Карен Рассел

Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками

Посвящается маме, папе, Лорен и Кенту.

© Karen Russell, 2006

© Перевод. Н. Ломанова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Ава борется с аллигатором

Наш отец, вождь Бигтри, отправился на материк, оставив нас в старом доме дедушки Сотуса. Впервые мы находились на болотах одни.

– Не робейте, девчонки! – небрежно бросил он. – Кормите аллигаторов, не разговаривайте с чужими. И запирайте дверь на ночь.

Вождь, видимо, забыл, что в дедушкином доме дверь похожа на ширму и никакого замка в ней нет. Дом этот всего лишь старое проржавевшее бунгало в устье реки, где гнездятся птицы. Там одна душная комната с тремя окнами, подоконники которых засижены москитами, а жестяная крыша гулко отзывается на капли дождя. Но мне там нравится. Порывистый ветер с реки засыпает дом листьями и птичьими перьями. Когда у птиц брачный период, окна прямо дребезжат от их пылких игр.

Сейчас тонкие оконные стекла трепещут от грома, словно вощеная бумага. В шуме летнего дождя есть что-то утешительное. Я воображаю, будто в нашу крышу стучится моя умершая мать. Где-то вдали ревет аллигатор – но явно не наш. Я нахмуриваюсь: это какой-то чужак. Все наши выведены в инкубаторе и обычно не шумят; сытые и ленивые, они лишь ворчат от скуки. А этот дикарь вопит во всю глотку. Улыбаюсь и натягиваю одеяло до подбородка. Оцеола, наверное, тоже его слышит, но не подает виду. Моя сестра лежит на кровати напротив меня. Глаза ее широко раскрыты, и она улыбается в темноте.

– Эй, Осси, ты здесь?

У моей старшей сестры в душе целые миры, но попасть в них можно не всегда – только в правильное время года и не при всякой погоде. Например, дорога туда открывается в летний дождь, в полночь, когда сестра ровно задышит, погружаясь в сон. Надо только задать нужный вопрос, перекидывая через разделяющую нас пропасть веревочный мостик, и успеть перебежать по нему, пока он не сорвался вниз.

– Осси? Мы тут одни?

Я вглядываюсь в шероховатую тьму. Вот стул, похожий на рогатого черта. Тусклый блеск террариумного стекла. Но Искусителя пока нет. Дьявольский дружок Осси еще не материализовался.

– Да, пока одни, – шепчет она.

Голос у Осси совсем не сонный. Она протягивает руку и гладит меня по плечу.

– Только мы одни, и больше никого.

Так оно и есть.

– Одни! – вместе восклицаем мы.

И я понимаю, что мы с Осси думаем об одном и том же. Кругом бескрайние болота, над которыми витают миллионы призраков, а в ветхом бунгало притаились две девочки в дурацких пижамах. Мы начинаем смеяться, радостно и немного нервно, впадая в греховное возбуждение. Обе чувствуем, что вовлекаемся в какую-то темную игру, хотя смысл ее нам пока неясен.

– А как насчет Искусителя? – чуть задыхаясь, спрашиваю я. – Ты больше с ним не видишься?

Вот черт! Опять эта загадочная улыбка, свидетельствующая о том, что Осси с грустью вспоминает те места, где я никогда не была и вряд ли когда-нибудь смогу их представить.

Осси качает головой:

– Нет, теперь это нечто иное.

– Что же? Ты больше с ним… – Я запинаюсь, пытаясь вспомнить ее собственное выражение. – Не сбегаешь? Да?

– Слышишь? – шепчет она, и глаза ее вспыхивают, как угольки в золе.

Гром стихает и лишь слабо рокочет вдали. В мокрое стекло что-то скребется.

– Он здесь.

Вообще-то одержимость Осси совсем не похожа на припадки, описанные в Библии, никаких потусторонних голосов и свиней, падающих с горы. Она не искрится и не говорит на мертвых языках. Ее дружки овладевает ею по-другому: вьются над ней, проникают в уши, рот и легкие и незаметно растекаются внутри, как болезнь или выпитая вода. Я вижу, как сестра постепенно преображается, чуть виновато, но с жадной готовностью. Осси покрывается испариной, тяжело дышит, зажимает рукой рот, в то время как другая ее рука исчезает под одеялом. Потом она чуть слышно стонет.

А вокруг меня сплетается причудливый клубок из страха, изумления и злости, опутывающий все мое детство. Дальше, совсем близко от меня, происходит нечто совсем непонятное, неосязаемое, однако вполне реальное. Призрак уже здесь. Я это точно знаю, потому что моя сестра исчезает: она покидает свое тело, и я остаюсь в комнате одна. Искуситель – самый похотливый из дружков Осси. Он проникает в нее, вворачиваясь между ее ногами, и заставляет сестру корчиться и дергаться под одеялом. Последнее время это происходит каждую ночь, и я не в силах остановить его. «Убирайся вон, Искуситель, – мысленно кричу я. – Возвращайся в свою могилу! Оставь мою сестру в покое…»

И тут ее кровать, вся во власти нечистой силы, начинает раскачиваться из стороны в сторону.

Я очень беспокоюсь об Осси. Если во время грозы начинает мигать свет или на пол падает тарелка, это означает, что ее мерзкий дружок посылает ей привет. Ветер, раздувающий волосы Осси или раскачивающий ветки – как бы «валентинка» от ее возлюбленного. А кто в это время рубит головы вонючей жратве для аллигаторов? Кто стирает все белье в Бигтри и чистит зубы гипсовому аллигатору? Я, кто же еще. Осси уже шестнадцать лет, она старше меня на четыре года, да к тому же на голову выше. Однако всю работу делаю почему-то я. Наверное, это награда за мои способности. Перед отъездом вождь оставил за главную именно меня.

Нашей семье принадлежит «Болотландия!» – островной тематический парк аллигаторов и кафе, хотя в последнее время дела у нас пошли под гору. Вы можете видеть нашу деревянную вывеску, свисающую с огромного дерева на автостраде: «Приходите посмотреть на нашего Сета, зубастого морского змея и древнего ящера-убийцу!!!» Всех своих аллигаторов мы зовем Сетами. Вождь говорит, надо соблюдать традиции, потому что раскрутка нового стоит денег. Когда была жива моя мать, всем тут заведовала она. Выполняла всю грязную работу: забивала дубиной больных аллигаторов, заправляла топливом катера, умерщвляла кур. Я даже не подозревала об этих темных сторонах нашего бизнеса. И уверена, что Осси до сих пор находится в неведении. Оцеола не должна заниматься тяжелой работой. «Твоя сестра особенная», – часто повторяет вождь. Но я не понимаю его логики. Я тоже особенная. У меня имя-перевертыш. Я могу лазить по деревьям, как обезьяна, с бешеной скоростью потрошить рыбу. Однажды дедушка Сотус развел челюсти дохлого Сета, и я засунула голову в его вонючую глотку.

В «Болотландии!» есть только два занятия, которых я избегаю: подвешивать куриц по «Четвергам живых кур» и выволакивать аллигаторов из воды. Это означает, что я не могу участвовать в соревнованиях или выступать с сольным номером. Но я не настолько тщеславна, чтобы зря рисковать, и до сих пор отказываюсь лезть в воду. Да к тому же мне сил не хватит вытащить аллигатора на берег. Представление у нас самое простое: главный исполнитель, обычно наш отец, входит в воду и с разными ужимками преследует Сета. А потом вытаскивает на берег за хвост, которым тот молотит направо и налево. Аллигатор сразу бросается назад, стаскивая отца обратно в воду. Отец его снова выволакивает, а разъяренный аллигатор опять тащит его в воду. Так они долго перетягивают друг друга, вспенивая воду и приводя в восторг зрителей, которые вопят и улюлюкают, приветствуя наше немудреное шоу.

В конце концов, отец одолевает Сета. Он отрезает ему путь к воде и забирается к нему на спину. И тут наступает мой черед. Тетя Хилола ударяет по клавишам каллиопы, раздается дикая музыка, и я, кувыркаясь, выбегаю на песок, не переставая улыбаться, даже когда приземляюсь на бронированную крокодилью спину. От ее щитков у меня все ноги в синяках. Вблизи наши Сеты вполне симпатичные – у них серо-зеленые рифленые спины и лапы, как у древних ящеров. Отец незаметно обкручивает морду аллигатора черной изолентой. А затем берет мои руки, поворачивает ладонями к зрителям и сцепляет их вокруг челюстей Сета. Я все улыбаюсь и улыбаюсь туристам, а сама чувствую, как у меня под ладонями напрягаются крокодильи челюсти, пытающиеся разорвать ленту. Отец кладет свои ручищи поверх моих, чтобы сделать вид, будто помогает мне. Ведь туристы платят деньги за острые ощущения.

Вероятно, я задремала, а очнувшись, услышала, как на ветру стучит входная дверь. Часы показывают 12.07. Когда была жива мама, для Осси установили комендантский час – десять вечера. Он так и не был отменен, но сейчас некому за этим следить. Осси позволяет Искусителю владеть ею по нескольку часов подряд. Меня страшно возмущает, что он увлекает сестру на болота. Я за нее ужасно переживаю. Сейчас она, наверное, уже где-нибудь в сосняке или на полпути к пруду. Но пойти за ней – значит нарушить правила игры. Я накрываюсь одеялом и закусываю губу. Неизрасходованный адреналин ударяет мне в голову. В следующую минуту я уже натягиваю кроссовки и, как одержимая, бегу к двери.

Ночью на болотах мигают причудливые огоньки. Длинные редкие облака затягивают небо, как огромная паутина, на которой каплями росы мерцают звезды. Крохотные самолетики с материка летят к желтой луне, запутываясь в паутине облаков. Выслеживать Оцеолу гораздо проще, чем диких зверей. Она протоптала в зарослях неровную тропинку. Меня обступает высокий тростник, шипящий на ветру, как тысяча ядовитых змей. Я постоянно оборачиваюсь, стараясь не терять из виду тускло светящихся окон дома.

В нескольких шагах от меня возникает силуэт Осси, пробирающейся сквозь кусты. С помощью горячей ложки и краски для яиц она превратила свои волосы в сиреневое облако. Оно тянется за ней, словно моя сестра стала жертвой неумелого изгнания дьявола. Сейчас главное – застигнуть Оцеолу врасплох, незаметно подкрасться к ней сбоку под покровом мангровых деревьев и, сделав рывок, неожиданно наброситься на нее. Иначе остановить ее невозможно. Сестрица моя девушка крепкая, весит под двести фунтов, у нее три лишних клыка и хватка ягуара. К тому же Осси во власти любовных чар. Когда на нее находит, она с бычьей силой стряхивает меня с плеч и, не глядя, переступает через мое тело.

Чем она собирается заняться с Искусителем? Чем вообще с ним занимается каждую ночь? Меня мучает скорее страх, чем любопытство. Сестра по пояс исчезает в зарослях меч-травы, превращаясь в опаловое пятнышко, движущееся к болотам. Иногда жужжание насекомых перекрывает рев диких аллигаторов. Довольно странный звук для подобных чудищ: протяжный и гортанный, он звучит жалобно и в то же время грозно, как голос отца, когда тот сердится. С тех пор как наш вождь уехал, я часто слушаю эти вопли. Все-таки какое-то утешение.

Осси покидает царство лунного света и серебристого рогоза, исчезая под темным пологом мангровых деревьев. А потом вдруг возникает новый звук.

Я бреду по краю болота, не решаясь следовать за ней. И это уже не в первый раз. Здесь для меня своего рода географическая граница. В школе мы изучали широту и долготу, и я мучительно краснею оттого, что границы моей любви и смелости очерчиваются с такой проклятой точностью. Иду по невидимому пунктиру, стараясь разглядеть сестру в темноте. Ночь обволакивает меня темным сиропом, влажным и непроницаемым. Я стою неподвижно, пока Осси не исчезает из виду.

– Осси! – тихо зову я.

Испугавшись звука собственного голоса, я бегу обратно к бунгало. В конце концов, это ее тело и она вольна распоряжаться им, как хочет. Ей самой нравится эта влюбленность. Как прикажете лечить пациента, который ни на что не жалуется?

Рев за моей спиной усиливается, и я прибавляю шаг.

Многие думают, будто аллигаторы подают голос лишь от голода или с тоски. Но эти люди явно не слышали этого красавца.

Наша шепелявая учительница естествознания любит повторять, что люди отличаются от зверей способностью говорить. Но зря они так задаются. Аллигаторы общаются друг с другом и с луной по-женски выразительно и эмоционально.

В детстве мы боимся разбалтывать чужие секреты, опасаясь, что нам за это достанется. Дело в том, что у меня тоже появляется кавалер. Но я ничего не говорю Осси или кому-либо еще.

Проснувшись, я с облегчением вижу, что Осси лежит на своей кровати и улыбается во сне. Она вся исцарапана, из спутанных волос свисает бородатый мох, ночная рубашка порвана в нескольких местах. Я наблюдаю, как на ее лице отражаются счастливые сновидения, в которых для меня места нет. А потом иду на берег канала изучать нашу местную библию борьбы с аллигаторами. Снаружи все еще темно, и на небе слабо мерцают звезды. Покачиваясь от недосыпа, я бреду вдоль причаленных лодок – единственное человеческое существо на много миль вокруг, которое не спит в этот час. Заря на болотах похожа на тихий апокалипсис. На всем лежит печать бесконечности, по неподвижной воде расходятся круги. Море травы, красная полоска на горизонте – в этом есть что-то потустороннее.

Я сворачиваюсь клубочком, притворяясь муравьиным яйцом. Рядом со мной, как гигантские пауки, покачиваются на воде брошенные катамараны.

– Никто на целом свете не знает, где я, – шепчу я и быстро повторяю: – Никтониктоникто…

Я волнуюсь, и у меня начинает кружиться голова, совсем так же, как когда я смотрюсь в мамино зеркало и повторяю свое имя, Аваававава, до тех пор, пока оно не становится чем-то не имеющим ко мне отношения.

– Никто во всем свете не подозревает, что я здесь…

И тут у меня за спиной хрустит ветка.

Он, конечно, не принц. Весь в перьях и птичьем помете. Совсем взрослый, но явно не семейный.

– Привет! – восклицаю я. – Вы пришли посмотреть представление?

Я ненавижу эти радостно-подобострастные нотки в своем голосе, однако сделать ничего не могу. Это моя обязанность – подбегать к каждому взрослому, появляющемуся в «Болотландии!», как собачонка, сорвавшаяся с поводка.

– Вы видели нашу вывеску? Не беспокойтесь, мы никогда не закрываемся.

Незнакомец смотрит на меня с невозмутимостью аллигатора. Потом начинает разглядывать. Наши аллигаторы не охотятся и не питаются отбросами. Они наблюдатели, спокойно ждущие, когда появится что-нибудь достойное их внимания. На меня, конечно, и раньше смотрели и отец, и сестра, и зевающие туристы. Но так на меня еще никто не глазел.

Он смеется:

– Привет, моя сладкая!

Жесткие торчащие волосы и очки делают его похожим на рогатого жука. Если бы здесь был отец, он поднял бы незнакомца на смех, да так, что этого типа как ветром бы сдуло. Я его не боюсь. Голыми руками я зажимала челюсти восемнадцати Сетам. Сваливала на землю свою толстую влюбленную сестрицу. Но я не дурочка. Если ко мне подваливает парень и приглашает прокатиться на катере, я его отшиваю. Никогда не катайся на катере с чужими – одна из многочисленных заповедей нашего вождя.

Теперь я понимаю, с кем имею дело. Толстая мохнатая куртка, серебристая свистулька, блестящие глазки на рябоватом лице. Это цыган-птицелов. Они ходят по паркам во время сезонных перелетов птиц и заманивают их в свои собственные стаи. Как Крысолов из сказки, только для птиц. Они приманивают пернатых, которые создают вам проблемы, и уводят их с вашей территории, чтобы они осели в чужом саду.

– Вас вызвал отец, чтобы избавиться от осоедов?

– Нет. А как тебя зовут?

– Ава.

– Ава, – усмехается он. – Ты умеешь хранить секреты?

Протянув волосатую руку, он прижимает два пальца к моим губам. Я начинаю злиться. Этот птичник испортил мне рассвет. От его липкого прикосновения мне становится противно, словно, помывшись, я снова влезла в грязное белье. Но я киваю и вежливо отвечаю:

– Да, сэр.

Мне очень одиноко и хочется с кем-нибудь посекретничать. Я с удовольствием представляю, как Осси обнаружит мою пустую кровать.

В детстве мотивы наших поступков подчас бывают более чем странными. Птицелов говорит, что ему нравятся мои веснушки.

– Послушай-ка, Ава!

Я делаю шаг и оказываюсь на краю причала. Птицелов наклоняется ко мне, и катер, качнувшись, задевает бортом причал, так что незнакомцу приходится вцепиться в перила. Восходящее солнце расцвечивает канал всеми оттенками красного. Вниз по реке плывут белые облака. Птицелов опять поедает меня агатовыми глазами, его неподвижный взгляд завораживает, лишая последних сил. Потом он сжимает губы.

Первые три трели мне знакомы. Это цапля, дикий павлин и стая лысух. Затем он издает звук, похожий на рев аллигатора, но все же не совсем такой. Какой-то переливчатый и многоцветный, как радуга. Я невольно подхожу ближе, стараясь угадать, что это за птица. Одна-единственная нота, застывшая во времени, словно насекомое в янтаре, и чем-то напоминающая мой школьный рисунок, где я изобразила углем падающего Икара. Такая же грустная и в то же время неистовая, пронизанная чистотой одиночества. Она все звучит и звучит, разжигая внутри меня костер.

– Какую птицу вы приманиваете? – наконец спрашиваю я.

Птицелов перестает насвистывать. Усмехнувшись и сверкнув неровными зубами, он протягивает мне над водой руку.

– Тебя.

Проходит довольно много времени, прежде чем я прокрадываюсь обратно в пустой дом, чувствуя себя обманутой и грязной. Осси нигде нет. Ее дощечка для спиритических сеансов лежит на кухонном столе.

– Мама, я поступила очень дурно, – признаюсь я.

В доме тихо, только чуть слышно гудит москитная лампа. Я кладу руки на дощечку и зажмуриваюсь. Передо мной возникает мамино лицо. Она смотрит на меня так, как раньше, когда я врала или вляпывалась в какашки скунса, а потом оставляла в доме следы, – очень суровый взгляд. Я заставляю указку выводить грозные слова: «Сейчас тебе здорово влетит, детка. Ты меня очень рас…»

Я останавливаюсь, крутя в пальцах указку. Не помню, «расстроила» пишется с одним «с» или с двумя. Вместо этого я пишу: «Иди к себе и подумай над своим поведением».

– Хорошо, мама.

Я ложусь на кровать и размышляю о том, что сделала. Закрываю глаза. Но все равно вижу вентилятор на потолке и чувствую, как вращаются его лопасти. Непрерывно жужжат москиты. Становится душно, словно мне зажали рукой рот.

На закате я наконец встаю и иду кормить аллигаторов. И вдруг смутно осознаю, что сегодня четверг. Когда мама была жива, по четвергам у нас всегда был День живых кур, один из немногих ритуалов, в которых я отказываюсь участвовать. К тросу привязывают за лапы двенадцать живых кур, и они висят вниз головой. Трос натягивают над крокодильим садком и отходят в сторону. Аллигаторы подпрыгивают футов на семь-восемь над водой и хватают бедных куриц. Те кудахчут, трепыхаются, летят перья, льется кровь. Вскоре наступает тишина, и только голые крючки поблескивают на солнце. Когда ты просто смотришь, с этим еще как-то можно смириться, но участвовать в подобной мясорубке просто невыносимо. Я всегда встаю подальше, переполненная жалостью, отчасти порожденной трусостью. Отец вечно дразнит меня за малодушие.

– Это же естественно. Они лишь часть пищевой цепочки, Ава. Эти куры должны быть счастливы, что выполняют свой долг! – со смехом кричит он, перекрывая вопли протестующих куриц.

Если рядом нет отца, обычно я размораживаю для аллигаторов ведро холодной рыбы. Я опасаюсь петуха, и мне противно вязать курам лапы. Но сегодня я решительно направляюсь к курятнику. Курицы приветствуют меня, суматошно клюя в ноги и раздувая перья на пестрых грудках. Я беру их по одной и бесцеремонно заталкиваю в решетчатый ящик. Затем подвешиваю его на трос, не обращая внимания на щиплющие меня клювы, и начинаю перемещать, чтобы он повис над водой.

Труднее всего разобраться со шкивами и точно рассчитать, когда нужно дернуть рычаг, чтобы ящик упал в воду. После этого все заканчивается в считаные секунды. Я слушаю, как в панике кудахчут куры, как бешено бурлит вокруг ящика вода, и дожидаюсь, когда все стихнет. Солнце уже почти скрылось, и река вдали переливается жемчужным светом. Я все-таки сделала это. Теперь отец уж точно доверит мне выполнять этот обряд. Странно, но я ничего не чувствую – лишь вялое удивление собственному равнодушию, будто смотришь на свою ногу, которая свернулась во сне калачиком. Я ложусь ничком на синие маты и гляжу на розовую воду, где плавают перья.

В субботу Осси объявляет, что пригласила Искусителя на бал. Судя по ее тону, меня там не ждут. Но тут сестра сообщает, что бал состоится в нашем кафе и начнется в семь часов вечера. Мне предлагается принять участие в подготовке. Осси вручает мне коробку с зубочистками и несколько сдувшихся воздушных шаров.

– А мне можно прийти?

– А у тебя есть кавалер?

Мы смотрим друг на друга. Я чуть не проговариваюсь про Птицелова, однако вовремя прикусываю язык. В конце концов, Осси соглашается допустить меня на бал, но только в качестве диджея. Это означает, что я должна совать пластинки в музыкальный автомат, стоя́щий в кафе.

– Только песни про любовь и медленную музыку, лучше всего Пэтси Клайн, – инструктирует она меня.

Несколько дней я не разговариваю с сестрой. Со своих болотных свиданий она приходит, когда я уже сплю, а потом целый день отсыпается. Теперь, когда она крутит роман с Искусителем, у нее не остается времени для меня. Разумеется, я не собираюсь шпионить за ее свиданиями в потустороннем мире, просто меня тоже начинает заносить, и порой я чувствую себя призраком, в полном одиночестве бродящим по парку. Даже пытаюсь общаться с аллигаторами, но из этого ничего не получается.

– Привет, Сет, – произношу я, посыпая крокодилий загон порошком от блох. – Как дела? Тебе не холодно?

Иногда аллигаторы фыркают в ответ, но по большей части просто игнорируют меня. В книгах дети общаются со своими питомцами, будь то проницательные кошки, подбитые орлы или отважные пони, спасающие тонущих людей. Но аллигаторы в этом смысле совершенно безнадежны, эти чешуйчатые ящеры совсем не дружелюбны и при случае не против вас сожрать. Так что я ценю компанию Осси, даже если приходится делить ее со злым духом.

К вечеру мы украшаем кафе цветными фонариками и старыми рекламными плакатами. Свет фонаря высвечивает щетинистые соломенные стены хижины. Пэтси Клайн нежно тянет: «Пока смерть не разлучит на-а-ас». Даже если у меня и нет дружка-духа, я все равно понимаю, что фраза звучит глупо и неправдоподобно. Неужели Пэтси это всерьез? Почему она думает, что так легко отделается, закончив свой любовный роман вместе с жизнью? Я с хмурым видом ставлю другую пластинку.

Сидя за круглым столиком, делаю вид, будто разгадываю кроссворд, а Осси вальсирует с Искусителем. Голова ее увенчана короной из ящериц. Мы никак не могли решить, кого выбрать: геккона или желтоголовика, и в конце концов взяли обоих. Сестра моя танцует не блестяще. Желтоголовик, недовольный, распластался на ее волосах, свернутых в узел, а геккон пытается отгрызть собственную ногу.

– Ава, хочешь к нам присоединиться? – спрашивает Осси, протягивая руку к моему лбу. – Ты в порядке?

– Нет. То есть не хочу. Может, позднее.

– Ладно, – кивает она. – Тогда скажешь мне. Искуситель не возражает. Ава!

Оказывается, я не заметила, что музыка прекратилась. Пришлось быстренько зашвырнуть в автомат следующую пластинку.

Опять поет Пэтси, заполняя своим голосом пространство хижины. Тьфу ты! Моя сестрица забилась в темный угол и вжалась в соломенную стену.

Я грызу карандаш, чтобы сосредоточиться, и каждую минуту бросаю взгляд в окно в надежде увидеть Птицелова. Но он явно сделал ноги. Я облазила все вокруг и убедилась, что в нашем мангровом лесу не осталось ни одного осоеда. Пока не знаю, как к этому отнестись.

В автомате начинает звучать медленная музыка. Осси пытается засунуть руку себе под платье. Я перестаю разбирать слова, все песни сливаются в один жалобный стон, словно автомат завывает, предвещая смерть. Перед глазами у меня плывет туман. Мне кажется, я вижу Птицелова, стучащего в окно, но он скоро исчезает. Крышка стола вдруг превращается в огромный незаполненный кроссворд.

По вертикали

По горизонтали

По вертикали

По горизонтали

Что-то происходит с моими глазами, лоб пылает, горло перехватывает, и я теряю дар речи.

Кроссворд требует угадать слово из шести букв…

Бал заканчивается в далеко не детское время. Голова у меня еще гудит, но я не хочу портить Осси праздник. Она вся раскраснелась, переживая свой успех.

– Ава, ты видела, как мы танцевали?

Сестра продолжает кружиться под гигантскими кипарисами, глаза у нее сверкают, она уверяет меня, будто Искуситель танцует не хуже Фреда Астора. Потом мы, взявшись за руки, идем домой, Осси переплетает свои пальцы с моими, и я испытываю такую радость, что даже стискиваю зубы, как это делают борцы с аллигаторами, чтобы те не вырвались у них из рук. Продираясь сквозь тростник, поем какие-то дурацкие стишки из книги заклинаний Осси:

Я теряю свое копье, я его теряю, и луна исчезает в тучах,

Я его теряю, и гаснет солнце.

Я его теряю, и меркнут звезды.

Но целюсь я не в солнце, не в луну и не в звезды.

А в сердце сына нашего братства.

Имя его – секрет.

Куд-куда! Куд-куда! Душа его, приди и погуляй со мной.

Приди и посиди со мной.

Приди и раздели со мной мою постель.

Куд-куда! Куд-куда! Приди, его душа.

Пальмы похожи на часовых, освободившихся с дежурства и собравшихся вместе, чтобы посплетничать на теплом ветерке. Вокруг сверкают светлячки. Мир кажется уютным и совершенным.

– А Искуситель пойдет с нами домой?

– Нет! – бросает Осси, отпирая дверь в бунгало. – В дедушкин дом он больше не придет.

Я, как белка, прыгаю на кровать и зарываюсь лицом в шершавую подушку, чтобы скрыть счастливую улыбку. Услышав стук закрываемой двери, с трудом удерживаюсь от слез и истерического смеха. Теперь мы остались вдвоем, только вдвоем! Нет, врать и притворяться, будто мне жаль, я, конечно, не буду, но и задевать чувства Осси, громко радуясь, что Искуситель покинул ее тело, тоже не хочу. Вместо этого я просто фырчу в подушку.

– Спокойной ночи, Ава, – шепчет Осси. – Спасибо за музыку.

Когда я просыпаюсь, кровать моей сестры оказывается пустой. Туфель ее тоже нигде нет, а простыни валяются на полу. Стеклянный террариум, набитый ящерицами, которых Осси порой выуживает, чтобы украсить свою персону, полностью опустошен: там не осталось ничего, кроме поилки и лишайников.

– Осси!

Все ее вешалки в шкафу пусты и напоминают обглоданные кости. Ванная благоухает мылом, словно цветущий сад. На запотевшем зеркале висит прилепленная скотчем записка:

дарагая ава

я атправляюс в свадибное путишествие. не валнуйся мы скора вирнемся и придем к тибе. я сама найду маму и привиду ее дамой. извени что мало написала в голове у миня много слов но я не знаю как их писать.

осси робакоу

Я трижды перечитываю письмо и только тогда понимаю, что сестра покинула меня навсегда. Мои познания уже достаточно обширны, чтобы сообразить: такие секреты хранить нельзя.

– Осси, не уходи! – кричу я. – Подожди! Я… разогрею тебе блинчики на завтрак!

Это звучит совсем уж по-идиотски даже для меня. Что она собирается делать? Сбежать, вспоминаю я. Вытащив пыльный дедушкин словарь, я нахожу там нужное слово:

Сбежать (гл.) – самовольно покинуть место, где человек обязан находиться.

Сбежала. Это слово вспыхивает в моей голове, как зажженная лампочка. Как можно сбежать с призраком? А если Искуситель потащит мою сестру в такое место, куда я не смогу последовать за ней? Если она тоже станет призраком? Потом меня вдруг поражает, как громом, догадка: а если все это время она встречалась с Птицеловом?

Вы думаете, я сразу бросаюсь за ней вдогонку? Вовсе нет. Сначала обуваю резиновые сапоги, потом снимаю и обуваю снова. Поднимаю трубку, чтобы позвать на помощь, но сразу кладу обратно – вместо гудка в ней лишь что-то шуршит. Пытаюсь закричать, однако из горла вырывается только воздух.

Я чувствую, как за окном разрастается сумеречная зелень болот, окружая меня со всех сторон. Далекие сосны похожи на бледные языки пламени. Без отца и восторженных туристов «Болотландия!» постепенно возвращается к своему прежнему виду, дикому и первозданному. Появись сейчас Птицелов, я бы тотчас упала в его объятия, благодарная за любое человеческое участие. «Где же мой отец, где сестра?» – потихоньку причитаю я, крутя круглую дверную ручку. Страх, как острая спица, впивается в мои внутренности, выгоняя меня из пустого дома. И если бы я не видела, как тоскуют о своем хозяине отцовские собаки, то могла бы возразить мисс Хьюэрт, что от животных нас отличает лишь то, что мы страдаем от одиночества.

Я беру с собой фонарик, клюшку для гольфа, кухонный нож и батончики с арахисовым маслом, чтобы соблазнить Осси вернуться в свое тело. Чеснока у нас нет, и приходится заменить его цветной капустой в надежде, что вампиры, которых я встречу, будут близоруки и легковерны. Я открываю дверь, выхожу наружу и отправляюсь в путь, пробиваясь сквозь горячий удушливый воздух.

Добежав до мангровых деревьев, я останавливаюсь. Меня вдруг охватывает ужас, не дающий двинуться дальше. А вскоре с болот доносится знакомый дикий рев. У меня внутри все обрывается. С моей сестрой происходит нечто кроваво-страшное. Я моментально оказываюсь по ту сторону леса и, спотыкаясь, несусь к пруду. Перед глазами у меня все плывет, ноги обжигает крапива. Кажется, я мчусь целую вечность. Луна скрывается за облаками.

Мне так хочется, чтобы этот безумный бег вернул мне мужество, как это случается с храбрыми маленькими девочками, о которых читаешь в книгах, особенно с теми, кому помогают умные кошки. Но мной движет не мужество, а животный страх. Я не хочу остаться одна. И стану защищать Осси от любого чудовища, будь то призрак, злодей или древний ящер, чтобы спасти ее ради собственного блага.

Приближаясь к пруду, я чувствую себя как натянутая пружина и готовлюсь к бою. Но оказывается, что сражаться мне не с кем. Ни Птицелова, ни аллигатора, никакой нечистой силы. В лунном свете стоит моя голая, как стебелек, сестра, а ее красные юбки лежат у ее ног, словно опавшие листья. Склонившись над темной водой, Оцеола поет:

Куд-куда! Куд-куда! Душа его, приди и погуляй со мной…

При дневном свете тело Осси выглядит как неубранная постель, мятая и неряшливая. Но в лунном свете моя обнаженная сестрица сияет какой-то неземной красотой. Для меня нагота Осси, ее роскошная грудь – своего рода откровение. Сама я плоская, как блин, усыпанный коричневыми родинками. А моя неуклюжая сестрица унаследовала мамину фигуру.

На коже Осси происходит какое-то движение. Когда она идет к воде, с ее волос и плеч градом падают сверкающие искры. Да это же ящерицы! – догадываюсь я. Она стряхивает свою живую кольчугу, и та опадает с нее, как чешуя. Ее липкие драгоценности, шипя и извиваясь, шлепаются в пруд. Я застываю, зачарованная этим зрелищем. Вскоре наготу моей сестры не скрывает больше ничего, и только на ногах у нее краснеют следы от колючей травы. Дыхание у меня перехватывает, я не могу вымолвить ни слова. А Оцеола, продолжая произносить заклинание, начинает входить в воду.

– Осси, нет! – кричу я и уже не могу остановиться.

Но лезть в воду опасаюсь, во всяком случае, пока не посмотрю, что там за трясина. Я опускаю руку в карман комбинезона, чтобы достать фонарик, и обнаруживаю там глаз Сета, мой талисман. С горестным библейским воплем я кидаю его в спину Осси.

– Оцеола!

Это придает мне храбрости. Но глаз, не долетев до цели, падает в пруд. Я представляю, как он погружается в красный ил, глядя своим зрачком на ноги Осси, подергивающийся… При воспоминании о чем? В предвкушении чего? Я не могу сообразить, что происходит. Но точно знаю, что она меня покидает.

Я жду, когда Осси снова появится над водой, однако поверхность пруда остается ровной и блестящей, как мамино зеркало, и на ней тускло светятся лишь листья кувшинок. Я чувствую, как под водой тело Осси медленно опускается на дно.

– Не смей! – кричу я. – Не смей тонуть!

И бросаюсь за ней в пруд. Черная вода течет сквозь пальцы, заливая глаза, уши и рот, а я все молочу и молочу руками, пока не натыкаюсь на холодное тело. Схватив Осси за плечи, рывком вытаскиваю ее наверх и изо всех сил плыву к берегу, волоча ее за собой. Ничего такого сверхъестественного в духе суперменов и героических пони я не совершаю. Просто отчаянно борюсь, шлепая руками по воде и пытаясь нащупать вязкое илистое дно.

– Ава, – захлебываясь, бормочет Осси. – Что ты делаешь? Отпусти меня!

Мы начинаем драться, используя приемы из нашего шоу аллигаторов. Наконец с торжествующим криком я вытаскиваю сестру на берег пруда и, схватив за черные ступни, пытаюсь оттащить подальше от воды. Осси плюется грязью и, судя по ее слепой ярости, она все еще одержима. К левой щеке прилип лист кувшинки.

Вытаскивая сестру из воды, я так вцепилась в ее руку, что на ней остались следы от моих ногтей. Маленькие пятнышки, похожие на синяки или засосы. Они темнеют на глазах, и я с изумлением вижу, как они распухают, превращаясь в толстые белые рубцы. Словно кто-то изнутри рвет кожу Осси когтями, пытаясь вырваться наружу.

В поисках Оливии

Мой братишка Воллоу уже час мотается вокруг кладбища кораблей Гэннона, не желая признать, что никаких призраков там нет. В конце концов, яростно бьет рукой по воде и начинает браниться. Ругательства так и сыплются у него из трубки. Воллоу замолкает, только чтобы поправить защитные очки, в которых он смахивает на дьявола.

Вообще-то его дьявольские очки скорее годятся для девчонок. Они розовые, а на прикрепленной к ним трубке – веселый цветочный узор. Еще у них регулируемый ремешок и стекла, не боящиеся царапин. Воллоу говорит, что с их помощью мы обязательно найдем нашу умершую сестру Оливию.

Все лето мы с братом шастали сюда по ночам. Кладбище кораблей – морская помойка, где люди за деньги избавляются от своих старых посудин. Его владелец Гэннон, седой дядька, весь покрытый татуировками, буксирует старые суда к своему причалу. Побитые парусные шлюпки и скособочившиеся ялики, облупившиеся яхты с дурацкими названиями вроде «Пожиратель миль» или «Селяви». Проржавевшие и обросшие ракушками, они постепенно погружаются в воду, самым причудливым образом склоняя свои мачты. Это морское кладбище легко грабить. Мы едем на велосипедах вдоль каменной стены мимо обитой жестью лачуги Гэннона и останавливаемся у заброшенного причала. Потом подкрадываемся к лестнице, прыгаем в ближайшую лодку и начинаем грабеж.

Добыча у нас весьма сомнительная. Обычно нам попадается всякое барахло, которое ничего не стоит: отсыревшие сигнальные ракеты и радиоприемники, одноглазая кошка, мяукающая в шлюпке. Очки были нашей первой приличной находкой. Мы нашли их в ведре для живца в каюте «Гуляки», полузатопленной шхуны из Ларго. Мы пролезли туда через небольшую дыру на носу. В каюте повсюду была вода и ужасно воняло. В ведре не оказалось никакого живца, в нем плескалась только какая-то пенистая жидкость, похожая на овощное пиво, в которой и плавали эти очки. Я подзадорил Воллоу, чтобы он надел их и сунул голову в ведро. Найти там что-либо было нереально, я просто хотел посмеяться над братом в розовых очках. Но, подняв голову из воды и сдернув очки, он сообщил мне, что видел привидение, напоминающее рыбу, которое светилось каким-то дьявольским оранжевым светом. Причем там была не одна, а несколько таких жутковатых кефалей.

– Знаешь, братишка, они были похожи на обычных рыб, но только каких-то совсем уж неживых, вроде как из нездешнего мира, – сообщил Воллоу.

Я сказал брату, что про привидения мне известно, но все-таки не поверил ему.

Сейчас Воллоу испытывает очки в воде, желая проверить, есть ли призраки где-то помимо ведра. Я сижу на краю причала и болтаю ногами, опасаясь, что кто-нибудь схватит меня за них и утянет в воду.

– Эй, Воллоу! Ну как, видел призраков?

– Нет, – мрачно бурчит брат в трубку. – Ни черта не видно.

Ничего удивительного. Вода здесь совсем мутная. Но настойчивость, с какой Воллоу пытается обходиться одной рукой, меня впечатляет.

Вообще-то ему пока нельзя плавать. В прошлый четверг он поскользнулся на одной из банановых шкурок, которые наша бабушка разбрасывает вокруг дома. Раньше я думал, что подобное случается только в мультиках. Но теперь его правую руку закатали в гипс, и он держит ее над головой, когда входит в воду. Словно катается на водном мотоцикле. Такая плавучесть весьма неожиданна. На земле Воллоу довольно неуклюжий парень. Сносит все, что попадается ему на пути: детские коляски, пожилых вдовцов, меня.

Мы с братом разные. У меня отцовские светлые волосы, голубые глаза и довольно хрупкое телосложение. У Оливии тоже был европейский тип – щеки, как яблоки, и ровные белоснежные зубы. Но Воллоу иной. Неровные клыкастые зубы делают его похожим на кабана. Он носит набриолиненный кок, а сзади волосы у него, как лохматая шкура. Объяснений этому нет. Отец шутит, что наша мама, вероятно, согрешила с Минотавром.

Воллоу его ненастоящее имя. На самом деле его зовут Вальдо Своллоу[1], так же как меня Тимоти Спэрроу[2], а нашу умершую сестру – Оливия Ларк[3]. Родители были помешаны на птицах. В свое время отец встретил мать на экскурсии по болотам, где им показывали живущих там птиц, и ее красота показалась ему ошеломляющей благодаря десятикратному увеличению бинокля. Отец говорит, что когда колпицы, которых он разглядывал, улетели, он его опустил, но к этому времени уже успел влюбиться. Когда мы с Воллоу были маленькими, они брали нас на свои птичьи экскурсии, где спускались на каяках по островным каналам, наблюдая за голубыми цаплями и лысухами. В то время, которое родители не любят вспоминать, они часто оставляли нас на несколько месяцев с бабушкой.

Вскоре после смерти Оливии родители стали регулярно ездить в страны «третьего мира». Детей с собой больше не брали.

