат на занятиях по рисованию, и ей «сложно» качаться на качелях по очереди). «Она хорошая девочка, но очень своевольная».

Воспитательница сказала это, покачав головой, как будто в этом было что-то постыдное. Как будто быть одновременно хорошей девочкой и очень своевольной нельзя.

Никто никогда не отзывался о Джейн как об очень своевольной.

Джейн натягивает на Виктора штанишки, поднимает его и прижимает к груди. С ним действительно легко иметь дело, капризничает он редко. С Амалией в этом возрасте, по словам Аты, были проблемы. Может быть, Виктор каким-то образом чувствует, что родился для более легкой жизни? Не потому ли, что мальчикам в этом мире комфортней, чем девочкам?

Джейн снова смотрит в окно. Амалия теперь лежит на траве, обнимая соседскую собаку. Пес черный, большой и считает, что их двор принадлежит ему. Джейн не нравится, когда Амалия играет с собакой таким образом – обнимает ее, катается по траве. Животное всегда остается животным.

Амалия защищает своего друга: «Он дрессированный, мама! Он знает команды!»

И это действительно так. Сосед показывал, как пес их выполняет. «Сидеть». «Лежать». «К ноге». Но Джейн знает, что в глубине души пес все равно зверь. В случае чего он проявит свою сущность, как собака Нанай, которая однажды укусила Джейн, решив, что та пытается отнять у нее кость. Конечно, Амалия не прислушивается к предостережениям. И что теперь делать Джейн? Запирать Амалию в доме на все выходные?

– Ты будешь послушным ребенком, – говорит Джейн Виктору, целуя его в толстую шею.

Она несет его вниз по лестнице, когда слышит крик Амалии:

– МАМА!

Собака. Амалия слишком груба с собакой.

Джейн выбегает на улицу, Виктор подпрыгивает на ее плече и смеется, как будто это игра. Но Джейн не играет, и она готова сделать то, что должна, – пнуть собаку, схватить дочь свободной рукой и забежать вместе с обоими детьми в дом.

– Подтолкни меня, мама! – кричит Амалия.

Она забралась на деревянные качели, свисающие с ветки большого дерева посреди двора, и собаки нигде не видно.

– Мали! – ругает Джейн дочь. – Ты меня напугала!

Амалия запрокидывает голову и поет:

– Я жду-у!

Ата отшлепала бы Амалию за такое поведение. Сущая королева, требующая то и это. Ата всегда говорила: самое худшее, что можно сделать с ребенком, это воспитывать его слишком мягко, так как мир жесток. Но Джейн в этом не уверена. Есть люди, которые идут по миру так, словно владеют им, и мир, похоже, лежит у их ног.

– Скажи «пожалуйста», Мали.

Амалия дрыгает ногами, когда Джейн пытается ее раскачать, но это трудно делать одной свободной рукой. Другой рукой Джейн держит Виктора, который извивается, но не плачет, гуля и слюнявя ее блузку. Скоро ей предстоит вернуться в дом и приготовить ему обед. Она собирается сделать пюре из тыквы. В свое время это было любимое блюдо Амалии, во всяком случае так рассказывала Ата. И нужно погладить рубашки мистера Итана. Они с госпожой Ю не вернутся со свадьбы на Сен-Бартсе[95] до завтра, но Джейн хочет закончить глажку до того, как придет водопроводчик чинить кран в ванной Виктора.

Она представляет себе, как Рейган закатывает глаза оттого, что Джейн так переживает за свою работу.

– И они заставляют тебя называть их «мистер Итан» и «госпожа Ю»? – усмехнулась Рейган, когда приехала навестить Джейн месяц назад. – Ты ведь живешь с ними, черт возьми!

На самом деле Джейн и Амалия живут в квартире над гаражом, но это не их дом. Рейган просто не понимает. Ата научила Джейн важности «уважительного расстояния» в отношениях с клиентами, ведь если хозяева почувствуют, что ты слишком часто путаешься у них под ногами или наблюдаешь за ними чересчур пристально, они могут найти новую прислугу.

Только в прошлые выходные Джейн готовила завтрак, когда по коридору пронесся прыгающий мячик Амалии. Амалия погналась за ним, как обычно, топая слишком громко, и Джейн пришлось последовать за ней. Но яичница едва не подгорела, а госпожа Ю не любит, когда ее пережаривают. К тому времени, как она положила ее на тарелку, мистер Итан выпроводил Амалию обратно на кухню. Он улыбался – мистер Итан любезен всегда, – но спросил Джейн, нельзя ли ему «немного побыть одному», поскольку ему предстоит провести селекторное совещание.

Джейн, подавленная, отругала Амалию, а потом отправила ее в их квартиру, из которой не разрешила выходить до конца дня.

– Раскачивай сильнее! – кричит Амалия.

Джейн знает, что иногда обходится с дочерью слишком сурово, но не может воспринимать свою ситуацию как должное. Джейн до сих пор помнит ужас, который испытала, когда госпожа Ю сказала ей, что она не получит от «Золотых дубов» большой бонус. Ее мысли тут же устремились к запасным планам, ни один из которых не был хорош: помириться с Билли, попросить работу у своей прежней начальницы в доме престарелых или попросить Энджел найти ей место – няни, уборщицы, неважно кого – в богатой семье.

– Мама, почему я не могу убедить тебя качать сильнее?

Джейн удивленно смотрит на дочь:

– Убедить? Откуда ты знаешь это слово, Мали?

– От Мэй!