Бабушка наша живет на противоположной стороне острова. Ей восемьдесят четыре года, мне двенадцать, а Воллоу четырнадцать, так что это еще вопрос, кто за кем приглядывает. Этим летом наши родители поехали в Сан-Паулу и присылают нам оттуда открытки с изрешеченными пулями фавелами и горящими кучами мусора. «Слава Богу, что вас с нами нет. Ваши предки». На самом деле вся эта жуть просто заставляет их забыть о собственных семейных проблемах.

– Эй! Подвинься! – говорит Воллоу, вылезая из воды.

Он карабкается по лестнице и плюхается на причал, оставляя на нем лужи грязной воды. За дьявольскими очками глаза его превратились в щелочки.

– Ну что, видел их?

Воллоу мычит в ответ.

– Вот что. – Он сдергивает свои девчачьи очки и бросает их мне. – Они мне малы, я в них плавать не могу. Попробуй ты.

Вздохнув, я начинаю снимать пижаму. Эластичный ремешок очков врезается мне в затылок. В соленом воздухе мой пенис подрагивает, как маленькая розовая улитка. Воллоу кивает на него и смеется.

– Может, попробуешь еще разок? – спрашиваю я.

С причала океан кажется темным и недружелюбным, как зыбкая тень чего-то жуткого.

– Нырни еще раз, Воллоу. Может, глаза у тебя привыкнут…

Брат прижимает палец к губам и показывает на что-то позади меня. Я слышу, как поскрипывают на ветру лодки, бьются о сваи волны, а потом улавливаю топот. Кто-то идет по причалу. В темноте светится огонек сигареты и раздается глухое покашливание.

– Сокровища ищете, ребята? – смеется Гэннон, приближаясь к нам. – А ведь это посягательство на частную собственность.

Потом он узнает Воллоу и печально присвистывает, как это делает при виде нас все взрослое население острова.

– Ах, это ты, сынок? Только не говори мне, что вы ищете…

– Мою покойную сестру? – мрачно усмехается брат. – Угадал!

– Но вы вряд ли найдете ее у меня в затоне, ребята.

В темноте Гэннон похож на огромный трафарет, пускающий дым из ноздрей. Воцаряется молчание. Воллоу смотрит на Гэннона, а тот лишь пожимает плечами. Затушив сигарету, он идет к берегу.

– Ладно, братишка. Пошли домой, – произносит Воллоу, беря меня за локоть и пытаясь посадить на причал.

Он делает это так бережно, что меня вдруг охватывает непонятный страх. К чему тянуть, так только хуже. Я разбегаюсь и прыгаю в воду. Мне нравится этот момент: ты в полете, выбор сделан, но его последствия еще не наступили и черная вода пока под тобой. Я лечу, готовясь встретиться со своим отражением, – плюх! Наступает менее приятный момент: я с головой погружаюсь в черную, как деготь, воду, а в очки вливается режущая глаза вода. И долгое время я вообще ничего не вижу.

Когда глаза наконец привыкают к воде, я замечаю беловатое свечение, которое быстро движется по дну. «Наверное, это лунный свет», – думаю поначалу я. Но луны-то сегодня нет.

Оливия исчезла в новолуние. Это случилось ровно два года назад, и с тех пор луна нарождалась двадцать четыре раза. Воллоу говорит, что сегодня ночью как раз вторая годовщина ее смерти. Это немного жутко. Наше горе как бы совпадает с лунными фазами. Оно растет и уменьшается вместе с луной. А в новолуние происходит очередной прилив.

Еще до того, как мы потеряли сестру, мне всегда было как-то не по себе, когда исчезала луна, и место, где ей положено было находиться, зияло чернотой, как пустой сейф. Что бы там ни случилось с Оливией, надеюсь, она все-таки видит хотя бы полоску заката. Мне просто невыносимо думать, что сестра остается в полной темноте.

Последний раз мы видели Оливию в сумерки. Мы тогда целый день катались на крабьих панцирях. Любимый зимний спорт у детей нашего острова. Забираешься в перевернутый панцирь гигантского краба и с криком съезжаешь с песчаных дюн. И чем быстрее едешь, тем выше вздымается вокруг тебя песок. Когда достигаешь воды, он уже покрывает тебя целиком, скрипит на зубах и забирается в волосы.

Крабьи санки делает Хэб. Он потрошит крабов, выжигает паяльной лампой их глазные стебельки и краской выводит на панцирях полоски. А потом дает их напрокат за два доллара в час или за двенадцать на весь день. Наша троица каталась на санках целый день. Мы обгорели, проголодались и чесались от морских вшей. Воллоу наступил на морского ежа, а вскоре упал еще на нескольких. Мне был нужен сок алоэ и хотелось попкорна, а Воллоу нуждался в обезболивающем и был не прочь посмотреть порнофильм. Поэтому мы решили идти к бабушке – у нее был демерол и нелегальный кабельный канал.

Однако Оливия запротестовала:

– Мы еще полчаса можем пользоваться санками! – И пустила слезу – испытанное детское средство. – Вы можете со мной не ходить.

Но Хэб установил правило, по которому дети до двенадцати лет могли кататься только в сопровождении старших. Правда, после смерти Оливии он его отменил. Но тогда мы с Воллоу не горели желанием опекать сестру. Оливии было восемь с половиной лет, что, по нашим понятиям, не слишком отличалось от двенадцати.

– Держись береговой линии, – распорядился Воллоу. – И верни санки до захода солнца. А то сама будешь платить за просрочку.

– Да, да, – кивнула она, забираясь в санки. Солнце стояло уже совсем низко. – Я только один разок прокачусь.

Мы затащили санки с Оливией на дюны. Она сидела там по-индейски и напевала что-то себе под нос. Потом мы столкнули санки вниз, и они понеслись по склонам. Мы видели, как сестра, перелетев через камни, врезалась в пенистую воду. Но к тому времени, когда мы свернули полотенца и собрались идти, Оливия была уже лишь точкой на горизонте. Мы и не заметили, как быстро унес ее отлив.

Большинство людей считает, что на приливы и отливы влияет луна, но это не всегда так. Раз в месяц солнце и луна оказываются на одной стороне земного шара. Тогда Атлантика пасует перед их общим притяжением. Это похоже на перетягивание каната между небом и землей.

В новолуние побеждает небо. Весенние приливы и отливы особенно мощные. Они показывают зубы. Отлив может унести лодку гораздо дальше, чем в другие фазы луны. Когда санки Оливии наконец нашли, они уже были на полпути к Кубе, и в них никого не было.

– Ну, что ты там видишь, братишка?

– Ничего.

Откашлявшись, я снова опускаю голову в воду. Рядом с моим лицом вспыхивает настоящее северное сияние.

– Один планктон.

Когда я выныриваю, чтобы протереть очки, Воллоу уже еле виден. Лишь силуэт на причале на фоне желтого фонаря. Вода, вытекающая из носа и ушей, скапливается в уголках очков. Стащив их, я начинаю тереть кулаками глаза, но от этого становится хуже. Болтаю ногами, чтобы держаться на плаву, и трубка тычется мне в лицо. Я машу рукой брату, но он не отвечает.

Не хочу говорить об этом Воллоу, но то, что я видел, меня озадачило, хотя этому может быть вполне прозаическое объяснение. Я стараюсь убедить себя, будто это сине-зеленые водоросли или светящиеся отходы с клеевой фабрики Бимини. Однако перепроверять мне как-то не хочется.

Я бултыхаюсь в воде, пока на плечах не выступает соль, и слушаю, как в трубке отдается мое дыхание. Хорошо бы сейчас завернуться в полотенце. Но Воллоу не спускает с меня глаз. Я натягиваю очки, опять опускаю лицо в воду и чуть не вскрикиваю от неожиданности, впиваясь зубами в мундштук трубки. Очки делают свое дело. Кажется, что весь океан заполнен потусторонними существами. Вокруг снуют призраки рыб, проплывая у меня между пальцами. Из-за затонувшего якоря выглядывают духи крабов, грозя мне своими бестелесными клешнями. Мимо проползают осьминоги, оставляя за собой лучезарный красный след. Стайка мелкой рыбешки вплывает прямо в мой пупок. «Призраки, все это призраки, – думаю я. – На самом деле они мертвы».

– Эй, Воллоу, я больше не могу, – бормочу я, выплевывая трубку.

– Можешь, можешь.

Крепкий широкоплечий брат стоит у лестницы, охраняя ее, будто горгулья. Мне остается лишь снова нырнуть в воду.

Постепенно к подводным призракам привыкаешь, как к холодной воде. После того как проходит первый шок, тело коченеет и больше не реагирует на холод. Еще несколько столкновений со светящимися рыбами – и мой пульс приходит в норму. Убедившись, что призрачные рыбы не причинят мне вреда, я расслабляюсь и даже получаю удовольствие, несколько подпорченное чисто физиологическими неудобствами.

Следующие два часа я провожу как бы в поисках Оливии. Преследую ламантинов, у которых все спины в шрамах от гребных винтов. Пробираюсь между электрическими скатами. Вокруг резво носятся альбулы. Я пропускаю сквозь пальцы голубое свечение мертвых коралловых рифов и смеюсь. Все это начинает мне нравиться, и я почти забываю об Оливии, когда перед моими очками, точно фотография, погруженная в проявитель, материализуется стайка призрачных креветок. Они раскачиваются и извиваются, выкладывая своими телами буквы алфавита. Потом они выстраиваются в линию, образуя слова, будто бы начертанные какой-то невидимой рукой.

П-Е-Щ-Е-Р-А С-В-Е-Т-Л-Я-Ч-К-О-В.

Мы всегда думали, что Пещера светлячков – выдумка Оливии. Она обожала рисовать карты несуществующих мест с невидимыми замками и затонувшими городами. Если Пещера светлячков находится в одной папке с Вафельной горой, трудно принимать ее всерьез.

Я любил Оливию. Но это вовсе не означает, что я не замечал ее странностей. У нее случались припадки ностальгии, причем в собственной спальне. Когда сестра была совсем маленькой, она часто просыпалась ночью с криком «Хочу домой! Домой хочу!». И мы расстраивались, потому что она ведь находилась дома.

Я бы не удивился, если бы выяснилось, что Оливия нам не родная, а прилетела с какой-то другой планеты. В школьном автобусе она надевала желтые ласты Воллоу, а потом бегала по школе, как залетевшая туда утка. Играла в «дом», сметая с берега шваброй мертвых неоновых медуз. Глаза у нее были пронзительно-голубые, все в черточках и блестящие. Отец говорил, что их, вероятно, сделал Нептун из осколков стекла затонувшей Атлантиды.

Воллоу сохранил все ее рисунки. Один из них назывался «Пещера светлячков», и на нем была изображена темная красноватая пещера, в которую заплывает моя сестра. На другом рисунке можно было видеть свод этой пещеры. Он был усыпан звездами и какими-то желтыми точками.

– Это то, что ты видишь, когда плывешь на спине, – объясняла Оливия, истирая очередной карандаш. – Пещера светлячков похожа на ночное небо.

– Здорово, – говорили мы, обмениваясь взглядами.

Мы с Воллоу прекрасно знали, что у нас на острове нет никаких пещер. Я считал, что это фантазия сестры, а Воллоу думал, будто на нее так действует кладбище кораблей.

– Наверное, это ржавый ангар напоминает ей вход в пещеру, – объяснял он.

Очень может быть. Особенно когда тебе восемь лет, ты близорук и мечтаешь о местах, где никогда не бывал.

Но если Пещера светлячков действительно существует, это меняет многое. Там сейчас может обитать дух Оливии, который недовольно морщит нос – «я же оставила вам карту!» – и недоумевает, почему мы до сих пор не нашли ее.

Когда я наконец выныриваю из воды, звезд на небе уже нет. Края облаков розовеют. Слышно, как храпит на причале Воллоу. Я вылезаю на причал и иду по теплым доскам, чувствуя себя просолившимся и заново рожденным. Выплюнув трубку, я не сразу привыкаю к нормальному воздуху – он кажется каким-то едким и чужим. Пещера светлячков. Жаль, что придется рассказать все Воллоу. Лучше бы мы вообще не находили эти проклятые очки. Есть вещи, которые мне совсем не хочется видеть.

Когда мы возвращаемся к бабушке, ставни в ее домике еще закрыты и там темно. С крыши свисают крупные капли дождя, этакие тропические сосульки. Она смотрит по телевизору «Евангелическое бинго» и кричит:

– «Откровение» 20:13! Бинго!

Наш завтрак уже на столе: банановые блинчики и такой же пудинг. Кухня пропитана липким банановым сиропом, и везде валяются банановые шкурки. У бабушки выпали все зубы. Последние двадцать лет она ест только бананы и то, что из них можно приготовить. Голыми деснами не очень-то пожуешь. Когда бабушка пускает ветры, запах тоже бывает какой-то банановый. От такой еды она уже еле волочит ноги. Поэтому мы с братом стараемся есть на стороне.

Воллоу находит рисунки Оливии, на которых она изобразила Пещеру светлячков. Мы раскладываем их на столе вместе с картой нашего острова. Воллоу изучает изрезанную береговую линию, отмечая места, где могут находиться пещеры. И тут в кухню, шаркая, входит бабушка.

– Вы что тут делаете?

Она заглядывает мне через плечо.

– Господи, опять за старое взялись?

Бабуля не понимает, к чему вся эта суета. Она не плакала на похоронах Оливии и вряд ли помнит ее имя. Ей не повезло с рождением, как и остальным девяноста двум миллионам детей, появившимся на свет в то время. Все ее братья погибли на войне. Во время «депрессии» она воровала редис из соседского огорода и ловила голубей, чтобы съесть их. Отец всегда мрачно напоминает нам об этом, словно объясняя ее теперешнюю черствость. «Ребята, ведь вашей бабушке пришлось есть голубей».

– Так себе нарисовано, – заявляет она, ткнув пальцем в плывущую на рисунке Оливию. – Да и плавать-то она толком не умела.

Воллоу напрягается. Я даже начинаю опасаться, что сейчас он двинет бабку по дряблой шее. Но тут она, подняв белесые брови, произносит:

– Да это же нудистская пещера. Мы с вашим дедушкой купались там голыми.

Мы с Воллоу вздрагиваем. Я представляю два очищенных грецких ореха, плавающих в стакане с водой.

– Ты хочешь сказать, что узнала это место?

– Да, только не по этим каракулям!

Бабушка указывает на оранжевую точку в углу рисунка, такую маленькую, что я ее даже не заметил.

– Посмотрите, где она нарисовала заходящее солнце. Пошевелите мозгами. Это одна из тех пещер, что на западной стороне острова. Но я точно не помню, где именно.

– А эти звезды на своде?

– Светляки обгадили! – усмехается бабушка.

– Что?

– Светляки обгадили, – повторяет она. – Ты никогда не слышал про светляков, мистер Ученая Голова? Их дерьмо светится в темноте. Все пещеры ими загажены.

Тело Оливии так и не нашли. Через два дня после ее исчезновения налетел тропический шторм «Вита», и поиски пришлось прекратить. Лейтенант береговой охраны сказал, что это слишком опасно. Это был толстый серьезный мужчина с маленькими черными глазками, похожими на арбузные семечки.

– Когда на море шторм, волны вырастают с дом, – важно продекламировал он.

– Благодарю вас, господин Шекспир, – тихо буркнул отец.

Его просто убивало то, что нам нечего хоронить. По-моему, для отца это было даже большим ударом, чем сама смерть Оливии.

Возможно, ее выбросило на какой-нибудь берег или она запуталась в рыбацких сетях. Или просто наглоталась воды и утонула. Но мне не хочется об этом думать. Гораздо легче представлять, что Оливия превратилась в рыбу-ангела и уплыла в море или же ее живой взяли на небо.

Отец говорит, что скорее всего Оливию смыло с санок волной, и их быстро унесло течением. Порой мне снится, что из моря поднимается огромная рука в перчатке и утаскивает мою сестру на дно. Однажды я рассказал об этом Воллоу, надеясь на его братское сочувствие, но он поднял меня на смех.

– Ты серьезно? Это у тебя такие ночные кошмары? Какая-то дурацкая перчатка, вылезающая из моря?

Он насмешливо кривил губы, но в голосе его звучала зависть.

– А я вижу только свои собственные руки, какими столкнул ее с того холма.

Следующим вечером мы с Воллоу отправляемся к Хэбу. Он курит на крыльце в желтых трусах и потертом колпаке Санта-Клауса, который носит при любой погоде. Раньше, когда мы еще катались на санках, Воллоу подшучивал над этим нарядом.

– Ого, – удивленно произносит он. – С рождеством Христовым. Слышите, как звенят колокольчики? – Хэб трясет носком, полным четвертаков. – Притормозите-ка, мореходы. Без разрешения кататься запрещено.

После случая с Оливией все дети на острове могут кататься на санках, только прослушав четырнадцатичасовой курс безопасности на море. Кроме того, они должны быть в шлемах и спасательных жилетах и подписать кучу всяких условий. Хэб трясет перед нами бланком разрешения. Воллоу берет его, говорит «спасибо» и сминает в своем здоровом кулачище.

– Одну минуточку… – чешет за ухом Хэб. – Я… я вас не узнал, ребята. Извините, но вам я не могу давать санки. Скоро стемнеет, а вы не проходили инструктажа по безопасности.

Воллоу подходит к санкам и сталкивает одни из них в воду. Он выбрал самые прочные, двухместные, ярко-красного цвета. Еще он берет пару весел, чтобы мы могли грести против течения. Потом смотрит на Хэба:

– Мы забираем санки на всю ночь – сегодня, завтра и ежедневно, пока не вернутся наши родители. Мы будем брать их, пока не найдем Оливию. – Брат делает паузу. – За это мы заплатим тебе триста семьдесят шесть долларов наличными.

Эта сумма точно совпадает с пенсионным пособием бабушки.

Хэб молча берет пачку денег и, пересчитав послюнявленным пальцем, прячет под свой колпак. Подождав, пока мы залезем в панцирь, он говорит:

– Вот что, ребята. Вы должны вернуть эти санки, пока не рассвело. Иначе я звоню в береговую охрану.

Каждый раз мы заплываем все дальше. Ночами здесь масса падающих звезд, прямо целые галактические стада. Промчавшись по небу, они весело уходят в небытие. Мне они чем-то напоминают леммингов, скатывающихся с астрального утеса. Мы постепенно огибаем остров, взяв за точку отсчета кладбище кораблей. Я плыву вдоль берега, а Воллоу следует за мной в крабьем панцире, отмечая наш путь на карте. Крестиком он помечает все места, где Оливии нет. Продвигаемся мы медленно. Я не очень опытный пловец и каждые пятнадцать минут подгребаю к брату.

– А что мы будем делать, когда ее найдем? – спрашиваю я.

Мы ищем Оливию уже третью ночь. За это время обогнули половину острова и добрались до песчаной отмели рядом с отелем «Миска и койка». Лицо Воллоу освещает луч маяка, нацелившего на нас свой циклопический глаз. Его свет выхватывает нас из темноты, которая от этого становится только страшнее.

– Что мы будем с ней делать, Воллоу?

Последнее время этот вопрос все сильнее мучает меня. Предположим, мы находим Пещеру светлячков, в которой действительно обитает призрак Оливии. И что дальше? Мы загоняем его, как джинна, в бутылку? Или посещаем по выходным? Я представляю, как субботними ночами мы топчемся в сырой пещере и поем колыбельную тому, что осталось от Оливии, и внутренне содрогаюсь.

– К чему ты клонишь? – мрачнеет Воллоу. – Мы спасем ее. Сохраним ее, ну, или память о ней.

– А как именно ты собираешься это делать?

– Пока не знаю, братишка!

Воллоу озабоченно хмурит брови. Он явно не думал о том, что будет дальше.

– Ну… мы посадим ее в аквариум.

– В аквариум? – усмехаюсь я. – А потом что? Купишь ей детский бассейн?

Похоже, мы чего-то недодумали. А если у призрака Оливии нет глаз? Или носа? А если у нее в черепе поселился электрический угорь, заставляющий светиться ее глазницы потусторонним светом?

Воллоу грозно смотрит на меня.

– Намерен свалить, братишка? Она ведь твоя сестра. Хочешь сказать, что боишься своей маленькой сестренки? И поменьше напрягайся насчет того, что мы будем с ней делать. Сначала ее нужно найти.

Я молчу, но в голове у меня продолжают крутиться мысли. Миновало уже два года. А если все, что произошло с Оливией, давно вознеслось к небесам, к темному нагромождению облаков? Затем пролилось дождем, опять испарилось и пролилось на землю? И Оливия растеклась по всем рекам, деревьям и грязным городам мира? А здесь остался лишь ил и наше глупое желание найти ее. Только вот искать нечего: от нашей сестры не осталось вообще ничего.

На четвертую ночь поисков я натыкаюсь на целый выводок призрачных детишек. Они плывут прямо на меня, опутанные водорослями, безглазая мешанина рук, ног и волос. Я в панике выскакиваю из воды, и сердце у меня громко стучит.

– Воллоу! – кричу я, залезая в санки. – Я только что видел… я… нет, с меня хватит, я больше не могу. Теперь ты суй голову в воду и врезайся в мертвых малолеток. Пусть Оливия сама нас ищет.

– Успокойся, это лишь мусор, – произносит Воллоу, тыкая в сторону океана веслом.

Он выуживает из воды грязную кучу салфеток, куриных хрящей и рыжих щетинистых водорослей, намотавшихся на какую-то пластиковую тару.

– Видишь?

Забившись в угол панциря, я тупо гляжу на черную воду. Я-то знаю, что́ видел.

Эти очки становятся для меня каким-то Божьим наказанием, одним из изощренных мучительств, которые встречаешь в греческих мифах. Я вот думаю, насколько все было бы проще и приятнее, если бы они были волшебными и позволяли видеть невидимое. Ну, например, я бы мог читать послания, написанные чернилами каракатицы, или проникать взглядом сквозь купальники бразильских девчонок. Но тут эти мысли прерывает Воллоу, макая меня в воду. А потом опять и опять.

– Давай, смотри, – недовольно ворчит он, вытирая мокрое лицо.

На пятую ночь я вижу плезиозавра. Он похож на неонового бегемота, который, как вялая комета, скользит в воде. У меня возникает первобытное ощущение чего-то знакомого, будто оживает когда-то виденный сон. С неторопливой птичьей грацией он приближается ко мне. Длиннющая шея изгибается, как буква S, а ящерообразное тело размером не уступает бабушкиному буфету. Призрачные лапы переливаются всеми цветами радуги. Я пытаюсь отплыть подальше, но он слишком большой, чтобы я мог уклониться от столкновения. Плавник этого Левиафана полосует мое тело, и в животе у меня загорается знакомый холодный свет. А в голове вдруг всплывают строчки из учебника, правда, не помню, из какого: «Некоторые доисторические существа до сих пор обитают под водой».

Я просыпаюсь, когда начинается гроза. Вероятно, я заснул в крабьем панцире. Темная пена облаков озаряется голубым потусторонним светом. Воллоу стоит на носу нашей посудины. При свете молний видны его сверкающие зубы и темные провалы глазниц. Словно кто-то снова и снова делает рентгеновские снимки горя.

– Я просто хочу попросить у нее прощения, – тихо произносит Воллоу.

Он не видит, что я проснулся, и разговаривает сам с собой, а может, с океаном. В его голосе нет ни тени страха. И я вдруг понимаю, что таким замечательным братом, как Воллоу, я уже никогда не стану.

Мы обогнули почти весь остров. Через четверть часа вернемся на кладбище кораблей. Господь милосерден. Завтра приезжают родители, и можно будет с чувством выполненного долга заняться компьютерными играми, ощущая себя сухим и безупречным. Маяк вдруг выхватывает из темноты скалистый обрыв, который мы не заметили раньше. По воде прыгают белые блестки света.

– Ты видел? Это здесь! – взволнованно восклицает Воллоу. – Это то самое место!

– Прекрасно.

Дальше мы плывем молча. Я гребу с обреченным видом приговоренного к галерам. Течение относит нас назад, однако мы продвигаемся к цели. Я молюсь, чтобы скалы оказались скопищем низких облаков или сплошным камнем без всяких там пещер. Но выясняется, что в них много дыр. Сначала я вздыхаю с облегчением – все они такие маленькие, что в них не заплывет даже столь мелкая рыбешка, как Оливия. Воллоу судорожно шарит взглядом по камням.

– Здесь должен быть вход, – бормочет он. – Смотри!

И правда, из-под изъеденного солью выступа, будто из-под двери, пробивается тусклый свет.

– Мне туда ни за что не пролезть, – заявляю я, но сразу понимаю, что это не так.

А вот посудина наша там застрянет. Это означает, что встретиться с Оливией мне придется одному. А вдруг этот свет и есть Оливия?

– Это светлячки, – объясняет брат, словно читая мои мысли.

Но лицо у него безнадежно печальное, а в тусклых глазах не отражается свет.

Я оглядываюсь. Мы в полумиле от берега и можем добросить камень до островков мангровых деревьев. И все же земля кажется далекой, как недостижимая мечта.

– Готов? – спрашивает Воллоу, сгребая меня за шею и подталкивая к воде.

– Нет!

При виде темных скал меня охватывает ужас. Я стаскиваю с лица очки.

– Иди сам играй в детектива! – восклицаю я, вешая очки на край панциря. – А я сыт по горло.

Воллоу пригвождает меня к краю посудины. Здоровой рукой он пытается выкинуть меня за борт, но я отчаянно сопротивляюсь, выгибаясь во все стороны.

– Тимоти, не делай этого! – предупреждает он, но уже поздно.

– Вот как я поступлю с твоими проклятыми очками! – кричу я.

Подняв очки над головой, я изо всех сил швыряю их на дно крабьих санок. Но результат меня разочаровывает. Очки остаются целыми и невредимыми. На них не появляется ни малейшей трещинки. Мерзкие небьющиеся линзы.

Самое неприятное то, что Воллоу спокойно наблюдает за мной, терпеливо дожидаясь, когда я перестану валять дурака. Потом ногой подвигает ко мне очки.

– Ты успокоился?

– Волли! – умоляюще хнычу я. – Это просто безумие. А если со мной там что-нибудь случится, а ты не сможешь прийти на помощь? Давай вернемся.

– Что? – с отвращением переспрашивает брат. – И оставим Оливию здесь навсегда? Ты этого хочешь?

– Бинго!

Вот чего я на самом деле хочу. Может, бабуля немного не в ладах с пищевой пирамидой, однако о смерти судит весьма здраво. Я мечтаю, чтобы мои родители перестали кататься по миру и фотографировать суданских прокаженных. Хочу, чтобы Воллоу повернул к берегу и мы, наконец, стали спать по ночам, как нормальные люди. Чтобы наше семейство оставило Оливию в покое.

Но брат мой думает иначе. И борется с собственным отвращением, словно энтомолог, обнаруживший новый вид какого-нибудь мерзкого жука.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что готов, – бормочу я, становясь на край посудины и стараясь не смотреть брату в лицо. – Уже иду.

Я не могу допустить, чтобы он так на меня смотрел. Пусть уж лучше меня утопит призрак Оливии.

Попасть в пещеру можно только распластавшись на спине, будто ты письмо, которое опускают в ящик. Когда я вплываю, что-то скребет меня по копчику. Вода здесь ужасно холодная, и внутрь не проникает ни одного лучика света. Но свод пещеры светится сам по себе. Этакая мерцающая шахматная доска из дерьма, на какой трудно представить узоры – слишком уж все однообразно и не располагает к полету фантазии. Пещера светлячков совсем не похожа на звездное небо. Здешние светила горят одинаково ярко, и весь этот космос весьма унылый.

– Оливия!

В пещере пахнет солью, кровью и летучими мышами. Стены, как паутиной, опутаны тенями. Я пытаюсь нащупать дно, но его нет.

– Оливия-я-я!

Ее имя эхом отдается в пещере. А затем снова наступает тишина, и только журчит вода. Еще минут десять, прикидываю я. Поплескаюсь тут десять минут, и хватит. Можно даже снять очки. Нырять вовсе не обязательно, Воллоу все равно не узнает.

– Оли…

Глубоко вздохнув, я ныряю.

Подо мной крошечные рыбки выплывают из золотых цилиндриков кораллов, похожих на неслышно играющую каллиопу. Одна из рыбок натыкается на мои небьющиеся очки. Обычная, серебристая, живая и вполне себе в теле. Она тычется в толстое стекло, явно не понимая, что это. Я скашиваю глаза, чтобы ее лучше видеть.

Рыбки уплывают, двигаясь в такт с подводной музыкой. Здесь под водой танцует все – зеленоватое свечение светлячков, зыбкие стены и пятнистые полипы. И погоня за рыбкой напоминает превращение танца в песню. Но я ее не слышу и не смогу запомнить ни единой ноты. От этого мне становится грустно.

Я следую за рыбкой на почтительном расстоянии, чувствуя себя теплокровным чучелом в ластах, втиснутым в неуклюжее человеческое тело. Будто я неудавшийся монстр, выдающий себя за обитателя морей.

Я продолжаю искать сестру, но дело это явно безнадежное. Очки у меня запотели, и каждая рыбина светится, как фонарь. Сейчас я вряд ли отличу живое существо от призрака. Все сливается в неясное свечение, словно небеса пометили камни и затонувший мусор своими бесчисленными отпечатками пальцев. Оливия может находиться где угодно.

Летний лагерь Зорбы для детей… с нарушениями сна

Мы с Эммой свернулись клубочком в корзине воздушного шара для лечения бессонницы и тихо отрывисто дышим. Я поглаживаю Эмму по щеке и вливаю в ее открытый рот густое янтарное снотворное, выпрошенное в аптеке у Зорбы. (Я немного смошенничал, но это впервые.) Я отчаянно стараюсь скрыть факт, что в первый раз так близко нахожусь от девичьего лица.

Я ожидал какого-то неописуемого девичьего запаха, дивного и загадочного, как амброзия. Но от Эммы пахнет ужином. Соусом для барбекю и сдобренным маслом картофелем. И все же она очень притягательна.

– Положи голову сюда, – говорю я тоном, который предполагает, что я уже нюхал дюжины девиц, страдающих бессонницей.

Потом пытаюсь устроить кудрявую голову Эммы на своей согнутой руке, чтобы не тыкать ее локтем в нос.

– Ты готова?

– Да.

Приходится верить ей на слово. Надеюсь, она не лжет. Ведь так здорово спать вместе.

Я делаю глубокий вдох, дергаю за шнур, и поляна погружается в темноту.

Воздушный шар для борьбы с бессонницей находится на опушке леса. Возможно, вы там бывали. Раньше это место было доступно для всех, но несколько лет назад Зорба устроил тут летний лагерь. Шар этот вовсе не воздушный в привычном смысле слова. Зорба объясняет, что он предназначен для мысленных полетов. Сам шар представляет собой огромную электрическую лампочку, подвешенную на медных тросах над ивовой корзиной. Когда не спишь, там очень мило, даже после того, как гаснет свет. Порой перед сном Зорба напутствует нас, говоря, что от жара этой лампы испаряются наши мысли. В конце концов, твои легкие заполняются усыпляющим гелием, и когда ты готов погрузиться в сон, надо просто дернуть за шнур и выключить гигантскую лампу.

«На сколько пациентов хватает одной лампы?» – любит шутить Зорба. Ответ простой: на всех нас. Каждые полгода из Норвегии привозят новую лампу весом под триста фунтов. Шар для лечения бессонницы работает круглые сутки, поблескивая вольфрамовой нитью своей лампы. В ее свете лес превращается в бескрайнее море сосен. Когда мы выключаем ее, они как бы вырастают, вздымая к низким звездам свои голубые тени. Между прутьями корзины проросла трава. Голубые глаза Эммы полузакрыты. Они в четверти дюйма от моих. Она глядит на муравья, ползущего по освещенной луной травинке. На меня она смотреть избегает.

– Элайджа, я не могу.

– Ты мне не доверяешь? Тогда так и скажи.

– Нет, не в этом дело! Просто… – Она кусает губы. – Ну, как тебе объяснить. Не могу и все.

– Ты себя настраиваешь.

У меня бешено стучит сердце. С таким сердцебиением трудно рассчитывать на восемь часов сна, которые я ей обещал. После подобных разговоров я и сам усну нескоро. «Расслабься и засыпай, – уговариваю я себя, стараясь подстроиться под дыхание Эммы. – Давай, давай, не напрягайся».

– Эмма, я тебя понял. С тобой все ясно. А теперь постарайся расслабиться.

Этой ночью должна наступить кульминация наших многодневных практик. Огливи обучил меня технике нежного усыпления. Я тихо пою колыбельную, ту самую, которая, по словам Огливи, убаюкает любую женщину. Откинув голову, Эмма нарочито зевает, что я принимаю за хороший знак и начинаю петь чуть громче.

– Ты засыпаешь?

– О, да!

Она глубоко и театрально дышит, что, по ее мнению, должно свидетельствовать о глубоком сне. На самом деле эти звуки напоминают хрип подавившегося мячом от гольфа. Я немного сбавляю тон.

В конце концов Эмма начинает что-то нечленораздельно бормотать, явно погружаясь в сон. Но тут раздается громкий треск, и из леса выходит Огливи, разрушая нашу идиллию. Эмма резко вскакивает.

– Кто там?

Отшатнувшись от меня, она дергает за шнур. Вспыхнувшая лампа освещает ее измученное лицо. Проклятие! Все мои усилия пошли насмарку.

– Ах, черт, извините, ребята, – присвистывает Огли. – Я не хотел вас будить… – Он многозначительно улыбается мне.

– Огли!

Эмма обрадовалась его приходу. Она робко зевает, прикрывая рот ладошкой. Лучше бы приберегла это для меня.

– Энни дает урок вдохновения, – сообщает Огли, галантно отводя взгляд от Эммы, трущей кулаком сонные глаза. – Пойдем, Элайджа, а то вы опоздаете.

– Мы будем там через минуту.

Но Эмма уже выбирается из корзины, раскачивая горящую лампу. Вокруг пляшут причудливые тени.

– Спасибо, Огливи, – улыбается она.

Под лампой ее взлохмаченные кудри приобретают розовый оттенок. Лицо покрыто мертвенной бледностью, под глазами синяки.

– Ты прав, нам лучше не опаздывать. Я слышала, что в прошлом году одна из инкубусов…

– Инкубов, – хором поправляем мы.

– Инкубусов, – хмурится она. – Она опоздала, и Зорба заставил ее целую неделю стирать.

Нас передергивает. Наказание стиркой означает, что ты будешь стирать вонючее постельное белье из домика № 5, где живут те, кто делает под себя.

Мы молча идем к главному дому. Это не слишком приятная прогулка. Струящийся пот, москиты и жгучая крапива. Наши босые ступни тонут в красноватой грязи.

– Прости, дружище, – шепчет мне Огли. – Я думал, ты там один. Не хотел вас потревожить…

– Да ладно, – вздыхаю я. – Она все равно только притворялась.

Когда тропинка выводит нас к озеру, я вижу, что Огливи, как всегда, перестраховался. Мы явно не опаздываем. По заросшему маком лугу сонно бродит стайка лунатиков, цепляя своими поводками траву.

– Притормози, Огли, – чуть задыхаясь, говорю я. – Не можем же мы все опаздывать.

Но оказалось, что можем. Жена директора лагеря Энни уже начала свою ежегодною беседу.

– …А теперь я рада сообщить, что мои проблемы со сном потеряли свою остроту и уже три года я вижу сновидения.

Жидкие аплодисменты. Кто-то жует яблоко. Мы с Огливи обмениваемся унылыми взглядами. Мы не впервые в этом лагере, и можем наставлять новичков. Всю эту болтовню мы знаем наизусть.

– Дети, сон – это тепло, в котором плавится время. Фокус, какому вас здесь научат. Но! Не ожидайте, что мы сможем полностью избавить вас от расстройства сна за несколько недель.

Огливи открывает рот одновременно с Энни и моргает. Мы с Эммой с готовностью смеемся, но вовсе не над этой клоунадой. После безнадежного школьного одиночества я просто счастлив снова сидеть с друзьями на теплом кедровом полу и радоваться плоским шуткам.

– Ваши родители прислали вас сюда вовсе не для этого, – продолжает Энни, недовольно покосившись на нас. – Мы предоставляем вам безопасное место, где вы можете комфортно лежать, не смыкая глаз. И, вероятно, даже спать, – провозглашает она, подавшись вперед.

– Или стонать, – добавляю я, толкнув локтем Огли.

Местный ветеран-нарколептик прыскает со смеху. Новичков не предупреждают, какие звуки они могут услышать здесь ночью.

В лагере Зорбы всю ночь раздаются стенания, вопли и скрежет зубов. Популярность тут зависит от интенсивности ваших ночных бдений. Даже в подобном месте существует строгая социальная иерархия.

Домик 2: Страдающие ночным апноэ

Домик 3: Лунатики

Домик 6: Говорящие во сне

Домик 8: Бьющиеся головой о стену

Домик 11: Ночные обжоры

Домик 7: Скрежещущие зубами

Домик13: Страдающие от ночных кошмаров

Домик 9: Страдающие бессонницей

Домик 1: Нарколептики

Домик 10: Инкубы

Домик 5: Страдающие ночным недержанием

И есть еще мы.

Домик 4: Разные

Это те, чьи родители поставили галочку против строчки «Другое». Наша болезнь не поддается диагнозу. Это означает, что нас считают ненормальными и скрежещущие зубами парни, у которых во рту остались одни огрызки, и девчонки-инкубы, утверждающие, что во сне ими овладевают демоны.

Огливи мне как брат родной. У нас с ним один недуг. Последние три года мы спим на соседних койках. Энни с приторной нежностью называет нас своими близнецами. Но это не означает, что мы похожи внешне. Огливи высокий, как баскетболист, у него маленькие светло-зеленые глазки и сонная физиономия. А я низенький, чернявый и нескладный парень с острыми локтями и коленками. Моя мамаша говорит, что я из тех, кто любит похвастаться, но не знает, как это делается. Вообще-то в дневной жизни у нас не так уж много общего, хотя кое-какие совпадения имеются: страсть к мунболу, ненависть к старухам и кошкам, фанатичная любовь к бродяжничеству. Зато ночью мы становимся кровными братьями, связанными узами одинаковых сновидений. Огливи единственный, кто, как и я, видит пророческие сны о прошлом.

Но даже не будь этого, мы бы обязательно сдружились. При всем нашем уважении к соседям домик № 4 – место довольно жуткое.

Там обитают Эспалда и Эспина, приемные дочери священника. Это горбатые двойняшки, хихикают по каждому поводу и трутся горбами, когда спят. Еще там имеется Филипп, психоманьяк, в которого вселился злой дух. Он подхватил его, сорвав банан с придорожного дерева, не подозревая, что его корни обвились вокруг общей могилы революционеров из Монкады. И с тех пор им владеет дух Франсиско Паиса. Во сне он взрывает гранаты и, потрясая кулаком, вопит: «Да здравствует революция!» Днем же политикой не интересуется.

В этом году к ним прибавился новичок, восточноевропейский оборотень. От него пахнет землей и разложением Старого Света. Лицо его – один сплошной ужас, пестрая мешанина болячек и гнойных прыщей. Из ушей и на подбородке торчит рыжая щетина. Глядя на него, невольно ожидаешь какой-нибудь страшной истории: он не ходил в школу и питался кислой капустой, а мать летала на шабаши ведьм. Его циклы сна строго совпадают с фазами луны.