– Госпожи Мэй, – поправляет ее Джейн, желая, чтобы Амалия почувствовала благоговение в ее голосе. Амалии достаточно один раз услышать слово, чтобы понять, как им пользоваться. Госпожа Ю говорит, это потому, что Амалия одаренная. Узнав, что Амалия уже немного читает – всего в три с половиной года, – госпожа Ю купила ей набор книг доктора Сьюза[96], и теперь это любимые книги Амалии.

Именно такие великодушные поступки доказывают Джейн, что госпожа Ю не плохой человек, как настаивает Рейган. Рейган презирает госпожу Ю за то, что она лгала им в «Золотых дубах», за то, что забрала бонус Джейн, и за ее склонность манипулировать людьми – но могла ли госпожа Ю вести себя по-другому, не потеряв работу?

Джейн не верит, что люди так свободны, как считает Рейган. Иногда у человека просто нет выбора. Приходится принимать трудное решение, например такое, как приняла Джейн, поселившись среди незнакомцев, не зная настоящего уединения. Бывают дни, когда Джейн скучает по своей квартирке в Квинсе с ее уютной близостью к общежитию. Здесь, в центре города, ей встречаются одни белые, одни блондинки, даже в церкви. Но она сделала правильный выбор: Амалии тут лучше.

И госпожа Ю всегда добра, даже когда от нее это не требуется. После того как Джейн родила ребенка мадам Дэн – девочку забрали еще до того, как Джейн успела увидеть ее лицо, – госпожа Ю пришла навестить ее в больнице. Она спросила Джейн, какие у нее планы, и когда Джейн ответила, что не знает, Мэй рассказала о своей идее.

– Итан и я готовы создать семью, но у нас нет на это времени! – рассмеялась госпожа Ю.

Потом она попросила Джейн стать ее суррогатной матерью. Она сообщила, что в их доме есть квартира, где Джейн и Амалия могли бы жить бесплатно во время беременности и, если все сложится хорошо, возможно, даже после.

Джейн была поражена щедростью госпожи Ю и благодарна ей до сих пор. Правда, как любит напоминать Рейган, Джейн обычно работает гораздо больше, чем те сорок часов в неделю, за которые ей платят. Но верно и то, что без госпожи Ю Амалия не попала бы в хороший детский сад. Госпожа Ю замолвила в церкви словечко и добилась финансовой помощи. А без бесплатной квартиры Джейн потратила бы все свои сбережения. А теперь деньги, оставшиеся после давнишней работы на миссис Картер, и жалованье, полученное Джейн в «Золотых дубах», лежат в банке. Денег пока недостаточно, чтобы облегчить ей жизнь, но Джейн приятно сознавать, что они у нее есть, и лежащая на счету сумма с каждым днем возрастает благодаря начислению процентов.

– Мэй позволяет тебе здесь жить, потому что для нее это выгодная сделка. Великодушием тут и не пахнет, – заявила Рейган во время своего последнего приезда.

– Это и то, и другое, – ответила Джейн. – Я благодарна.

Мэй вытаскивает чемодан из багажника и катит его к дому. Ее сердце учащенно бьется при мысли о встрече с Виктором на день раньше, чем планировалось. Самолет улетает в Лос-Анджелес только сегодня вечером, так что она проведет с ним бо́льшую часть дня. Если хорошая погода продержится, можно поехать в загородный клуб, где они посидят у бассейна и насладятся теплой погодой.

Леон всячески извинялся, когда, позвонив, сообщил, что ей придется сократить выходные, но, честно говоря, Мэй была рада предлогу уехать. Жених, друг Итана, был достаточно хорош, но невеста показалась ей более чем скучной, а подружки и того хуже. Мэй не выдержала бы еще одной дискуссии о величайшей и наимоднейшей кардиотренировке или о новейшей инъекции от целлюлита.

И то, что Леон выслал за ней в Сен-Бартс свой самолет, тоже тешило самолюбие.

В любом случае Мэй ни за что на свете не упустила бы возможности на нем полетать. Она, конечно, ужасно сочувствует Габби, главе отдела по связям с инвесторами. Экстренное удаление аппендицита – это не прогулка в парке. Но оно означает, что в понедельник именно Мэй проведет встречу с мадам Дэн и другими инвесторами, финансирующими «Красные кедры». Всегда бывает полезно завязать связи: никогда не знаешь, в какой момент они пригодятся.

Трудно поверить, что не прошло и трех лет, как она впервые предложила Леону проект «Макдональд». С тех пор ферма «Золотые дубы» почти удвоилась в размерах, а до открытия «Красных кедров» остаются считаные месяцы! Список клиентов для этого нового форпоста суррогатного материнства включает в себя несколько известнейших имен Силиконовой долины, магната полезных ископаемых из Индонезии, несколько китайских миллиардеров, наполовину обосновавшихся в Ванкувере, и японскую банковскую империю в лице представителя третьего поколения ее владельцев.

Все, о чем человек мечтает и во что верит, он может воплотить в жизнь[97].

Мэй входит в дом – дверь не заперта, нужно поговорить об этом с Джейн – и снимает туфли. Она слышит, как Джейн разговаривает с кем-то на кухне, и чувствует легкое раздражение. Хорошо, что у Джейн завелись подруги, но она не должна принимать их в главном доме, когда там нет Итана и Мэй.

– Сюрприз!

– Госпожа Ю! – Джейн вскакивает со стула с мобильным телефоном в руке и виноватым выражением на лице. Мэй просила Джейн не пользоваться телефоном, когда она с Виктором. – Простите. Я потеряла счет времени…

Мэй тянется к сыну:

– Здравствуй, красавчик!

Виктор сияет, едва завидев мать, и сердце Мэй наполняется счастьем.

– Мне очень жаль, что я говорила по телефону, – извиняется Джейн и кладет пеленку для срыгивания на плечо Мэй.

– Я не вернусь из Калифорнии до среды, так что мне нужно, чтобы ты работала допоздна следующие несколько дней, – сообщает Мэй, демонстративно игнорируя извинения Джейн. Затем она замечает фотографию на стойке. – Что это такое?

– Подарок Рейган.

Мэй с интересом изучает изображение. Это фотография матери Рейган – семейное сходство очевидно. Снимок сделан вполоборота, солнце заливает лицо так, что оно светится, и на нем чувствуется выражение, похожее на радость.

Мэй впечатлена. Она знала, что Рейган увлекается фотографией, но понятия не имела, как она талантлива. Мэй недавно помогла ей поучаствовать в выставке – из доброты и, честно говоря, оставшегося чувства вины. Несколько лет назад, когда Рейган после родов ребенка мадам Дэн принялась высказывать Мэй, что думает по поводу ложного материнства Келли/Трейси, она была не только очень сердита, чего Мэй ожидала, но также глубоко обижена. Мэй только тогда поняла, что Келли, должно быть, поначалу заменяла Рейган мать.

В любом случае организовать участие Рейган в выставке было нетрудно. Один из клиентов Мэй много лет назад купил здание в Гованусе[98] для своего сына-художника, и тот использовал его в качестве студии, совмещенной с галереей, где каждый месяц устраивал новую выставку для своих богатых друзей, принадлежащих к богемно-растафарианскому кругу.

– Почему бы ей не показать этот портрет на выставке? – спрашивает Мэй. – Он прекрасен.

Под жужжание кухонного комбайна Джейн объясняет, что Рейган кажется, будто фотографии ее матери слишком красивы.

– Она хочет делать снимки, которые заставляют людей чувствовать несправедливость, заставляют их злиться. Как тот, который она мне показала… ну, широко известный. Мертвый мальчик-беженец на пляже, погибший при попытке уплыть из Африки. – Джейн выключает комбайн. – Но я действительно не понимаю, почему злить людей лучше.

Мэй целует Виктора в шею. Ясно, что для Рейган ничего не изменилось, даже при всем ее везении. Когда она родила, Леон настоял на увеличении ее и без того огромного бонуса на пятьдесят процентов, чтобы вознаградить за то, что она была «образцовой хостой». Эти деньги освободили Рейган от диктата отца и помогли осуществить некоторые мечты – по последним дошедшим до Мэй известиям, Рейган купила квартиру в Уильямсберге[99] и оплатила весь счет за курс подготовки к защите диссертации на степень магистра изящных искусств. И все же Рейган по-прежнему всем недовольна, что лишь доказывает, как много зависит от отношения к жизни. Рейган заперта в клетке, которую сама создала.

– Некоторым людям недостает благодарности за то, что у них есть, – вздыхает Мэй, ставя фотографию обратно на кухонную стойку. – Какая жалость, однако. Ее фотографии стали бы продаваться.

Входная дверь хлопает. Вошедшая Амалия бросается к Мэй и обнимает ее за ноги.

– Мэй!

– Госпожа Мэй, – осуждающим тоном поправляет стоящая у раковины Джейн.

– Все в порядке, Джейн, – откликается Мэй, взъерошивая волосы Амалии, и та начинает пересказывать прочитанную утром книгу.

– Мали! Госпожа Мэй устала после полета. Дай ей отдохнуть.

Мэй отмахивается от Джейн и просит Амалию продолжать. Важно поощрять ее интерес к книгам и учебе, что Джейн недостаточно хорошо понимает. Она чересчур сурово относится к дочери, постоянно ворчит на Амалию по поводу ее манер и болтливости, словно пытаясь вырастить из девочки «хорошую и послушную азиатскую женщину». Но сколько «хороших и послушных» действительно добиваются в этом мире успеха? Честно говоря – и Мэй никогда не сказала бы этого вслух, так как не любит хвастаться, – Амалии несказанно повезло, что она попала в дом Мэй и Итана. Здесь она познакомится с другим образом жизни и будет каждый день видеть, на что похожи сильная женщина и удачный брак.

Это самое малое, что Мэй может сделать для Джейн. А кроме того, Мэй полюбила Амалию. Она очень умная и под правильным руководством могла бы достичь многого.

– Мали, хватит. Иди вымой руки, я покормлю тебя обедом, – говорит Джейн. Когда Амалия направляется в ванную комнату рядом с прихожей, Джейн делает ей выговор: – Не здесь. В нашей квартире.

– Джейн, – упрекает Мэй. – Накорми ее здесь.

Мэй обычно просит Джейн, чтобы по выходным дом был в их с Итаном полном распоряжении. Но Итан все еще на Сент-Бартсе, и Мэй сегодня в хорошем настроении.

– Спасибо, госпожа Ю.

Мэй целует Виктора в живот, и он радостно улыбается.

– Да, Джейн. Я хотела тебе сказать. Моя мать приезжает в четверг. Не сходишь ли убедиться, что комната для гостей готова?

– Конечно, – говорит Джейн. – Хорошо, что ваша мама приедет. Давно пора.