Эмма раньше была классической лунатичкой. Рассказывает, что после смерти матери ее стали находить по ночам рядом с гостиницей «Миска и койка», где она с открытыми глазами бродила по сточным канавам. Но, вероятно, недуг Эммы стал принимать иную форму, поскольку ее больше не привязывают к кровати. И я как-то сразу заметил, что Эмма не только хороший партнер по игре в мунбол, но, прежде всего, девочка. Вокруг глаз у нее забавная сетка вен, похожая на жилки листа, засушенного между страницами. В лагере она единственная, кому не поставлен диагноз. Не знаю, почему я вдруг решил, что могу спасти ее, или мы оба сумеем спасти друг друга. Но сейчас я люблю фантазировать, как мы спим вместе и видим в своих снах то, что там видят обычные дети. Просыпаемся утром в одной постели, отдохнувшие и излечившиеся от своих хворей.

А теперь об Огливи. Никогда не забуду ту ночь, когда мы с ним выяснили, что у нас одна болезнь. Это была наша первая неделя в лагере, время, когда все растеряны и не уверены в себе. Мы старались как можно дольше не спать, чтобы не выдать себя во сне. Я спрятал снотворное в носок и засунул его под подушку. Огливи занимал соседнюю койку, и я заметил, что он сделал то же самое. Мы лежали в темноте, глядя друг на друга, словно повстанцы, загнанные в угол. В конце концов, оба сдались, но в 4.47 с криком проснулись и уставились друг на друга. Волосы у Огливи встали дыбом, белесые глаза прямо выскакивали из орбит – в общем, живое олицетворение ужаса. Но наши крики быстро сменились смехом.

– Тебе что приснилось? – шепотом спросил он.

– Мне приснилась серебряная ракета, вся в огне, – тихо ответил я сквозь смех.

Огливи сразу перестал смеяться.

– Мне тоже.

Мне нравится прагматизм, с каким он относится к нашим снам. Огливи отказывается толковать их вместе со мной. Как, например, прошлым летом, когда мы предсказали потоп в зоопарке Сент-Луиса, произошедший в 1949 году.

– Какая разница, что это означает, братишка, – вздохнул он. – Я не собираюсь бегать со львами наперегонки.

– А почему мы не получаем какие-нибудь хорошие знамения? – интересуюсь я. – Голубь с оливковой ветвью, Прокламация об освобождении, бывшие паралитики, завоевывающие олимпийское золото? Почему?

Огли пожимает плечами:

– Нет худа без добра, Элайджа. По крайней мере, нам не снится будущее.

У нас с Огливи поразительно схожие истории болезни. Многие годы ошибочно считалось, будто мы страдаем от ночных кошмаров. Ведь так трудно объяснить взрослым, что с тобой происходит.

Мама, мне приснилось, будто с неба упал огонь. И прямо на этих длинношеих чудовищ. В мире стало темно, и повсюду были воронки. А потом чудовища исчезли и остались лишь сутулые волосатые существа, которые воровали яйца. Мы должны их спасти!

Мама, мне приснилось, что из земли течет кипящая лава, совсем как кровь из раны. А люди у подножия горы собирают помидоры и поют итальянские песни. Мы должны их предупредить!

Мама, мне приснилось, что большой дирижабль с немцами вот-вот вспыхнет. Мы должны…

– Это лишь сон, сынок, – обрывала меня мама, выключая свет. – Просто плохой сон. Нам не надо ничего делать. Спи.

Потом я пошел в школу и стал сопоставлять факты. Помню, с каким изумлением читал «Нашу историю». Ее содержание напоминало перечень моих снов. Везувий, бубонная чума, тропический шторм «Вита» – похоже, я оказался пророком. Энни называет мои сны запоздавшим предостережением. Порой я думаю, что мы с Огли как испорченные антенны, которые ловят сигналы бедствия с давно погибших планет.

Было бы лучше, если бы наши сны поменьше напоминали мрачные пророчества с привкусом крови. Или я забывал бы их сразу после пробуждения. Меня больше всего достает этот мимолетный переход от сна к бодрствованию, когда кажется, будто время на мгновение застыло и стоит в изголовье кровати. Я просыпаюсь с уверенностью, что мог что-нибудь сделать, чтобы предотвратить катастрофу. Укрепить строительные леса, закрыть люк, не пить воду, посадить на карантин заболевшего, не выводить корабль из порта, поехать на метро в негорючей одежде, не ходить в Имперский Город, держаться подальше от ледников! Это секундный интервал между отголосками сна и ожившим сознанием, уверяющим меня с настойчивостью будильника: Слишком поздно, слишком поздно.

Но не все так плохо, есть и прорывы. Я же попал в этот лагерь. И уже четыре года подряд занимаю лишь второе место по части исторических причуд.

Наше опоздание не привлекает внимания, потому что Зорба еще не пришел. Энни посматривает то на часы, то на дверь. Мы начинаем набирать команду для игры в мунбол, когда в палату врывается Зорба. С него льется пот, а рыхлое лоснящееся лицо чем-то напоминает кабачок.

– Ну, наконец-то, – вздыхает Энни. – Ребята, позвольте мне представить нашего директора и основателя лагеря, моего мужа Зорбу Зуликевича…

– Хеймдал исчез! – гремит Зорба своим олимпийским баритоном.

По толпе прокатывается шумок. Хеймдал, наш кудлатый Гудини, почти каждый день убегает из своего загона. Но территория лагеря довольно мала и со всех сторон окружена деревьями. Если Хеймдал пропал, значит, он утек в сторону болот, туда, где находится омут.

Энни побелела, как полотно.

– О, нет, Зорба. А если вернулись собаки? Мы не должны пугать детей, – тихо произносит она.

Микрофон включен. Аудитория ахает. Все начинают тревожно озираться в поисках невидимых собак.

– Не дрейфь, – шепчу я одному из новичков. – Нет здесь никаких собак. Никто их тут сроду не видел. Энни немного того, ну, ты понимаешь…

Огли выразительно крутит пальцем у виска. Мы оба знаем, что у Энни опять завелись в голове тараканы. Еще давно, до своего выздоровления, она подхватила вирус ночного кошмара, и ей годами снились черные бродячие собаки, целая свора, скрывающаяся за деревьями и убивающая ее овечек. Зорба всегда просит нас не говорить о своих домашних псах в присутствии Энни.

Зорба берет микрофон у нее из рук.

– Мы должны найти нашего барана! – провозглашает он.

Голос его гремит, как иерихонская труба. Энни раздает фонарики, и мы вываливаем наружу. Чтобы прочесать ближайший лес, разделяемся на пары. Я хватаю Эмму за руку и тащу к берегу. В темноте озеро напоминает блестящее зеркало. Я подвожу ее к воде, чтобы показать наше отражение. Пусть посмотрит, как здорово мы смотримся вместе, словно выплывая на поверхность из какого-то сказочного сна.

– Эмма…

Из-за деревьев раздается пронзительный крик. Мы с Эммой переглядываемся. Зорба нашел барана.

У нас в лагере есть стадо овец – живое свидетельство мрачноватого юмора Зорбы. Они живут в загоне рядом с озером по соседству с индейками, которых Зорба откармливает на убой в качестве источника триптофана. В стаде три овцы – Хеймдал, Муфлонка и Мериноска – слишком мало, чтобы заснуть, пересчитывая их. Но даже при такой малочисленности они следуют стадной логике. Хеймдал у нас гуляка. Дерзкий баран, постоянно нарушающий установленные границы. Муфлонка – реальный вожак. Только с ее соизволения стадо в лице Мериноски и какой-нибудь заблудшей индюшки может последовать за Хеймдалом.

Мы все бежим на крик. И видим несчастного Хеймдала, мертвым облачком белеющего на земле. Он лежит, уткнувшись мордой в лужу с головастиками.

– У него горло перерезано! – восклицает кто-то, но я этого даже не замечаю.

Мое внимание сосредоточено на розовых ушах Хеймдала. Они вывернуты наизнанку, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не вернуть их на место. Все в синих венах, они выглядят печально и чуточку непристойно. Зорба опускается на землю рядом с Хеймдалом и кладет его голову себе на колени. А потом рыдает так горестно и страстно, как не может позволить себе ни один человек. При виде мохнатой треугольной морды Хеймдала у меня в крови начинает гулять адреналин. Никогда раньше я не чувствовал такого подъема. Наконец-то «до» и «после» встали на свои места.

– Огливи, барана кто-то убил. Ты понимаешь, что это значит?

– Жаркое из баранины?

Я машу рукой в сторону загона:

– Это значит, мы должны последить за ними ночью.

Огливи хмурит брови:

– А нельзя ли нам помянуть барана как-нибудь по-другому? Например, питой и мусакой, которую приготовит Энни?

– Огли, я серьезно! Ты не понимаешь, как это важно? Это ведь не сон, а реальная трагедия! И происходит она сейчас, а не сто лет назад. И мы можем это остановить.

К нам, тяжело ступая, подходит Зорба. По-медвежьи обняв Энни, он склоняет курчавую голову ей на плечо.

– О, Энни, наш единственный баран!

Его волосатые руки запачканы кровью.

– Дети мои! – кричит он, выпрямляясь в полный рост. – Не бойтесь. Мы это переживем! А сейчас спать! Идем в свои домики и гасим свет!

Но его внушительный бас звучит как-то неубедительно, будто у потерявшего веру священника.

– Бедные дети, – вздыхает Энни. – Совсем потеряли голову от страха!

Смерть Хеймдала – лучшее, что могло случиться в нашем лагере. Ночной воздух пронизан кружащим голову ужасом. Страдающие бессонницей теперь бодрствуют с полным основанием. Те, кто видит ночные кошмары, нашли оправдание своим страхам. А «другие» могут заняться новой загадкой, на время позабыв о собственных проблемах. Теперь, когда всех нас объединила внешняя угроза, местная социальная иерархия дает сбой. По пути в домики страдающие от апноэ, «другие» и нарколептики оживленно беседуют между собой. Мне повезло: у меня есть Огливи и по ночам я не чувствую себя одиноко. Но для других детей смерть Хеймдала – большая удача. Убийца, прячущийся в лесу, как бы перекинул мостики между нашими личными страхами. У нас появился общий ночной кошмар. Это праздник почище Рождества.

– Как думаешь, кто это сделал?

Огли свешивается с верхней койки, и его перевернутое краснощекое лицо оказывается передо мной.

Свет выключили час назад. Дождь барабанит в серебристые шторки, припечатывая к ним листья папоротников. Стены домика набухли от дождя и глухо отзываются на его барабанную дробь. Под окнами квакают лягушки.

– Не знаю. Энни ведет себя очень странно. Ты знаешь, что раньше она была прорицательницей и гадала на магическом кристалле? А сегодня вечером взяла с собой ложку. Подозрительно. А может, это какой-нибудь нарко впал в транс? Или же…

– Эй, кончайте болтать, – ворчит надзиратель из своего угла. – Постарайтесь заснуть. Или хотя бы сделайте вид. Закройте глаза и дремлите.

Будь его воля, он бы в качестве снотворного лупил нас бейсбольной битой по голове. Наша ликующая паранойя лишает его возможности смыться, чтобы наполнить осушенную фляжку.

Я закрываю глаза. Домик наполняется расслабляющими звуками вроде храпа, треска цикад и шороха трущихся горбов близняшек. Меня накрывает одиночество, несмотря на близость братьев и сестер. Эспалде и Эспине повезло больше других. Им высочайше разрешено спать в одной кровати. Они лежат спина к спине в своих матросских пижамах с морской вышивкой по краю соблазнительно-непристойных разрезов на горбах. Я представляю, как их позвонки сплетаются вместе, образуя единую лестницу к двум разным мозгам.

– Эмма, тебе страшно? – шепотом спрашиваю я.

– Мне страшно! – отвечает Эспалда.

– Мне тоже, – вторит ей Эспина.

Я чувствую, как Огли ворочается на койке и наверняка ухмыляется в подушку.

– Если боишься, можешь спать на моей кровати, – уже более уверенно продолжаю я.

– Что? Здесь? На глазах у близнецов? – ахает Эмма.

– А мы не возражаем! – подает голос Эспалда.

– А я против, – говорит Эспина.

Эмма смотрит на меня долго и оценивающе. Потом взбивает подушку и под мутноватым от виски взглядом надзирателя тащит ко мне свое одеяло. Наконец она забирается в мою постель. Я констатирую этот факт со скрупулезностью историка. Наконец-то. Я ждал этого все лето.

Следующие два часа мы ворочаемся в постели, пытаясь в ней устроиться.

– Элайджа, у нас ничего не получится, – вздыхает Эмма.

– Ну, конечно, если так вертеться…

– Просто мы не можем спать вместе, – грустно произносит она. – Наверное, это твоя колыбельная…

– Вероятно, все дело в тебе, – говорю я, проклиная себя в душе. – Тебе это не приходит в голову? Может, это у тебя не получается? Может, ты не можешь спать с другими людьми?

Мы ложимся спина к спине, прижимаясь друг к другу копчиками и сворачиваясь клубком, как близнецы в материнской утробе. Но ничего такого особенного я не чувствую. Просто тепло другого человеческого тела. Мы лежим и слушаем, как почесывается и лает новичок. Смотрим, как Филипп падает ничком, спасаясь от невидимых гранат. Я ощущаю себя виноватым. Сегодня ночью Огли пророчествует без меня. Я закрываю глаза и заставляю себя заснуть.

Следующей ночью мы с Эммой и Огливи радостно бежим к овечьему загону, напролом продираясь через лес. Мы «другие», мысленно повторяю я, и нам нипочем никакие ночные кошмары. Сегодня ночью мы вообще не собираемся спать. Вместо того чтобы дрыхнуть, в то время как происходят ужасные убийства, мы заключили пакт о спасении овец.

– Зорба вышвырнет нас из лагеря!

– Собаки Энни достанут нас раньше!

– Вы хотите сказать, убийца! – радостно восклицает Огливи.

Он как бы вонзает кинжал нам в спины и, обогнав нас, исчезает на болоте.

Ночью лес полон опасностей. Там призрачно и темно, словно в сказочном сне. Капли дождя скатываются по черным веткам и падают вниз на белесые грибы, тянущие кверху свои крошечные шляпки. С деревьев срываются лягушки, похожие на черные кляксы. Над нашими головами пляшут тени трепещущих листьев и клубятся тучи ночных мотыльков. В общем, у меня есть все основания, чтобы взять Эмму за руку.

– Оп-ля! – кричит Огливи, толкая нас с Эммой на кучу мокрых листьев.

Истерически смеясь, мы дрыгаем ногами, опьянев от лунного света и волнующих лесных ароматов. Я вдыхаю крепкий запах холодных звезд и скунсов, и меня охватывает неизведанное прежде счастье. Даже хочется, чтобы их резали и дальше – по одной овце каждую ночь и так до конца моей жизни. Похоже, мы смотрим один и тот же ночной кошмар. Но все же мы его остановим! Я заставляю ребят подняться и гоню их к озеру. Мы не допустим, чтобы остальных овец постигла участь Хеймдала, не допустим…

Неожиданно Эмма останавливается как вкопанная и испускает низкий протяжный стон. Мы опоздали. Калитка загона открыта и раскачивается на ветру. На траве блестит овечья кровь. Эмма отступает, и мы видим лежащую Мериноску.

– О, Огли…

Это не страшилка из наших снов. Мериноска, еще днем живая и блеющая, превратилась в кучу мяса и шерсти для вязания свитеров.

– Мы опоздали.

Услышав крик Эммы, из глубины загона к нам семенит Муфлонка. Остановившись рядом со своей убитой сестрой, она тычется носом нам в ладони, надеясь найти там булочки с маком. Но Эмма смотрит мимо нее, в дальний конец загона. Оттуда вдруг появляется призрачная фигура.

– А что, призраки овец похожи на людей? – недоумевает Огли.

Но это не привидение, а всего лишь Энни. С ее промокшей ночной рубашки течет вода, собираясь лужицами вокруг босых ног.

– Дети?

При виде мертвой овцы она щурится, словно не веря своим глазам. Затем наклоняется и проводит рукой по липкой от крови траве.

– Энни, мы пришли, чтобы…

– Эмма! Иди к себе в домик. Мне нужно поговорить с мальчиками, – деловито командует Энни.

– Да, мадам, – лепечет та и бежит к лесу, ни разу не оглянувшись.

Над высокими соснами проплывают голубоватые облака. Потом они расходятся, и в просвете появляется луна. И я сразу замечаю, что у Энни подол забрызган кровью.

– Мальчики, провидцы вы мои, скажите честно, у вас были пророческие сны о собаках?

Мы молча смотрим на окровавленные руки Энни.

– О собаках, мальчики, – настаивает она, и в ее карих глазах появляется жесткий мраморный блеск. – О собаках.

– Нет, мадам, – вежливо отвечаю я. – Прошлой ночью нам снилась Тифозная Мэри. И никаких собак.

Самое жуткое в этой истории то, что Энни даже не замечает крови. Она слишком занята поиском собачьих следов.

– Огливи, тебе они снились? – спрашивает она, беря его за руку. – Ты видел во сне собак? Ты уже несколько дней не ведешь журнал сновидений.

– Ах, да, – мямлит Огливи, глядя на свои огромные клоунские ступни. – Я давно хотел вам сказать, что теперь не помню никаких снов.

Я толкаю его локтем в бок. Энни молча кивает:

– Ну, хорошо. Но мы не можем допустить, чтобы это видели дети. – Она поворачивается ко мне. – Элайджа, помоги мне оттащить ее к омуту.

– Почему я? – в ужасе восклицаю я. – Огливи справится лучше меня.

Но он уже скрывается за кустами, на ходу бормоча извинения.

Энни, кряхтя, берется за раздвоенные копытца Мериноски. Я хватаю ее за передние ноги, стараясь не касаться еще теплого тела. И чуть не бросаю ее на землю, неожиданно обнаружив под пушистой шерстью кости и сальную кожу. Никогда мне не приходилось таскать такие тяжести.

– Держись, Элайджа, – пыхтит Энни. – Ты молодец. Мы уже почти на месте. Уф! После такой встряски будешь спать как убитый.

Интересно, что именно Энни считает встряской – убийство или попытку скрыть его следы? Жаль, что Огливи смотался. Мог бы и помочь. Я чувствую, как влажный нос Мериноски тычется мне в ногу, и не могу сдержать стона. Когда же с ее бока мне на руку падает насосавшийся клещ, я лишь чудом удерживаюсь от крика.

Омут – это болотистая яма на границе владений Зорбы. Его бурая морщинистая поверхность лениво пускает пузыри. Вокруг растут обожженные молниями кипарисы, и их корни зеленовато фосфоресцируют в воде. Бросить сюда мертвую овцу – не самая лучшая идея. Здесь выходит наружу водоносный слой, снабжающий лагерь водой. Все, что падает в омут, остается в нашей водной системе довольно долго. В конце концов, останки Мериноски попадут к нам в питьевую воду. Утопив овцу, Энни только всем навредит.

– Ты готов?

При взгляде на известняковую воронку у меня вдруг возникает какая-то потусторонняя уверенность, что я тут уже бывал. Один из тех редких моментов, когда воздух пропитан воспоминаниями и воображаемый мир тесно переплетается с реальным. Я впадаю в какой-то ступор. Нет, думаю я, глядя на белесый водоворот в центре омута, похожий на незрячий глаз. Мы не должны, не должны этого делать.

– Готов.

С силой, какую я в себе не предполагал, я вместе с Эммой забрасываю Мериноску в темноту омута. Она с леденящим кровь звуком плюхается в воду, повернувшись к нам своим белым животом. Мы в угрюмом молчании смотрим, как она исчезает под водой. Интересно, что из всего этого Энни будет помнить завтра утром?

Вернувшись в домик, я восемнадцать раз мою руки. Потом тру их мочалкой. Снова мою. Бужу Огливи, выволакиваю его наружу и прислоняю к мокрой стенке. Ладони у меня горят.

– Зачем ты ей соврал? – шиплю я. – Хотел, чтобы подумали на нас?

– Господи, Элайджа, – вздыхает Огливи, отшатываясь от меня. – Да уймись ты. Я давно собирался тебе сказать. – Лицо его приобретает страдальческое выражение.

– Что именно?

– Наверное, я начинаю выздоравливать. Наши сны, все эти пожары… – Он пожимает плечами. – Я их больше не помню.

Мои руки сползают с его плеч.

– Что?

– Нет, меня, как и раньше, лихорадит и все такое прочее, – быстро произносит он. – Я просто не помню этих пророчеств, ясно?

– Нет, не ясно. Ты просто жулик! Значит, ты мне все лето врал?

Наш лагерь делят множество демаркационных линий: те, кто не может спать по ночам, и те, кто спит слишком много; те, кто контролирует свой мочевой пузырь, и те, кто на это неспособен; те, кто бьется головой о спинку кровати, и те, кто лежат неподвижно, словно мертвые. Теперь нас с Огли разделяет целая пропасть между теми, кто помнит свои сны, и теми, кто все напрочь забывает.

– Разве ты не видел сон о Дороге слез, когда индейские скво вмерзли в лед?

Огли качает головой.

– А наводнение в Уре с утопшими шумерами?

Огли пожимает плечами.

– А как насчет извержения вулкана в Перу в 1734 году?

– Послушай, Элайджа, но ведь это здорово.

– Еще бы не здорово!

Я ударяю кулаком в стенку домика, чувствуя себя полным дураком.

– Ты выздоравливаешь! Ты не помнишь свои сны! Да это просто замечательно!

Я часто моргаю, радуясь, что сейчас темно.

– Правда, Огли. Я очень за тебя рад.

Он облегченно вздыхает:

– Ладно, пошли спать. Я постараюсь сосредоточиться и, может, что-нибудь вспомню.

– Нет, Огли, – возражаю я. – Я ценю твои благие намерения, но со снами этот номер не пройдет. Иди, спи без меня. А я еще немного поброжу, – добавляю я, поворачиваясь к лесу.

– Ты снова туда пойдешь? – кричит Огли мне вслед. – После того, что мы там видели?

Ты хочешь сказать, после того, что я там видел? – стучит у меня в голове. Одиночество пронзает мой мозг. В душе я ненавижу Огли за его забывчивость. И больше всего за то, что от него здесь ничего не зависит: просто его проблемы со сном исчезли, будто обычная простуда. Мне не за что его винить. Теперь Огли будет просыпаться с легким сердцем, а я до конца жизни стану считать мертвых овец.

Сейчас я вяло бреду через лес, тихо похрустывая листьями. Восторженное чувство страха куда-то ушло. Листья как листья. В темноте привычно светится скучное озеро. Наткнувшись на индюшку, я останавливаюсь и бросаю в нее веткой. Забираюсь в корзину воздушного шара и сворачиваюсь там, как младенец в утробе. Теперь, когда я один, мне страшно дергать за шнур. С Эммой, по крайней мере, я мог чувствовать тепло человеческого тела.

Где-то вдали блеет Муфлонка, наша последняя овечка. Интересно, сегодня ночью Энни продолжит охранять ее, босиком прочесывая лес в поисках собак? Мне жаль Энни, пребывающую в плену своей бешеной мании. Но еще больше мне жаль Муфлонку. Она-то остается наедине с Энни.

Мои веки начинают слипаться под тяжестью дремоты, предвестника пророческих снов. Я вздрагиваю и вытягиваюсь на дне корзины. Потом просовываю пальцы в прорехи между ивовыми прутьями, чтобы ухватиться за острые края реальности. В голове у меня пузырится омут, и в каждом пузыре заключена крошечная картинка из прошлого: Огливи, забросивший журнал сновидений; пустые глаза Энни, в которых отражаются призрачные собаки; белый живот Мериноски, всплывающий из омута. Мне никогда не снились пророчества о собственном прошлом. Непонятно, как здоровые люди вообще могут спать, если во сне ты всегда заглядываешь в свой собственный омут? Огливи меня избаловал. Я почти забыл, что значит оставаться один на один со своими снами. Стеклянный шар надо мной начинает барахлить. Он прерывисто мигает, и мир вокруг меняет свой цвет: черный-серый-черный-серый. А чуть поодаль вспыхивают и гаснут тесно сплетенные ветки деревьев, чем-то похожие на мозговые извилины.

Журнал наблюдений звездочета… за летними преступлениями

Я стою на стреме.

Раффи обеспечивает нас работой.

Марта придумывает для Пети костюм и учит танцевать.

Пети изображает луну.

Сегодня вечером я вовсе не собирался примыкать к преступному сообществу. А попал туда, потому что мой отец отправил меня на свидание с Альционой. Он коварно сообщил о ее длинных голубых эмиссионных линиях и удивительном звездном скоплении, где она сверкает, как ярчайшая звезда, и меня зацепило. В ожидании встречи с этой ослепительной красавицей я отполировал свою карманную планисферу, прочитал в «Детском путеводителе по Галактике», как ее найти, и записал ее спектральный класс. Вот так мы с Молли очутились в туристической части острова. Отец утверждал, что для юных астрономов там просто сущий рай. Но когда я взобрался на дюну и увидел Пети, мои мечты об Альционе отошли на второй план.

Пети танцует на берегу в озере лунного света. Это обычный тустеп, но он оживляет его па из шимми, раскачиваясь во все стороны. Еще он вращается и сучит ногами, издавая низкие булькающие звуки, от которых у меня по коже бегут мурашки.

Пети не очень опытный танцор, но в быстроте ему не откажешь. Меня это не удивляет. В моей голове невольно возникает формула: кинетическая энергия = масса х скорость. А Пети настоящий дервиш песков, высокий, гибкий и неистово подвижный. К тому же сверкает, как звезда.

Подойдя поближе, я понимаю, в чем тут дело. На его груди блестит крышка от мусорного бака, крест-накрест обвязанная новогодней гирляндой. Руки и шею обвивают маленькие белые лампочки, мигающие в такт его движениям. Я догадываюсь, что они работают на батарейках. Ближайший отель находится в пятнадцати минутах ходьбы, и вряд ли оттуда стали бы тянуть провод.

Раньше мы никогда не встречались, но в этом танцоре диско я сразу узнаю Пети. Кто еще на острове может выплясывать и обряжаться подобным образом? Пети здесь настоящая легенда. Дорин, горничная в гостинице «Миска и койка», сообщила отцу, что он приезжает на остров каждое лето. Никто точно не знает, что с ним не так. Дорин говорит, что он всегда заявляется ночью, и она ни разу не видела, как он заселяется. Пети лет тридцать, у него безжизненная восковая кожа и длинные белые ресницы. Дорин говорит, что, когда приезжает Пети, испуганные постояльцы звонят и жалуются, что по коридорам бродит привидение.

– А он доброе привидение? – поинтересовалась моя сестра Молли. – Такое, как Каспер?

– Нет, Пети не призрак, – уверяла она нас позднее. – Не знаю, что это за птица, но он совершенно безобидный.

От морской сырости у меня запотевают очки, и я ничего не вижу. Протерев их, я замечаю, что руки Пети обернуты фольгой. В них он держит два огромных красных фонаря, потрясая ими, словно маракасами. Фонари отбрасывают причудливые тени на участок пляжа, огороженный веревками. Что там внутри, я не могу разглядеть. Видна только красная пластиковая лента, натянутая между четырьмя деревянными столбиками. За ней торчит палка с каким-то треугольным знаком. Когда на нее падает свет от крутящегося Пети, я успеваю прочитать: «Место нереста морских черепах. Проход запрещен. За нарушение штраф или тюремное заключение».

Рядом с Пети стоят парень с девчонкой. В парне я узнаю Раффи. Вот черт! Запихнув свой инструмент звездочета в карман, я поворачиваюсь, чтобы уйти, но уже поздно. Они меня заметили.

– Привет, Раффи, – бормочу я. – Как дела?

– Привет, братан, – неожиданно дружелюбно отвечает тот. – А ты кто?

Раффи забыл, что мы знакомы. Мы учимся в одной школе, однако принадлежим к разным солнечным системам. Он тусуется с татуированными граффити-художниками, гоняющими на автомобилях, а я общаюсь с членами Клуба любителей научной фантастики, которые обсуждают огненный меч Ориона. Когда мы едем в школу на своих эргономических велосипедах, то надеваем шлемы и светоотражающие наколенники.

И все из-за Раффи. Он требует, чтобы мы давали ему «взаймы», насмехается над нашими половыми членами и похваляется тем, что трахался с нашими матерями. Тем, у кого матерей нет, как, например, у меня, он советует трахать самих себя. Все девчонки в нашем Клубе тайно влюблены в Раффи. Это несправедливо. Известно, что хулиганы приземисты и коренасты, а головы у них плоские, как у рыбы-молота. Но Раффи высок, строен и необыкновенно хорош со своей львиной гривой и смеющимися черными глазами. Он несколько раз заталкивал меня в спортивный зал и «занимал» все мои деньги, но по-настоящему мы с ним ни разу не говорили.

– Я Олли. Оливер Уайт, – напоминаю я. – Мы учимся в одной школе. Сейчас я живу в гостинице «Миска и койка».

– Ты тоже живешь в этой части острова? До чего же тесен этот сволочной мир, – усмехается Раффи.

Прищурившись, он меряет меня взглядом, и я краснею за свои руки с ямочками, девические светлые кудри и рубашку, застегнутую на все пуговицы. К тому же мой карман предательски оттопыривает планисфера. Но Раффи лишь молча кивает, явно не собираясь задираться.

– Вот что, Олли…

Раффи поворачивается к девчонке, которая вручает ему большой джутовый мешок.

– Нам не помешает третий. Ты с нами? – спрашивает он, открывая мешок.

Я заглядываю внутрь, но там ничего нет, кроме одинокого картофельного очистка.

Что значит, с нами?

Все, включая Пети, выжидающе смотрят на меня. Возникает неловкое молчание, и я почему-то решаю, будто Раффи хочет, чтобы я полез в мешок. Пытаюсь закинуть в него ногу, но теряю равновесие и врезаю девчонке по ноге.

– Ну ты и тормоз! – вопит Раффи. – Куда полез? Я хочу знать, ты пойдешь с нами собирать черепашек или нет?

– Тихо, – говорит девчонка, прикладывая палец к губам. – Выбирай выражения, когда рядом Пети.

Мы смотрим на Пети. Он опять танцует, столь увлеченно потрясая фонарями, что с его рук отлетают куски фольги, в которые впору завернуть бутерброд с ветчиной. Фольга падает на песок, обнажая мертвенно бледную кожу танцора. Пети чем-то похож на Железного Дровосека из страны Оз, страдающего проказой. Я ахаю, замечая кожу на его руках. В лунном свете она напоминает жидкое серебро.

– Пети, наверное, альбинос, – объясняет мне девчонка.

– И полный тормоз, – добавляет Раффи.

– Умственно отсталый, – хмуро поправляет девчонка, ущипнув его за руку.

– Просто он особенный, – говорю я, и это сущая правда.

Вероятно, Пети самый особенный из всех, кого мне приходилось встречать.

– Привет, Пети, – произношу я. – Рад тебя видеть.

Он лишь машет в мою сторону серебряными пальцами.

– А как насчет остальных? Вот ты кто такая? – с улыбкой спрашиваю я.

Классная девчонка. На усыпанном веснушками лице большие круглые очки в розовой оправе. Подобные цыпочки обожают ванильные вафли и вырезают платьица для бумажных кукол. И уж во всяком случае, не водят дружбу с такими парнями, как Раффи. Или даже как я.

– Кто она? – усмехается Раффи, ущипнув ее за щеку. – Она моя сучка Марта.

– Да, я его сучка, – со счастливой улыбкой повторяет девчонка.

– А меня зовут Олли. Рад с вами познакомиться.

– Так что, Олли? Пойдешь с нами промышлять черепашек? – снова спрашивает Раффи.

– Может быть. А что это означает?

Раффи кивает Марте, и та протягивает мне желтый листок. Таких полно у нас в отеле, и еще они расклеены по всему острову. На английском, испанском и креольском там написано следующее:

Внимание! Нахождение в местах нереста морских черепах строго запрещено и преследуется по закону.

Как вам, вероятно, известно, в июне-августе из яиц вылупляются черепашата. У этих малышей существует врожденный инстинкт двигаться туда, где светлее. В дикой природе они ориентируются по отражению в воде света луны и звезд. Однако в последние годы их обманывает искусственное освещение, которое уводит прочь от спасительного океана.

На побережье Намибии маленькие черепашки набрели на ночной пикник и заживо изжарились в костре.

На курортах Греции роковой свет дискотек заманивает в смертельную ловушку тысячи юных черепашек.

Не будем повторять этих ошибок! Просим вас с заката и до рассвета выключать все наружное освещение.

Помните, что вылупившиеся черепашки ориентируются по естественным источникам света. Не заменяйте собой луну!

– Читал, что там в начале? – спрашивает Раффи, мечтательно закатывая глаза. – «Преследуется по закону»!

– Вы хотите использовать для ловли черепашек умственно отсталого человека? – уточняю я.

– Да! – радостно подтверждает девчонка. – Мы заманим этих глупых черепашат в мешок. Верно, Пети?

– Чееерррепааахи, – протяжно гундосит он.

– Но… зачем они вам?

Все с недоумением смотрят на меня. Раффи трясет листком у меня перед носом, словно это пригласительный билет, дающий право выманивать исчезающие виды животных из их естественной среды обитания и запихивать в джутовый мешок на верную погибель.

– Что вы с ними будете делать, когда поймаете?

Раффи досадливо отмахивается.

– Потом решим. Ведь люди держат черепах у себя дома? И варят из них супы?

– Сейчас в моде всякие черепаховые украшения, – приходит Марта на подмогу Раффи, озаряя его улыбкой.

– Чееерррепааахи, – вновь подает голос Пети.

– Ладно, – киваю я. – Но мне как-то непонятно, зачем вы навесили на Пети крышку от бака, фольгу и эти гирлянды. Это… излишне.

Вообще-то я хотел сказать, излишняя жестокость.

– Мы же можем просто сгребать их руками или сметать в совок?

Раффи выразительно смотрит на Марту, будто это я здесь умственно отсталый.

– Потому что так будет круче.

Вот блин, думаю я. На редкость паскудное дельце.

Но вслух говорю:

– Ладно. Что делать-то нужно?

Через два часа с Пети уже льет пот, а черепашки все не показываются. От усталости у него начинают дрожать икры, отчего и его танец становится менее забавным.

– Эти чертовы яйца еще не треснули, – ворчит Раффи. – До школы осталось несколько недель.

Он поворачивается ко мне:

– Ты сколько тут пробудешь?

Я пожимаю плечами. Мой отец приехал сюда с группой своих дружков-астронавтов, вышедших на пенсию. Полагаю, мы будем жить в «Миске и койке» до тех пор, пока у него не закончатся деньги или лунная ностальгия, в зависимости от того, что быстрее.

– Не вздумай свалить, Олли. Встречаемся завтра утром. Немного потренируемся по части преступлений.

Я чуть не поперхнулся.

– Но эти преступления… Мы же будем только прикалываться? И никому не причиним вреда?

– Я вас умоляю! – смеется Раффи.

Но смех этот какой-то неприятный – такое ощущение, что тебя щиплют за все части тела.

– Я здесь на каникулах. Настоящие преступления оставим для школы, – усмехается Раффи. – Кстати, я тебя вспомнил. Ты ведь повернут на научной фантастике? Я всегда считал тебя ботаном, но ты парень что надо.

– Рад слышать. – И после паузы добавляю: – Ты тоже… Ладно, до завтра.

Я стараюсь говорить безразличным тоном, словно быть в одной шайке с классной девчонкой и завзятым хулиганом для меня самое обычное дело. Я уже поворачиваюсь, чтобы идти, но тут Раффи хватает меня в охапку и резко поворачивает назад.

– Эй, ты что-то уронил! Из кармана вывалилось.

Нагнувшись, он поднимает мой «Детский путеводитель по галактике» и стряхивает с него песок. Вот черт! Одна надежда, что сейчас темно и Раффи ничего не разберет. «Господи, сделай так, чтобы он его не открыл, а вернул мне, не прочитав названия», – мысленно молюсь я. Раффи начинает перелистывать страницы.

«Детский путеводитель по галактике» подарил отец, когда мне исполнилось двенадцать лет. Мы с Молли уже не маленькие дети, однако папочка этого не замечает. К тому же еще никто не написал «Путеводителя по галактике для мальчиков, достигших половой зрелости». Но светящиеся в темноте схемы мне там очень нравятся.

Гораздо меньше мне нравится то, что книга предназначена для детей от семи до девяти лет, и в каждой главе там приводятся всякие забавные факты. Ну, например:

Забавный факт № 47

Вопрос: Падающая звезда на самом деле не звезда. Почему же она так ярко горит?

Ответ: При ее трении о воздух образуется тепло и свет!

Складывается впечатление, блин, что авторы этой книги сроду не общались с людьми моложе сорока двух лет. И если, блин, парни вроде Раффи застанут вас за чтением этой книги, то наградят вас почетным званием ботана и раструбят об этом по громкоговорящей системе оповещения.

Взрослая версия отца, солидный и обстоятельный «Путеводитель по Галактике», мало чем отличается от моего, разве что схемы там матово-черные, а вышеупомянутая информация обозначена как Факт № 47. Похоже, по мере взросления мир выцветает и становится черно-белым, а факты перестают быть забавными, во всяком случае, в представлении книгоиздателей.

Планисфера тоже была мне подарена. С ее помощью мы, юные астрономы, ориентируемся в ночном небе. У меня она маленькая и блестящая, а ее звездный компас – самый точный из всех, что имеются в продаже. Она выпала у меня из кармана и подкатилась к ногам Раффи. Я быстро поднимаю ее, пока он не успел ничего заметить.

– Что ты там нашел?

– Ничего особенного. Просто мусор.

Я в панике. Сейчас он разожмет мой кулак и поднимет меня на смех как законопослушного астронома-любителя. И не успев даже подумать, я размахиваюсь и швыряю свою планисферу в океан. Одно мускульное усилие – и все кончено. Обычно я кидаю предметы не лучше девчонок, но сегодня планисфера ракетой вылетает у меня из руки. Вода такая темная, что я даже не вижу всплеска.

– Эй, извращенец, вообще-то здесь есть мусорный бак, – говорит Раффи, указывая на бак без крышки. – Что это у нас там?

Он открывает книгу на последних страницах, там, где находится раздел «Журнал наблюдений звездочета за летними созвездиями». Наполовину заполненная страница Альционы с упреком смотрит на меня.

– Она не моя. Это моей сестры, – вспыхнув, объясняю я.

Раффи достает из-за уха ручку и вычеркивает «созвездия», вписывая вместо него «преступления».

– Теперь это официальный журнал нашей шайки, – усмехается он. – А ты будешь у нас секретарем.

– Привет, Большая Медведица, – произносит отец, когда я наконец возвращаюсь к нам в номер. Опустив стакан, он поднимает на меня мутноватый взгляд. – Ты нарушил комендантский час. Я жду тебя уже несколько часов. – В голосе его звучит скорее гордость, чем недовольство. – Ты, видимо, совсем затерялся среди звезд. Нашел Альциону?

– Да, сэр, – вру я. – Пять градусов к югу от Эты Киля. Именно там, где ты говорил.

– Хорошая работа, сынок, – улыбается отец и шепчет: – Только не говори ничего Малой Медведице, это не для девочек, но, возможно, мы опять нарушим комендантский час. Завтра вечером вокруг Кассиопеи проявится несколько симпатичных звездных скоплений.

Я представляю, как моя планисфера поблескивает на дне океана. В этот момент над ней, вероятно, кружат стайки маленьких желтых рыбок, привлеченных ее блеском.

– Да, неплохо будет поймать их в мой телескоп. Спасибо, отец.

И мы понимающе улыбаемся друг другу.

Родители порой бывают так недогадливы.

Залезая в постель, я держусь за спинку кровати. Голова у меня кружится от ощущения, что я несусь в неизведанный уголок космоса, мир братанов, сучек и курьезных преступлений. Откинув одеяло, я вскрикиваю от неожиданности:

– Молли!

Она лежит на кровати, закутанная в простыни, и, скрестив руки на плоской груди, смотрит на меня в упор. Похоже, от негодования Молли лишилась способности моргать. Как всегда, я с неудовольствием замечаю, что волос у нее на руках больше, чем у меня.

Мы с Молли близнецы, к счастью, не слишком похожие. Меня часто называют херувимом, потому что я пухлый и белокурый, но, по крайней мере, с лицом у меня все в порядке. А вот моя бедная сестричка напоминает плод киви – сладкий внутри, однако волосатый и неказистый снаружи. Не говоря уже о том, что на лице у нее больше кратеров, чем на этой чертовой Каллисто.

– Привет, Олли, – ледяным тоном произносит она. – Ну, как прошло свидание с Альционой?

– Неплохо, – бормочу я.

– Врешь! – кричит Молли, сбрасывая простыни. – Не держи меня за дурочку. Я знаю, что это было гораздо лучше, чем просто неплохо.

Она делает вид, будто лишается чувств, и откидывается на подушку.

– Так ты берешь меня с собой завтра или нет?

Я молча хватаю сестру и перекидываю ее на ее собственную кровать.

– Спокойной ночи, Малая Медведица.

– Я тебя ненавижу.

Вздохнув, я выключаю свет. Молли олицетворяет собой половину Общества юных любителей астрономии. Сначала я не хотел принимать ее туда, но после того, как Координационный комитет сообщил мне, что общество не может состоять из одного члена, мне пришлось капитулировать. Молли считает, что раз у нас один геном, мы должны иметь одинаковое постельное белье, увлечения и моральные стандарты. Мне не хочется брать сестру с собой. Наша шайка – это открытое мной созвездие. И потом, Молли такая правильная, что вряд ли придет в восторг от нашей ловли черепашек. Некоторые люди просто не созданы для преступлений.

Мы встречаемся каждое утро, не успев стряхнуть с подбородков крошки от гостиничного завтрака. Обычно собираемся в тени пальмовых деревьев, где старина Боб торгует креветками. Все, кроме Пети. Где он проводит дни, мы не знаем. Иногда планируем преступления, а порой их и совершаем. Болтаем часами, ожидая начала сезона охоты на черепашат. Всю нашу деятельность я подробно фиксирую в своем журнале.

Раньше я считал Раффи примитивным пакостником из тех, кто всегда готов подложить вам бомбу в почтовый ящик или вывалить мешок дерьма на крыльцо. А у него оказался талант к смешным и прикольным преступлениям. Не знаю, чем он там занимается весь учебный год, но летом его преступления носят вполне безобидный и забавный характер. Каждое наше преступление начинается с фразы: «Вот будет прикольно, если…»

Раффи имеет прямо-таки сверхъестественную способность воплощать все эти «если» в реальность.

В понедельник мы проникаем на катер со стеклянным дном, на котором выстукиваем послания сонным ламантинам прямо под объявлением «Трогать стекло запрещается». Во вторник развлекаемся тем, что крадем в магазине упаковку кока-колы, а пустые металлические банки выбрасываем в мусорный бак, где написано «Только для пластика». Потом едем на автобусе на другой край острова и выуживаем всю мелочь из колодца желаний детской больницы, куда мелюзга бросает монетки, чтобы загадать желание. На эти деньги Раффи покупает большой шоколадный батончик и нисколько не смущается, когда я замечаю, что он равнозначен ста восьмидесяти семи желаниям больных детишек.

– Зато мы исполнили свои, – усмехается он, облизывая губы, испачканные шоколадом.

В среду Раффи использует мои познания в физике, чтобы соорудить пластиковую ракушку, которая издает неприличные звуки всякий раз, когда старушки в панамках подносят ее к уху, желая послушать шум океана.

В четверг Раффи хочет проверить, легко ли отнять у ребенка леденец, как это утверждает старая поговорка. Мы прогуливаемся по щербатому деревянному тротуару, внимательно глядя на прохожих, но, видимо, теперешние продвинутые родители не дают детишкам леденцов. Все, кого мы встречаем, жуют вареный чернослив. Приходится стащить капли от кашля из соломенной шляпы пожилого джентльмена, загорающего на берегу. Но это так легко, что Раффи разочарован.

– Никакого кайфа, – хмурится он.

– Останови ее! – кричит Раффи, когда наступает четвертая ночь нашей черепашьей одиссеи.

Он показывает на берег, где к черепашьему нерестилищу неуверенно движется девическая фигурка.

– Останови эту нахалку!

Вглядевшись в нахалку, я издаю тихий стон. Это Молли. Углубившись в звездную карту, она прокладывает путь с помощью планисферы, подаренной ей на день рождения. Мой собственный звездный компас, вероятно, уже весь зарос водорослями.

– Просто какая-то девчонка, – говорю я.

– Мы ее знаем?

– Нет, конечно. Какая-то лунатичка бродит по ночам.

– Ты уверен, что ее не знаешь? – настаивает Раффи, разворачивая Пети в сторону Молли и освещая ее испуганное лицо. – Похоже, она называет тебя по имени.

– Да, это она. Моя маленькая медв… сестренка. Я сразу не узнал. Подожди, сейчас я ее прогоню.

Я торопливо иду на перехват.

– Олли? – удивляется она, когда я подхожу ближе. Мое имя Молли произносит так неуверенно, будто это какое-то иностранное слово. – Это ты? Что ты тут делаешь? Да еще в компании с этим Рафаэлем Соматом?

Я пожимаю плечами:

– Ну и что? Он не такой уж плохой парень. Мы теперь братаны.

– Братаны? – усмехается Молли. – Но ведь он такой козел, Олли!

– Послушай, ты его совсем не знаешь. Он неплохой.

В подтверждение своих слов я привожу пример:

– Вот позавчера в бассейне плавали эти телки с прыщавыми спинами – ты бы до таких даже в перчатках не дотронулась бы, – а Раффи по доброте душевной свистнул и вежливо предложил сделать каждой по ребенку, несмотря на то, что сердце у него к этому явно не лежало. Он тебе обязательно понравится.

Но моя риторическая стратегия не имеет успеха. Молли, похоже, вот-вот разревется.

– Спорим, он даже не знает твоего любимого созвездия. Ты ведь не сказал ему, что увлекаешься астрономией?

– Ну…

– Ты трус и обманщик!

– Никакой я не обманщик! – возражаю я, стараясь не повышать голоса. – Просто рядом с Раффи я выявляю новые стороны своей натуры – ну вот как женщины красят ресницы, чтобы они были длиннее. Послушай! У меня тоже есть ресницы! Да, я не сообщил про Общество юных астрономов. Но ведь вы не красите тушью волоски на подбородке.

– Ладно, – вздыхает Молли. – Иди развлекайся со своими дружками, Мистер Обманщик. А у меня свидание с Лисичкой.

– А отец в курсе, что ты здесь? Он просто взбесится, когда узнает.

– Ха! Папочка уже так долго сидит в баре со своими дружками-астронавтами, что вряд ли вспомнит про «здесь».

Я оборачиваюсь и вижу, что Раффи нетерпеливо машет мне рукой.

– Возвращайся в гостиницу, Малая Медведица, – прошу я, разворачивая сестру и слегка подталкивая ее вперед. – Ты можешь наблюдать за Лисичкой из окна.

– Мне стыдно, что у нас одна ДНК, – заявляет Молли и со всей силой бьет меня по голове своим зачитанным «Путеводителем по Галактике».

После чего топает к «Миске и койке», чтобы наблюдать за созвездиями в самом дурном расположении духа.

Когда я ночью возвращаюсь в гостиницу, Молли притворяется, будто спит. Она оставила мне сердитое послание, написанное на бумажной салфетке:

«Вопрос: Какое созвездие никогда не меняет своего положения при прямом восхождении семь часов и склонении восемнадцать градусов? Или ты забыл? (Подсказка: оно было твоим любимым.)

Ответ: Созвездие Близнецов!!!»

На пятый вечер у рождественских гирлянд садятся батарейки. Теперь Пети лишь слегка поблескивает и похож на гигантский довоенный пятицентовик. Марта вдруг решает вернуть на место крышку от мусорного бака. Там поселились здоровенные еноты, и она опасается заразиться бешенством.

– Ну, и черт с ним. Просто раздобудем побольше фольги, – заявляет Раффи с изобретательностью бойскаута.

Стащив упаковочную фольгу из мини-маркета «Ночная сова», мы обертываем ею все выступающие части тела Пети, включая голову. Теперь она напоминает огромную картофелину, запеченную в фольге, в которой добрая малышка Марта не забыла сделать прорези для глаз, носа и рта…

Похоже, я в нее втюрился. Но не в смысле секса. Нечто подобное я испытываю к Молли, но это не совсем то. Просто я готов шнуровать ей кроссовки. Мне хочется баюкать ее, надевать ей носочки и раскачивать на качелях. А если честно… то я не прочь заниматься с ней еще кое-чем.

Скоро я убеждаюсь в полной бесперспективности своих мечтаний. Раффи приходит к выводу, что для того, чтобы побыстрее сматываться с места преступления, нам нужно средство передвижения, и решает похитить тележку для гольфа. Он оставляет нас с Мартой присматривать за Пети, что меня вполне устраивает. Мы раскалываем несколько кокосов и поим Пети кокосовым молоком, а скорлупой копаем песок, чтобы устроить для него постель. Потом затаскиваем его туда на одеяле. Над песком торчит одна его голова, Пети зевает и улыбается нам.

– Выглядит жутковато, – говорю я Марте, похлопывая по песку вокруг шеи Пети. – Но мне почему-то не страшно.

Марта кивает.

– У тебя возникает ощущение паутины, когда на тебя смотрят взрослые мужчины? – спрашивает она. – Будто ты наткнулся на что-то невидимое и очень липкое?

– Да, точно, – отвечаю я, хотя мне непонятно, что она имеет в виду.

Во всяком случае, именно таким липким взглядом я смотрю на нее сейчас.

– У меня тоже. Но вот когда Пети на меня смотрит, ничего подобного не происходит.

Марта смахивает с его носа песок.

– Олли, ты умеешь хранить секреты?

– Разумеется, – произношу я с бесстрастной интонацией старшего брата, но дыхание у меня перехватывает. Скажи-мне-что-я-тоже-тебе-нравлюсь! – мысленно повторяю я с каждым вздохом.

– У меня сегодня день рождения, – сообщает Марта.

– Вот это да! Поздравляю тебя!

Я беру Марту за подбородок и поднимаю ее лицо к небу.

– Дунь на звезды и загадай желание.

Отец рассказывал нам с Молли, что, когда мы были маленькими, мама учила нас так делать.

Марта закрывает глаза и улыбается. А я хочу поцеловать ее.

– Сказать тебе, что я загадала? – спрашивает она, не раскрывая глаз.

«Да целуй же ее скорее!» – думаю я. Но никак не могу решиться. Я не очень представляю, как это делается. Ведь мой здоровый носище воткнется в ее гладкую щечку, как шальной метеорит.

Марта открывает глаза:

– Я загадала, чтобы Раффи…

– Ничего не говори, – с горечью произношу я. – А то не сбудется.

Раффи…

Я так и думал. В присутствии Раффи она тает и смотрит на него, приоткрыв свой розовый ротик. Со мной же Марта серьезная и философски настроенная, как девчонки в Клубе любителей научной фантастики.

Могу держать пари на то, что́ она загадала. Все девчонки в нашем Клубе уже успели сообщить мне о таком же глупейшем желании. Я даже вывел формулу, объясняющую этот феномен: 13 наглых замечаний / 2 ласковых словечка = 1 сраженная наповал девчонка.

Минут через пятнадцать возвращается Раффи. Пешком.

– Осторожно, не наступи Пети на голову! – хором предупреждаем мы.

Тот все еще храпит в своей песчаной постели.

– А почему Пети спит на работе? – возмущается Раффи.

Он не в духе, потому что на острове отсутствуют тележки для гольфа, вероятно, по той причине, что полей для гольфа там тоже нет, как я уже не раз говорил ему.

Мы с Мартой собираемся откопать Пети, и тут мне снова представляется случай проявить себя недремлющим часовым. В нашем направлении энергично движутся двое мужчин, размахивающих руками, будто в тщетной попытке взлететь.

– Эй, сюда идут! – кричу я.

Все, кроме Пети, оборачиваются и замирают.

– Это защитники природы! – взвизгивает Раффи. – Блин, придумайте что-нибудь!

Вчера Марта предупредила нас, что в отеле «Хостайл» проводят конференцию защитники окружающей среды, но я посоветовал ей не суетиться. По-моему, защитники вряд ли высунут нос из отеля, чтобы не нанести вред хрупкой экосистеме острова.

– А что мы можем сделать, Раффи? – спрашиваю я. – Если защитники узнают про это нерестилище, то будут топтаться здесь каждую ночь, чтобы снять на камеру, как они пасут новорожденных черепашат и провожают их к морю.

Раффи подталкивает меня в сторону мужчин:

– Ты классно треплешь языком, Олли. Иди, толкни им речь. Давай, давай!

И я несусь со всех ног, на ходу придумывая, что бы такое им наплести.

– Эй! – кричу я защитникам природы, стараясь увести их подальше от черепашьего роддома. – Идите сюда! Тут выбросило на берег какое-то морское существо. Я слышу, как оно булькает.

Потом я пытаюсь воспроизвести шум воздуха, вырывающегося из дыхала кита. Но делать это одновременно со своим пламенным призывом невероятно сложно.

– Я (буль-буль) думаю (буль-буль), что это кит!

Мое плечо вдруг сжимает чья-то рука. И это не ладонь худосочного вегана, а здоровенная красная лапища.

– Это не кит! – кричит мужчина, разворачивая меня. – Это валяет дурака глупый мальчишка.

– Ваша правда, сэр, – соглашаюсь я и, высвободившись из его рук, совершаю спринтерский забег по берегу.

Я несусь, сломя голову, хотя защитники природы и не думают пускаться вдогонку, и совершенно без сил падаю рядом с нашим отелем.

Надеюсь, в следующем учебном году Раффи не забудет этот подвиг.

– Прости, отец, – говорю я, когда, растрепанный и запыхавшийся, вхожу в номер, существенно нарушив свой новый комендантский час. – Я так увлекся Млечным путем, что потерял представление о времени.

– Эх, Олли, яблочко от яблоньки недалеко падает, – усмехается отец, одобрительно качая головой. – Вам, ребята, трудно это представить, но ваш старик в вашем возрасте пропадал на этом Млечном пути целыми ночами. – Он поднимает стакан. – За молодость! За тебя, Большая Медведица!

– А за чем ты наблюдал сегодня ночью? – интересуюсь я. – Засек какие-нибудь новые туманности? Или, может, орбитальные аномалии?

Но отец не отвечает. Так что мне все сходит с рук уже пятую ночь подряд. Казалось бы, надо радоваться, но вместо этого я чувствую себя каким-то изгоем, лгущим самому любимому человеку на свете. Его легко обманывать, потому что он меня любит. Порой мне хочется, чтобы отец вывел меня на чистую воду и как следует припечатал. Непонятно, почему он мне так доверяет. Ведь я не знаю, что говорят родителям о своих ночных занятиях другие дети.

По-моему, у Пети что-то не так с родителями. Что это за предки, если они допускают, чтобы их взрослый сын играл ночами с детишками вроде нас? И как они отпускают своего умственно отсталого альбиноса проводить лето на острове?

Про родителей Раффи мне ничего не известно. Он предпочитает не распространяться на эту тему. Мы общаемся уже целую неделю, а я даже не знаю, где он живет.

Вот у Марты мамаша имеется, и мы часто сталкиваемся с ней у коктейль-холла. Ее всегда сопровождает какой-нибудь старый придурок с двойным подбородком, причем каждый раз новый. Два дня назад это был старикан, которого она представила нам с Мартой как своего «гостя». Его противная красная физиономия была похожа на сырой бифштекс. Когда мамаша пошла в туалет, он попытался угостить Марту коктейлем. Мамаша Марты и ее престарелые кавалеры производят впечатление отпускников, приехавших на остров несколько десятилетий назад, да так там и оставшихся.

– Ты хорошо проводишь время, детка? – постоянно спрашивает мамаша. – Уже подружилась с кем-нибудь?

– Да, мама, – отвечает Марта.

– Вот и хорошо, – улыбается она широкой и неживой улыбкой, чем-то напоминающей пустоту космоса.

Постепенно мне начинает казаться, будто наши преступления становятся менее прикольными, приобретая явно криминальный оттенок.

– А если нам напоить Пети? – лениво предлагает Раффи.

Он замолкает и, покусывая нижнюю губу, размышляет, как привнести в этот проект элемент прикольности. Но получается слабовато.

– Будет еще смешнее, если мы тоже напьемся.

Мы вытаскиваем из кармана Пети десять долларов, суем ему в кулак и отправляем в мини-маркет «Ночная сова», прикрепив к лацкану записку: «Я хочу купить самое дешевое пиво». Через пять минут Пети возвращается с новым посланием. На записке появилась надпись, выведенная аккуратными красными буквами: «Прекратите хулиганить!»

Выглянув в окно, мы видим чью-то мамашу с коробкой яиц и пакетом молока, которая свирепо смотрит в нашу сторону. От материнского негодования у нее даже волосы встали дыбом. Она что-то говорит заправщику на бензоколонке, и они оба возмущенно качают головами. Раффи предлагает послать Пети в коктейль-холл, но тут уже другая мамаша начинает разносить нас:

– Если еще раз увижу вас здесь, хулиганье чертово, я не только вашим родителям пожалуюсь, но и в полицию сообщу!

И ее наждачный голос удерживает нас от дальнейших шагов.

– Вот тупая сука, – бормочет Раффи, но выглядит не слишком расстроенным. Вообще-то мы все чувствуем облегчение. И я вспоминаю забавный факт № 52 из своей книги:

Инерция: Если на предмет не действует внешняя сила трения, то он будет двигаться в космосе по спирали в одном направлении и с одной скоростью – причем бесконечно!

Вечером Молли не выдерживает и нарушает молчание. Стоя у раковины в ванной, она промывает холодной водой свою планисферу. Я наблюдаю за ней через дверной проем, скрестив пальцы на ногах. Резкий свет ламп высвечивает каждую трещинку на подернутом плесенью плиточном полу.

– Олли! Разве ты не будешь промывать свой звездный компас? Сегодня ведь суббота. – В голосе ее звучат обида и подозрение.

– Я уже промыл, – лгу я.

– Ясно…

На мои глаза вдруг наворачиваются слезы. Я не могу сказать этого Молли, но мне так не хватает этой планисферы. Теперь, когда я гляжу на небо, меня охватывает тоска. По утрам я прочесываю дюны в надежде, что волны выкинут ее на песок. А может, планисферу найдет какой-нибудь ныряльщик и вернет мне. На ней выгравированы мои инициалы.

– А ты не хочешь потереть его чистящей пеной? Помнишь, что всегда говорит отец…

Мы округляем глаза и хором произносим:

– Вы никогда не почувствуете Вселенную, если будете смотреть на нее через мутные окуляры!

Хорошо, что мы снова можем смеяться вместе.

В воскресенье утром Раффи посылает Марту за газировкой. Она бежит по берегу в своем куцем купальном костюмчике, и ее белая попка посверкивает на солнце из-под задравшихся трусов.

– Черт! – присвистывает Раффи. – Может, плюнем на яйца, и расколем вечером этот орешек? То есть я хочу сказать…

Мы смотрим, как она бежит. Пятки у Марты вечно грязные. Это видно даже издали, когда она вскидывает ноги.

– Это нехорошо, она еще совсем маленькая…

– Эй, – подмигивает мне Раффи. – Мы же договорились совершать все преступления вместе.

Мы смеемся, а потом замолкаем, не смея взглянуть друг на друга. Затем снова смотрим на загорелые ноги Марты, на крутой изгиб ее лопаток. Я чувствую, как колотится в груди мое сердце.

– Знаешь, – говорю я, – это будет совсем не прикольно.

Раффи кидает в меня песком.

– Где твое чувство юмора?

Он просто шутит, думаю я, а сердце прямо выпрыгивает из груди. Мы все здесь прикалываемся.

Марта нагибается, чтобы заплатить разносчику за газировку, и мы невольно наклоняемся вместе с ней. Ее мокрые волосы завиваются на спине, будто вопросительные знаки.

А если нет?

Вечером скандальная мамаша куда-то подевалась, и Раффи ухитряется стащить целую коробку пива.

– А если мы заставим Пети купаться голым? – предлагает он, осушив половину. – Вот будет умора!

Но идея эта никого не вдохновляет, даже самого Раффи. Пети панически боится воды, а ведь мы к нему хорошо относимся.

– Ухохочешься, – неожиданно для себя произношу я.

– Если у Пети такая белая рожа, только представь, какая у него…

Мы разглядываем Пети.

Марта слабо улыбается, словно ей хочется посмеяться вместе со всеми, но она не понимает, в чем тут соль.

Пожалуйста, не делай этого. «Мы не должны так поступать», – думаю я, одновременно помогая Раффи стащить с Пети синие шорты.

Когда я стягиваю с него рубашку, он мычит и жалобно смотрит на меня. Перестав смеяться, мы с Раффи глазеем на Пети. Кожа у него белее, чем иней на спутнике Юпитера Ио. Белее, чем пяточки младенца перед тем, как он научится ходить.

– Вот умница, Пети, – говорю я. – А теперь пора искупаться!

Мы все любим Пети, но любовь эта не мешает нам забавляться.

Мы тащим его к воде, а он упирается, большой и неуклюжий, как ламантин, выброшенный на берег. Не доверяет волнам и дико вскрикивает, когда на ноги ему падает морская пена. Похоже, Пети думает, будто океан сейчас оторвет ему ногу. Раффи пытается силой вогнать его в воду, толкая кулаком в поясницу, но Пети вырывается, бежит на берег и, весь дрожа, приземляется рядом с черепашьим нерестилищем. Раффи просто умирает от смеха, а вслед за ним смеемся и мы. Наш хохот гулко разносится по пустому берегу.

Самое ужасное, что, как бы мы ни измывались над Пети, завтра он опять придет сюда. Это как с собакой или матерью. Что бы мы ни вытворяли, они все равно будут нас любить.

– Он пойдет в воду только с тобой, Марта, – произносит Раффи. – Пойди и скажи ему, что хочешь вместе с ним поплавать. – Он толкает меня локтем в бок. – Марта и Пети – да это же вдвойне прикольно.

– Ага.

Раффи поднимает брови.

– Потом мы с Олли к вам присоединимся.

– Ты тоже будешь купаться, Раффи?

Немного поколебавшись, Марта начинает расстегивать кофточку. На нас она не смотрит. Раффи сдвигает бейсболку на лоб и бесцеремонно разглядывает ее из-под козырька. Я тоже исподтишка посматриваю на нее. Казалось бы, чего проще отвести взгляд. Но жар, сжигающий меня изнутри, не дает мне опустить голову с той же легкостью, как я опускаю телескоп. И я не знаю, как с этим бороться. Мне хочется кричать, чтобы остановить все это, но Раффи ухмыляется, глядя на меня, и я усмехаюсь в ответ.

Марта расстегнула все пуговицы и теперь стягивает с себя майку. На луну наплывают черные облака, и ее лицо сморщивается. Под пальмами уже совсем темно, и Марта еле видна. Я прямо трясусь от волнения. «Пожалуйста, не делай этого!» – безмолвно молюсь я снова, но уже менее энергично.

– Иди поплавай, Пети! – хором командуем мы, и я слышу, как стучат его зубы.

Марта развязывает шнурок своих кремовых спортивных брюк. В темноте лица ее не видно, и я этому рад.

Но когда она берется за эластичный пояс, к нам устремляется Пети, и его белые волосы тянутся за ним, как хвост кометы. Кинетическая энергия = масса х скорость. По его широкой красивой спине скатываются капли воды. Пробежав по берегу, он, большой и голый, останавливается перед Мартой, словно некое небесное тело, мерцающее в темноте. «Пети будет у нас вместо луны», – думаю я. И, словно соглашаясь со мной, он выпаливает, показывая на нерестилище:

– Чее-реее-пааа-хи!

Действительно, там шевелятся какие-то черные комочки.

– Блин! – вопит Раффи. – Да быть этого не может! Эти сволочи и впрямь вылупляются!

Пети, голый и мокрый, как новорожденные черепашки, явно не годится на роль луны. И Раффи со всех ног кидается за фонариками.

Маленькие черепашата на редкость уморительные создания. Со своими старческими морщинистыми глазками, моргающими из-под мягких хрупких панцирей, они выглядят молодыми и старыми одновременно. Глядя, как они вылезают из пятнистых яиц и делают первые неверные шаги, направляясь прочь от воды, я тоже теряю ориентацию. Раффи, усмехаясь, с маниакальным упорством размахивает фонариками, Марта возится с мешком, а Пети, мокрый и трясущийся, стоит рядом со мной. Я хлопаю себя по карманам, опять забыв, что никакой планисферы там нет. Приходится прибегнуть к фокусу, которому научил меня отец, чтобы сориентироваться в пространстве, когда у тебя ночные кошмары, или течет из носа кровь, или мутит при поездке на машине. Нужно определить координаты своего собственного созвездия, а потом представить себя его центром вращения.

Раффи машет фонариками, Марта держит наготове мешок. Я беру Пети за руку. В темноте это вряд ли кто-либо заметит. Стой спокойно, Пети, и не суетись. Он все еще дрожит и растирает голые руки. Я помогаю ему надеть рубашку и нашептываю колыбельную, которую пела нам мама. Мелодии уже никто не помнит, даже отец, но слова он выучил на всю жизнь: «Не боюсь я ночи темной, звезды все мои друзья…»

Черепашата бегут прочь от океана. И ничего удивительного здесь нет. Черные волны скрывают полосы лунного света, а отражение звезд на чернильной поверхности воды не идет ни в какое сравнение с гипнотическим сиянием фонариков, которыми крутит Раффи.

– Видел? – смеется он. – Вот это прикол!

Черепашата ковыляют к мешку серебристой изогнутой шеренгой, смешно цепляя песок крошечными ластами. Я пододвигаюсь поближе к Раффи, чтобы получше рассмотреть.

– Клево, – киваю я, когда первые черепашата исчезают в мешке. Все идет по плану. И теперь ничто не сможет нас остановить.

– Вы только взгляните! – ахает Марта.

Она уже застегнула пуговицы, и в ее голосе звучит изумление.

Одна из черепашек с краю шеренги вдруг остановилась. Какой-то смутный инстинкт заставляет ее повернуть крошечную головку к океану, и теперь она в растерянности топчется на песке.

– Давай, подставляй мешок, курица! – кричит Раффи.

Но я замечаю, что он слегка опускает фонарик.

Черепашка щурится на его яркий свет, поворачивается и смотрит на отсвет звезд в океане. Она держит всю шеренгу, а мы задерживаем дыхание.

Мне положено стоять на стреме, поэтому я вглядываюсь в темноту позади Раффи. Пети от нас сбежал. Спотыкаясь, он бредет по песку, поднимая с него обрывки фольги и пытаясь обкрутить их вокруг себя. За ним светится неоном отель «Миска и койка». Я говорю себе, что в любую минуту могу вернуться в номер 422, где меня ждут отец с Молли, чистое постельное белье и ведерко со льдом, но инерция удерживает мое тело на месте. В миле от берега море и небо сливаются в непроглядную тьму. Я тру глаза и пытаюсь смотреть на звезды. Голубые Плеяды загадочно мерцают, посылая на землю сигналы, недоступные для человеческих существ. Луна обращает на меня свой испещренный странными письменами лик. В прошлое воскресенье, когда я находился тут со своей планисферой, все выглядело совсем иначе. Кажется, будто это происходило очень давно.

Под ярким светом природный инстинкт черепашки явно сходит на нет. Она мечется по песку, как в агонии. Мы смотрим друг на друга поверх мешка и хохочем, как сумасшедшие, словно боясь остановиться. Сейчас кто-то должен произнести магическое заклинание, и оно превратит наше преступление в шутку. Марта застегнула свою мокрую кофту до самого горла. Пети исчез. А Раффи в панике крутит фонариками. Наша шутка продолжает вылупляться и ползти вперед черной змейкой, которая становится все длиннее и печальнее, и на сей раз никто, даже Раффи, не знает, чем она закончится.

Из детских воспоминаний… о переселении на Запад

Мой отец Минотавр невероятно упрямый. Это он решил продать ферму, на вырученные деньги купить фургон и отправиться на Запад. Но на распутье мы оказались уже давно, за несколько месяцев до того, как отец впрягся в этот фургон. Если он и вкусил запретный плод, то соблазнила его моя мать. Это она показала ему «Сборник очерков о незаселенных землях».

Книгу ей дала почитать мисс Тортилло, старая перечница из их швейного кружка. Там имелись восемнадцать отчетов о путешествии переселенцев по «сухопутной тропе», купоны на хинин и ячменную крупу и гипотетические карты Западных территорий. На первой странице была акварель, изображавшая Новые земли, сущий рай, где цветет клевер и золотится стерня. На бледно-розовом небе порхали толстые маленькие голубки. В центре, где вы ожидали увидеть какое-нибудь поселение, не было ничего, кроме моря зеленой травы.

Заголовок гласил: «Нетронутые пастбища! Приезжай и забирай!»

– Ты только подумай, Астерий! – воскликнула мать, водя пальцем по странице и улыбаясь, как ребенок. – Столько земли и никого нет.

Даже моя мать, при всей своей практичности, загорелась этой идеей. Теплые зимы, чистые источники, каньоны. И никто не будет сплетничать о ее муже и отпускать шуточки по поводу его седеющей бычьей головы. Она подчеркнула ногтем слова «приезжай и забирай», словно это был документ о передаче собственности. Обвела пальцем горную цепь, будто это забор, за который не сможет заглянуть ни одна дамочка из церковного прихода.

– Посмотри, сынок, – улыбнулся отец. – Столько травы мне не съесть за мою жизнь. А сколько места для твоих игр. Ты хотел бы здесь жить?

Я нахмурился. Всякий раз, когда мои родители что-нибудь обещают, это оказывается совсем не тем, чего я ожидал. Вот, например, мои сестрицы. Девять месяцев я мастерил всякие мальчишеские игрушки, а мать родила девочек-близнецов Мейзи и Доутс. Новые земли, конечно, привлекательны, но там наверняка есть какой-нибудь подвох.

Кстати, травы у нас и так в избытке. Когда отец бросил родео и утихомирился, он по очень выгодной цене взял в аренду маленькую ферму, где выращивались цветы и гуси. Рядом находился сумасшедший дом, и прилегающий к нему участок был свободен. Отцу не нравилось, что эта земля нам не принадлежит, а мать держала в лейке пистолет на случай, если к нам пожалует кто-нибудь из наших соседей. Но на свободном участке можно было до одури гонять мяч.

– Не валяй дурака, Астерий, – усмехнулась мать. Эту привычку она позаимствовала у отца. – Все мои родные живут в этом городе. Если мы переселимся на Запад, я их больше никогда не увижу! Ни матери, ни сестер…

– Это что, такая трагедия?

Родители возмущенно посмотрели друг на друга.

После ухода на покой мой отец стал еще больше напоминать Минотавра: кряжистый, высокий (его рост превышал восемнадцать ладоней), он оставлял на земляном полу следы копыт. Мама часто ворчала по поводу борозд на нашей кухне. «Веди себя, как приличное животное. Иди и скреби ногами на улице!»

– Астерий, прекрати молоть чепуху! – велела мать, захлопывая книгу.

Мать моя – простая женщина с ничем не примечательной маленькой головой, однако она может быть такой же вспыльчивой, как отец.

– Мы прекрасно здесь устроились.

Сквозь занавески пробивались лучи заходящего солнца, бросая отсвет на подрагивающие отцовские рога. Уши, белые как снег, были прижаты к затылку. На лице у него появилось незнакомое выражение. Передо мной стояло совершенно новое существо. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь был настолько захвачен идеей. Глаза его остекленели и потеряли человеческое выражение. Если бы не подтяжки в горошек, отца бы можно было принять за обычного старого быка.

– Разве ты счастлива здесь, Велина? Разве не надеешься на лучшее?

Этот последний аргумент потонул в диких криках, доносившихся из сумасшедшего дома, от которых кровь стыла в жилах. Мать вздрогнула, и я понял, что отец вбил первый клин.

– Почему не начать все сначала? Шестьсот акров земли, и надо просто сделать на них заявку. Ты станешь женой очень богатого мужа. Подумай о детях! Твои дочери вряд ли найдут себе женихов среди местных шахтеров. А у нашего Джейкоба уже к двадцати годам появится собственная ферма.

– Астерий, будь благоразумен, – вздохнула мать. – Какой из тебя переселенец? Где ты возьмешь деньги на волов?

– Женщина! – громыхнул отец, выпячивая дряблую грудь. – Ты замужем за Минотавром. Я сам потащу фургон.

– Я тебя умоляю! Да тебя скручивает каждый раз, когда мы маргаритки собираем!

Я шумно потягивал молоко, раскачиваясь в ивовом кресле-качалке.

– Муж твой сильнее дюжины быков! – гремел отец, поглаживая свои татуированные мускулы, натренированные сбором цветов и ощипыванием гусей. – Или ты забыла, как я выступал в родео?

Он наставил на мать рога с брутальной игривостью, которую раньше я у него не замечал. Потом стал наступать на нее, оттесняя к двери в спальню. Мать, по-детски хихикая, сдалась на милость победителя. Я кашлянул и начал шумно пить молоко, но им было уже не до меня.

– У нас есть мы с тобой, – мычал отец. – А всему остальному научимся в дороге…

Я был потрясен скоростью, с какой какая-то апокрифическая картинка меняла наше будущее. Еще минуту назад была лишь открытая книга и сумасшедшая идея, и вдруг книгу захлопнули и решили ехать. Вот так просто.

Мы путешествуем уже месяц. Прошлой ночью разбили лагерь в долине Соуп-Крик среди зеленой пузырящейся грязи. Скоту там нечего было пить, да и нам едва хватало воды. Приходилось сосать горькую жесткую траву. У матери начались сильные головные боли, и готовить пришлось близнецам. Это означало, что, проснувшись рано утром, они отправлялись выпрашивать кофе и перепелиные яйца у других переселенцев, а потом солили желтки и называли это омлетом. Мои сестры до сих пор не освоили сковороду и всю ту огненную алхимию, в результате которой нечто сырое превращается в еду. Если я съем еще одно вареное яблоко, то переселюсь в фургон Гроуза.

По настоянию матери мы отправились в путь с караваном мистера Гроуза. В нем двенадцать фургонов, в которых едут несколько семей – Куигли, Хоуэлл, Хэтфилд, Густавсон, Пратт, – а еще восемь женщин-лесорубов и милая наивная старая дева Оливия Оутман, полная решимости стать учительницей. Ее фургон тащит беззубый мул, еле передвигающий ноги. «Не отставай, Оливия!» – кричат мужчины, а женщины опасаются, что она потеряется и на нее нападут индейцы. Однако к себе в фургон Оливию никто не приглашает.

Поначалу все бурно восхищались прелестями путешествия. Вы только посмотрите на детишек Хебадия: сидят на фургоне, как воробушки! Вы только послушайте, как Гус играет на губной гармошке! Давайте спать на воздухе! Закроем глаза и будем греться теплом этих дюн!

Однако теперь мы чаще хмуримся, вспоминая прежнюю жизнь с колодезной водой и нормальными кроватями. Мы едем по бескрайним прериям. Там холодно, пасмурно и дует бесконечный восточный ветер. Немногие деревья чем-то похожи на свиней: такие же толстые и грязно-розовые. За колесные оси цепляется низкорослый кустарник, словно хочет уехать вместе с нами туда, где живется лучше. У отца спина в красных рубцах и клочьями сходит кожа. Волосатые ноздри забиты издыхающими мухами. С каждой новой милей он сильнее трясет головой, чтобы грифы не садились на его изогнутые рога.

Нам постоянно попадаются свеженасыпанные бугорки земли. Мать объясняет Мейзи и Доутс, что это норы шакалов или намытая дождем земля, но я-то знаю: это могилы. Клем говорит, что на них нет ни имен, ни каких-либо знаков, потому что к ним уже никто не придет. Мы стали отмечать эти безымянные потери, кто-то ведь должен вести им счет.

Проехали двадцать две мили… увидели семь могил.

Постепенно все приходят к печальному выводу, что фургоны наши сильно перегружены. Вещи, без которых две недели назад мы просто не могли обойтись, кажутся нам обременительной роскошью. Теперь наш путь усеян столь дорогими сердцу реликвиями: зеркалами, ткацкими станками, сломанными куклами. Мейзи и Доутс с разрешения отца закопали под деревом бабушкин императорский сервиз. Мать присовокупила старинный пестик и немного поплакала.

В сумерки мы въехали в лес. Клем заметил хорька, цеплявшегося за стрелку огромных часов, утопающих в грязи. В тени деревьев поблескивали латунные чайники. По сторонам дороги стояли пустые люльки, бесшумно раскачиваясь на ветру.

Днем мать обычно сидит на козлах и громко погоняет отца. Мейзи и Доутс лущат в фургоне горох. Родители хотят, чтобы фургоном правил я, но я возражаю. Если для отца важен вес каких-то фарфоровых тарелок, зачем я буду нагружать фургон еще собой.

Я шагаю позади в компании женщин-лесорубов. Все вдовы, грубиянки и, как собаки, потеют через язык. Иногда они дают мне покататься в жестяных бочонках из-под продуктов. Задают множество бестактных вопросов про отца, что задевает меня гораздо меньше, чем нескрываемый ужас детей или завуалированная жалость их мамаш.

– А у твоего папы есть…? – громко спрашивают они.

Потом описывают полукружия над висками и присвистывают.

– Ой-ой-ой! Какое счастье, что вы все удались в мать!

Но мне так не кажется. Порой я жалею, что не родился с огромной бычьей головой. Переселенцы ведут себя так, будто мой человеческий вид кажется им странным и даже подозрительным. Мы с сестрами – обычные веснушчатые дети, и это напрягает всех мамаш, кроме нашей. Я вполне мог быть братом Клема, а у моих сестренок такие же нежные щечки, как у их дочерей. И это их беспокоит. При виде нас они морщат носы, словно мы заражены вирусом какого-то чудовищного прошлого.

Отцу приходится нелегко. Обливаясь потом, он тащит фургон, бухаясь в ледяную воду и переходя вброд реки, такие глубокие, что порой над водой видны лишь кончики его рогов. Но никогда прежде я не видел его таким счастливым. Здесь он всем нужен. В городе, когда они с мамой ходили на дни рождения и вечеринки, к ним относились прохладно. Но здесь, в дороге, те же самые женщины ведут себя вполне по-дружески, хотя с опаской. Их мужья предлагают ему трубку мира и подобострастно просят:

– Мистер Минотавр, вы не поможете нам открыть эту банку с помидорами? Мистер Минотавр, когда у вас будет свободная минутка, вы не забодаете этих волков?

И я горжусь своим отцом, самым сильным и добрым в этой компании.

Мама тоже им гордится. Она сказала Ловине Пратт, что он снова похож на Минотавра тех дней, когда она выходила замуж. Сейчас, глядя на седые волосы и притупившиеся рога отца, мне трудно это представить. Но я верю, что в свое время отец был легендой. Тогда на родео – мать хранит все его афиши на голубой бумаге – он сбрасывал на землю любого долговязого ковбоя. На плакатах его имя всегда было на самом заметном месте: «Дикий бык с человеческим торсом, расколотым левым рогом и неясной родословной!»

В городе о моем отце ходило множество самых разных слухов. Особенно среди людей, которые никогда не видели его в деле. Якобы он просто прикидывался человеком или, наоборот, быком. И его божественное происхождение сошло на нет после многих лет скрещивания с дикими коровами и «раскрашенными леди». Даже мои кузины называли его монстром, а мне всегда хотелось, чтобы в отце видели просто отца, покрытого гусиным пухом или толкающего тачку с маками. Но тут, в дороге, люди наконец оценят его по-настоящему.