Мэй наблюдает, как Джейн накладывает тыквенное пюре в одну из пластиковых мисок с пометкой BPA free[100], продаваемых на новом веб-сайте «Золотых дубов». Мать Мэй была ужасно груба с Джейн во время последнего визита – критиковала то, как Джейн заставляла Виктора срыгивать, как купала и одевала его, а к тому же так издевалась над Амалией, что бедняжка держалась подальше от главного дома, пока тиранша не уехала. Позже Мэй объяснила Джейн, что ее мать хотела переехать в Уэстчестер, чтобы помогать ухаживать за Виктором. Она в обиде на Джейн, но это не личное.

И все-таки Джейн говорит Мэй, что приезд ее матери – хорошее дело. Рейган могла бы многому научиться у своей подруги, которая овладела искусством превращать лимоны в лимонад.

Мэй чувствует укол вины. Ее мать живет в одиночестве с тех пор, как умер отец. И Мэй с Итаном действительно построили квартиру над гаражом, думая о стареющих родителях. Но мать Мэй еще не так стара, а еще, честно говоря, сводит дочь с ума непрошеными советами и непрекращающимися жалобами. И Мэй никак не обойтись без Джейн – по крайней мере, до тех пор, пока «Красные кедры» не заработают в полную силу.

– Пока! – кричит Амалия.

Дверь прихожей захлопывается, и Джейн видит, как ее дочь бежит по траве, звонко подзывая соседскую собаку.

– Она слишком дикая, – качает головой Джейн.

– У нее просто много энергии, – отвечает госпожа Ю. – Я с удовольствием покормлю Виктора. Иди, приведи ее.

Джейн выходит на улицу. Она видит, что черный пес прислушался к зову Амалии и бегает вокруг нее кругами, а та пытается схватить его за хвост.

– Если ты будешь грубо обращаться с собакой, она может ответить тем же, – предупреждает Джейн.

В воздухе витают запахи скошенной травы и барбекю, доносящиеся откуда-то с улицы. Погода для октября стоит жаркая. Джейн наблюдает за дочерью, удивляясь, что та не боится ни большой собаки, ни воспитателей в детском саду, ни госпожи Ю. И как ей удалось стать такой храброй и такой умной?

Госпожа Ю говорит, что школа на их улице входит в десятку лучших в штате. Она считает, что следующей осенью Амалии следует пойти туда в подготовительный класс, хотя ей исполнится всего четыре года.

– Для этого ей придется пройти тестирование, – говорит госпожа Ю. – Но она достаточно умна.

Чтобы ходить в эту школу, Амалии нужно жить на территории, закрепленной за школой, и поэтому Джейн разработала запасной план. У Аты всегда такой был, и Джейн теперь понимает почему: в жизни ничто не гарантировано и незаменимых людей нет. В церкви Джейн видела объявления, приглашающие на работу нянь, как приходящих, так и с проживанием. Если госпожа Ю устанет от Джейн или если мать госпожи Ю переедет к дочери, Джейн попытается найти работу где-нибудь по соседству. Трудность состоит в том, чтобы найти работодателей, которые позволят Амалии тоже жить с ними. Джейн понадобится привлечь их дополнительными услугами – предложить бесплатно сидеть с детьми в выходные или согласиться по совместительству работать кухаркой. Впрочем, возможно и то, и другое. Джейн также должна научиться водить, чтобы возить своих подопечных в школу и на спортивные занятия. У Рейган теперь есть автомобиль, и она обещала давать уроки.

– Мама! – кричит Амалия, у которой собака украла шляпу.

Мэй наблюдает из окна, кормя Виктора молоком из бутылочки. Джейн уперла руки в бока и что-то говорит Амалии. Наверное, ругает ее. Но нет, теперь она прижимает Амалию к себе и вытирает ей лицо уголком передника. Джейн сурова с дочерью, но она хорошая мать. И великолепно ладит с Виктором.

Мэй задается вопросом, прав ли Итан. Тот считает, им стоит завести еще одного ребенка. Мэй недавно исполнилось сорок, а Итан еще старше, и они не хотят быть пожилыми родителями. У нее есть жизнеспособные яйцеклетки, хранящиеся в «Золотых дубах». И было бы неплохо иметь детей, близких по возрасту. Итан с его братом погодки и очень дружны.

– Я надеюсь, у нас будет маленькая девочка, крошечная Мэй, – сказал в выходные Итан, когда они лежали на пляже Сент-Бартса, и при этом улыбнулся той улыбкой, от которой у Мэй до сих пор екает сердце.

А еще он спросил, не согласится ли она во второй раз выносить ребенка сама. Мэй вздрогнула, а потом пришла в ярость. Что он имел в виду, намекая на «первый раз»? И как эгоистично со стороны Итана предлагать «настоящую» беременность, которая совсем не изменит его жизнь!

Итан извинился, а затем объяснил в своей мягкой манере:

– Я знаю, что основная тяжесть ляжет на тебя, но я неотступно буду с тобой.

Мэй он не убедил. Но в самолете по дороге домой она вспомнила выражение удивления на лице Итана, когда он впервые почувствовал, как толкается Виктор. Они были на кухне, сразу после ужина, Итан и Мэй стояли рядом с Джейн, положив руки ей на живот, чувствуя, как их сын шевелится. Мэй тогда действительно почувствовала укол чего-то, похожего на ревность. Или, быть может, тоску.

Как это было бы великолепно – пройти через беременность вместе. Все книги о браке говорят, что новые общие переживания – это и есть то, что связывает пары. Они будут ходить на занятия по беременности, и ночью Итан сможет спать, прижав руку к ее животу, а когда придет время рожать, он будет рядом, станет подавать ей кубики льда и учить ее дыхательным упражнениям.

С другой стороны, Мэй зарабатывает больше, чем Итан, а беременность может замедлить ее карьерный рост. Она чувствует, как противоречивые желания разрывают ее на части. К тому же она старше Джейн, так что беременность сопряжена с большим риском.

Она вдруг слышит в голове голос матери, тот самый, в котором прозвучало осуждение, когда Мэй сказала ей, что наняла суррогатную мать. Оно прозвучало снова, когда Мэй сообщила, что Джейн будет жить с ними, заботясь о Викторе.

– Ты многое упускаешь, – проворчала мать. – Ты устраняешься от собственной жизни.

И это говорит женщина, которая всякий раз, отправляясь в клуб играть в гольф, оставляла дочь на попечение экономки!

И все же два выходных назад, когда Джейн и Амалия провели ночь у Рейган в Уильямсберге, это было приятно – утомительно, но приятно. Только Мэй, Итан и Виктор. Они с Итаном слонялись по дому – трудно было строить планы, когда Виктор все еще спал три раза в день, – и вместе готовили еду. Ночью они втроем лежали в постели и смотрели фильм. Итан вскоре заснул вместе с Виктором, лежащим, раскинув руки, у него на груди. Мэй радовалась, наблюдая за ними.

Амалия больше не кричит, но все еще плачет.

– Я отниму у пса шляпу, – заверяет ее Джейн.

Черный пес скачет взад и вперед по двору, зажав в зубах ковбойскую шляпу. Джейн зовет его, но, когда он приближается, ей становится страшно. Он такой большой. Мощный. Рейган рассказывала, что собаки могут чувствовать страх и от этого смелеют.

– Ко мне, – приказывает Джейн, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо.

Пес приближается. Джейн успевает схватить шляпу, но тот ее не отпускает, и он сильнее. Трепеща от восторга, пес вырывается на свободу и начинает носиться зигзагами по траве.

– Плохая собака! – кричит Амалия.

Джейн видела, как сосед играет со своим питомцем. Она находит на земле палку и с бьющимся сердцем начинает махать ею в воздухе, пока собака ее не замечает и не приближается. Джейн изо всех сил швыряет палку как можно дальше. Собака роняет шляпу Амалии на траву и бежит за палкой.

Амалия бежит за шляпой и лучезарно улыбается Джейн.

– Спасибо, мама! – кричит она и начинает танцевать торжествующую джигу, уперев руки в бедра и топая босыми ногами.

Солнце сияет на блестках ее шляпы, так что Джейн на мгновение оказывается ослеплена.

Амалия бежит к качелям, но ее отвлекает упавшая ветка дерева. Она берет ее в руки и начинает на ней скакать, как на лошади.

– Я сейчас тебя спасу, мама!

Джейн смеется над своей дочерью, наблюдая, как та стреляет из пальцев по воображаемым плохим парням, прежде чем бросить ветку, когда ей надоедает игра. Она прыгает по траве, держась одной рукой за шляпу, а другой машет черному псу, чтобы тот подошел ближе.

– Будь осторожна, Мали, – предупреждает Джейн.

В груди она ощущает покалывание, а это значит, что скоро придется сцеживать молоко для Виктора. Госпожа Ю купила самый лучший молокоотсос, так что это не займет много времени. К тому же Джейн, сцеживаясь, может гладить белье и не сидеть сложа руки.

– Мама, смотри! – кричит Амалия.

Порыв ветра приподнял ее юбку, и та вздымается вокруг нее, словно ярко-розовый цветок.

– Какая прелесть, Мали, – говорит Джейн, и что-то берет ее за душу.

Она думает об Ате, о ее грубовато-нежных руках, гладивших Джейн по голове, когда та болела, об очках для чтения, которые балансировали на самом кончике носа, когда Ата учила ее жить, и о том, как бесцеремонно она велела Джейн перестать плакать, потому что можно обойтись и без Билли. Ата поможет.

Джейн жалеет, что ее нет здесь. На этом солнце, на этой траве, рядом с этим большим белым домом, наблюдающей за Амалией. Она поняла бы, что теперь все будет по-другому.

– МАМА!

– Что, Мали? – спрашивает Джейн, чувствуя боль и радость одновременно при виде бегущей дочери.

– Мама, подтолкни меня! – кричит Амалия, взбираясь на качели и сбрасывая шляпу.

Джейн качает головой и поднимает шляпу с травы, прежде чем собака успевает снова ее схватить. Амалия должна лучше заботиться о своих вещах. Джейн уже собирается сказать это, когда ее дочь снова кричит:

– Быстрей, мама! Быстрей!

Джейн встает позади дочери. Теперь она может толкнуть сильней, Виктор больше не мешает, обе руки свободны.

– Как тебя качать, Мали? Сильно или не очень?

– Изо всех сил! – кричит Амалия. – Как можно выше!

Примечание автора

«Ферма» – художественное произведение. Ее сюжет – плод авторской фантазии, но также во многих отношениях соответствует истине: он вдохновлен людьми, которых я знала, и историями, которыми они со мной поделились.

Я родилась на Филиппинах. Когда мне было шесть лет, мои родители, братья, сестры и я переехали на юго-восток Висконсина. Во многих отношениях сердце Америки полностью отличалось от мира, который мы покинули. И все же, поскольку родственники отца эмигрировали в Висконсин раньше нас, а также благодаря дружной филиппинской общине, которая уже образовалась в этом районе, я выросла в двух мирах: в нашем старом, сохранившемся в виде шумных собраний по выходным, на которых было очень много еды и во время которых мы встречались с филиппинскими родственниками и друзьями, а также в нашем новом, где моя младшая сестра и я были двумя из всего четверых азиатских детей во всей начальной школе.