Мать не совсем на высоте. Много времени она проводит, собирая хворост и бычий помет, а потом молится вместе с другими женщинами. Лицо ее потемнело и покрылось морщинами, будто яблоко, оставленное на солнце. Лишенная прежних маленьких удовольствий – свежего салата, гогота гусей, нормальной кровати, – она как-то сгорбилась и усохла. По-моему, она скучает даже по нашим соседям из сумасшедшего дома с их предсказуемыми проявлениями безумия.

Иногда женщины собираются за фургонами, чтобы вместе стирать белье или плести уродливые соломенные шляпы. Но в основном они просто сплетничают.

– Велина, ты должна гордиться своим мужем. Подумать только, ведь он сам тащит ваш фургон, – с улыбкой произносит Ловина. – Мой Гарольд не согласился бы идти пешком.

– Да, Велина. Он ничем не хуже других быков! – хором подхватывают сестры Куигли.

– Наши мужья делают все, что могут, – парирует мать, и ее морщины опускаются вниз, словно крошечные надутые губы. – И нет никакой разницы, тянут они фургон или им правят. Мы приносим в жертву наше былое счастье ради клочка заросшей кустарником земли.

– Да не слушай ты ее! – засмеялся отец.

Мы сидели на краю лагеря, наблюдая за мужчинами, танцующими вокруг костров. Отец извлекал из копыт застрявшие там камешки и вручал мне для коллекции. Они были желтые и полупрозрачные с кружевным рисунком, похожим на соты. Вокруг ребятишки играли в салки. На небе ярко горели звезды.

– Велина просто не может видеть Запад таким, каким вижу его я.

Отец утверждал, что земные женщины неуравновешенные и близорукие.

– Они вроде бабочек, сынок. Если твоей матери хочется зелени или ее панталоны намокли от росы, она забывает про будущее. Поверь мне, когда мы поднимемся в эти горы и она увидит новые земли… Послушай, Джейкоб, когда мы туда доберемся, все будет по-иному, обещаю тебе.

Приходилось верить ему на слово…

Мы пережили череду тоскливых недель, постоянно страдая от нехватки воды. Все раздражены и ищут, на ком бы сорвать злость. Наши фургоны с трудом продвигаются вперед, похожие на деревянные чудища, пожираемые изнутри плесенью и древоточцами. Нас постоянно подстерегают опасности: ухабы, гадюки, гноящиеся раны. Один день неотличим от другого, разве что мы с Клемом наконец-то смогли вволю погонять мяч.

Разбив лагерь и привязав лошадей, мы отправились на разведку. Пройдя четверть мили к северу, обнаружили среди сосен поляну. В центре ее голубело обмелевшее озерцо, заросшее тростником. Позади нас белели полотняные крыши фургонов, пузырями вздувавшиеся над деревьями. А небо! Оно было того самого цвета, какой, казалось, мы ждали всю жизнь. Неземной сплав оранжевого и фиолетового обещал скорую грозу и ночной дождь, который, наконец, наполнит наши баки.

– Смотри! – закричал я, показывая на клубящуюся пыль, пронизанную светом. Будущий дождь в коконе красных облаков. – Клем! Видел? Отец говорит, что в старые времена…

– Джейкоб, давай лучше поиграем, – перебил меня Клем, вращая глазами.

Мать настояла, чтобы я взял с собой сестер подышать свежим воздухом. Это меня страшно разозлило, потому что девчонки должны скромненько заниматься своими делами и не лезть в мужскую компанию. Мы с Клемом посадили их рядом с большими валунами, чтобы обозначить границы поля.

– Джейкоб, готов?

Широко размахнувшись, я запустил мяч вверх, и он улетел гораздо выше пламенеющих осин. Мейзи и Доутс вежливо захлопали, а Клем побежал искать мяч. Осины затрепетали, я пустился вдогонку за Клемом, вглядываясь в желтую листву.

– Эй, это там не твой отец? – вдруг спросил Клем.

У отца началась осенняя линька. Рабочая рубаха висела на невысоком деревце. С веток свисали клочья черной шерсти. А отец терся головой о раздвоенный пень, круша рогами трухлявую древесину. Постанывая, он сильнее напирал на пень, и по его спине пробегала судорога удовольствия.

– Нет, – солгал я.

Услышав мой голос, отец резко остановился и топнул копытом:

– Ребята, что вы тут делаете?

Я почувствовал себя предателем. Отец предпочитал выполнять свои животные функции без свидетелей.

– Здравствуйте, – тоненьким голосом проговорил Клем. – Мы просто играли в мяч с вашими близнецами.

Мы все обернулись. Девочки пошли к озеру, чтобы справить естественные нужды. Мейзи развернула клетчатый «занавес скромности» и загородила Доутс. Оглянувшись, она заметила нас и, вскрикнув, выпустила его из рук. Ветер подхватил материю, и взору открылась оцепеневшая от ужаса Доутс, сидящая на корточках с голыми ногами.

– Аааа!

И Доутс спряталась за камень.

– Господи, – проворчал отец, отворачиваясь. – Надень панталоны, Доутс.

В дороге соблюдение приличий дается нелегко, даже если ваш «занавес скромности» сделан из самой тяжелой ткани – шерстяной фланели или войлока.

Отец стащил с дерева рубашку и стал застегивать пуговицы. Потом, пряча глаза, потер розовые, покрытые струпьями пятна вокруг ушей и шеи – меня поразили эти проплешины, так похожие на мою собственную кожу.

– Кто отпустил с тобой девочек, Джейкоб? – грозно спросил отец. – Кто разрешил тебе уйти из лагеря?

– Мама.

– Ясно.

Он хмуро посмотрел на Клема.

– Я забираю их с собой.

Отец пошел к озеру, где Мейзи отжимала намокший «занавес скромности», взял девочек на руки и зашагал к лагерю с поистине королевским достоинством, что делал всегда, если подозревал, что на него смотрят.

Потом мы никак не могли найти мяч. Сев на бревно, смотрели, как надвигается гроза, и ждали, когда нас позовут ужинать. В животах у нас бурчало. Мимо пронеслось облачко пыльцы.

– Эй, а как получилось, что ты совсем не похож на отца? – поинтересовался Клем.

Это прозвучало, как вызов, неожиданный и агрессивный, будто он затевал ссору.

– Что? Очень даже похож!

Я раздул ноздри и с шумом выпустил воздух, подражая отцу, когда тот сердился.

– Я-то похож! А вот ты почему на своего не похож?

Я снова попытался по-бычьи фыркнуть, но получилось какое-то чихание.

Клем улыбнулся, копируя выражение лица своих родителей – смесь жалости и показного благочестия.

– Бедный Джейкоб. Да благословит тебя Господь.

Этим он меня окончательно достал. Я боднул его невидимыми рогами, и мы покатились в грязь, сцепившись, как дикие звери. Издавая громкие крики, мы царапались, кусались и пинали друг друга, все более распаляясь и теряя человеческий облик. Так мы дрались до самого ужина, пока звук колокола не вернул нас к действительности. И сразу, как по мановению волшебной палочки, мы очутились в лагере и набросились на овсяную кашу и пироги с перепелками, вновь став друзьями.

Вечером я нашел отца у костра. Там жарилась антилопа, а это всегда приводило его в смущение. Переселенцы набросились на мясо, точно дикари. Днем мужчины носили полотняные рубахи, а сейчас щеголяли голыми торсами. Потом они немного потузили друг друга, постоянно прикладываясь к бутылкам. В центре круга, огороженного фургонами, веселилась, задрав юбки, пьяная Оливия. Сидя на коленях у Гуса, она колотила бубном по своим голым ногам. Жены, красные от негодования, стиснув зубы, хлопали в ладоши.

– Отец! Ты меня пострижешь?

– Конечно, сынок.

Это был наш любимый ритуал. Отец надел очки и, сняв с пояса маленькие ножницы, стал укорачивать мою буйную шевелюру. Делал он это старательно, отчаянно щурясь и высунув от усердия кончик языка.

Закончив, отец плашмя приложил к моей голове холодные лезвия:

– Чувствуешь свои рога, сынок? Вот здесь?

И я счастливо улыбнулся, потому что действительно ощущал их – тайные рога, пульсирующие у висков. Скрытые в глубине черепа, однако острые. И что бы там ни говорили мать, Клем или кто-то еще, я был сыном своего отца.

Ночью началась гроза, первая за время нашего путешествия. Сверкали молнии. Было жарко, пахло дымом и полынью. Вспышки молний вырывали из темноты апокалипсические картины залитых водой прерий. Мы спали в палатках, но дождь заставил нас перебраться в фургоны. Скоро туда стали залетать голубые градины. Намокшая парусина трепетала под напором дождя, и так же содрогались наши тела при ударах грома.

– Мама! – позвал я.

Я с нетерпением ждал какой-нибудь катастрофы. Грозы, волки, укусы змей, наводнения – все это поводы проявить себя и вырасти в глазах отца. Но оказалось, что для него я по-прежнему несмышленый теленок. Я смотрел, как из фургонов босиком выскакивают старшие сыновья и братья. Вот побежал Клем, за ним, горя желанием помочь, помчался Обадия.

Но меня не позвал никто, даже собственный отец. Я прижался к матери, уткнувшись носом в ее шею, а в это время мужчины, отдавая друг другу команды, нагружали фургоны, чтобы их не завалил ветер. У нас в этом смысле было все в порядке. Еще до того, как мы отправились в путь, мистер Густафсон пропитал олифой полотняный верх нашего фургона, а тот стал светиться, как опал. Сейчас капли дождя скатывались с него, как с горки, не попадая внутрь. Но внутри становилось холоднее. Высунувшись наружу, я попытался разглядеть отца в хаосе мелькающих фонарей. Фургоны, стоявшие кру́гом, раскачивались и шевелились, похожие на гигантского змея, распускающего кольца.

Близнецы хныкали от страха, а наши сокровища, лежавшие в карманах, пришитых к стенкам фургона, тряслись от порывов ветра – оловянные ложки и деревянные игрушки, камешки, отцовский мушкет. Удивительно, как он вообще в кого-то не выстрелил. Мать, замерзшая и безутешная, проклинала судьбу, под которой она подразумевала богов, моего отца и вообще всех мужчин на свете. Я думал о своей кровати и тех вещах, которые ненавидел в прошлой жизни – церковь по воскресеньям, сбор роз, уход за ненасытными гусями – и отчаянно желал, чтобы мы никуда не уезжали.

Похоже, Оливию утащили волки. Когда дождь закончился, выяснилось, что она исчезла. Взрослые моментально скроили одинаковые физиономии, делая вид, будто расстроены. «Бедная Оливия!»

Джебедия Хартфилд нашел ее мула в лощине в восьми милях от нашего лагеря. Тот мирно пасся в низком кустарнике, измазав морду красным ягодным соком. С ветки свисала разорванная желтая лента. На кустах смородины болтались обрывки женской юбки. Отец вызвался возглавить поисковую партию.

– Вы в своем уме? – воскликнул мистер Густафсон. – Мы так целый день потеряем. Вряд ли тогда доберемся до новых земель.

Отец смотрел на переселенцев, словно не веря своим глазам.

– Да что с вами, люди?

Его рога подергивались от возмущения, а голос вдруг стал тонким и совсем человеческим.

– А как же наш договор?

Перед отъездом мы попросили преподобного Идальго скрепить наш союз. Каждая семья должна была подписать договор: общая цель путешествия, взаимопомощь в дороге, один за всех и все за одного.

Кто-то истерически засмеялся:

– Какой договор, мистер Минотавр?

А я покраснел, увидев отца таким, каким его видели остальные: растерянное мохнатое лицо, недоумевающий бычий взгляд. Наш коллективный разум решил, что поисками заниматься бессмысленно. За поисковую партию проголосовали только отец и полуслепой Клайд, который позднее утверждал, что погорячился.

– Сами подумайте, мистер Минотавр, – стал увещевать отца мистер Гроуз, вертя в руках ленту. Щеки у него горели, будто он рассказывал не совсем приличный анекдот. – Мы вряд ли разгадаем эту загадку. Кто захочет терять полдня, чтобы убедиться, что ответа нет?

– Велина!

Все обернулись. Миссис Гроуз, сидя на корточках, махала рукой моей матери. Перетряхнув намокший саквояж, она вытащила оттуда запачканную кружевную рубашку Оливии.

– Велина, хочешь взять себе? Это твой размер.

Вчера наш фургон предпоследним перебрался через Грейт-Снейк-ривер. Фургоны, набитые белыми кошками, младенцами и банками с медвежьим жиром, дрейфовали по воде, как плоты. Мужчины плыли рядом со своими быками. Мы с Клемом первыми добрались до противоположного берега и оттуда смотрели на наших отцов. Я был в панике, хотя не подавал виду. Быки взбаламутили воду, подняв со дна темно-красный ил. Из воды торчали только их головы, и в этой свалке я не заметил отца с его красными глазами и треснувшим рогом. Какое-то время я просто не мог отличить отца от плывущего скота и боялся, что другие мужчины, занятые своими собственными животными, не обратят внимания, если он станет тонуть.

– А ты не боишься, что твой отец не дотянет? – тихо спросил Клем.

Его отец боролся с течением прямо под нами, потеряв в этой схватке резиновый сапог.

– Я хочу сказать, до конца путешествия?

Я покачал головой:

– Ничуть. Разумеется, дотянет. Мой отец вообще живая легенда.

Всю жизнь я верил в мифы об отце. Но в дороге от этих мифов не осталось и следа. Отец продрог, и ему пришлось остановиться на маленьком каменном островке. Я развел костер, а мать, опустившись на песок, отжимала воду с волос отца, буйно растущих вокруг шеи, и что-то шептала ему на ухо. Вряд ли это были слова утешения. Я слышал, как они ругались в фургоне.

– Хватит валять дурака! Ты ведешь себя так, словно ты бессмертный. Почему я не послушалась свою маму? Зачем вышла замуж за Минотавра?

Мама любит делать вид, будто у нее был большой выбор. Все мои тетки вышли замуж за почтмейстеров и бравых усатых военных.

– Твою маму, – усмехнулся отец. – Вы, женщины, все одинаковы.

– Еще не поздно вернуться назад…

– Послушай меня, Велина. Возвращаться нам некуда. Мы можем только двигаться к цели. Наших гусей давно съели, а в доме живут чужие люди.

Вскоре раздался громкий стук по дереву и звон металла, и мать замолчала.

Впервые я почувствовал жалость к ним обоим. Все хотели домой, вот только где теперь наш дом, не знал никто.

Сегодня мы остановились в рощице у русла высохшего ручья. Там было хорошо и прохладно. Перекусив, я нашел мертвую змею и, сняв с нее кожу, сделал из ее трещотки игрушку для сестер. У обеих лихорадка, и они сидят в фургоне. Лица посинели и распухли, словно воздушные шары. Мейзи кашляет меньше, чем Доутс, которую постоянно тошнит. Родители уже три дня не общаются друг с другом.

– Клем, о чем твой отец говорит с матерью, когда они в фургоне? – спросил я своего приятеля.

– Хм, – нахмурился он. – А что, твои родители друг с другом разговаривают? – Клем пожал плечами. – Мать обычно гремит сковородками или перетряхивает одеяла. Иногда они вместе молятся.

Постепенно наш фургон переместился в самый конец каравана. После того как отец потерял сознание в третий раз, мать тихо слезла с козел и переползла внутрь фургона. Дальше править она отказалась. Свернувшись вместе с девочками на перине, она целыми днями спит. Погонять отца приходится мне.

Каждое утро я встаю на заре. Небо еще усыпано звездами, и первая струйка дыма от лагерного костра потянется вверх только через час. Я бужу отца и помогаю ему надеть упряжь, которую мы делали на заказ. Отец выпивает крошечный стаканчик огненно-красной жидкости, свой обычный завтрак, а я закрепляю у него на шее хомут и проверяю гвозди на подковах. Потом беру в руки поводья. Когда фургон движется, я чувствую себя вполне уверенно, но вот в командах пока путаюсь.

– Но? Ой, я хотел сказать,… Хо! Извини, отец!

Закрыв глаза, я вижу отцовскую спину: согнутый позвоночник, багровый от солнца и тяжкой работы, и копну волос, ниспадающих из-под шляпы, выцветшей до молочной белизны.

Гус выменял свою губную гармошку на мешок проса, так что теперь мы едем в тишине. Я скучаю по духу братства наших первых дней, когда всех объединяла одна цель и музыка звучала даже в самые тяжелые дни. По мере того как наши фургоны становятся легче, а привалы тише, растет решимость поскорее дойти и больше никогда не видеть друг друга. Женщины-лесорубы, угрюмые и молчаливые, уже опустошили свои запасы. Вечером, когда мы разбиваем лагерь, они обходят фургоны, выпрашивая виски, спички, сухари и кое-что по мелочам.

– Не давай им ничего, Джейкоб, – шипит моя мать. – Помни, даже если ты дашь им один сухарь, то отнимешь его у своих родных.

Последнее время родители совсем перестали понимать друг друга. Вчера вечером после одиннадцати часов отец подошел к нашему фургону, гордый произведенным обменом с местными индейцами.

– Велина! Открой рот, закрой глаза. У меня для тебя сюрприз. – И он положил ей на язык кукурузное зернышко, ожидая реакции.

Мать счастливо улыбалась, перекатывая зернышко во рту.

– Астерий! Где ты это взял?

– Я продал наше дышло, – сообщил отец.

Вытащив из кармана кукурузный початок, он погладил мать по щеке шелковистой оболочкой.

– Что?

Широко раскрыв глаза, мать выплюнула кукурузу отцу в лицо.

– Что ты сделал?

Схватив отца за рога, она подтащила его к себе и медленно, плача и смеясь одновременно, прижала лицо к белой звездочке на его переносице.

– Что ты сделал?

Отец опустил голову и, раздувая ноздри, стал бить копытами по комковатой земле. Я нырнул в фургон и вместе с сестрами забился под одеяло. Свечи погасли, но сквозь дыры в полотняной крыше пробивался лунный свет.

– Девочки!

Открыв один глаз, Мейзи приложила палец к губам. Доутс прижимала ко рту кулак, чтобы не кашлять. Я почувствовал гордость за своих сестер, к которой примешивалась жалость: они уже научились делать вид, будто спят. Снаружи родители продолжали ругаться.

– Значит, вот наша цена: пять долларов и кукурузный початок? – кричала мать.

– Но ведь ты сказала, что хочешь кукурузы.

– Ты вообще представляешь, что такое дышло, Астерион? Надеюсь, до тебя дойдет, когда волки изгложут косточки твоих дочерей.

– Пошли! – скомандовал я, откидывая клапан и высаживая сестер из фургона. Потом понес их к Гроузам, фургон которых находился поблизости от нашего.

– Клем, можно у вас переночевать?

– Нет, – грустно ответил тот. – Мать говорит, что теперь мы можем встречаться только в церкви. Она считает, что я нахватался вшей от твоего отца. Но ты можешь спать у нас под фургоном.

Мы с сестрами заглянули под деревянное днище, изъеденное древоточцами. Сквозь щели между досками пробивался слабый свет, тонувший в мозаичной черноте земли. В центре что-то шевелилось. Доутс тихо ахнула. Это были собаки – пятнистые, рыжие, всякие, они сбились в кучу, чтобы согреться.

– Ты первый лезь, – произнесла Мейзи.

Я тыкал палкой в потухший костер, чтобы выгрести камешки для своей коллекции, когда услышал, как мужчины говорят о моем отце.

– Этот Минотавр заражает вшами наших детей! – заявил мистер Гроуз, трясясь от негодования. – Он щекочет коров, и у них сворачивается молоко!

Я припал к земле и подполз чуть ближе. Остальные переселенцы хмурились и кивали. Глядя на них, я видел, что гнев мистера Гроуза, как вирус, проникает им в легкие, и они с готовностью вдыхают эту горячечную заразу. Вполне достаточно, чтобы возненавидеть всех людей. Я помчался к Клему. Он ловил ящериц на краю лагеря.

– Привет, Джейкоб… Ой!

Я боднул его в ребра, довольно сильно, надеясь, что унаследовал отцовскую силу рогов. Боднув его пару раз, я оттоптался на его ботинках из оленьей кожи.

– За что?!

– Если не понял, я не собираюсь тебе объяснять.

Разрыдавшись, я помчался в сторону заходящего солнца, громко проклиная Гроузов. Но, потеряв из виду фургоны, испугался и побежал обратно. Надеюсь, Клем меня не заметил.

Когда все ели бобовую похлебку, я прокрался в фургон Клема и съел кукол его сестер, которых они делали из кукурузных початков. Ослепленный яростью, я забыл вынуть их пуговичные глаза. И у меня до сих пор схватывает живот.

Надеюсь, Запад достаточно большой, чтобы мы могли расползтись в разные стороны. Больше всего я боюсь, что там мы тоже будем соседями.

Три дня назад, когда я спал под собственным фургоном, покрытый деревянной пылью от днища, и видел во сне самые заурядные вещи типа подушек, дощатых потолков, мела, кувшинов с лимонадом и пирогов с крыжовником, меня разбудила чья-то рука, ущипнувшая меня за щеку.

– Вставай, Джейкоб!

Я перевернулся и увидел залатанный мысок материнского ботинка. Мать держала на руках Мейзи и Доутс. Глаза у них блестели, горла раздувались от сдерживаемого кашля. Я кожей почувствовал опасность и замер.

– Мы уходим, – тихо промолвила мать. – Собирай свои вещи.

– Почему?

Я сразу насторожился. Сна не было ни в одном глазу.

– Обстоятельства заставляют нас расстаться с отцом.

Я с изумлением воззрился на нее. С недавних пор я ожидал перемен и даже в какой-то степени приветствовал их, как радовался бы дождю, хлынувшему в ответ на мои молитвы. Но расставаться! Это был сумасшедший шаг, глупая крайность, как если бы ради дров мы начали выкапывать гробы.

– Джейкоб, – умоляюще произнесла она. – Пора.

Мы долго смотрели друг на друга. Я в панике натянул одеяло до подбородка и забился под колесную ось.

– Нет.

Мать в отчаянии кусала губы. Она присела на корточки рядом с моим лицом. В холодном воздухе мое имя обозначилось двумя облачками пара.

– Джей-коб!

Ухватившись за ось, я молча смотрел на мать, ожидая, что она начнет вытаскивать меня из-под фургона. Спицы чуть сдвинулись, и из-под них вырвалось белесое облачко песка. В фургоне зажегся свет.

– Велина? Это ты?

Тихо ахнув, мать поднялась. Взглянув на меня в последний раз, она приложила руку к щеке. Потом, спотыкаясь, поплелась к фургону.

Дорога полна неожиданностей. На следующее утро мистер Гроуз объявил, что два семейства, Куигли и Хоуэлл, повернули свои фургоны назад. Мать сидела у костра, где кипела вода для овсяной каши. Она приняла эту новость совершенно равнодушно, не произнеся ни единого слова. Я ждал, что мать взглянет на меня, но она продолжала сидеть, бесстрастно глядя на пузырьки.

А позднее, когда я находился в смятении и меня донимали страхи, жизнь преподнесла мне еще один сюрприз. За желтым полупрозрачным брезентом я различил силуэты родителей, слившиеся в одну бесформенную тень. Через дыру в материи я заглянул в фургон. Отец лежал на полу, положив голову матери на колени. Глаза его были закрыты. Рядом с матерью стояло железное ведро, в руках она держала грязноватый носовой платок, который обмакивала в беловатый раствор из буры, сахара и квасцов, а потом смазывала им ссадины и язвы под его шерстью. А отец своим длинным шершавым языком вылизывал ее ботинки. Рога его скребли дощатый пол.

– Я люблю тебя, – тихо повторяла мать, прикладывая платок к отцовским ранам. – Я тебя люблю.

Казалось, она силится осознать истинный смысл этих слов. Отец отвечал ей, постанывая.

То, что происходило между моими родителями в дороге, порой ставило меня в тупик. Будто они изъяснялись на каком-то только им понятном языке, вроде звериной клинописи, выбивая на красной земле послания друг другу. Днем мой отец продолжил тянуть фургон. А мать никогда не упоминала о том вечере…

Сегодня у мистера Гроуза прямо в упряжке сдохли быки. Это была его любимая парочка, Куик и Нимбл. Трое мужчин еле выпутали их из постромок. Глядя на скользкие от крови веревки, я думал о том, что теперь Клем нескоро будет играть со мной в мяч. Матери закрывали своим детям глаза и уводили их в фургоны. Они объясняли, что быки просто «вымотались в дороге», стараясь не расстраивать ребятню, что было глупо, поскольку все видели, что быки подохли, и осторожно обходили их мертвые тела.

– Мам, если я умру, обещай, что закопаешь меня поглубже, чтобы не вытащили волки, – попросила Доутс, вырезавшая в фургоне бумажные цветы.

Оторвавшись от вязания, мать с ужасом взглянула на нее:

– Что ты, милая…

Высунув голову из фургона, она закричала:

– Ты слышишь, Астерий?

Мы выглянули наружу, где отец вместе с другими мужчинами стоял среди зарослей высокой серо-коричневой травы. Они давали указания, а он подковами утаптывал землю над зарытым Нимблом. В последнее время просьбы переселенцев стали гораздо бесцеремоннее. Позавчера Вилнер Пратт убеждал отца носить коровий колокольчик, чтобы все слышали, когда он подходит. «У вас манера незаметно подкрадываться к людям, мистер Минотавр, – с плохо скрытым неодобрением заявил он. – Это пугает наших женщин».

Услышав голос матери, отец помахал ей рукой. Его рога и шкура потемнели и стали желтовато-серыми, а кожа на руках обвисла, как тряпка.

– Мам, а наш папа тоже вымотается в дороге? – спросила Мейзи, посасывая обгоревший свечной фитилек.

Раньше мать бы сказала «нет» и ободрила нас смехом или шлепком. Теперь же она оставляла наши волосы без мытья, а вопросы без ответов.

– Откуда я знаю, Мейзи? Иди и спроси своего отца. Скажи ему, чего ты опасаешься.

Глаза матери потускнели и напоминали шляпки гвоздей.

И вот наконец мы вышли к скалам. Это была середина пути. Но веха эта была совсем нерадостной. Сверху открывался вид на солончаковую пустыню Грейт-Синк. Страшная голая равнина. Даже облака здесь были плоскими и безводными. Пустыню прорезала широкая сухая колея, проложенная тысячами фургонов. Этакий позвоночный столб песков. Грейт-Синк напомнила мне о доме и бороздах, которые отец вытаптывал в нашей кухне. Я сказал об этом матери, и она впервые за много дней рассмеялась.

Эта часть пути казалась мрачным непрекращающимся полуднем. Женщины-лесорубы совсем упали духом – никаких деревьев вокруг не было и в помине. Их ругань звучала здесь естественно. Днем вокруг наших фургонов сновали волки, не приближаясь, однако, на расстояние выстрела. Мы с Клемом отпугивали их, распевая церковные гимны и патриотические песни. В бледном небе носились птицы.

Доутс тряслась даже под тремя одеялами из лошадиных шкур. А Мейзи постоянно спала. Вчера мать хотела остановиться, но отец боялся отстать от каравана. Ночью они вышли из фургона, желая исполнить супружеский долг. Мать заставила меня держать «занавес скромности», грязный и истертый, чтобы отгородиться от соседей.

– Разве тут есть доктора? – спросил отец, театрально заглядывая под камень. Потом сжал его в руках, и тот рассыпался в прах. – А лекарства? Мужайся, Велина. Мы должны поднажать, ведь уже пройдено больше половины пути.

Я опустил занавес. У меня устали руки, и хотелось почесать нос. Наши глаза встретились, и что-то в моем взгляде заставило отца подняться и подойти ко мне.

– Джейкоб.

Его зубы сверкали в темноте, глаза горели, шерсть стала дыбом, и весь он сиял беспричинной радостью, словно наш городской пьяница. Отец дотронулся кончиком рога до моей щеки.

– Не обращай на нее внимания, сынок. Мы обязательно туда дойдем. Верь своему отцу.

Потом он поднял меня на руки и начал вальсировать вокруг нашего костра.

– Держись, сынок!

Отец носился вокруг лагеря, напруживая мускулы, будто опять попал на родео.

– Но! – кричал я, смеясь. – Хо! Давай, давай! – вопил я, вцепившись в его рога.

Отец увлек меня подальше от матери, за пределы нашего лагеря. Мы продолжали вальсировать, пока не приблизились к краю скалы.

– Ты только посмотри, Джейкоб! – воскликнул отец. – Как далеко мы зашли!

Внизу простиралась бескрайняя пустыня, плоская и безликая. Бесконечные мили песка и одинаковых дюн, а дальше, за горизонтом, вероятно, находился Запад. Ночь была тихая и безветренная, но в горячем воздухе все казалось каким-то призрачным, и синие тени гор были похожи на мираж. Внизу разбили лагерь другие переселенцы. Их фургоны напоминали белую гусеницу, свернувшуюся в кольцо. Вокруг светились крошечные огоньки костров.

– Теперь ты видишь?

Я стал вглядываться в темноту пустыни.

Непонятно, что мог различить там отец и что должен был увидеть я. Держась за его рога, я нерешительно наклонился в сторону, где, как я отчаянно надеялся, и находился этот Запад.

– Да! Вижу!

Отец усмехнулся. Отблеск костра осветил его вытертую шкуру со следами ожогов. В кулаке у меня остался клок шерсти. Опустив меня на землю, он прошептал мне на ухо, словно это был наш мужской секрет:

– Говорят, на Западе повсюду растет клевер. Зеленый, сочный и густой. И такой высокий, сынок, что в его зарослях не будет видно твоего лица…

Леди Йети и Ледовый дворец

– Так что там происходит во время «метели»? – поинтересовался Барсук.

Он незаметно просочился за мной во время перерыва и устроился на площадке для игры в тетербол. Раньше мы с ним никогда не общались. Его отец несколько раз подвозил меня из школы, но и тогда мы с Барсуком не разговаривали. Мы молча сидели в машине и напряженно ждали, когда загорится зеленый свет.

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Это шоу для взрослых.

Барсук ударил кулаком по мячу, и он закрутился вокруг столба.

– Что значит не знаю? Ведь твой отец работает в этой лавочке!

Он сгреб меня за плечи и несколько раз тряханул. Издали могло показаться, будто мы танцуем.

– Не знаю, и все. Мой предок тоже вряд ли в курсе.

Изо рта у Барсука пахло яйцами, а курносый нос был в черных угрях.

Мой отец работал в Ледовом дворце механиком – чинил гигантские вентиляторы и машины для полировки льда. Иногда он брал меня с собой. Я угощал вишневым снегом орангутангов и делал вид, будто не замечаю, как отец флиртует со Снежной Королевой. (С ней заигрывали все папаши, а не только мой. Клевали на ее трико, телесные колготки и блестящие побрякушки.) Благодаря папаше мне кое-что перепадало бесплатно: я мог кататься на коньках и есть сладкий лед из пакетов. «Жидкий завтрак!» – с улыбкой говорил отец. Но «метель» была исключительно для взрослых. И даже если бы папаша раздобыл мне пропуск, я все равно туда бы не пошел. «Только для взрослых» означало, что там будет скучно или жутко. Я слышал кое-какие отзывы, и меня это нисколько не заинтересовало.

– Ладно, – кивнул Барсук. – Тогда обязательно сходим. В следующую среду. Принеси деньги.

– Эй, папочка! – позвал я.

Отец, забрызганный маслом, делал вид, будто спит.

– Как там «метель»?

Его куртка была усыпана снегом, а может, это была перхоть. Взъерошив отцу волосы, я вытащил из его кошелька двадцатку.

– Знаешь что? Сегодня у меня появился друг.

Мы вышли из автобуса на противоположной стороне улицы, где засыхала шеренга пальм. Напротив возвышалось уродливое здание с куполом – Ледовый дворец. Оно было похоже на ржавый космический корабль, окруженный грязью и «Бьюиками». Выцветшая синяя штукатурка запотела от холода, идущего изнутри. Глядя на столь неприглядный экстерьер, никогда не скажешь, что за ним находится две тысячи квадратных футов зимы.

Ледовый дворец

Каток

Снежные горки

Всемирно известное ледовое шоу обезьян!

Мы пересекли длинную парковку. На солнце плавились плохенькие машины. Черный асфальт. Горячий металл. Тайны запертых багажников. Страдающий от жажды сенбернар заскулил, когда мы проходили мимо, и стал высовывать язык в разбитое окно автомобиля. Какой садист притащил сенбернара в тропики? Я просунул в дыру два пальца и попытался погладить собаку.

– Не скули, бедняга, – прошептал я. Но моя ласка не возымела действия. – Тихо, тихо…

Рядом возник Барсук с металлической трубой в руке. Размахнувшись, он разбил заднее стекло машины.

– Иди на волю, собачка!

С Барсуком никогда не знаешь, чего ждать.

На парковке стоял «Дацун» барсуковского папаши. Передняя дверь была приоткрыта. Дрянная дешевая тачка. Когда они подвозили меня из школы, я всегда боялся сползти со скользкого винилового сиденья. В салоне пахло сигаретами и женским шампунем, а еще химической лимонной отдушкой. Затемненные окна, скошенная передняя решетка.

– Видел? Я так и знал, что он здесь, – вздохнул Барсук.

Я кивнул. Ясное дело. На острове ни для кого не секрет, что отец Барсука не вылезает из Ледового дворца. Мой предок говорит, что не следует его винить: здесь он отдыхает от барсуковской мамаши.

– Похоже, сегодня тут полно народа.

Летом Ледовый дворец пользовался особым успехом как единственный оазис прохлады на нашем острове. Снаружи мир плавился и изнемогал от зноя. Но внутри! Пот замерзал у вас на лице. Корнишон разносил шипучку с прикольными названиями типа «Иней» или «Красный пингвин». Мне здесь нравилось. Я нарезал на льду круги и мечтал о зиме.

Двери отъехали в стороны, и мы очутились в Заполярье.

– Пошли скорее, Рег. Нам еще надо найти, где спрятаться.

Двери закрылись, и солнце у нас за спиной исчезло.

Мы залезли под стойку и жевали там резинку, приклеивая ее к желтой вате, торчавшей из разорванной обивки, пока в зале не притушили свет. В этой части дворца, огороженной веревками для ремонта, было особенно холодно. Обветшавший бар был как-то по-домашнему уютен: треснувшие сиденья, окаменевший попкорн на столах, мигающие синие и фиолетовые лампочки. Приятный контраст с новыми помещениями и отталкивающим совершенством Снежной Королевы. Отсюда нам был виден весь каток: плюшевая будка диджея, шкафчики для обуви. Слева доносилось гиканье обезьян.

Их содержали в металлических клетках рядом со шкафчиками для обуви. Я любил этих существ, но лишь в той степени, в какой можно любить бессловесную прирученную тварь. А какой у них был мех! Оранжево-красный цвет морских звезд и голубиных лапок. В отличие от «метели», шоу обезьян предназначалось для зрителей любого возраста. Каждую среду в пять часов. Когда я был поменьше, мы с отцом ходили туда вместе. Зрелище было отличное.

– Эй, Регги, ты только посмотри на этого громилу!

Барсук ткнул пальцем в сторону Корнелия, который, заметив нас, стал трясти прутья клетки. Но делал он это неагрессивно, будто притворялся диким и злобным, чтобы произвести на нас впечатление. Ударив себя в грудь, он состроил гримасу. Серая морда под красной короной волос была хмурой, как у сверженного короля, поставленного на коньки, взятые напрокат. Здешние орангутанги никогда не пытались сбежать – они были пленниками с самого рождения, знавшими только эту искусственную зиму и танцы, которым их выучили за подачки. Но если их дразнили, они начинали метаться и царапаться и даже могли укусить за пальцы.

На другом конце дворца Леди Йети полировала лед на розовом «замбони». Она медленно ездила по кругу, держа на руле мохнатую руку. Словно стригла лужайку на какой-то далекой ледяной планете.

По-настоящему ее звали Реба. Она работала тут диджеем и генерировала снег. У нее были широкие шерстистые бедра и мешки под глазами. Я никогда не видел ее без костюма снежного человека. В нем она выглядела на редкость безобразно, словно двуногая горилла с белой шерстью. Мы любили ее. В отличие от многих работников дворца – Корнишона с его раздвоенной губой, Снежной Королевы, моего лысеющего папаши, – Леди Йети в своем безобразии была весьма эффектной. У нее постоянно была отрыжка. «Привет, Регги», – ревела она мне в ухо, тяжело дыша, вся в крошках от мексиканских чипсов. Она была большой и добродушной, рыхлое тело дышало теплотой. Детишки вечно висли на ней, прячась в складках ее мешковатого облачения. Шерсть потускнела от их сладкой слюны. Мы любили ее гораздо больше, чем Снежную Королеву.

Снежная Королева работала днем, а Леди Йети по вечерам. Мы пришли как раз в пересменок.

Ходили слухи, будто они сестры или даже одна и та же женщина. Их никогда не видели вместе. Но внешне они являли собой полную противоположность. Снежная Королева была худосочной красавицей. Холодные прозрачные глаза, анемичный цвет лица. Однажды я видел, как она слизывает соль с автомата, торгующего кренделями. Снежная Королева носила голубые наушники и расшитые жемчугом перчатки. И одну за другой курила на парковке сигареты «Сэр Пафстер». На мужчин она оказывала просто гипнотическое воздействие. Но дети и приматы ее боялись и не любили. Малышня пускалась в рев. Крупные самцы кидали в нее куски льда. Мелкие съеживались от страха. А те, что средних размеров, ели свои фекалии и мрачнели на глазах.

В микрофоне загремел голос Леди Йети:

– Представляем вам всемирно известное ледовое шоу обезьян!

И сразу на лед съехали по желобам все четырнадцать орангутангов. Пуф! Пуф! Смахнув с них снег, Леди Йети пустила их по кругу. Два самца, Корнелий и Танг, схватили Леди Йети за руки, а остальные обезьяны, сцепив серые пальцы, встали на льду клином. Все они были в костюмах – коротких курточках и золотых шлемах – и на коньках с липучками. Они выступали сотни раз, и все же выглядели испуганными.

Если смотреть с мест, может показаться, будто орангутанги катаются по собственной воле. Но оттуда, где сидели мы с Барсуком, открывалась иная картина. Нам было видно, что Леди Йети тянет обезьян за блестящие поводки. И слышно, как она понукает их и отчаянно ругается.

– Корнелий, давай шевелись, чертов лентяй! Может, тебе помочь? Танг, жми на всю катушку!

В детстве я часто представлял, как краснеют от натуги ее щеки, скрытые под маской. Обезьяны крутились, выделывая пируэты под цветными огнями. Неоновый диско-шар отбрасывал на них мелькающие тени. Шлемы сползали им на глаза. По ним скользили цветные лучи прожекторов, придавая обезьянам сказочный вид. Их шерсть то вспыхивала золотом, то становилась красной, синей или коричневой. Даже Барсука проняло, и он подался вперед, чтобы лучше видеть.

Подумать только, еще совсем недавно мы с Барсуком даже не разговаривали! Теперь мне трудно это представить. Наша дружба росла и крепла с каждой минутой, которую мы тайно проводили под будкой. Прижавшись друг к другу, мы выглядывали из-под красной бахромы.

– Представление закончилось!

После шоу обезьян и хоккейного матча Снежная Королева согнала всех со льда. Обычно в это время я расшнуровывал коньки и брел к автобусу вместе с другими детьми. Но сегодня мы с Барсуком остались и смотрели, как взрослые, подмигивая и смеясь, уходят со льда, чтобы переодеться. Большинство из них оставалось на «метель».