После окончания школы я отправилась на восток, чтобы поступить в Принстонский университет. Там мне открылся новый мир, и не только в интеллектуальном отношении. Принстон стал первым местом, где я столкнулась с огромным неравенством – как имущественным и классовым, так и касающимся опыта и возможностей.

Несколько лет спустя – после службы в финансовой сфере, а затем перехода в журналистику – я решила бросить работу, чтобы проводить больше времени с моими маленькими детьми. Именно тогда я поняла, что единственными филиппинцами, которых я знала на Манхэттене, где жила со своей семьей, являлись те, кто трудился у моих друзей – няни, домработницы, уборщицы. В конце концов мой муж и я через некоторое время тоже наняли замечательную филиппинскую няню.

Возможно, потому, что я с Филиппин, а также разговорчива, любознательна и общительна по природе, мне удалось подружиться со многими из филиппинских нянь, с которыми меня сводила судьба, а также с другими уроженками Азии, Южной Америки и Карибских островов. Я слушала их рассказы – о неверных мужьях и суровых начальниках, об общежитиях в Квинсе, где койки снимают на полдня, чтобы сэкономить деньги, и о том, как сбережения переправляются в самые отдаленные уголки мира, чтобы поддержать детей, родителей или племянников, оставшихся дома. Я видела ежедневные жертвы, на которые эти женщины шли в надежде на что-то лучшее – для своих детей, если не для себя, – и огромные препятствия, стоявшие на их пути.

Пропасть между их возможностями и моими огромна. Я часто задаюсь вопросом, можно ли сегодня ликвидировать эту пропасть в нашем обществе. И несмотря на то, что мне бесчисленное количество раз говорили, будто я воплощение американской мечты, я знаю: эта пропасть имеет такое же отношение к удаче и случайности, как и к моим заслугам.

Во многих отношениях мой роман является кульминацией непрерывного диалога, который я вела сама с собой на протяжении последних двадцати пяти лет – об удаче и заслуженном воздаянии, об ассимиляции и непохожести, о классах, семье и самопожертвовании. Я написала его не для того, чтобы найти ответы, потому что их у меня нет. Вместо этого книга предназначена для изучения – мной и, надеюсь, ее читателями – вопросов о том, кто мы, какие надежды лелеем и какими видим тех, кто отличается от нас. Я надеюсь, что «Ферма» послужит окном, которое поможет лучше увидеть других людей.

Благодарности

Когда я начала работать над «Фермой» за несколько месяцев до своего сорок первого дня рождения, я уже два десятилетия не писала прозу. Это не значит, что я брала двадцатилетний творческий отпуск – напротив, я писала и пишу без остановки. Именно так я «перевариваю» мир. Но я избегала писать истории, что любила делать с самого детства.

Поэтому я начала писать «Ферму» с немалым трепетом. К счастью, в моей жизни есть люди, которые подталкивали меня, подбадривали, уговаривали и побуждали двигаться по избранному пути. Я благодарна моим самым первым читательницам, Энни Сундберг, Саре Липпманн и Рейчел Шерман из литературной мастерской «Дитмас», которые поверили в «Ферму» задолго до меня самой. Я в огромном долгу перед друзьями, которые читали черновик за черновиком и вдохновляли меня на протяжении многих лет: перед моей младшей сестрой Джойс Барнс, перед Кортни Поттс, Кристой Пэррис, Марисой Энджелл и особенно перед замечательной писательницей и подругой Хилари Рейл. Ник Снайдер и Кайл Кларк, без вашего отзыва по прочтении готового романа я могла бы до сих пор возиться с книгой. Спасибо, что сообщили о ее готовности к печати.

Мой агент, Дженн Джоэл, поняла «Ферму» и то, что она значит для меня, с самого первого прочтения. Она была и остается ее и моей стойкой поборницей. Мне повезло, что она на моей стороне. В издательстве «Рэндом-хаус» Сьюзен Камил и Клио Серафим, мудрые и проницательные редакторы, взяли рукопись и помогли сделать ее более состоятельной.

Я родилась на Филиппинах, но с шести лет росла в Висконсине. Понимание страны моих предков во всех ее сложностях и, что еще более существенно, важности семьи сформировалось под воздействием сплоченной филиппинской общины в Милуоки и в особенности моих братьев и сестер, родных и двоюродных, с которыми я провела бесчисленные выходные дни моего детства.

Мои старшая сестра и брат, Гия Уоллес и Джон Рамос, присматривали за мной с самого детства, а моя младшая сестра, Джойс Барнс, до сих пор остается моим любимым товарищем по играм. Я люблю вас всех.

Папа, ты всегда верил, что я когда-нибудь напишу книгу. Вот бы ты оказался рядом и убедился, что был прав. Мама, благодаря тебе я научилась любить слова, складывающиеся в истории. Эта книга началась с тебя.

Оуэн, Аннабель и Генри, быть вашей матерью величайшая честь в моей жизни. Спасибо вам за все подбадривающие речи, когда моя работа не шла, и за ликование, когда все начало вставать на свои места. И конечно же, спасибо Дэвиду. Ты мой якорь, мое вдохновение и, если честно, самый щедрый человек из всех, кого знаю. Я люблю тебя.

Об авторе

Джоанна Рамос родилась на Филиппинах и переехала в Висконсин, когда ей было шесть лет. Она окончила Принстонский университет со степенью бакалавра искусств. Проработав несколько лет в инвестиционном банковском бизнесе и в инвестировании в области частного акционерного капитала, она стала штатным корреспондентом журнала «Экономист». В настоящее время она является сотрудницей группы «Мот»[101]. Она живет в Нью-Йорке с мужем и тремя детьми.