Опустились шторы, и задул ветер. Леди Йети устроилась в будке диджея и стала подбирать музыку. Пибо Брайсон, Чака Хан. Мы видели, как она щелкнула выключателем. На желто-серой панели управления загорелись индикаторы. Загудели невидимые приборы, и температура стала понижаться. У меня засосало под ложечкой, и стало казаться, будто мы летим куда-то вниз. Окна покрылись изморозью.

Барсук опустился на колени.

– Слышишь? Они идут!

Во дворце гулко звучал мужской смех. Раздались шаги многих ног, шагавших к стойке проката коньков. Я затаил дыхание. Эта обувь была нам знакома: галоши Герба, замшевые ботинки мэра Горацио, тупоносые оксфорды сестры Джонс, сапоги из крокодильей кожи вождя Бигтри. Здесь находилась половина персонала нашей школы: раздатчица из столовой Мидж, директор Иглезиас, мистер Свенсон. Увидев дешевые мокасины барсуковского папаши, я посмотрел на Барсука. Он как-то смешно задышал, словно изо всех сил удерживался, чтобы не чихнуть. Взрослые снимали обувь и, кряхтя, натягивали толстые носки и взятые напрокат коньки. Никто не проронил ни слова.

– Эй, Барсук! Это твой отец?

Он отправил остатки попкорна себе в рот и ничего не ответил. Барсук смотрел прямо перед собой. Его отец, пристроившись напротив нас, неторопливо шнуровал коньки.

– Когда я узнал, что он сюда ходит, я отнес его коньки в ломбард. – Между зубов у Барсука застряли крошки попкорна.

– И что?

В нескольких дюймах от наших носов дрожащие пальцы двойным узлом завязывали шнурки.

– Да ничего. Он все равно сюда таскается. Платит по три доллара за прокат.

– А как ты узнал, что твой отец здесь бывает?

Барсук промолчал. Леди Йети нас все-таки углядела и уже подъезжала к нашему убежищу. Вот это ноги! Такой ножищей ничего не стоит убить здорового мужчину. Раз уж она нас засекла, пощады не жди. Сейчас сдаст нас Снежной Королеве. Съежившись, мы молили о чуде.

Леди Йети опустилась на колени и, прищурившись, взглянула на нас.

– Эй, вам тут нельзя находиться! – со смешком произнесла она, уставившись на нас своими печальными маленькими глазками.

Сунув руку в потайной карман, Леди Йети извлекла шерсть и мятные леденцы с прилипшими к ним волосками.

– Пососите, когда проголодаетесь. Ладно, оставайтесь.

И она отъехала прочь.

Отец Барсука первым вышел на лед. Оторвавшись от перил, он замахал руками, словно сопротивляясь усиливающемуся ветру. Его лицо вызывало сочувствие. Черные волосы были гладко зачесаны назад, в глазах мелькал испуг. Жалкий конькобежец – сутулый и напряженный. Увидев, как он скользит по льду, я почувствовал, как к горлу у меня подкатывается комок.

Барсуковский папаша подкатил к какой-то тетке в костюме для фигурного катания – прозрачные юбочки, ярко-красные блестки, фиолетовые колготки. В подобном наряде впору участвовать в Олимпийских играх. Ей было лет сорок.

– Ты ее знаешь?

Зло прищурившись, Барсук смял в кулаке банку от шипучки:

– Это ты виноват, Рег. Если бы не ты, он бы сейчас сидел дома.

– Не понял.

Барсук стал топтать банку, пока она не превратилась в блин.

– Эту «метель» обслуживает твой отец. А работает он здесь, потому что должен кормить тебя.

Порой с Барсуком бывает трудно спорить. Но я все же попытался:

– Ха-ха. Не сваливай все на нас. Мой предок к этой «метели» вообще не имеет отношения. Он только прочищает трубы.

Так оно и было. Отец редко открывал свой ящик с инструментами. Он в основном вытаскивал шарфы из вентиляторов.

– Не он, так кто-нибудь другой будет налаживать эту «метель». Она ведь пользуется успехом.

Но Барсук меня не слушал. Его взгляд был прикован ко льду.

– Интересно, а можно сжечь этот каток? Или взорвать его?

– Взорвать можно, но лучше этого не делать.

Барсук переводил взгляд с папаши на женщину и обратно. Она наклонилась и стала поправлять колготки. Отец Барсука покраснел, как мальчишка, и притянул ее к себе.

– Интересно…

Когда Барсук что-нибудь замышлял, он всегда начинал со слова «интересно», как бы выдыхая его. Это не оставляло времени для размышлений. Сейчас он со значением поглаживал красную головку спички.

– Барсук…

Барсуковский папаша заскользил в паре с этой женщиной. Каталась она хорошо, но, по-моему, мать Барсука была гораздо красивее. Он суетливо ехал по прямой, а женщина выделывала вокруг него «восьмерки». Красные губы были призывно полуоткрыты. А юбки развевались, открывая взору все, что можно и нельзя.

У Барсука в руке догорела спичка. Я затушил ее в снегу.

– Барсук!

– Тише! Сейчас начнется.

Первые снежинки начали падать в семь часов вечера. Сначала редко и нерешительно, а потом Леди Йети повернула невидимый рычаг, и снег повалил вовсю. В воздухе запахло свежестью, и стало холодно.

Она нажала кнопку «зимняя коллекция», и из динамиков зазвучал сладкий голос Фила Коллинза. Снег бил нам в лицо. Искусственные шестиугольные снежинки, безликие и безупречные. В них не было природного разнообразия, зато они были надежнее. Но язык сразу распознавал фальшивость этих жестких слюдяных пластинок.

К этому времени все успели зашнуровать коньки. Большинство взрослых скользило по кругу, обгоняя друг друга, сталкиваясь, падая и подъезжая к вентиляторам, чтобы нырнуть в сверкающий вихрь снега. Нам снизу были хорошо видны их лица. Мэр Горацио опрокидывался назад, каждый раз разражаясь ругательствами. У Мидж разъезжались ноги, и она шлепалась на шпагат. Все-таки катание на коньках – самое дурацкое занятие на свете. Какая глупость! Все эти стальные лезвия и искусственный лед под крышей. Какая-то извращенная сказочная логика: привязать к ногам ножи и резать ими замерзшую воду.

Метель продолжалась, взрослые набирали скорость. Фальшивый снегопад был таким плотным, что мы узнавали лишь одного из двадцати: вот отец Барсука, потом Энни, старый Нед. Черты их лиц были размыты, будто мы видели их во сне. Какие-то загогулины вместо глаз и черные впадины на месте ртов. Отец Барсука катался, гордо вскинув голову и со смехом отдаваясь ледяной стихии. Фил Коллинз сменился «Мужчинами без шляп», и взрослые с новой силой стали натыкаться друг на друга. Устав, они подкатывали к «снежным сугробам», опоясывавшим ледовую арену. Со слов Корнишона я знал, что это вовсе не снег и не сугробы, а холодная химическая пена, сверкающая неестественной голубизной. Ее привозили на грузовиках с завода в Скрэнтоне. Все с удовольствием падали в нее, наваливаясь друг на друга. Женщины валялись в «снегу», становясь совершенно неузнаваемыми. Сестра Джон нырнула в «сугроб» и вылезла оттуда похожая на сморщенного йети, запорошенного снегом.

Над всем этим в будке диджея восседала Леди Йети. К ней постоянно подкатывал какой-то мужчина с просьбами поставить ту или иную песню. В благодарность он совал ей довольно странные чаевые: пять долларов четвертаками, лотерейные билеты, кусок малинового торта, завернутый в салфетку. Леди Йети принимала все. Каток побелел от снега и приобрел диковатый вид. Сначала я изумлялся: и за это они платят деньги? Но вскоре сообразил: они покупали возможность скрыться за стеной снега и стать невидимками. Так они могли безнаказанно лапать женщин, говорить им непристойности и лезть под юбки. А вот что искали тут женщины, мне было не совсем понятно. Наверное, им нравилось, что к ним пристают.

Мэр Горацио в дырявом и засаленном оранжевом трико подкатил к будке диджея и стал жаловаться Леди Йети. Он задрал голову, и его клочковатые черные волосы рассыпались по растянутому трико. Огромный кадык выдвинулся вперед.

– Разве вы не видите, что вон там совсем нет снега? А? Конечно, видите. Просто кое-кто жует чипсы и забывает про работу…

Он был прав. Метель обошла стороной часть катка. Снег там таял на стенах и стекал вниз тонкими струйками. В середине этой мертвой зоны стояла невысокая толстощекая женщина, освещенная безжалостным зимним светом. Она размахивала руками, пытаясь закружить вокруг себя редкие снежинки. Поймав взгляд Горация, женщина быстро втянула живот. Мы с Барсуком сразу узнали ее. Это была Мидж, пять дней в неделю бросавшая нам в тарелки холодные макароны. Она порозовела и явно нервничала. Ко лбу прилипли рыжие кудряшки. Кто-то – отец Барсука? Мэр Горацио? – порвал ей колготки. Она неуверенно помахала Горацио рукой в мокрой перчатке. Тот застонал:

– Может, вы поторопитесь? – Он сгреб мокрые пластинки. – Немедленно устройте там снегопад.

– Подождите! – проворчала Леди Йети, глядя на мигающую панель управления. – У нас проблемы. Сейчас позвоню механику.

Обычно на такие звонки отвечал я. «Папа, это тебя». Отец одевался и шел налаживать ночной мир.

– Эй, Барсук! Нам нужно смываться.

Но Леди Йети не стала звонить отцу. Вместо этого она стукнула волосатым кулаком по панели:

– Не волнуйтесь! Сейчас поправим!

Она перевела переключатель в положение 6/7 по шкале Бофорта, максимально усилив ветер. Включила осадки. И вокруг Горацио и Мидж закрутилась белая вьюга, скрыв их из виду. Я с облегчением вздохнул:

– Чуть не попались. Я думал, сейчас она позвонит отцу.

Барсук лениво взглянул на меня:

– А что ты ему сказал?

– Что я пойду к тебе. А ты? Что ты наплел своему предку?

Барсук усмехнулся:

– Он думает, будто я сижу дома и присматриваю за матерью.

– Ясно.

«Но если ты здесь, кто тогда за ней смотрит?» Но ответ на этот вопрос я вряд ли получу, да мне и не хочется.

Мать Барсука очень, очень больна. Она постоянно спит, сидя в инвалидном кресле. Издали кажется, что она срослась с этим креслом и является его живой частью. Никто на острове не знает, что у нее за недуг, но последствия его самые плачевные. Мать Барсука превратилась в какого-то кошмарного кентавра, в робота в женской одежде. Кашель, хрипы, стоны – и полная неподвижность. Конечно, я не одобряю того, что барсуковский папаша выделывает на льду, но мне, по крайней мере, понятно, за что он платит.

Я так прямо и заявил Барсуку.

– Заткнись, Регги. Наверняка твой папаша тоже сюда ходит, а какое оправдание у него? Нет оправдания. Катись к черту, Регги.

Он ударил кулаком по мокрому ковролину, и попкорн разлетелся во все стороны.

– Смотри! Это она! – воскликнул Барсук, вытаскивая меня из-под стола.

Леди Йети уводила с катка какую-то женщину. Похоже, она попала под вентилятор, и ее засыпало снегом с ног до головы.

– …он меня ударил… изо всех сил, – хныкала она, уткнувшись в меха Леди Йети. – Он меня толкнул, и я упала…

– Вы уже рассказывали мне это, мадам, – отозвалась Леди Йети, стараясь контролировать раскаты своего баса. – Помните? Я уже слышала эту историю.

– Правда? Эту самую историю?

Женщина чуть вздрогнула и прикоснулась к ложбинке на шее.

– Слово в слово.

Женщина выглядела растерянной и испуганной, словно наткнулась на собственные следы на снегу и поняла, что заблудилась.

– Да ладно, история как история! Вам надо отряхнуться, – произнесла Леди Йети, смахивая снег с волос женщины. – Следующий танец придется пропустить.

Мы с Барсуком увязались за женщиной в туалет.

Снег падал даже там. Из отверстий под потолком вылетали фальшивые сиреневатые снежинки. Сушилки для рук светились изнутри. Наверное, уборка тут была для Корнишона ночным кошмаром. Зеркала покрывала изморозь. Вода в раковинах превращалась в ледяное месиво. Туалетная бумага отсырела. В зеркалах отражались только наши силуэты, за которыми вдруг замаячило женское лицо с покрасневшими глазами.

– Ну, ты, – пробормотал Барсук. – Ты…

Он явно не планировал эту встречу.

Наклонившись вперед, женщина прижала к зеркалу нос и криво улыбнулась. По туалету летали снежные хлопья, похожие на мотыльков.

– Что вы тут делаете, мальчики? Это женский туалет.

– Ах ты… Ты! Ты мне не мать, и нечего указывать. Ты вообще никто…

Женщина даже не повернулась в нашу сторону. Она пошатнулась и чуть не опрокинулась назад. Барсук нехотя протянул руку, чтобы поддержать ее.

– Зачем ты катаешься с моим отцом?

Женщина со смешком подтянула мокрые колготки.

– А кто из них твой отец?

Барсук с силой толкнул ее. Она налетела на раковину и ударилась головой о зеркало. Из раковины брызнули льдинки, похожие на маленькие айсберги.

– Ты вообще никто! Просто сука здоровенная…

Барсук потащил меня к двери. Позади раздался крик: женщина звала на помощь Леди Йети. Я надеялся, что она не разглядела наших лиц. Теперь у нас были собственные причины избегать яркого света.

На катке бушевала метель. Дул ветер, валил снег, искрился темный лед. В Ледовом дворце стало по-настоящему холодно. Где-то поблизости находились клетки с обезьянами – их вой перекрывал шум ветра.

– Барсук, подожди! Зачем ты так?

– Забудь. Похоже, это вообще не она. Пойдем. Нам надо выйти на лед. Мы должны вырубить эту проклятую метель. – Он подскочил к стойке и взял для нас коньки.

– Ты спятил? Мы не можем туда идти. Смотри, какая темнотища. Я едва тебя вижу!

Тут я соврал. Барсук опустился на колени и впихнул мои ноги в ботинки.

– Так, теперь вставай и шнуруйся. Они тебе впору?

– Не совсем. И вообще…

Но было уже поздно – мы оказались в центре пурги. «Метель» захватила и меня. Как только мы вышли на лед, я затрепетал от счастья и сладкого чувства забвения. Я бросился навстречу ветру. Вот, значит, какова эта «метель». Внутри ее все было по-другому. Вокруг нас носились тучи снежных хлопьев. До чего же здорово – скорость, бодрящий холод, ты летишь на коньках, и для тебя больше не существует земного притяжения! Ветер толкал нас вперед, а потом сносил обратно. Наши коньки все быстрее резали лед, и из-под них летели искры, вспыхивая на черном льду. Ветер крепчал, подчиняясь действию невидимых механизмов.

Вскоре холод стал невыносимым, и мы оказались во власти чар Снежной Королевы. Мороз гнал нас навстречу друг другу, и каждый жаждал тепла. Мы испытывали жуткое удовольствие, когда налетали друг на друга, получая синяки и награждая ушибами других. В конце концов, все попадали вокруг катка. Мидж опрокинулась навзничь и дрыгала ногами. Учитель Кротти сделал довольно неприглядный кульбит. Миссис Сомат налетела на Барсука и, хохоча, повалила его в сугроб.

А куда же делась будка диджея? Мы десять раз объехали каток, но так и не нашли ее.

Из динамиков вновь зазвучал Фил Коллинз, и какое-то время его жестяной оптимизм перекрывал свист ветра: «Не торопи любовь, лишь подожди немного…» А потом был лишь визг и скрежет вентиляторов, темнота и шум ветра, черный лед по краю катка, искаженные до неузнаваемости лица. На нас повалились стены и чьи-то тела.

– Не бойся, я держу тебя, Регги!

Я почувствовал на своих плечах теплые и надежные руки Барсука.

Мы покатили вперед. На нас налетали люди и, как мячики, отскакивали назад. А мы, обогнув их, неслись дальше, навстречу новым столкновениям.

– Простите!

Столкнувшись с очередной фигурой, я заскользил дальше. А Барсук упал лицом вниз и сломал зуб. Я оцепенело смотрел, как зуб отлетает в сторону. Когда я поднял голову, Барсука рядом не было. Он пробежал по темному катку и исчез.

С «метелью» что-то пошло не так. Люди сталкивались, границы исчезали. Снегопад продолжался, и мне казалось, будто я совсем ослеп. После нескольких кругов я уже не мог сказать, где кончается мое собственное тело. Я изо всех сил пытался сохранить равновесие. Мимо меня проносились женщины с потекшим макияжем. У мужчин заплетались ноги, и они опрокидывались в сугробы.

«Бедный Барсук, – подумал я, – ведь где-то здесь наслаждается его отец!» А вскоре услышал знакомый смех. И застыл от ужаса. Только не отец! Нет, это мистер Свенсон, или мистер Иджонсун, или еще чей-то папаша. Но выяснять я не стал. Попятившись, я задом поехал туда, где было больше снега. Я не Барсук и не хочу скандала. И вообще жаль, что я там очутился.

Сделав еще несколько кругов и совершенно окоченев, я обнаружил будку диджея и подкатил к ней. Но Леди Йети исчезла, бросив свой огромный белый костюм без признаков «молнии». Клочья шерсти, снег и никаких подсказок. Горстка мятных леденцов. Я даже не знал, кого позвать. Любой человек на льду мог оказаться Леди Йети.

Пульт управления погодой мигал крохотными лампочками, попискивал и ждал настройки. Я провел рукой по горячим индикаторам, взял наушники телефона и нажал кнопку «техобслуживание». Раздалось четыре звонка, прежде чем кто-то ответил.

– Леди Йети? Это вы?

Голос у отца был сонный и какой-то далекий. У него в комнате явно работал телевизор, по которому показывали очередную дурацкую комедию.

Мою левую руку, наушники и витой провод запорошил снег. Я усмехнулся. «Метель» продолжалась, но теперь это не имело значения. Все это время мой предок спал дома.

– Что-то не так? Вам нужна моя помощь?

– Нет! Спасибо! – рявкнул я, стараясь подражать Леди Йети, и повесил трубку.

Теперь я понимаю, что не должен был туда соваться. Панель управления была чертовски сложной, с кучей всяких кнопок и переключателей. Мне и в голову не пришло, что «метель» поставлена на таймер. Если бы я знал, что через несколько минут все вырубится автоматически, то просто подождал бы и ничего не делал.

Вместо этого я нажал самую большую горящую кнопку. И по лязгу металла сразу сообразил, что прокололся. Я открыл двери обезьяньих клеток, и приматы немедленно этим воспользовались. Через минуту на стропилах появились рыжие силуэты и замелькали синие ступни. Сквозь завесу льда было заметно оживленное движение. Орангутанги лазили по невидимой решетке из труб. Сверху свешивались их длинные конечности. Сегодня вечером во Дворце все пошло кувырком. В сугроб с воплем упала обезьяна.

Наверное, трубы показались им слишком холодными. А может, их расслабило пение Фила Коллинза. В общем, они, словно падшие ангелы, начали валиться сверху пачками, планируя в воздухе, будто огромные лохматые птицы. Пфф! – стал отплевываться один из упавших орангутангов. Это был Корнелий. Вблизи он выглядел именно так, как я ожидал: синяя обвисшая физиономия в раме из огненно-рыжих волос. Лапы у него были в сосульках. Ему было холодно и плохо без родных жарких джунглей. Я уже жалел, что выпустил их из клеток. Сверху стал падать ледяной дождь, дробно стуча по льду. Вокруг меня по-прежнему носились люди, веером разбрасывая брызги. Они что-то напевали себе под нос, катаясь под собственную музыку.

Одна женщина каталась совершенно голой, прикрывшись лишь рыжими волосами, полыхавшими у нее за спиной. Вероятно, это была одна из сбежавших обезьян – в ледяном тумане было не разглядеть.

– Леди Йети!

Я помчался за ней. Вокруг катка снег пестрел рыжими кляксами. Несколько орангутангов копошилось в сугробах. Блестя глазами, они смотрели на меня из тающего снега, побитые, но живые. Серые щеки самцов припорошил снег. Они рвались обратно в свои клетки. Некоторым счастливцам удалось благополучно пересечь каток. Мимо меня пробежал на четвереньках Танг, цепляясь за лед длинными тонкими пальцами.

Куда делась Леди Йети? Метель продолжала свирепствовать. Музыка стала такой громкой, что я испугался за барабанные перепонки. Я забыл про Барсука, его отца, Леди Йети, свой прокол с панелью управления и думал только о себе. Все свидетельствовало о том, что самое страшное еще впереди. Музыка становилась громче и ритмичнее, лед ровнее и податливее, снег валил настойчивее, предвещая кошмарную пургу, которая сметет весь Ледовый дворец…

Но ничего подобного не произошло. Снег засосало обратно в вентиляторы. Ветер стих. Я не мог поверить своим глазам: аттракцион «метель» завершился. На стене появилась неоновая надпись: «Конец».

Когда включился свет, первое, что я увидел, была Леди Йети. Она стояла в центре катка уже в новом костюме. Вокруг нее поблескивали остатки искусственного снега. Леди Йети обнимал какой-то мужчина, нашедший убежище под крылом этой мощной фигуры. Она стояла спиной ко мне, и я видел лишь короткие и толстые мужские руки, вцепившиеся в нее. Его кулаки тонули в длинном меху, но костяшки пальцев показались мне знакомыми. Обернувшись, Леди Йети заметила меня:

– Не бойся, малыш, сейчас все закончится.

Я объехал ее, чтобы лучше рассмотреть мужчину. Рядом с Леди Йети отец Барсука выглядел, как толстый морщинистый ребенок. Он стоял на цыпочках, уткнувшись в мохнатую грудь Леди Йети. И шарил по ее телу, безуспешно пытаясь найти «молнию».

Леди Йети боялась щекотки. Она хихикала, и с нее слетали комочки серого снега. Плечи, огромные и мускулистые, ходили ходуном. Меня поразило, как быстро Леди Йети сумела переоблачиться. Казалось, ее костюм был пришит прямо к телу невидимыми стежками. Отец Барсука еще крепче прижался к Леди Йети. На его рубашке не хватало пуговиц, и я вдруг представил, как они вдвоем парят надо льдом, невесомые и совершенно голые. Позади меня послышался шум.

– Уйди с дороги, Рег!

Обернувшись, я увидел Барсука, сидящего верхом на розовой полировальной машине. Он не улыбался, и было не видно, какой зуб он сломал. На искаженном замороженном лице чернели безжизненные глаза. На щеках и волосах таял снег. Барсук собирался наехать на своего отца.

Огромное острое лезвие, вроде тех, что используют в заводских бумагорезательных машинах, заскребло по поверхности льда. Я закричал: «Нет! Пожалуйста! Стой!» Шум мотора заглушил мои вопли. Барсуковский папаша даже не увидел, что́ ему грозит – он по-прежнему прятал лицо в мехах Леди Йети. Но в самый последний момент Барсук все-таки свернул. Из-под лезвия вырвался голубой огонь. И Барсук стал выписывать аккуратные круги по поверхности катка. Машина засасывала грязные льдинки и шерсть орангутангов, а белые царапины на льду затягивала вода. Барсук упорно залечивал бесчисленные шрамы от коньков, пока каток не превратился в безупречное ледяное зеркало.

«Город морских раковин»

Барнаби поливал из шланга старый щиток черепахи, когда раздался первый крик. Он решил, что это просто ветер. Барнаби целый день с упорством Сизифа отскребал испражнения чаек, а теперь выясняется, что будет дождь.

– Вот черт! Вечно одно и то же, – пробормотал он себе под нос. – Только все отмою за этими стервами, и тут же льет как из ведра.

«Город морских раковин» закрылся для посетителей час назад. Сейчас деревянная дорожка была пуста. Тишину нарушал лишь шум волн и отдаленные раскаты грома. Со стороны моря наплывали серые дождевые тучи, а само оно постепенно погружалось во мглу. Мир будто затаил дыхание. И только серебристые чайки неутомимо носились над горизонтом, пикируя на использованные презервативы и пустые пакеты из-под чипсов.

Барнаби, полный дурных предчувствий, смотрел на грозовой фронт. Он начал нервничать сразу после закрытия. Обычно старался уйти ровно в семь часов. Ходили слухи, что, когда стемнеет, в «Городе морских раковин» начинают раздаваться странные звуки. Существовало поверье – если можно так назвать россказни двух подвыпивших сторожей, – что в гигантских раковинах обитают привидения. В штормовые ночи в них эхом отдаются вздохи погибших душ. Парень по имени Раффи, подрабатывавший там сторожем по выходным, верил в эту мистику: «Ночью духи там просто бесчинствуют! Раковины поют!»

Раффи говорит, что эта дьявольская музыка заползает, как червь, в уши и отравляет мозг. Она действует на подсознание, точно сигналы враждебных инопланетян. Но хозяин не повелся на эти штуки, решив, что у Раффи не все в порядке с головой.

– Его дядя страдал слуховыми галлюцинациями, – с грустью сообщил он. – В старости совсем оглох. – Хозяин покачал головой. – Не завидую этому Раффи. Ему в жизни приходилось несладко.

Крики доносились из рогатой раковины.

«Да быть этого не может», – подумал Барнаби.

Опершись на швабру, он размышлял, не сошел ли он с ума. Но на потустороннюю музыку это было не похоже. Слишком уж реально и по-человечески звучали вопли.

Рогатую раковину посетителям не показывали. Оттащили в дальний конец парка, где она ждала ремонта после того, как ее потрепал тайфун «Вита». С помощью крана раковину положили на бок, и теперь ее приходилось постоянно чистить от мусора и назойливых крабов, заползавших в трещину. Из всех гигантских раковин рогатая была самой маленькой, размером с небольшой грузовик. Волнистый вход в раковину был не шире канализационной трубы. Ничего общего с кроличьей норой, через которую можно провалиться под землю.

– Кто там? – окликнул Барнаби, неожиданно обретя дар речи. – Там кто-то есть?

Крики прекратились. Глубоко вздохнув, Барнаби заглянул в раковину и увидел там два глаза, поблескивающих в темноте.

«Оно вернулось, – подумал он, сжимая в руках швабру, свое единственное оружие. – Тварь, которая жила в этой раковине, вернулась обратно».

– Простите, но я застряла, – раздался жалобный детский голосок. – У вас нет пластыря и чего-нибудь поесть?

Рыжая ждала этой экскурсии целый месяц. Ведь «Город морских раковин» рекламировали как морской Стоунхендж. Добраться туда можно только на пароме. Строго говоря, это не город, а мегалитическое сооружение из гигантских раковин докембрийского периода. В брошюре утверждалось, что это морская версия острова Пасхи. На обложке вдоль берега выстроилась полумесяцем дюжина гигантских раковин. Это были витые остроконечные конусы, некоторые даже высотой с дом. Над ними кружили чайки. Надпись под фотографией гласила, что эти выбеленные солью небоскребы были выброшены на берег цунами во время мелового периода и установлены вертикально нашими далекими предками. На врезке изображались эти самые предки: маленькие покрытые шерстью людишки с раздутыми, как у запасливых грызунов, щеками разжигают священный огонь под сенью громадных ракушек.

Каждый август сюда привозили учеников пятых-седьмых классов. «Город морских раковин» принадлежал отцу Ларами Джурайб, он делал для школьников скидку и презентовал им бумажные шляпы в виде ракушек. В автобусе Ларами сидела рядом с Рыжей. Они были подругами. Хотя Ларами была старше всего на два года, выглядела она на редкость половозрелой. Учителя называли ее «взрослой» и «слишком развитой для своего возраста», но Рыжая знала, что это не так. Ларами, как ребенок, втягивала молоко носом, а читала на уровне четвертого класса. На самом деле учителя имели в виду ее пышные формы и то, что от нее несло кокосовым маслом и сигаретами «Кэмел» без фильтра, плюс ее слабость к ученикам средней школы.

– Вот подожди, приедем, я тебе покажу раковины, где мы этим занимались, – усмехнулась она, искоса глядя на Рыжую.

Та прикусила губу и стала смотреть в окно. Она могла лишь догадываться, что означает «это».

Когда приехали на место, Рыжая выскочила из автобуса и помчалась в залитый солнцем центр «Города морских раковин». Остановившись, она прикрыла ладонью глаза и, прищурившись, стала смотреть на гигантские раковины, не обращая внимания на снующих вокруг детей. «Что за фигня?!» – думала она. Сплошное разочарование. Все здесь было грязным и облезлым. Розоватые завитки раковин загадили чайки, внутри темнела какая-то грязь. Везде валялись пакеты из-под майонеза и палочки от соленых огурцов. Мистер Джурайб оснастил раковины миниатюрными динамиками, чтобы посетители могли слышать шум доисторического моря. Но они вышли из строя, и работал только тот, что висел на раковине-колоколе. Однако издаваемые им звуки напоминали шум работающего холодильника. Если эти раковины и были когда-то четырнадцатым чудом света, как утверждала потрепанная растяжка, с тех пор они существенно понизили свой рейтинг. Потные женщины фотографировались на фоне Прекрасной Венеры, а мужчина с лягушачьей физиономией потушил сигарету о ее пятнистый бок.

Дети зевали, слушая лекцию о морских обитателях. Потом у них был пикник с клубникой и хот-догами, обжаренными в кукурузном тесте, после чего бритая женщина сфотографировала класс на фоне усатой раковины. Все стали собираться.

– Подождите! – возмутилась Рыжая, хватая учительницу за рукав. – А когда же мы полезем внутрь?

– Что за фантазии, Лилит? – произнесла сестра Джонс, снисходительно погладив ее по голове, словно та была блаженной. – Кто тебе сказал, что мы туда пойдем?

Рыжая закусила губу. Она уже не помнила, кто именно это сказал, но им точно это обещали. Обман поверг ее в ярость, однако не удивил. Первые девять лет своей жизни Рыжей постоянно приходилось идти на компромиссы. Она мечтала быть красавицей, но была лишь милой девочкой. На свой день рождения ей хотелось пригласить акванавтов, а пришлось ограничиться кривобокими лобстерами в «Крабьей хижине». Рыжая мечтала иметь отца, но пришлось довольствоваться мистером Пападакисом, от которого несло краской для волос и эвкалиптовой мазью для ног. Лицо его, сморщенное и обвисшее, чем-то напоминало рукавицу принимающего в бейсболе. Мать Рыжей награждала мистера Пападакиса множеством эпитетов: «наш продуктовый талон», «моя жертва», «витамин Р». Человек он был косный, с множеством застарелых и неприятных привычек. Он не опускал сиденье в туалете, сосал скорлупу от фисташек и упорно отказывался умирать.

Но Ларами утверждала, что Рыжей с ним повезло. Мистер Пападакис никогда не интересовался, дома ли его падчерица, и ей не приходилось тайком ускользать из дома. Ларами же делала это регулярно, по понедельникам, средам и пятницам. Она хвасталась, что осквернила восемь из тринадцати гигантских раковин.

– Видишь вон ту большую? – шепотом спросила она.

«Они все большие, Ларами».

– Я там поимела торговца хлором, – небрежно сообщила она. – Видишь черный вьющийся волосок у тебя на кедах? Это его сына Лайла…

Ларами замолчала: на дорожке появился ее отец. Низенький, морщинистый и лоснящийся, мистер Джурайб был похож на оживший земляной орех. Слишком маленький и толстый, оценила Рыжая. Не годится даже для дублера телевизионного папаши. Но хотя бы не такой урод, как мистер Пападакис.

– Дети, экскурсия окончена! – объявил он, хлопнув в ладоши. – Не забудьте купить сувениры в магазине. Паром уже ждет.

Дети толпой повалили к пристани. Но Рыжая не торопилась. Прислонившись к ограде, она слизывала соль со своей косы. В ее огненные волосы набился песок. В воде лениво покачивались солнечные блики.

– Вы только посмотрите! – воскликнула Рыжая, показывая на пристань. – Какая прелесть!

Там резвились ламантины, парами и в одиночку выныривая из-под пирса и медленно кружа по воде, подернутой бензиновой пленкой.

– Они похожи на большие какашки! – завопил Роджелио. – Какашки, какашки, большие какашки!

Дети захихикали.

«Вот циники!» – подумала Рыжая. Она только что узнала это слово на уроке социологии и прониклась прямо-таки религиозной нетерпимостью к подобного рода людишкам. Порой ей представлялся огромный костер, на котором она спалит всех этих дикарей – своих одноклассников. Ламантины – божественные создания, а не какашки! А меня зовут… Лилит!

– Слышала, Рыжая? – толкнул ее локтем Роджелио.

– Ха-ха, – засмеялась та. – Какашки.

Она направилась вместе со всеми в магазин. Всеобщий восторг вызвали солонки в виде раковин, причем гораздо больший, чем они сами. Рыжей даже не пришлось дожидаться, когда дети уйдут. Никто не обращал на нее внимания. Она прокралась к огромной раковине, лежавшей на боку. Оглянувшись вокруг, нырнула под ограждавшие ее желтые веревки. Опустившись на четвереньки, Рыжая заглянула внутрь рогатой махины. Там все было залито красноватым пульсирующим светом, постепенно затухающим в недостижимой глубине. Уютная полость раковины так и манила заползти поглубже.

Собравшись с духом, Рыжая нырнула внутрь. Съехав по каналу, она шлепнулась на «пол». Уклон оказался более крутым, чем она ожидала. Внутри пахло солью и морем. Глаза не сразу привыкли к темноте. Внутренняя полость была размером с туалет. Но Рыжей хотелось, чтобы она была еще меньше: как шкаф или буфет. Она прижала ладони к выгнутой стенке раковины, закрыла глаза и улыбнулась. Как будто тебя взяли в скобки. Взглянув на ладони, Рыжая увидела, что они испачкались: стенка была вся в песке, окурках и мокрых птичьих перьях. Белые, изогнутые в виде арфы стенки кто-то исписал грязными ругательствами. Рыжая тотчас узнала эти слова, хотя смысл их был ей непонятен, и мысленно произнесла их. Ей стало стыдно, она покраснела и почему-то испугалась. У нее возникло ощущение, будто она извалялась в грязи. На дальней стенке заметила еще одну надпись: «Ларами и Раффи – любовь до гроба!»

Рыжая посмотрела вверх, на розовато-коричневый пятнистый «потолок». В стенках раковины она заметила маленькие трещинки. Отлично. Рыжая с видом мученицы прижалась щекой к холодному «полу» раковины. Хорошо бы таких трещин был миллион, через них польется дождевая вода, и она утонет. И тогда они пожалеют. Рыжая с удовольствием представила, как все устремляются к ее могиле, оставляя мистера Пападакиса далеко позади.

С тех пор как они переехали в похожий на пещеру дом мистера Пападакиса, Рыжая постоянно стремилась куда-нибудь забиться. Она забиралась в корзины, где хранилась одежда, и закрывалась крышкой. Часами сидела под раковиной, закрыв глаза и слушая урчание труб. Ночами залезала в собачью будку и лежала там в обнимку с соседским биглем. Порой, когда Рыжая лежала достаточно долго, это наконец случалось. За гулом собственной крови, за шумом мира она начинала различать иную мелодию. То была лишь искорка звука, отзвук старой песни, которую она забыла.

Когда Рыжая открыла глаза, раковину уже заполнили длинные тени. Начинался прилив. До нее донесся плеск невидимой воды. Она, покачиваясь, добралась до задней стенки раковины и прильнула к самой большой трещине. На фиолетовом небе появились звезды. На листьях пальм плясали отблески молний. Раковина тихо гудела в предчувствии дождя.

Сначала Рыжая просто представляла себя пленницей, но когда попыталась выбраться наружу, выяснилось, что она действительно застряла. Дальше внутрь раковины Рыжая проползти могла, но вот подняться к выходу уже не получалось: стенка была покатой, и она неизменно сползала вниз. Казалось, вход в раковину стал у́же, а на ее крутых и скользких изгибах было непросто найти точку опоры. Рыжая повернула назад, однако трещина на верхушке раковины была слишком мала для ее большого тела. Господи, что же делать? Ну и ладно, пусть я умру здесь.

Но подобной решимости хватило ненадолго. Опасение, что ее обнаружат, нежелание мириться с запретами сестры Джонс или сальными шуточками Роджелио сменилось настоящим страхом: а если ее никто не ищет?

«Не паникуй!» – жестко приказал Рыжей внутренний голос. Это напомнило ей команды учителя физкультуры Кротти и окрики Маргариты, мамаши из телевизионной передачи «Кто еще тебя так любит?».

Но после очередного раската грома нервы у нее сдали. Перспектива провести тут ночь вселяла в нее ужас. Тело содрогалось от страха. Обдирая руки об острые края трещин и налетая на невидимые шипы, Рыжая снова и снова ползла к выходу, неизменно съезжая вниз, израненная и обессиленная.

– Помогите! – закричала она и расплакалась. – Я застряла, помогите!

«Никто не придет, – с ледяной уверенностью произнес внутренний голос. – А сейчас начнется дождь. Так что выбирайся как-нибудь сама».

Но он пришел и обеспокоенно заглянул в раковину. Рыжая сразу перестала реветь. Внимательные голубые глаза, мягкий пушок волос. Грустное приветливое лицо.

– Что ты тут делаешь, детка? Парк уже закрылся.

На его заросшую волосами шею упали первые капли дождя. Небо потемнело и стало иссиня-черным. Сейчас ливанет. Вот ужас-то. Барнаби понимал, что порядочный человек обязан помочь ребенку, этой рыжей толстушке, умоляюще смотрящей на него из раковины. Но внутренний голос убеждал его: «Я опоздаю на паром и пропущу важную игру. И босс обязательно обвинит во всем меня. А мне ведь не платят за сверхурочные».

– Ты разве не видела знака? Рогатая раковина на ремонте.

– Я просто хотела посмотреть. А теперь не могу выбраться.

– Но ты же сумела залезть внутрь? Почему бы тебе не попытаться вылезти?

На нос ему упала еще одна капля дождя.

Покачав головой, Рыжая показала свои окровавленные ладони. Барнаби понял, что дело дрянь: похоже, он убеждает узника, чтобы тот сам себя освободил.

– Ты слышишь? – процедил он. – Сейчас польет дождь. И у нас возникнет куча проблем, если мы опоздаем на паром. Давай, попытайся еще разок.

Вцепившись в край раковины, Рыжая попробовала подтянуться, одновременно отталкиваясь ногами.

– Осторожно! Ты можешь двигать ногой? А шевелить пальцами? Наверное, ты растянула связки.

Рыжая пошевелила пальцами внутри своих кедов и молча взглянула на новоиспеченного Гудини.

– Ну, раз ничего не получается, придется мне вытаскивать тебя самому, – вздохнул Барнаби.

Она убрала руку с края раковины.

– Не получается.

Барнаби застонал.

– Ладно.

Барнаби всегда работал вполсилы, и его мускулы давно ослабели и подернулись жирком.

– Девочка, но ты тоже должна мне помочь… А то я тебя не вытащу.

Ему в голову лезли не самые благородные мысли: «Чертова толстуха, тебя отсюда вообще не выволочь». Он представил, как люди в защитных очках вызволяют эту толстощекую телку с помощью паяльной лампы, а босс обвиняет его в понесенных убытках.

– Господи, девочка, ты только…

– Мне больно!

– Поставь сюда правую ногу и оттолкнись… Ах, черт!

Барнаби посмотрел на часы. До отхода парома оставалось семь минут.

– Нет, так ничего не выйдет. Ты пока держись, а я сбегаю и скажу, чтобы они задержали паром. И попрошу помощи…

Ударил гром, и они оба подпрыгнули от неожиданности. Рыжая стукнулась головой о хитиновую стенку раковины. Ее серые глаза наполнились слезами.

– Простите, сэр, но у меня не получается, – тяжело дыша, пробормотала она. – Только, пожалуйста, пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну.

Барнаби сразу остановился. И зачем она только назвала его сэром.