Инстаграм: @joanneramosthefarm

Примечания

1

Накапо – эй (тагальск.).

2

Имеется в виду округ Элмхерст в Квинсе, Нью-Йорк.

3

Вудсайд – округ в Квинсе.

4

Трайбека – район в Нью-Йорке, в Нижнем Манхэттене, где живут в основном художники.

5

Себу – остров в центральной части Филиппин.

6

Башня Свободы – центральное здание в новом комплексе Всемирного торгового центра в Нижнем Манхэттене.

7

Булакан – провинция Филиппин в регионе Центральный Лусон.

8

Палаван – остров в составе Филиппинских островов.

9

Диос ко – мой бог (тагальск.).

10

Линия F – скоростная линия нью-йоркского метро.

11

Риго-парк – престижный район в центральной части Квинса, заселенный эмигрантами.

12

Кислотный рефлюкс – попадание содержимого желудка в пищевод.

13

Чисмис – сплетничать (тагальск.).

14

Вейл – город и горнолыжный курорт в округе Игл, штат Колорадо, США.

15

Клуб «Гейм-Крик» – ресторан в Вейле.

16

MoMA PS1 – одна из крупнейших художественных организаций в США, занимающаяся исключительно современным искусством.

17

Гарриет Элизабет Бичер-Стоу (1811–1896) – американская писательница, автор знаменитого романа «Хижина дяди Тома».

18

Генератор белого шума – устройство, генерирующее шум, успокаивающий слушателя, напоминая звук водопада, или шум ветра в деревьях, или другие безмятежные природные звуки.

19

Таконик – горный хребет в Аппалачах, находится на востоке штата Нью-Йорк.

20

Гестационный – относящийся к беременности.

21

Имеется в виду «Бергдорф Гудман», легендарный модный магазин на углу 5-й и 58-й авеню. Знаменит своими заоблачными ценами.

22

Имеется в виду Гринвич-Виллидж, квартал на западе Нижнего Манхэттена.

23

В оригинале «Host» (англ.) – хозяин, содержатель, носитель.

24

Веджвуд – фарфор и фаянс английской фабрики Веджвуд, а также синий цвет, характерный для продукции этой фабрики.

25

Барбара Кушинг Мортимер Палей (1915–1978) – американская светская львица и икона стиля, известная по прозвищу «Бейб».

26

Уставная школа – финансируемая государством независимая школа, созданная учителями, родителями или общинными группами на условиях устава сообща с местным или национальным органом власти.

27

Округ Беркшир – располагается в штате Массачусетс, США.

28

Тэнглвудский музыкальный центр, первоначально Беркширский музыкальный центр – ежегодная летняя музыкальная школа, работающая с 1940 г. в усадьбе Тэнглвуд близ городка Ленокс, штат Массачусетс.

29

«Пилоболус» – американская труппа современного танца, основанная в 1971 году.

30

Музей американского искусства Уитни – одно из крупнейших собраний современного американского искусства (XX–XXI века).

31

Розарий – четки, а также молитва, читаемая с их помощью.

32

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) – американский натуралист, орнитолог и художник-анималист.

33

Катскилл – горный хребет в северных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк.

34

Пансит – национальное филиппинское блюдо, жареная рисовая лапша с мясом, морепродуктами, овощами и так далее.

35

Бистек – бифштекс (тагальск.).

36

Лече флан – заварной крем (тагальск.). Этот десерт готовят для всех праздничных мероприятий.

37

Cómo se dice – как это сказать (исп.).

38

Дислексия – неспособность к чтению.

39

«Федэкс» – американская почтовая экспресс-служба.

40

Сравнительное литературоведение – раздел истории литературы, изучающий международные литературные связи и отношения, сходство и различия между литературно-художественными явлениями в разных странах.

41

Имеется в виду «Голдман Сакс» – один из крупнейших в мире инвестиционных банков.

42

Поведенческий тип А – тип поведения, связанный с такими личностными особенностями, как напряженная борьба за достижение успеха, соперничество, легко провоцируемая раздражительность, сверхобязательность в профессии, повышенная ответственность, агрессивность, а также чувство постоянной нехватки времени.

43

Университет Нотр-Дам – католический частный элитарный университет, основанный в 1842 году и расположенный в городе Саут-Бенд (Индиана), в двух часах езды от Чикаго.

44

Сатирический роман Дэвида Фостера Уоллеса, написанный в 1996 г., об Америке будущего.

45

Эмили Элайзабет Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса.

46

Александр Колдер (1898–1976) – американский скульптор, который приобрел всемирную известность замысловатыми фигурами из проволоки и так называемыми «мобилями» – кинетическими скульптурами, которые приводятся в движение электричеством или ветром.

47

Амниоцентез – инвазивная процедура, заключающаяся в пункции амниотической оболочки с целью получения околоплодных вод для последующего лабораторного исследования. Данная процедура необходима для ранней диагностики хромосомных и генетических заболеваний у плода.

48

Биопсия хориона – получение образца ткани хориона с целью выявления и профилактики хромосомных болезней, носительства хромосомных аномалий, а также моногенных болезней.

49

Энсел Истон Адамс (1902–1984) – американский фотограф, наиболее известный своими черно-белыми снимками американского Запада.

50

Уокер Эванс (1903–1975) – американский фотограф, один из важнейших представителей документальной фотографии, известный своей работой во времена Великой депрессии.

51

Багун – филиппинская приправа, частично или полностью изготовленная из ферментированной рыбы или криля с солью.

52

Тринити-колледж – частный колледж, расположенный в городе Хартфорд, штат Коннектикут, США. Основан в 1823 году как альтернатива Йельскому университету.

53

Имеется в виду тот факт, что всего 1 % самых богатых людей Земли владеют бóльшим состоянием, чем все остальное население планеты.

54

Уэстчестер – округ штата Нью-Йорк, прилегающий к городу Нью-Йорк.

55

«Рэкет-энд-теннис-клаб» – частный социальный и спортивный клуб, расположенный на Парк-авеню в Нью-Йорке.

56

Лумпия – закуска из тонкой лепешки, в которую заворачиваются овощные или мясные начинки.

57

Адобо – способ приготовления свинины (иногда вместе с курицей) – тушение с уксусом, соевым соусом и приправами. Подается с рисом.

58

Батангас – портовый город и центр провинции Батангас на Филиппинах.

59

Яя – сиделка (тагальск.).

60

Garden – сад (англ.).

61

Эмпанада – жареный пирожок.

62

Бибингка – рисовый пудинг.

63

Форест-Хиллс – район в центральной части Квинса.

64

Наг мано! – целую руки (тагальск.).

65

По – пожалуйста, а также общая форма вежливости (тагальск.).

66

Флашинг – один из старейших районов Квинса.

67

Хало-хало – крошеный лед с добавлением сиропов, сгущенного молока, фруктов и др.

68

Пансит – национальное филиппинское блюдо: жареная рисовая лапша с мясом, морепродуктами, овощами и так далее. Известно множество разновидностей пансита.

69

Хамптон – город и порт, расположенный на востоке штата Виргиния, США.

70

Имеется в виду знаменитая речь Стива Джобса перед выпускниками Стэнфордского университета (июнь 2005 года).

71

Лучо Фонтана (1899–1968) – итальянский живописец, скульптор, теоретик, абстракционист и новатор. Самыми характерными для Фонтана произведениями стали картины с прорезями и разрывами, которые принесли ему широкую известность.

72

Меритократия (букв. «власть достойных») – принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового положения.

73

Эксетерский университет – университет в юго-западной Англии. Входит в состав элитарной группы университетов «Рассел».

74

Чичаррон – свиная кожа во фритюре.

75

Боракай – небольшой тропический остров в составе центральной части Филиппинского архипелага. Центр пляжного отдыха, дайвинга и кайтсерфинга.

76

Каламанси – гибрид мандарина и кумквата.

77

Местиза – метиска (тагальск.).

78

Игороты – общее название инибалоев и бонтоков, филиппинских горных народов острова Лусон.

79

Лусон – самый крупный остров Филиппинского архипелага.

80

Фидель Вальдес Рамос (р. 1928) – 12-й президент Филиппин, 1992–1998.

81

«Колеса автобуса» – американская народная песня.

82

«Невидимая рука» – выражение, использованное А. Смитом. Каждый действует в соответствии со своими интересами, не задумываясь об общественном благе, но в итоге эти индивидуальные действия приводят к положительному эффекту для общества.

83

Диана Арбус (1923–1971) – американский фотограф-документалист.

84

Уокер Эванс (1903–1975) – американский фотограф, один из важнейших представителей документальной фотографии.

85

Кайдзен – японская философия бизнеса, предусматривающая непрерывное совершенствование методов работы, личной эффективности и т. д.

86

Гуапо на гуапо – красавчик (тагальск.).

87

Хиджо – сын (тагальск.).

88

«Шесть флагов» – один из самых крупных в мире операторов парков развлечений.

89

Давао – город на Филиппинах на берегу одноименного залива, главный порт острова Минданао.

90

Диос ко – боже мой (тагальск.).

91

Праздник – День независимости США от Великобритании.

92

Малала Юсуфзай (р. 1997) – пакистанская правозащитница, выступающая за доступность образования для женщин во всем мире. За свою деятельность была тяжело ранена в 2012 году боевиками из террористического движения Техрик-и-Талибан. Лауреат Нобелевской премии мира.

93

Маганданг габи – доброй ночи (тагальск.).

94

Тито – дядя (тагальск.).

95

Сен-Бартс (также Сен-Бартелеми, Сен-Бартельми) – заморское сообщество Франции в Карибском море, занимающее одноименный остров и ряд прилегающих мелких островков.

96

Теодор Сьюз Гайсел (доктор Сьюз) (1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор.

97

Фраза, принадлежащая Наполеону Хиллу (1883–1970), американскому автору, который был одним из основателей жанра литературы личного успеха.

98

Гованус – район в Бруклине.

99

Уильямсберг – район в Бруклине. Здесь проживают многие представители творческих профессий.

100

Пометка BPA free означает, что изделие не содержит бисфенола.

101

«Мот» («Мотылек») – некоммерческая группа, базирующаяся в Нью-Йорке, посвященная искусству и писательскому ремеслу. Основанная в 1997 году, организация представляет широкий спектр тематических событий по всей территории Соединенных Штатов и за рубежом, часто с участием видных литературных и культурных деятелей.

Content

Джоан Рамос
Ферма

Джейн

Ата

Джейн

Мэй

Джейн

Рейган

Джейн

Мэй

Ата

Рейган

Джейн

Ата

Мэй

Рейган

Мэй

Ата

Джейн

Рейган

Мэй

Джейн

Мэй

Рейган

Джейн

Мэй

Рейган

Джейн

Ата

Мэй

Джейн

Мэй

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Об авторе

Примечания