– Ладно, – с удивлением услышал он свой голос. – Давай попробуем еще разок.

Они стали действовать по принципу тяни-толкай. Барнаби тянул, Рыжая отталкивалась ногами. Рыжая отталкивалась, Барнаби тянул. Маятник качался туда-сюда: Барнаби тянул так, что на его тощих руках вздулись синие вены, а Рыжая подскакивала, танцуя на цыпочках на скользком «полу» – и вдруг снова опрокинулась назад. И потянула Барнаби за собой. В раковине эхом отдались их придушенные крики и сухой треск костей.

– Вы на меня еще сердитесь?

Прошел час с того момента, когда затих шум мотора уходящего парома. На «Город морских раковин» надвинулась ночь с ее неумолимой темнотой. Лицо Барнаби оказалось совсем рядом, и Рыжая с беспокойством ощутила каждую пору на своем лице и каждый волосяной фолликул на голове. Она широко и отстраненно улыбнулась.

Барнаби потирал ногу, угрюмо всматриваясь в дыру на вершине раковины, сквозь которую виднелось небо. На песок упали первые крупные капли дождя. Руки у него покрылись гусиной кожей. Задрожав, он застегнул верхние пуговицы рубашки. Стенки раковины становились просто ледяными.

– Когда придет ваш босс?

– Я же говорил тебе, детка. Часов через двенадцать, не раньше. – Барнаби обхватил курчавую голову руками. – Как ты думаешь, когда твои родители забьют тревогу?

Рыжая дернула шнурок кроссовки.

– Трудно сказать.

Мать Рыжей уехала по делам. Она работает «по вызову» и часто исчезает сразу после звонка. Рыжей это не совсем понятно, ведь ее мать числится безработной.

– Вырастешь – поймешь, – со вздохом произносит мать, невесело улыбаясь.

И Рыжая старается не расспрашивать.

Мистер Пападакис ведет себя довольно странно. В плохие дни он считает, что Рыжая – плод его воображения. В хорошие дни окружает ее вежливой заботой, от которой Рыжую тошнит.

– А где твой отец? Настоящий отец?

Рыжая никогда не видела своего биологического отца. Мать упомянула о нем лишь однажды, небрежно махнув рукой: так, один дождливый день в «Миске и койке». Рыжая даже не видела его фотографии. Но ненавидела отца всей душой. Она уже слышала о генетике и представляла своего папашу толстым кривоногим типом, который накачивался всякой дрянью, и от нее у Рыжей все эти гормональные проблемы и чудовищный цвет волос.

– А как тебя зовут, детка?

– Ры… Лилит.

– Да, ты похожа на Лилит, – улыбнулся Барнаби.

– Правда? – c надеждой переспросила девочка. – Точно похожа?

Лилит – имя из ее прошлого, которое она забыла, когда они переехали на остров. На материке все звали ее Лил. Это было еще до того, как тело распухло до неузнаваемости. Теперь же все в школе дразнят ее «рыжей коровой» и при этом демонстративно жуют жвачку. Она так к этому привыкла, что сама стала называть себя Рыжей, делая вид, будто это забавляет ее не меньше, чем ее мучителей.

Иногда призрак Лилит навещает ее новое тело. По ночам он со стенаниями бродит по коридорам ее конечностей, раскачивается на башне бедер и под сводами груди. «Подростковые боли», – пожимает плечами мать.

Услышав свое настоящее имя, Рыжая, словно мантию, сбросила с плеч свою неуклюжесть.

– А вы знаете, на кого похожи?

Барнаби покачал головой.

– На Гарри Гудини.

– Гудини? – усмехнулся он. – Вот это новость. Тогда можешь называть меня фокусником. А вообще-то меня зовут Барнаби. Я здесь работаю уборщиком. Заставляю исчезать мусор, – засмеялся он, и его смех гулко отозвался в темной раковине. – Но набор трюков у меня не ахти какой. Выпутываться, как Гудини, я не умею. Так что из этой раковины я нас вызволить не смогу.

– Гудини мой любимый артист, – застенчиво сообщила Рыжая.

– А почему не какая-нибудь рок-группа? «Чаудеры», «Григорианцы» или как их там?

– Через три месяца о них уже никто не вспомнит. А Гудини – навечно.

Для десятилетней девочки у Рыжей была очень богатая фантазия. Она представляла себя попугаем, которого пираты сажают на свои татуированные плечи и поглаживают по перышкам. Или лошадью, на какой скачет веселый наездник по имени Нат или Стэн, легонько пришпоривая ее пятками. В зоопарке лошадь помещают в клетку с чистой мягкой соломой и просят проделывать самые простые фокусы – толкать носом резиновый мячик или есть банан, после чего аплодируют и восхищаются: «Даже лучше, чем оцелот!»

Но самой любимой фантазией был Гудини. Рыжая не соглашалась с его биографами, утверждавшими, будто им двигало подсознательное желание освободиться от моральных уз. Она считала, что Гудини просто искал ящик, из которого невозможно выбраться. Рыжая представляла, что она свернулась внутри железной раковины-кораблика, и та, пуская серебристые пузырьки, медленно опускается на темное морское дно. И она, как невольный аргонавт, отдыхает на голубых лугах водорослей. Кораблик ее фантазий не имел ничего общего с этой дырявой грязной раковиной. Он был клиновидным, без течи. И там не было никаких замков и замочных скважин.

– Вы считаете, это нормально? Воображать все это? – спросила Рыжая.

– Конечно, – кивнул Барнаби. В ее возрасте он фантазировал на тему роботов и мультяшных русалок.

Из раковины Барнаби было видно только одну звезду, низко висевшую на фиолетовом небе. Теперь, когда он перестал чувствовать левую ногу, настроение у него улучшилось. Над витыми крышами «Города морских раковин» поднялась розовая луна. В ее перемежающемся свете их спиральные купола, казалось, вращались вокруг своей оси, как некие кривобокие карусели. Горизонт слегка рябило, словно на него отбрасывал тени невидимый мир.

Барнаби подумал, что Раффи все сочинил, и никаких привидений в «Городе морских раковин» нет. Темно уже несколько часов, а здесь появилась лишь туча москитов. Гроза задерживалась, и Барнаби удивлялся своему везению. Впрочем, толку от этого было немного. Нога у него подвернута неестественным образом, а в раковине холод хуже, чем в холодильнике. Интересно, ему заплатят за производственную травму? Скоро они услышат шум подходящего парома. Ведь их же должны хватиться.

Рыжая, напротив, просто сияла от радости. Прижавшись к правому локтю своего соседа, она смотрела на него с мечтательной улыбкой.

– Есть хочешь? – спросил Барнаби.

Он пошарил в кармане и протянул ей мятную жвачку и металлическую фляжку.

– На, замори червячка.

Рыжая сделала глоток и побледнела.

– Давай сюда фляжку, а то выдуешь все, что там есть.

Взглянув на Барнаби, она опять прильнула к горлышку.

Забрав у нее фляжку, он сам сделал несколько глотков. Раньше Барнаби никогда не залезал в раковины и сейчас видел все свои огрехи. Довольно неприятное зрелище. Но шланг доставал только до половины, а Барнаби был не слишком щепетилен. Черные пятна, словно чернильный тест Роршаха, свидетельствовали о его профессиональной непригодности. Даже в сумраке раковины были заметны угольно-черные следы его ботинок, которые он оставил, когда свалился внутрь.

– Черт, ну и грязища здесь, – буркнул он.

Но уточнять, кто виноват, что древние раковины превратились в мусорные баки, Барнаби не стал. Ему и так целыми днями приходится намывать их снаружи, отдирая детский крем и прочую гадость. Мальчишкой Барнаби мечтал стать лесником, охраняющим природные ландшафты, зубчатые горы и девственные леса. Защищал бы благородных буйволов, носил шляпу и значок. А вместо этого оттирает неприличные надписи на раковинах. Мистер Джурайб давно бы уволил его, если бы он не делал вид, будто незаменим, припрятывая все чистящие средства.

Но Барнаби старался об этом не думать. Он взглянул на Рыжую, осовевшую от выпитого, и вдруг представил чертика в коробке со сломанным заводом. Игрушка без ручки. Похоже на его собственные перспективы по части деторождения. Внутри у него все сжалось и похолодело. Никакого выхода.

– Ага, грязь жуткая.

Сквозь трещины в раковину просачивался лунный свет, бросая пятнистые отблески на вывалявшуюся в грязи девочку. Она, не отрываясь, смотрела на Барнаби.

– А ты хоть знаешь, где мы сидим? – спросил он, намереваясь прочитать ей лекцию. – Это мегалитический экзоскелет. Мы можем лишь догадываться, кто в нем обитал…

Барнаби вдруг замолчал, испугавшись эха своего собственного голоса. Казалось, стенки раковины повторяют каждый звук.

– Девочка, а ты не слышала здесь каких-нибудь странных звуков?

Ее уши порозовели.

– А что?

– Да так, ничего. Мой… коллега говорит, что порой слышит тут довольно странные звуки. Они доносятся из раковин.

– Ах, это, – небрежно бросила Рыжая.

– Это?

– Это Ларами. – Она сморщила нос. – Ну, вы понимаете. Занимается там этим делом.

– Ларами Джурайб? Этим делом?

Барнаби покраснел. Утром он сообщит эту новость Раффи. Надо же, принять за стенания привидений вполне земные стоны! Хотя Раффи мог просто прикалываться – все знали, что он любитель дурацких выходок. Но какова Ларами! Ей ведь лет двенадцать. Уж лучше бы это были духи.

– Значит, дочь босса шастает по раковинам, – покачал головой Барнаби. – А ты как здесь оказалась? Тоже с дружком хотела встретиться? – Он ткнул Рыжую локтем в бок чуть сильнее, чем того требовали обстоятельства. – Или в прятки играла? Изображала улитку?

Рыжая шмыгнула носом, и у нее заблестели глаза. «Господи, – подумал Барнаби. – Сейчас разревется». Он неловко потрепал девочку по плечу.

– Ну, ладно, ладно.

Она уткнулась ему в плечо, сначала неуверенно, потом все более настойчиво. Барнаби увидел, что по ее рыжим кудряшкам ползет вошь, и осторожно смахнул ее рукой. И на него неожиданно нахлынула любовь к этой толстой подружке по несчастью. Он стал фантазировать: «Я ее усыновлю и воспитаю, как родную дочь. Мы будем ездить на материк и смотреть на фокусников».

Это чувство наполняло его радостью. «Я хороший человек, – с удивлением думал Барнаби, поглаживая девочку по волосам. – Со мной все в порядке».

– Не бойся, детка, – бормотал он, поглаживая ее по влажной спине. – Все будет хорошо.

На грязный пол раковины упала одинокая капля.

Рыжая улыбалась: ей хотелось верить этому человеку. Она не знала, как ответить на его вопрос, почему она тут оказалась. Но чувствовала, что всю правду говорить нельзя. Внутри ее была запрятана какая-то пружина, грозившая вот-вот распрямиться, причем с каждым годом это ощущение становилось все сильнее. Рыжая свернулась калачиком в холодном изгибе раковины. «Так и нужно жить, – шептал ей внутренний голос. – Оденься в панцирь и никого не подпускай к своему сердцу».

Ветер снаружи утих. Вода мерцала и переливалась, словно там плавали тысячи светлячков. Все вокруг застыло, как бывает перед грозой. Голубоватые мотыльки выделывали в воздухе сложные пируэты. Луна была похожа на часы без циферблата. По спине у Рыжей пробежал холодок, сердце гулко застучало. «Сейчас что-то произойдет», – думала она. Казалось, невидимая рука включила внутри раковины звук. Рыжая слышала, как гудят ее кости. Закрыв глаза, она уловила шум моря. Раковина потрескивала на ветру. Взрослые голоса внутри Рыжей умолкли. «Господи, ну пожалуйста, сделай так, чтобы что-нибудь случилось», – молила она. Рыжая смотрела на грязные обгрызенные ногти Барнаби. Она даже не знала, на что надеяться. На что-нибудь.

Рыжая уже испытывала нечто подобное. В первый вечер в доме мистера Пападакиса. Он смотрел телевизор, а она шла в кухню и задела юбкой его кресло. Он вдруг вцепился в нее, как клещами, и насильно посадил к себе на колени. Рыжая была так удивлена, что даже не сопротивлялась. Руки в коричневых пятнах стали суетливо блуждать по ее бедрам. Ей стало до ужаса противно, но она продолжала неловко сидеть у него на коленях, глядя прямо перед собой. По телевизору показывали «Кто еще тебя так любит?», и Рыжая громко смеялась над плоскими шутками. Медленно склонив голову, мистер Пападакис лениво и безразлично посмотрел на нее. Потом, чуть скривившись от отвращения, столкнул ее с колен. Точно с таким же выражением он заглядывал в холодильник и, учуяв там что-то несвежее, раздраженно захлопывал дверцу.

Следующие несколько недель Рыжая провела в полном замешательстве. В ней клокотала глухая ярость. Она с вызовом фланировала мимо кресла мистера Пападакиса, повыше задрав свою розовую юбку-шорты и как бы провоцируя облапить ее снова.

Это чувство незащищенности теперь преследовало Рыжую постоянно.

– Эй, детка! С тобой все в порядке? У тебя, случайно, не аллергия? – забеспокоился Барнаби.

«С лицом у нее что-то не так», – подумал он. Глаза у Рыжей были закрыты, щеки раздулись, губы кривились. Она была похожа на обезьянку, изображавшую человеческую страсть. А потом вдруг прижалась к нему. От нее пахло мылом, чистыми волосами, травой и яблоками. Запах был такой детский и невинный, что у Барнаби замерло сердце. Ее детские зубки звякнули о его коронки, словно на вечернем чаепитии столкнулись две фарфоровые чашки.

– Ты что, девочка? – изумился Барнаби, отталкивая Рыжую от себя. – Зачем ты это сделала, Лилит?

Снаружи послышалось глухое ворчание грома, многократно повторенное раковинами. Поднялся ветер. Их напряженное дыхание эхом отдавалось внутри перламутровых стен.

Барнаби так и не получил ответа на свой вопрос. Рыжая отпрянула, сжавшись, как побитая собака. Ветер завывал с апокалипсическим надрывом, будто мир больше не мог хранить свои секреты. Открылись небесные шлюзы, и хлынул дождь. Раковина зазвенела, как камертон. А вскоре в темноте раздался трубный звук, которого так долго ждал Барнаби.

Гигантские раковины начали гудеть. Мать Рыжей однажды сказала: «Это задело струны моей души», и Рыжая вроде бы поняла ее. Но, как и в случае с другими загадочными фразами, ей это только казалось. А вот теперь все ее кости и сухожилия вибрировали так, словно тело было ожившим струнным инструментом. Позвоночник уподобился ксилофону, и каждый позвонок трепетал в безмолвном вибрато. Рогатая раковина подрагивала на ветру, и Рыжая вдруг осознала, что скользя взад и вперед по ее внутреннему каналу, она может менять высоту звука, используя собственное тело в качестве сурдинки в духовом инструменте. Все гигантские раковины издавали один и тот же низкий звук. Огибая круглые монолиты, он перекатывался по «Городу морских раковин», как древний сигнал тревоги. Музыка двигалась по логарифмической спирали, как бы наматываясь на рогатую раковину. А сквозь нее пробивалась другая песня. Потусторонняя мелодия в минорном ключе, которая, как шелк, обволакивала тело. Она была похожа на крики чаек, звон кимвал и шум дождя, падающего в темную воду и, казалось, выплывала из черной глубины раковины. Такая знакомая и поэтому совсем не страшная.

– Слышишь? – воскликнула Рыжая, глядя на Барнаби побелевшими глазами.

Тот что-то прокричал в ответ, замахав руками, и Рыжей снова привиделся Гудини, готовящийся к своему волшебному освобождению. Звук становился все громче. Раковина билась, как огромное чудовищное сердце. Барнаби схватился за голову, словно она раскалывалась на части.

– Эй, девочка! – крикнул он. – Нам надо скорее выбираться отсюда.

Дно раковины уже заполнилось холодной водой. На ее поверхности плавали песчинки и зола. Барнаби пытался волочить сломанную ногу через эту все прибывающую лужу.

– Эй, детка! Что ты делаешь? Возвращайся обратно!

Но Рыжая не обращала внимания на его крики. Она ползла в глубь раковины, пока боль в голове не стала пульсировать в унисон со звучавшей там мелодией. Забившись как можно глубже, Рыжая подставила тело жалящим струйкам холодной воды. Ей было слышно, как кричит мужчина, ползущий вслед за ней. Через трещины пробивались ветер и дождь, шевеля ее намокшие волосы. А она все шарила по скользким стенкам раковины в надежде найти источник дивной музыки, пока не наткнулась на венчающий ее завиток. Но под пальцами оказались лишь скошенные стенки с пузырьками перламутра и маленькими бугорками, похожими на обломки ручек от исчезнувших дверей.

Вид на море

Сначала эта затея показалась Сотусу полной чепухой. Все обитатели морской коммуны для престарелых «Вид на море» обнаружили в своих почтовых ящиках письма следующего содержания:

«Уважаемый мистер/миссис СОТУС БИГТРИ!

Мы рады сообщить, что вы стали участником проекта “Нет одиночеству пожилых людей!”. К вам будет прикреплен волонтер – молодой человек (девушка) c материка, приговоренный судом к общественным работам. Все на борт корабля дружбы и взаимопонимания между поколениями! Ваш новый друг: ОДЖИ РОДДЕНБЕР.

С уважением,

администрация коммуны».

– Какие они волонтеры! – проворчал Сотус, с ходу отметая подобную идею.

Ему вовсе не улыбалось, что на его баржу ворвется какой-то молодой негодяй. Сотус забросал «Буй предложений» жалобами на проект. Засовывал их в бутылки и пускал в сторону судна, на котором размещалась администрация. Он наотрез отказывался участвовать в этом проекте – до того самого дня, когда в дверях его каюты мелькнула молоденькая девушка.

– Оджи. Что за идиотское имя для хорошенькой девчушки! – только и произнес он, увидев ее стоящей на причале. Называть девушку так грубо и неблагозвучно Сотус отказался с самого начала. Для него она была просто «девушка».

У нее было детское личико, круглое и простодушное, и такие длинные ресницы, что на них можно было ловить рыбу. Она напомнила Сотусу его женщин из прошлого, жену или мать, а может, одну из внучек. Кого-то из тех, чьих имен он уже не помнил, но очень любил когда-то.

– Вы инвалид? – сразу спросила Оджи. – Я просила мисс Леви приставить меня к инвалиду.

– Ты что, слепая? – проворчал Сотус, тряхнув культей. – Или ты видела здесь других одноногих моряков?

Разгладив пустую штанину, он улыбнулся, глядя, как Оджи поднимается на баржу.

Толстощекая девушка оказалась школьницей, осужденной за преступление. Она не объяснила, за что ее осудили, а Сотус спрашивать не стал. Ему было только известно, что окружной суд Лумиса приговорил ее к пятидесяти часам общения с ним. Поначалу этот срок казался ему безрадостным океаном времени. Столько часов Сотус не желал бы провести даже наедине с собой, не говоря уже о постороннем человеке. Но вскоре уже не мог без нее обходиться: ему хотелось, чтобы девушка постоянно находилась рядом, как зеркало у его соседки, которое ей прописали врачи, чтобы она не забыла, как выглядит ее лицо.

Постепенно на Сотуса нахлынули воспоминания, яркие и беспорядочные, словно он пришел на вечеринку, где полно незнакомых людей. Ночью он лежал без сна, блуждая по длинным коридорам своей памяти и мечтая о девичьих руках и мягких податливых губах.

К приходу девушки Сотус старался навести на барже порядок. Неудивительно, что он пришел в ярость, увидев, как мисс Маркополос разбрасывает рыбьи потроха рядом с его плавучим домом.

– Эй! – крикнул он. – Ты опять их подкармливаешь!

Схватив костыль, Сотус проковылял на правый борт, где соседка уже не могла его игнорировать. Увечье придавало ему внушительности, и он возмущенно возник перед ней, взъерошенный и красный от злости.

Соседка его, мисс Маркополос, коротала свои дни, поглощая маслины и мыльные оперы, а с недавних пор еще по-матерински подкармливая скатов. Как и большинство обитателей морской коммуны для престарелых, мисс Маркополос многие десятилетия хранила в себе, как в шкафу, чуть подгнивший запас неизрасходованной любви, и теперь, в конце жизни, ее уже не на кого было излить. Оставались лишь скаты, эта банда косоглазых беспозвоночных. Сотус вполне мог пожалеть ее, если бы только она не была такой дурой.

Стоя у перил своей палубы, мисс Маркополос лучезарно улыбалась соседу. Зубы у нее были желтые и неровные, как трубки каллиопы. Руки прижаты к вздымающейся груди, на толстых пальцах сверкала рыбья чешуя и виднелись пятна крови.

– Ты давай заканчивай, слышишь? – угрожающе произнес Сотус, сузив глаза и, как дубиной, размахивая свободной рукой.

Маленький рост придавал ему несолидный вид, который усугубляли возраст и инвалидность. Последнее время у Сотуса появилось ощущение, будто он усыхает, в то время как некоторые части его тела растут прямо-таки с неприличной скоростью. Торчащие волосатые уши были похожи на бумеранги. А лицо, как сорняком, заросло белыми бровями. Конфликтуя с мисс Маркополос, он сдвигал их в одну линию и старался разогнуться, чтобы выглядеть внушительнее.

– Сегодня придет моя подружка, и я не хочу, чтобы тут мотались эти чертовы скаты.

Желая избегать всякого рода конфронтаций, миссис Маркополос обычно прикидывалась глухой. Продолжая улыбаться, она разбрасывала креветок, словно осыпая рисом молодоженов. А между их посудинами вовсю резвились скаты.

В морской коммуне для престарелых у каждого пенсионера был свой дом в виде какого-нибудь судна. Как и их жильцы, посудины эти тоже были престарелыми. Потрепанные грузовые суда и прочие морские драндулеты с проржавевшими корпусами, забитыми сажей трубами, заросшими ракушками рулями и разболтанными иллюминаторами, похожими на разбитые очки, – все они были слегка подновлены и превращены в «индивидуальные жилища». Сотус жил на рыболовецкой барже, когда-то промышлявшей морских звезд в Бискайском заливе. Зинаида Запата, другая соседка Сотуса, жила на «Румбе», венесуэльском прогулочном пароходе, на котором устраивались вечеринки. Она жаловалась, что деревянные стены кают пропахли соком лайма и блудом. Еще там находились суда, воевавшие в других странах, пережившие тайфуны и возившие влюбленных по залитым лунным светом водам. Теперь они навек бросили якоря на мелководье. А после того, как два пенсионера пытались угнать их, со всех судов сняли двигатели.

Вокруг судов тихо плещутся искусственные волны, создаваемые генератором, жужжащим, как огромный аппарат для искусственного дыхания. Но от настоящего моря коммуна наглухо изолирована. Вокруг пристани возведена каменная дамба, торчащая из воды, будто гигантская серая гребенка. По ней по-паучьи бегают крабы, исчезая в трещинах между камнями.

Как утверждал рекламный проспект, «здесь уединение и общение идеально дополняют друг друга!». Большинство обитателей проводят время, наблюдая за соседскими посудинами в бинокль. По выходным Сотус порой слышит пение сирен – это шумят дети, играющие на берегу. Звук этот выманивает из кают даже самых дряхлых стариканов, бледных и вялых, как извлеченные из раковин моллюски. Все они разворачивают свои палубные кресла к дамбе, хотя смотреть там, в общем-то, не на что.

Дамба мешает местным обитателям уплыть в море, но оттуда к ним порой кое-что приплывает: кольца бурых водорослей, старые кегли для боулинга, цветные мозаики из медуз и использованных презервативов и в последнее время – стаи скатов. Неподалеку находится небольшая бухточка, где они десятками шныряют вокруг скал, словно некие водяные летучие мыши. Их плоские тела легко проскальзывают между узкими щелями в дамбе.

Сам Сотус против скатов не возражал. Он вырос на болотах и, как бывший борец с аллигаторами, с уважением относился к дикой природе. Но сегодня приходит его приятельница, а она до ужаса боится этих тварей.

– Какой кошмар! – взвизгнула она, увидев их впервые. – Просто чудища какие-то!

Вцепившись в руку Сотуса, она смотрела, как они жадно набивают брюхо рыбьими потрохами.

– Они словно одна громадная глотка.

В тот раз Сотус лишь насмешливо прищурился, не понимая столь нелепых страхов. Но сейчас, глядя на скатов, пришел к выводу, что в их манере питаться действительно есть нечто пугающее. Их тела мелькали внизу, кружась в неистовой голодной пляске. Сожрав всех креветок, они продолжали бесшумно носиться вокруг места, где только что была еда.

– Послушай, женщина…

– Это мои ангелочки, – засопела мисс Маркополос. – Пожалуйста, уходи и не мешай.

Мисс Маркополос кормила скатов с той неистовой любовью, которую пожилые женщины питают к голубям и кошкам. В коммуне это называлось «загрязнением воды» и строго запрещалось правилами. Сотус подбрасывал эти правила ей в почтовый ящик, так усердно подчеркивая пункт 12. «Загрязнять воду строго запрещается», что бумага на этом месте протерлась до дыр. Однако мисс Маркополос делала вид, будто не понимает письменного английского. Она продолжала отоваривать свою социальную карточку в лавке Дона Борато, где продавалась наживка для рыбной ловли. Сейчас Сотус наблюдал, как между их жилищами собирается все больше скатов. Сначала там появились две-три твари, похожие на большие кляксы, постепенно превратившиеся в плотную черную массу, которая, как туча, металась под водой. Их плавники напоминали желтые крылья. Когда эта туча распадалась, от пятнистых спин рябило в глазах.

– Давай, закругляйся, пока девушка не пришла. А то позову Корнишона.

Бросив на соседку уничтожающий взгляд, Сотус скрылся в каюте. Не следовало терять время на препирательства с этой дурехой. Нужно прибраться к приходу подружки.

Прежде всего Сотус скинул пижаму и натянул поношенные брюки. Пустую штанину аккуратно подвернул и заколол булавкой. Потом разбросал вокруг баржи апельсиновые корки – к этой хитрости он обычно прибегал, желая замаскировать свой старческий запах и зловоние, исходившее от водорослей, гниющих на солнце. В доме же прибирать было практически нечего.

Там была крохотная желтая кухонька с шифоньером без стекол. На стене ванной висел череп аллигатора – память о цветущей молодости, проведенной на болотах. В главной каюте стоял мохнатый диван, хромой стол и капитанское кресло, из которого буйно выбивалась желтая набивка. На ковер падали дрожащие полосы света. В дальнем углу, спрятавшись в тени, притулилась картонная коробка с бесполезными ботинками на левую ногу.

Сотус осмотрел каюту, пытаясь найти что-нибудь привлекательное для девушки, какую-нибудь вещицу, которую она могла бы легко спрятать в карман. Череп аллигатора? Песочные часы для варки яиц? У него уже мало что осталось. Повесив грязный комбинезон на спинку кресла, он засунул в карман десятидолларовую бумажку, так чтобы она выглядывала наружу. Потом взял с полки в ванной демерол и пересчитал оставшиеся таблетки. Их было двадцать две. Сотус положил их на середину стола. «Нет, это слишком явно», – подумал он и сдвинул таблетки под лампу, надеясь, что девушка их заметит. Все это Сотус проделывал с той же тщательностью, с какой в свое время насаживал наживку на крючок.

Дело в том, что девчонка его обворовывала.

Когда в каюте стали пропадать вещи, Сотус решил, что пал жертвой старческого слабоумия. И очень обрадовался, когда выяснилось, что это всего лишь Оджи. Чтобы ее подловить, он проделывал нехитрые эксперименты. Оставлял что-нибудь мелкое на столе, пачку сигарет или высушенную морскую звезду, и ковылял в ванную. Когда возвращался, стол был пустым, а девушка улыбалась, невинно сложив руки на коленях.

Больше всего Сотусу нравилось, когда она воровала что-нибудь не имеющее никакой ценности, например, его левые носки, списки продуктов или стрелку от настенных часов. Однажды он подглядел, как девушка смахнула в полиэтиленовый пакет обрезки его седой бороды. Наверное, для любовного приворота, польстил он себе. А может, чтобы положить в медальон.

В свой последний приход девчонка стащила из рамки семейную фотографию. Сотус и это расценил как знак заинтересованности в его персоне. И, увидев пустую рамку, был растроган до глубины души. Ему даже пришлось задрать голову, чтобы из глаз не капали слезы, совершенно неуместные для взрослого мужчины.

А в прошлом месяце Сотус заметил, что у него стали исчезать обезболивающие таблетки, по две-три штуки за раз. Он и раньше, еще до появления Оджи, старался не пить их. «От них быстро развивается зависимость, мистер Бигтри, – предупредил врач. – Принимайте их только в самом крайнем случае». Когда же Сотус обнаружил, что девчонка таскает его пилюли, то отказался от них совсем и стал припасать их для нее. Совсем как те старушки, которые кормят внуков конфетами, чтобы купить их привязанность.

Вообще-то Сотусу повезло. Других обитателей коммуны их молодые друзья доставали похлеще. К Кауфману, например, прикомандировали юного поджигателя, парня со зловещими ушами и лицом, похожим на вафельницу. Он постоянно разжигал огонь в кухне. Мистер Кауфман признался Сотусу, что запасает бензин для зажигалок. «Чтобы ему было интересно», – объяснил он.

У Зинаиды тоже был дружок, но она вышвырнула его вон после того, как он откровенно восхитился торчащими сосками Марии Подводной. «Ну и публика!» – усмехнулся тогда Сотус. Толстые парни с прыщавыми лицами, хохочущие, как гиены. Коренастые девчонки, бросающиеся к шкафчикам с выпивкой, если их приглашают чувствовать себя как дома. Старушкам оставалось лишь испуганно улыбаться, когда их юные друзья раскачивали суденышки и обшаривали буфеты.

Несмотря на все это, проект был признан чрезвычайно успешным.

Рассовав грязную посуду по ящикам стола, Сотус стал ждать свою подружку.

Когда он впервые появился в коммуне для престарелых, там царила гнетущая тишина, которая, казалось, как вода, просачивалась в легкие. Дни проходили в молчании, нарушаемом лишь тиканьем часов, криками чаек и астматическим дыханием моря. Но сегодня тишину эту нарушат звуки, которые оживят его существование.

Звуки эти раздались немного раньше, чем он ожидал. Глухой надрывный стон заставил его вскочить со стула. Схватив костыль, Сотус выбрался наружу. Нед Кауфман лежал на своей палубе, старательно имитируя агонию и с ошибками произнося названия различных органов. Покачав головой, Сотус с досадой отвернулся. Вот чертов дурень. Все знали, что Нед бесстыдно притворяется, чтобы к нему приплыли с медицинского судна. Ему просто хочется внимания.

Сотус не признался бы в этом даже себе, но он тоже с нетерпением ждал визитов к врачу. Это было одно из немногих оставшихся у него удовольствий – почувствовать на своем запястье теплую руку в резиновой перчатке.

– Мистер Нед, – послышался дрожащий женский голос. – Que te sanes! Я поставлю за вас свечку!

Сотус застонал. Его соседка справа, Зинаида Запата, начала молиться фигуре Марии с носа ее корабля.

В своей прежней жизни Мария Подводная была гипсовой скульптурой на носу «Румбы». Ее торчащая грудь каждое утро приветствовала Сотуса, пока тропический шторм не свалил Марию за борт. Несколько месяцев она пролежала на дне, где морские иглы обкусывали краску с ее бикини. Потом вмешалась Зинаида. Выудив скульптуру из воды, она установила ее на пьедестал из коробок из-под бумажных носовых платков и ржавого тренажера.

Нарядив Марию в небесно-голубую сатиновую простыню, Зинаида украсила ее розами, скрученными из красных и рыжих салфеток, и стала поклоняться как святой. Сегодня зажгла перед ней стеариновые свечи, похищенные из набора для выживания после тайфуна.

Сотус попытался незаметно скрыться в каюте.

– Мистер Сотус, к вам сегодня приходит подружка? – окликнула его Зинаида.

– Не твое собачье дело, – пробурчал он, глядя на нее исподлобья.

– А вот мне никаких приятелей не нужно, – самодовольно произнесла она. – Ко мне приходит Мария. Я вижу ее утром и днем. Вижу, когда показывают новости и рекламу. Я вижу ее везде. Она всегда со мной. И я не чувствую себя одинокой.

Зинаида отвернулась и зажгла еще одну свечку. К серому небу потянулись струйки дыма. «О чем она может просить Марию, в ее-то возрасте», – подумал Сотус. – И кому здесь нужны ее глупые молитвы?

Сотус поспешил обратно в каюту. И угораздило же его поселиться с такими чокнутыми!

В половине четвертого сердце у Сотуса заколотилось с бешеной силой, что в его возрасте было небезопасно. Девушка могла прийти в любую минуту. Он скакал по каюте на одной ноге, словно взволнованный аист, перекладывая с места на место единственную подушку на диване, помятую купюру и обезболивающие таблетки.

Интересно, что девчонка делает с его таблетками – глотает или продает? Она ведь тоже может к ним пристраститься.

Наконец, уже в пятом часу, Сотус услышал визг шин подъезжающей машины и многоязычные ругательства, перекрываемые криком, призывающим к порядку. Взглянув в иллюминатор, он увидел, как по причалу рассыпается буйная толпа «волонтеров».

– Можно подняться на борт? – прощебетала девушка, остановившись у сходен.

Сотус быстро проглотил жевательный табак. Облизнув пальцы, он вспушил свои седые волосы, вспомнив, как кто-то из его родных назвал эту процедуру «старый дурак чистит перышки». Дядя или брат, а может, жена. Глубоко вздохнув, Сотус устремился к двери.

– Привет, папочка! – бросила девушка, влетая мимо него в каюту.

Засмеявшись своим похожим на колокольчик смехом, она плюхнулась на диван.

– Привет, милая, – радостно улыбаясь, пробормотал Сотус.

Сегодня Оджи пришла в коричневато-серой майке с надписью «Клевый труп» и бейсболке, надвинутой на глаза. Сотус недоумевал, почему она одевается, как парень, и ходит в мешковатых черных штанах, пузырящихся, как мешки для мусора. Он даже несколько раз пытался сунуть ей деньги, но она всегда отказывалась.

– Ну, как тебе, папочка?

Оджи стянула с головы бейсболку и тряхнула волосами. В коротких золотисто-каштановых волосах сверкали ярко-розовые пряди. «Ну что за дуреха», – возмутился Сотус, но вообще-то ему понравилось. Голова ее искрилась и отливала медью, как закатное солнце над болотами.

– Ну, точь-в-точь пасхальное яйцо, – проворчал старик.

Он с радостью заметил, что сегодня Оджи в отличном настроении. А бывали дни, когда она молча сидела на диване, колючая, как морской еж, а Сотус судорожно пытался разговорить ее. Иногда она являлась в страшном возбуждении, и Сотусу казалось, будто ее бледная кожа так и пышет жаром. А один раз не пришла совсем. В тот день Сотус в одиночестве созерцал искусственные волны, чувствуя, как иссыхает его душа. Надув губы, Оджи снова нахлобучила бейсболку и уселась на диван. Они немного поиграли в игру «Кто старше?», которую Сотус очень любил.

– Сколько тебе лет, девочка? Пятнадцать? Ха! – засмеялся старик, прищурившись. – Видишь тот термометр? Он старше тебя. А вон то пятно на ковре? Оно старше…

– Кончай эту волынку, папочка, – перебила Оджи. – Ты мне сегодня ее покажешь или как?

Сотус по-детски улыбнулся:

– А ты не испугаешься, деточка? – И стал расстегивать булавку на подогнутой штанине.

После того как он рассказал о своих фантомных болях, девушка всерьез заинтересовалась его покрытой шрамами культей. Подобное внимание ему польстило. Обычно люди избегали смотреть на его отсутствующую ногу и отводили глаза, когда Сотус ковылял мимо. Все делали вид, будто он вовсе не инвалид, и от этого становилось только хуже.

Сотус закатал штанину с напускной скромностью танцовщицы из кабаре, и они оба уставились на его белую культю.

– Так ты все еще ее чувствуешь?

Девичьи пальчики пробежались по тому месту, где должна была быть его нога, как бы намечая ее контуры в воздухе.

– Ты хочешь сказать, что чувствуешь пустое место?

Сотус кивнул:

– Думаешь, я тебя обманываю?

Оджи печально улыбнулась и опустилась на колени. Сотус затаил дыхание. Он так и не привык к своему увечью, но сейчас к чувству неловкости примешивалось острое обжигающее возбуждение. От такого внимания Сотус вдруг почувствовал себя моложе и привлекательнее. Его искалеченное тело может стать той наживкой, на которую клюнет эта девчушка.

Оджи дотронулась языком до краешка его культи и стала облизывать ее.

– Да, ты ее чувствуешь, – произнесла она, и в ее глазах мелькнуло смутное удовлетворение.

Сотус застонал. Девушка облизала контур его утраченной ноги, и он это ощутил. Господи, он все почувствовал. Если бы Сотус смог облечь в слова бешеное биение сердца, то поведал бы ей, что именно он ощущал. Он бы поблагодарил Оджи за исцеление от болей. До того, как он стал припасать для нее таблетки, боль в несуществующей ноге порой приводила его в исступление. Она была какой-то бессмысленной, словно неудачная шутка его нервов. Теперь эта боль будет напоминать ему об Оджи.

– В твоем теле поселилась нечистая сила, – заявила она. – Как в доме.

– Можно сказать и так, – усмехнулся Сотус.

У девчонки забавная манера фантазировать.

– Сколько ты еще будешь отбывать наказание? – поинтересовался он.

К счастью, в его возрасте дрожь в голосе считается чем-то естественным и ее не замечают.

– Ой, я как раз собиралась тебе сказать, – отозвалась Оджи, вставая и приглаживая волосы. – Мисс Леви добилась, чтобы мне скостили срок. Скоро ты от меня избавишься, – сообщила она, пряча от Сотуса глаза. – И вообще мне пора идти. Ты подпишешь мой листок?

Сотус молча смотрел на бумажку, которой Оджи махала перед ним. Он внутренне напрягся, ожидая, что его призрачную ногу сведет судорога, но ничего такого не произошло. Если бы не комок в горле, Сотус сказал бы ей: «Девочка, не уходи. Я без тебя здесь пропаду. Я чувствую к тебе нечто большее, чем любовь. Ты как мост над темной водой. Связываешь меня с материком. И с жизнью».

Вместо этого он схватил Оджи за руку и в отчаянии произнес:

– Хочешь кушать? Девочки сейчас едят яйца? Могу поджарить тебе яичницу.

– Нет, спасибо, – поблагодарила она, высвобождая руку. – Нет, мне правда пора идти, а то автобус уедет без меня…

Его улыбка померкла. Оджи постучала по низу своего листка.

– Одну минутку, девочка, – прохрипел он, с трудом ворочая языком. Паника сковала его горло.

Сотус поднялся и заковылял в ванную. Прислонив костыль к двери, он оперся об унитаз без крышки, ощущая, как под ним плещутся механические волны. Раз, два… Ему было слышно, как девушка слоняется по каюте. Надо бы научить ее, как обкрадывать стариков. Ведь современная молодежь толком не умеет воровать. Сотус надеялся, что у нее не возникнет проблем с этой проклятой крышкой на баночке с димеролом. Три, четыре, шепотом считал он…

На противоположной стороне пристани один из скатов слишком близко подплыл к генератору волн, и его затянуло в крутящиеся лопасти винта. Сверкнув серебром, он исчез в них, как монета в прорези автомата. Насос генератора заискрил, застонал и в предсмертных муках выплюнул наружу стаю мелкой рыбешки. После чего генератор послал суденышкам свою последнюю мощную волну.

Нед Кауфман и его дружок столкнулись лбами, и старик взвыл уже от настоящей боли. Марию Подводную смыло за борт вместе со свечками. Когда в борт баржи ударила волна, Сотус сидел на корточках в ванной, приложив свое опухшее ухо к двери. Будь у него две ноги, он бы сохранил равновесие, а с одной просто вывалился из ванной на пол каюты.

Оджи с ругательствами опрокинулась на коробку с «левыми» ботинками. Украденные пилюли выпали у нее из рук и рассыпались по распростертому телу Сотуса, который отчаянно пытался встать на колени. Оджи испуганно смотрела на него, держа пустую баночку в руках.

– Я ничего не видел, – прохрипел он.

Собрав ближайшие таблетки в липкую ладонь, Сотус протянул их девушке.

– Я правда ни черта не видел…

– О, Господи, – вздохнула она и стала собирать свои вещи.

– Я знаю, что ты у меня таскала вещи! – закричал Сотус. – Но мне наплевать…

Оджи взялась за ручку двери, и Сотус понял, что она уходит.

– Девочка, – залепетал он. – Милая…

Даже в молодости Сотус не знал, как говорить с женщинами. А после переезда в коммуну и вовсе редко раскрывал рот, словно раковина, сомкнувшая створки. Но сейчас слова, как жемчужины, так и сыпались с его языка.

– Деточка, ты для меня, как солнышко. Как прилив, заполняющий пустоту.

В ответ Оджи сообщила:

– Я воровала ондатр.

Она продолжала крутить дверную ручку.

– Во время Великой депрессии.

Дверь распахнулась.

– Я их таскала прямо из капканов.

Каюту залил солнечный свет. Сотус вздохнул.

– Девочка, – произнес он низким гортанным тоном, чем-то похожим на брачное кваканье лягушки-быка. – Я тебя люблю.

Оджи застыла на пороге, потом медленно повернулась, вошла в каюту и встала над лежащим ничком Сотусом. Глаза ее сузились и заблестели.

– Ты меня любишь, папочка?

Это прозвучало как удар в солнечное сплетение. Сотус издал стон, похожий на рев морской коровы.

– Ты меня любишь? – повторила она безжалостно и равнодушно.

Сотус попытался ответить, но из горла вырвался лишь придушенный хрип. Из уголка рта потянулась тонкая струйка слюны.

– Ты любишь меня?

Голос ее стал жестче, и Сотус вдруг представил руку, вцепившуюся в вымя бессловесной коровы.

– Да!

– Ты в своем уме, папочка?

Оджи сердито покачала головой, словно Сотус совершил глупое, но непростительное преступление.

– Ты вообще соображаешь, что говоришь?

Она выгребла желтые пилюли из складок его пустой штанины и сунула их в карман. Затем сбежала по cходням, ни разу не оглянувшись.

Сотус снова упал навзничь. С его намокшей штанины натекла на ковер лужица. В спину ему впились жесткие пилюли. Теперь Сотусу незачем было вставать.

В конце концов он задремал, и ему приснился странный сон. Он лежал на спине, голый и еще не изувеченный, на бархатистом ковре из скатов. Их были сотни, и они скользили под ним, грациозно танцуя в теплой соленой воде. Концы плавников щекотали его морщинистую кожу, словно награждая ее страстными поцелуями. Они гладили его по бугристому позвоночнику, тощему заду, выемкам под коленками – всем тем забытым местам, к которым никто не притрагивался уже много лет. Но радости это Сотусу не приносило. Он лежал, затаив дыхание, снедаемый ужасными предчувствиями. Позвоночник был натянут, как серебряная проволока. Тело напряглось, ожидая удара острого хвоста. С соседнего судна за ним наблюдала Мария Подводная, и ее щеки горели искусственным румянцем сострадания.

Когда Сотус проснулся, была уже ночь. Он встал и подошел к борту, нервно всматриваясь в воду. Но было слишком темно, чтобы разглядеть, что там делается. Корнишон уже починил генератор, потому что спасательная шлюпка Зинаиды качалась на волнах. Сотус с трудом опустился в палубное кресло. На небе мигали звезды, словно выпили лишнего. На луну набегали большие лохматые тучи. Яркие планеты кололи светом старые глаза Сотуса. Фантомные боли вновь с необъяснимой яростью набросились на него. Он хотел проглотить пилюлю, но передумал. Доктор неохотно пополнял его запасы, а девчонка может вернуться. Сотус растер то место, где у него раньше была нога. Если Оджи по-настоящему прижмет, то она может прийти за новой порцией.

В юности Сотус знал все созвездия, но сейчас позабыл и вряд ли сумеет найти хотя бы одно. Небо над ним кружилось, сияя незнакомым опаловым светом. Бледные желтые огоньки на соседних суденышках постепенно гасли, оставляя Сотуса в непроглядном мраке одиночества.

Сводка происшествий, инцидент № 00/422

– Фью! – присвистнул мистер Омару, интенсивно работая вилкой. Между зубов у него застряла горошина. – Этот мальчишка здорово поет. Но ему нужен друг. И им будешь ты, Тек.

Мать чопорно улыбнулась, как бы подтверждая эти слова. Сестры серьезно закивали. Косметика в нашем доме строго запрещена, но мои сестрички мазали губы воском, так что каждое произнесенное ими слово сопровождалось ослепительным блеском.

– Им будешь ты!

Все мои сестрички носят библейские имена, начинающиеся с благочестивого рокота: Рррейчел, Ррребекка, Ррруфь. Они едят горох без масла и хрящи, оставляя нам с мистером Омару самые сочные куски ветчины. Они хорошенькие и милосердные, но вряд ли понимают цену того, о чем просят меня сейчас.

Наступило долгое молчание, нарушаемое лишь жеванием, глотанием и звяканьем вилок. Горошины стали падать на стол, не попадая в мой открытый рот. Было слышно, как за кухонным окном олени трутся рогами о деревянный забор. На небе проступили первые холодные звезды. Высокие облака таили в себе снег.

– Зачем мне это надо? Рэнджи такой странный, мама. Он моа, к тому же немой.

Но вместо матери мне ответил мистер Омару. Я почувствовал исходящее от него неодобрение.

– Почему ты упрямишься? Парень почти что твой кузен.

Дешевый трюк. В долине Вайтити все друг другу почти что кузены. Перед тем как пожениться, нужно долго выяснять свою родословную, чтобы убедиться, что вы с невестой не близкие родственники.

– Рэнджи Гибсон никакой мне не кузен.

– Он твой брат, – заметила Ребекка. – Во Христе.

– У него не было твоих возможностей, Тек, – заявил мистер Омару, насаживая на вилку горошину. – Остаться сиротой в таком возрасте! А Диггер Гибсон дикарь и пьяница. Он даже траву на кладбище не стрижет, куда уж ему заботиться о внебрачном ребенке.

При слове «внебрачный» мать нервно моргнула. «Моих возможностей», – со злостью подумал я.

– Зачем мне вообще участвовать в этом дурацком представлении? Почему я должен морозить свой зад и петь какую-то дерьмовую песню о пиратах?

– Не ругайся, Тек, – произнес мистер Омару, подняв брови и многозначительно посмотрев на мою мать. – И у кого он только научился таким выражениям? Явно не в нашей семье.

Ну вот, опять завел свою волынку. Мой отец – мой настоящий отец – был давно отсечен от генеалогического древа нашей семьи, как сухая безжизненная ветвь. Мать закашлялась и стала тереть салфеткой чистую ложку. Сестры сжали в руках ножи.

– Оставьте моего отца в покое…

– Этот обряд очень важен, – выступила в качестве миротворца Рейчел. – Петь там почетно. Так мы поминаем наше прошлое.

Все за столом улыбнулись.

– Да? Но я-то знаю, как легко можно переписать прошлое, – заявил я, глядя на мистера Омару. – Приходят новые авторы, и слова песен меняются.

Мы полетели на ледник Аокеора, чтобы спеть на фоне снегов. Это один из тех ритуалов, значение которых утеряно еще в древности, но его по традиции соблюдают до сих пор, как лишний повод выпить. Ледник Аокеора находится на высоте нескольких тысяч футов, и его можно видеть с крыши нашей силосной башни. Мы весь год печем и продаем лунное печенье, чтобы оплатить полет на ледник. (Хор мальчиков долины Вайтити финансируется их матерями. Поэтому наше лунное печенье видом и вкусом напоминает каблук.) На ледник мы добираемся на четырехместных самолетиках, и чтобы доставить туда наш хор, требуется несколько рейсов. Концерт получается смешной. Наши слушатели остаются далеко внизу и не слышат нашего пения.

Собравшись у подножия горы, наши семьи сверяют часы. Они нас не слышат и не видят, но, вытянув шеи, стараются представить, как все происходит. Ровно в десять часов утра толпа начинает весело и нестройно выкрикивать: «Хо! Хо! Хо! Хо! При-и-и-ш-е-е-ствие пиратов». В финале хор выдает верхнее «до», которое как бы означает старт ритуала. Мы тянем эту ноту как можно дольше. Иногда нам помогает погода. И тогда наши голоса крушат скалы по краям ледника, и снег взрывается белым фейерверком. В ручей, опоясывающий Аокеору, обрушиваются глыбы льда, и над водой вздымаются фонтанчики воды, похожие на те, что выпускают киты. Два года назад мы пели так хорошо, что наших родителей окатило талой водой. Это дало им возможность оценить наше пение, хотя они и не слышали наших голосов. Правда, не все были от этого в восторге, в особенности наши матери. Но для некоторых участников хора это был последний год, когда они могли взять такую высокую ноту.

Хор мальчиков долины Вайтити с гордостью представляет:

10.00. Волнующее исполнение гимна «Пришествие пиратов» под управлением Франца Иосифа.

10.12. Ритуал.

10.13. Пунш и лунное печенье.

В долине Вайтити почти все жители являются потомками пиратов. Наши прапрапрадедушки приплыли сюда по реке и, спалив свои пиратские корабли, пошли искать местное население. Моа были мирными оседлыми людьми, которые убивали только друг друга. И вот к ним явились наши пираты, стали спаивать их и заражать болезнями. Теперь мы каждый год устраиваем зимний концерт, где поем «Пришествие пиратов», отдавая должное заслугам предков. Это наш местный гимн, в нем прославляются подвиги прародителей. Стих 1: Уничтожение красных пингвинов, считавшихся у моа священными. Стих 2: Истощение карьеров, где они добывали нефрит. Стих 3: Посягательство на тела их матерей. Стих 4: Утраченные сокровища. И что же моа получили взамен? Грог и обман. Сифилис. Шлюх.

Нужно ли слагать об этом гимны?

Стих 4 самый противный. Это плач по потерянным сокровищам (вообще-то это были святые реликвии моа, однако в «Пришествии пиратов» данная подробность опущена). Капитан Уолли со своими парнями спрятали награбленное в горах. И с обычной пиратской самоуверенностью решили, что их добыча будет там в полной безопасности. Но в стране ледников на карты полагаться нельзя. В горах произошел обвал, и сокровища унесло в неизвестном направлении вместе с камнями и кусками льда. К тому времени, когда наши прапрапрадедушки вернулись за своим кладом, место, отмеченное на карте крестиком, давно растаяло и утекло в море. Их потомки до сих пор жалеют об утраченном, и ностальгия по тем кровавым временам нередко выливается в настоящие бои за барной стойкой.

Наши деды хрипло и презрительно рассказывают нам об истинных ритуалах, которые в начале прошлого века они свято соблюдали. По их мнению, мы предаем свое пиратское прошлое, разъезжая по острову на машинах. «Как тебе нравится эта бурда вместо сока, маленький хлюпик?» – спрашивают они, глядя, как вы наливаете себе ягодный коктейль. Наши деды добывали сок из ягод с помощью собственных зубов. Они пели гораздо лучше нас и не продавали лунное печенье. Забирались на вершину Аокеоры, опираясь на ледорубы и стирая в кровь ноги, и это занимало у них пять дней. А порой и погибали по дороге.

«Надо петь так, – сипло поучают нас они, – чтобы с гор сползал снег. Это же так просто».

В наше время ритуал превратился в дешевое шоу для зевак. Руководитель хора Франц Иосиф прилетает на гору за несколько дней до представления и разрыхляет снег топориком. Он выбирает снег, который пережил теплое время года: разбитый альпинистскими шипами и кошками, подтаявший на солнце и уже готовый рухнуть вниз. Мы поем и делаем вид, будто наши слабенькие голоса крушат ледник. Теоретически снег может сбиться в шар и покатиться на нас, но родители оправдывают этот смертельный риск словами о традиции, наследии предков и переходном обряде. Им хочется верить во всепобеждающую силу нашего пения и видеть тому наглядное подтверждение, даже если они и не слышат наших голосов.

Если повезет, это будет мой последний зимний концерт. Надеюсь, летом мой голос начнет ломаться и до следующего ритуала просто не доживет. Каждую ночь я молю Бога об этом. «Господи, – прошу я, – будь так добр, избавь меня от этого хора». Я встаю на колени рядом с кроватью на чердаке и с надеждой прислушиваюсь к своему голосу. И мои молитвы, похоже, помогают. Когда я распеваюсь в ду́ше, мой голос звенит как дверной колокольчик в заброшенном доме. Пронзительно, но с ощущением безнадежной пустоты.

Раньше, когда я был совсем маленький, мать была очень красивой, но красота эта казалась какой-то нераскрытой, как тюльпан. Вскоре отец бросил нас. И мы завяли и почернели. А потом, нас, как дикарей, по-пиратски завоевал мистер Омару. И тюльпан раскрылся. Он оплатил мамину закладную и сделал ей моих сестер. И красота вернулась. Все это заметили. Женщины говорили матери комплименты, приправленные изрядной долей зависти. «Ты просто заново родилась, Лейла. И выглядишь такой счастливой».

И что же? А то, что я стал его за это ненавидеть.

Если вы встречали меня в городе, то вряд ли могли запомнить. Черные глаза, рыжая прядь волос под темной шляпой. Я не ангелочек, как мои сестренки, но и не такой уж плохой. Я люблю свою мать и сестричек и исправно пою в этом доморощенном хоре. Отчим, мистер Омару, гордится моими добродетелями: я не жую табак, не симулирую болезни, не порчу силосные башни. Однажды он даже похвалил меня за то, что я не совокупляюсь с оленихами, как, по слухам, это делают мальчишки тау. Хотя гордиться тут особо нечем.

Как и большинство жителей долины, мистер Омару разводит оленей. Пасет свое серо-голубое стадо на исконных землях моа. Он хороший человек и заботится о моей матери. Ему нравится, как я пою. Когда мы пели в прошлом году, мистер Омару набрал в пузырек снега с ледника. Он носит его под ковбойками на истертом шнурке, как символ тающего времени. Когда он говорит: «Ты хорошо пел, Тек. Отец тобой гордится», мне хочется разбить этот пузырек на глазах у всех. Ведь люди знают, что певец я никудышный. Просто в общем хоре это не так заметно.

– Папе действительно нравится, как ты поешь, – однажды сказала мне Руфь дрожащим от ревности тоном. – Он постоянно носит этот пузырек.

– Это лишь водопроводная вода, – соврал я. – Он просто придуривается. Твой папочка считает, что его беременные коровы мычат лучше меня. Как он вообще может услышать меня в хоре?

Руфь заплакала, а я почувствовал себя чудовищем. Но ведь все знают, что мистер Омару мне не родной отец. Он муж моей матери и отец моих сестер, а вовсе не мой.

«Твой отец ушел, потому что у него плохо пошли дела», – раньше говорила мне мать.

«Отец Тека бросил нас, потому что он негодяй», – говорит она сейчас. Мать повторяет это снова и снова, перекраивая свое прошлое специально для мистера Омару. И в этом новом прошлом мой отец предстает полным мерзавцем. «Отец Тека был очень плохим человеком». Мне было тяжело терять отца. А теперь меня лишают и хороших воспоминаний о нем. Мистер Омару научил меня, что потери не ограничиваются настоящим, они могут происходить в любом временно́м направлении. И у тебя могут отнять даже давно ушедшее прошлое. Проще говоря, ранние воспоминания о моем отце канули в воду, и их затянуло тиной.

«Чтобы петь в хоре мальчиков долины Вайтити, нужно иметь горячее желание и приятный, мелодичный и неломающийся голос».

Франц Иосиф

В субботу мистер Омару высадил меня на асфальтовой площадке, когда чуть забрезжил багрово-серый рассвет. В машине мы спорили о «Пришествии пиратов».

– Да сюда впихнули весь этот вздор, только потому что он рифмуется с пиратами. Уже по первым строчкам любой дурак поймет, что ради рифмы и размера здесь переврали историю Вайтити.

– В этом гимне больше правды, чем во всей твоей болтовне. Мы пели его еще до твоего рождения. Это наша история…

Становится холодно, и приборная панель обрастает инеем. Мы подъезжаем к небольшой взлетно-посадочной площадке, где рядом с самолетиками уже толкутся хмурые заспанные хористы. Кивнув мне, руководитель хора ставит галочку в списке. Франц Иосиф – убежденный холостяк с густыми подергивающимися усами. В его дирижерстве нет никакой магии. Он истово и грозно машет металлической палочкой, словно регулировщик на перекрестке. Я опять пропустил ее взмах.

– Тек Омару! Вы от нас отстали. Поднимите голову! Четче произносите слова! А вы поете себе в живот.

«Спокойно, Тек», – еле слышно шепчу я. Я ненавижу репетировать эту дребедень. Мне начинает казаться, будто «Пришествие пиратов» продолжается. Когда исполняется куплет об изнасилованиях и стрельбе, я не пою, а просто открываю рот. Будь я чуть храбрее, я бы вообще его не открывал. В душе я восхищаюсь Рэнджи, который категорически отказывается попадать в ноты.

Рэнджи поет в хоре дольше всех. Если у него и ломался голос, то это прошло незамеченным. По-моему, это вовсе не милосердие, а извращение – заставлять немого парня петь в хоре. Но Франц Иосиф говорит, что музыка как бы заморожена внутри его. И хор мальчиков долины Вайтити призван эту музыку разморозить. А нам кажется, что дирижер просто фантазирует, как телевизионщик или репортер из «Вайтити газет».

«Руководитель местного хора сотворил чудо! Немой юноша моа таил в себе музыку!»

– Пой с нами, Рэнджи! – скомандовал Франц Иосиф. – Ми-ми-ми-ми-ми-и!

Опустившись на колени, он ткнул рукой в перчатке в диафрагму Рэнджи, будто доктор, борющийся за жизнь нарождающегося звука.

Похоже, Рэнджи вот-вот укусит дирижера.

Рэнджи – моа, к тому же сирота. Его приемный отец, Диггер Гибсон, работает смотрителем кладбища. Он никогда не ходит на наши концерты. Свободное время он проводит, валяясь где-нибудь в канаве с бутылкой в руках и лопатой на груди, которая мерно вздымается и опускается в такт его дыханию, как некий кладбищенский метроном.

Мы знаем, что Рэнджи может, по крайней мере, бормотать, потому что Диггер Гибсон всем рассказывает, что его сын разговаривал с медведем. В приюте для сирот-моа у Рэнджи был медвежонок. Я видел его. Малыш с мокрым носом и белым воротничком вокруг шеи. Рэнджи нашел медвежонка на берегу реки и водил на поводке. Он подпиливал ему когти и кормил мелкой пахучей рыбешкой. Его застрелили как раз в тот день, когда за Рэнджи пришел его новый отец.

Я слышал, как Диггер говорил мистеру Омару:

– Первое, что мы сделали вместе, так это похоронили медведя.

С тех пор Рэнджи замолчал навсегда, и это вселенское молчание распространялось и на людей, и на животных, и на ледник. Врачи считают, что это избирательная немота, но ни малейших изъянов в его органах речи они не обнаружили. Рэнджи уже четырежды пытался сбежать из нашего хора, однако далеко уйти ему не удавалось: наша долина со всех сторон окружена горами. Мы думаем, что он хочет откопать своего медвежонка. Его всегда находят в лесу, роющим треугольные ямы. На могильном холмике нет никаких опознавательных знаков, и чтобы найти его, Рэнджи может полагаться только на свои детские воспоминания. Диггер не положил на медвежью могилку даже камня. Рэнджи может копать целую вечность, но, кроме корней, вряд ли что-нибудь добудет. «Упрямый и неблагодарный. Типичный моа», – говорят наши деды. Этот диагноз всегда меня раздражал. Порой взгляд Рэнджи потухает и обращается внутрь, и тогда я думаю, что он видит нечто такое, для чего еще не придумали слов. Прекрасный мир, где не нужны звуки.

– Ми-ми-ми-ми-ми-ми-ми! – подсказывает Франц Иосиф. Его рука продолжает вдохновенно толкать Рэнджи в поддых. – Ми-ми-ми-омф!

Неожиданно голова Франца Иосифа дергается вперед. Очки в металлической оправе и дирижерская палочка, описав дугу, падают на землю. На мгновение воцаряется испуганное молчание, которое сменяется взрывом смеха. Браузер запулил огромный снежок в затылок Франца Иосифа. Браузер – психопат с приятным тенором. На репетициях он обычно слоняется неподалеку, мучая случайно забредших пингвинов или выписывая мочой свое имя на снегу. Сейчас он ухмыляется, глядя на нас из-за деревьев и набирая новую порцию снега. Непонятно, в кого он целился – во Франца Иосифа или в Рэнджи. Надеюсь, в первого. Выбор цели – вот что, мне кажется, отличает хулигана от героя. Если Браузер хотел попасть во Франца Иосифа, чтобы помочь Рэнджи, значит, не такой уж он психопат.

Но вскоре Браузер стал с явным злорадством забрасывать снежками альтов, чем значительно поколебал мою теорию геройства. Те завопили от страха, и Франц Иосиф резко оборвал репетицию. После чего стал шарить в снегу в поисках своей палочки.

Тем временем Рэнджи покинул хор. Сев на низкий заборчик, огораживающий взлетную полосу, он уставился на деревья. Я медленно подошел к нему. Слова «Ему нужен друг» как бы подталкивали меня в спину.

– Послушай, Рэнджи, мне очень жаль… Ты знаешь, у меня ведь тоже отчим…

Я растерянно замолчал. Рэнджи взглянул на меня, словно оценивая с безжалостной объективностью зеркала. Каким дураком я ему, вероятно, кажусь!

– Я просто хотел сказать, что мне очень жаль, – повторил я.

В глазах Рэнджи вспыхнул живой огонек, и я на мгновение почувствовал, что у нас с ним общая боль. Рэнджи вновь погрузился в созерцание снегов, а я припустился обратно, надеясь, что Браузер и остальные меня не видели.

Через несколько минут самолеты стали выезжать на взлетную полосу, и в их темных иллюминаторах заплясало солнце. На леднике солнце такое яркое, что без специальных очков пилоты сожгут роговицу уже через полчаса. Сегодня на полосу вышли четыре пилота, все с голубыми глазами, в одинаковых лыжных костюмах. Каждый обошел свой самолет и похлопал его по красному фюзеляжу. Потом они представились: Стив, Стив, Стив и Хон Те Каурики-хими.

– И меня можете называть Стивом, – с грустной усмешкой произнес Хон, и мы с облегчением рассмеялись.

Глаза у Хона тоже были голубые, но за контактными линзами угадывался их истинный чайный цвет. Он подошел к нам с корзиной желтых передатчиков и повесил их каждому на шею.

– Эти штуки должны быть на вас постоянно.

– Зачем?

– На случай, если что-нибудь пойдет не так.

Холодные загрубелые пальцы Хона потрепали меня за шею. Он включил мой передатчик.

– Это чтобы найти вас, если кого-нибудь засыплет.

Передатчик повис у меня на шее как камень. Хону не мешало бы пошутить еще разок.

Стив-2 вручил нам ледорубы и сухой паек. Мой ледоруб был покрыт пятнами ржавчины или крови. А сухой паек состоял из салями. Пилоты стали заполнять свои самолеты. Стив-3 пересчитал нас по головам и нахмурился, глядя в список пассажиров.

– Франц Иосиф, в списке нет нескольких фамилий.

Они пошептались, наморщив лбы. Франц Иосиф улыбнулся, и я почувствовал, что здесь пахнет тайным сговором.

– Мистер Гибсон, мистер Омару и мистер Браузер, произошла небольшая ошибка. Мальчики, вам придется подождать дополнительного самолета. Не возражаете? Ну, вот и хорошо.

Пилот дополнительного самолета забыл свои контактные линзы дома. Обнаружив это, он заволновался и стал щуриться в окно кабины. Потом подмигнул нам своим незащищенным глазом и сверкнул ослепительной улыбкой.

– Ребята, вы умеете хранить секреты?

– Рэнджи уж точно умеет, – засмеялся Браузер, придя в восторг от своего остроумия. – Это единственное, на что он годится! Потому что он немой. И к тому же тупой! – добавил он, щелкнув Рэнджи по лбу. – Чертов псих…

– Он, между прочим, не глухой, – заметил я, трусливо понизив голос, чтобы Браузер меня не услышал.

– Почему я не могу назвать умственно отсталого тупым? – нахально спросил Браузер. – Это так же естественно, как назвать собачью самку сукой. Ведь так оно и есть.

Пилот заулыбался еще шире.

– Вот и отлично! Значит, ты не проговоришься, – произнес он, дружески похлопав Рэнджи по спине. – Вас двоих это тоже касается. Незачем говорить этим Стивам, что я вез вас без контактных линз.

Лицо Рэнджи хранило все то же хмурое и непроницаемое выражение.

– Немая-немая-тупая-тупая сука! – пропел Браузер.

У него было красивое контральто. Он мог взять и тянуть любую ноту, как какая-нибудь полногрудая королева викингов. Иначе Франц Иосиф уже вышвырнул бы его из хора. Вряд ли это простое совпадение, что мы с Рэнджи и Браузером оказались в последнем самолете. Франц Иосиф часто называл наши голоса «проблемными». И сейчас, наверное, просто счастлив, что может начать концерт без нас.

Мелодичные оскорбления Браузера наполнили кабину, досаждая нам, как долгий дождь с градом. Он пел, пока я чуть не завыл от тоски. Рэнджи слушал это, словно человек, запертый в четырех стенах и наблюдающий за погодой из окна своего узилища.

Во время взлета я закрыл глаза и постарался не обращать внимания на дрожание кабины. Подъем был довольно рискованным. Мы пролетали через низкие вызолоченные солнцем облака. Долина быстро уходила из-под ног. Вскоре уже не было ничего, кроме мороза и ледника, испещренного глинистыми сланцами. Самолету приходилось отчаянно маневрировать, чтобы пролетать между скалами, гладкими, как стекло. На этой высоте видна лишь голая безжизненная поверхность, усеянная кратерами. В лучах восходящего солнца гора Кей похожа на вулкан, по склонам которого стекает рыжая и красновато-коричневая лава. Браузер отпускает идиотские шуточки насчет моего отца и оленихи. Рэнджи смотрит на ручки управления в кабине пилота и грызет ногти. Мимо иллюминаторов проносятся облака. Пилот обеими руками трет виски́.

Все закончилось авиакатастрофой. Над снежной равниной выл ветер. При ударе оба лыжных шасси подломились, и самолет приземлился на брюхо. Пилот выпрыгнул из кабины первым. Я проигнорировал его протянутую руку и бухнулся в снег лицом. Там его было фута четыре. Вокруг пустота: никаких знаков и людей. Только снег со словно нарисованными голубыми воронками. Я внутренне содрогнулся: ведь это расселины, куда мы можем провалиться с головой. Ледник вообще не имеет надежной поверхности, это скользкая ловушка, таящая миллионы трещин. Я попытался встать на колени и застонал. Браузер откатился на несколько метров, и я ждал, когда он подойдет и начнет ругаться. Но он продолжал лежать в снегу, с остекленевшими глазами. Браузер не шевелился и даже не моргал. Я проследил за его взглядом, но не увидел ничего. Ни дирижера, ни альтов, ни теноров, ни самолетов.

На леднике мы были совершенно одни.

– Простите, сэр, а где другие самолеты? – поинтересовался я, балансируя на грани вежливости и паники.

Возможно, мы потерпели крушение не на том леднике? Обычно самолеты плавным глиссандо подкатывают к самому Ледяному амфитеатру. Во время приземления Франц Иосиф дирижирует на три четверти такта. Обернувшись, я заметил, что улыбка стекает с лица пилота, будто пролитая подливка. На свету его лицо было желтым и изможденным. Он вдруг закричал, показывая на что-то за нашими спинами. Оглянувшись, мы увидели, что самолет начал сползать назад.

– Черт!

Пилот долго стоял неподвижно, а потом бросился за самолетом, падая и увязая в снегу.

– Черт, черт!

Самолет съезжал все быстрее и быстрее, вздымая вокруг себя вихри снега.

– Черт!

А затем он призрачно и бесшумно сорвался в пропасть.

Возвращаясь к нам, пилот угодил в небольшую расщелину и застрял там. Несмотря на холод, он весь взмок, и по его лицу и шее покатились капли пота. Пилот, как мальчишка, просто фонтанировал страхом, бледнея и краснея от ужаса.

– Помоги мне! – завопил он, махая руками.

Он был уже по пояс в снегу. На меньшей высоте я бы посмеялся над этим зрелищем.

– Помоги! Не стой, как столб, парень.

Но я именно так и стоял. Приближаться к нему мне не хотелось. Интуиция подсказывала, что, протянув ему руку, я заражусь его беспомощностью и страхом. Помощь должна прийти не от меня, а совсем с другой стороны. Я представил, как отдаю команды, полный холодного презрения к пилоту. Полный отстой. На меня напала злость, как тогда на ферме, когда поздно ночью от нас ушел отец, и я пытался защитить себя от горя матери.

– Просто подтяните ноги, сначала одну, потом другую. Нам нужна ваша помощь.

Позади нас стонал Браузер. Звук нарастал и, казалось, достигал небес. Бессловесный дикий вопль животной боли, который невозможно сдержать и осмыслить. Я вспомнил, как мистер Омару застрелил двухголового олененка, и какое-то ужасное мгновение обе головы хором мычали. Они как бы отпевали свой переход в мир иной, и это было страшно. Я до сих пор слышу их в ночных кошмарах. Несколько месяцев после этого я постоянно слушал мамины кассеты из серии «Долли Натмег читает Библию», чтобы чем-то заткнуть уши, и отказывался входить в сарай один. По-моему, это самый жуткий звук на всем белом свете.

Вскоре стоны прекратились, и Браузер перестал двигаться. А я пожалел о своих поспешных выводах. Уж лучше любой звук, чем такая тишина.

– Браузер? Браузер!

Где все остальные? Где другие самолеты?

– Где твоя шляпа, Браузер?

Рыжеватые волосы Браузера припорошило снегом. С побелевшей головой и согнутым позвоночником он вдруг как-то резко постарел. Браузер пускал кровавые пузыри, которые я тотчас испуганно вытирал. Рэнджи неподвижно сидел во вмятине, оставленной самолетом, сжимая в руке свой сухой паек. Намокшая бумага прорвалась, и по снегу рассыпались куски хлеба и ломтики яблок.

Пилот сам выбрался из своей дыры и, спотыкаясь, приблизился к нам.

– Ребята, – сказал он, обращаясь почему-то только ко мне. Потом поднял вверх безмолвный передатчик. – Я спущусь вниз, может, там связь будет получше. Надо вызвать спасательный вертолет. Никуда не ходите, пока он не прилетит, ясно? Не смейте даже пальцем шевельнуть.

Я кивнул. Браузер пару раз дернулся и затих. Пилот, скользя и падая, начал спускаться по снежному склону.

– Постойте, я с вами! Подождите меня!

Я пустился вслед за ним, но тут же поскользнулся и свалился в снег.

Пилот обернулся и что-то прокричал. Его слова разбились об лед и до нас не долетели. Съехав с пологого склона на спине, он упал в ледяную яму, как шар в лузу.

– Что? Что вы сказали? Эй, приятель, мы вас не слышим…

Полуживой Браузер все глубже проваливался в снег. Из бессловесного рта Рэнджи вылетали лишь струйки пара. Я отполз на несколько футов в сторону и, выкопав в снегу неглубокую ямку, зажмурился и опорожнил свой бунтующий желудок.

«Музыка прекрасна не только своим звучанием, но и тем безмолвием, которое она таит». – Франц Иосиф.

Бип! Бип! Наши передатчики запищали все разом. Крошечные звуковые вспышки повторялись каждые пять секунд. Я понажимал черную кнопку. Передатчики стрекотали, как испуганные сверчки. Как же вертолет найдет нас по этому жалкому чириканью?

– Браузер!

Его потухающие глаза свидетельствовали о неотвратимом. Ресницы запорошил снег. Из уголка рта стекала струйка крови. Немного поэкспериментировав, я установил, что если ткнуть Браузера справа от пупка, он издаст булькающий звук. Тык! Хрип отчаяния. Было жалко и страшно смотреть на этого поверженного хулигана с разбитым носом и помятой шляпой.

Браузер вдруг открыл один глаз и уставился на меня. Я опустил голову и смахнул снег с его холодных ушей. Впервые у нас с ним появилось нечто общее помимо потрепанных песенников и лапши в столовой. Я имею в виду страх.

– Держись, Браузер, помощь уже на подходе, – не слишком уверенно произнес я.

Интересно, смогу ли я съесть Браузера, если до этого дойдет? Прошло уже четырнадцать минут с того момента, когда мы остались на леднике одни.

Веснушчатое лицо Браузера было все в кровоточащих ссадинах. Я поправил на нем шляпу. Тень от моей руки мелькнула над его раскрытыми глазами. Зрачки расширились, потом сузились вновь. Синее кольцо, внутри которого целый мир. Я вдруг почувствовал, что на такой высоте происходит нечто невероятное. Здесь вы можете слышать самые неожиданные звуки – звон света, падающего на металл, журчание тающего снега. Сужение зрачков в голубом океане глаз Браузера сопровождалось тихим плеском приливной волны. Тени звучали, как корм, высыпающийся из матерчатого мешка. Когда я двигал рукой, миллионы зернистых теней прыгали по жесткому снегу. Такой, вероятно, у меня звук – шорох птичьего корма, сыплющегося из мешка. Он раздавался над пустой снежной равниной. Я тревожно взглянул на небо. Интересно, для какой птицы моя тень послужит кормом?

Над нами полыхало желто-оранжевое солнце. Тишина стала иной. Я был совсем рядом с Браузером, но больше не слышал ни его глаз, ни его тени. Я глубже натянул шляпу ему на голову.

Воздух вокруг Рэнджи был красноватым, как раскаленный металл. А вокруг Браузера коматозно-белым. Мое молчание испуганно жужжало, как пчела:

«ТЫ ЗДЕСЬ УМРЕШЬ.

НИКТО НЕ ЗНАЕТ, ГДЕ ТЫ.

НАДЕЯТЬСЯ НЕ НА ЧТО».

Я очнулся, увидев, что Рэнджи уходит. Он пересек ложбину, оставленную упавшим самолетом, перевалил через сланцевый гребень, вылизанный ветром, и исчез.

– Рэнджи! Постой!

Мне понадобилось целых пять минут, чтобы догнать Рэнджи, хотя он ушел недалеко. Рэнджи ждал меня по ту сторону гребня.

– Зачем ты…

Вопрос застыл у меня на губах. От Рэнджи трудно было ожидать объяснения. Мы лежали на животе и, тяжело дыша, смотрели в небо, как два солдата в траншеях. Потом он вдруг нарушил молчание. Правда, никакой связной речи не последовало, просто какое-то шипение, будто в высоком стакане пузырится газировка.

– — … – , – сказал он, указывая на небо.

Мы подняли головы. В небе парил вертолет, сверкая на солнце своим пропеллером.

– Мы спасены!

Выглянув из-за гребня, мы с Рэнджи увидели, как вертолет приземлился на ледник. Из кабины, точно языки пламени, выскочили два человека. На белоснежном фоне их жилеты горели ослепительно-красным огнем. Зато лица казались просто серыми дырами. Мужчины выгрузили из вертолета трое носилок и разложили их на снегу. На первые они загрузили Браузера. Один из спасателей насвистывал какую-то веселую мелодию, что не вязалось с происходящим. Каждый звук резал воздух, как нож мясника. Я даже разглядел щель между его передними зубами.

– Помогите!

Я вскочил и выдернул Рэнджи из снега, как тряпичную куклу.

– Мы здесь! – закричал я, махая руками. – Сюда! Мы зде-е-сь!

Пилот продолжал насвистывать, не замечая нас. Я тихо скомандовал:

– Бежим!

– Бежим, – сказал Рэнджи.

Неожиданно я ничком упал в снег. Рэнджи придавил меня коленом, сосредоточив свой вес на моей пояснице. Что-то ударило меня по затылку, и из глаз посыпались искры. Обхватив мои ноги, Рэнджи поволок меня через ледяной овраг. Потеряв возможность двигаться, сознание я не потерял, но был слишком потрясен, чтобы сопротивляться. Рэнджи перебросил меня через сугроб, и мы скрылись из виду. Кругом были бело-голубые горы. Взвизгнув, я попытался вырваться, но Рэнджи держал меня крепко. Вцепившись в меня смертельной медвежьей хваткой, он покатился вниз, увлекая меня за собой. Мы вместе скользили по склону, пока не свалились в ледяную пещеру. Там было сумрачно, и казалось, будто наши щеки сияют голубым лунным светом. Высота давала о себе знать мучительной жаждой, сухой воздух пещеры обжигал горло. Мерцающий свет выхватывал из темноты трещины на ледяных стенах. Даже сидя, я мог достать до холодного потолка. Я потрогал языком холодный свод моего неба.

Вертолет улетел без нас. Он сделал над нами три орлиных круга, и я, к своему удивлению, притаился вместе с Рэнджи в пещере вместо того, чтобы выскочить оттуда и начать вопить и подпрыгивать под его металлическим брюхом. Я вспомнил, как Франц Иосиф давил мне на диафрагму. Сейчас я не мог заставить ее работать. Пуповина, которая связывает панику и звук, была перекручена, и слова не пробивались наружу. Я открыл рот, но оттуда вылетел лишь воздух. Чик! Чик! Ветер резал его, словно ножницами.

Рэнджи зажал уши руками и уткнулся мне в бок. Он снова потерял дар речи. Вертолет превратился в красную точку, еще немного пострекотал и исчез. В горах воцарилась тишина. Я опять мог слышать, как наши тени скребут по стенам пещеры. Свобода, от которой приходишь в ужас.

Заметив, что Рэнджи смотрит на меня, я почувствовал тошноту.

– О чем ты д-д-думал, черт тебя подери? – Зубы у меня стучали. – Тебе что, нравится торчать здесь? Эти люди прилетели, чтобы нас спасти!

Рэнджи закрыл глаза и улыбнулся. Он просто сиял от счастья. Я в ужасе отвернулся.

– Кто знает, когда они пришлют другой вертолет? Может, через несколько часов!

Я жутко разозлился и чуть не врезал ему как следует. Но злость быстро исчезла, и мои кулаки невольно разжались. Я удивленно смотрел на свои ладони, чувствуя себя слабым и ни на что не годным. Тело как бы подсказывало мне, что с Рэнджи лучше не связываться. Ведь сейчас он единственное человеческое существо на много миль вниз и вверх.

– Рэнджи, что ты делаешь?

Он на четвереньках стал подползать ко мне. В его черных глазах угадывалось какое-то намерение.

– Рэн-джи?

Мой голос дрогнул, как веревка, туго натянутая между двумя страхами. Он звучал так, будто на ней балансировал маленький коварный демон.

– Хватит, Рэнджи! – заметно нервничая, произнес я. – Давай вернемся на склон. Ты что, не желаешь отсюда выбираться? Разве тебе не хочется домой?

Рэнджи приложил палец к губам. Быстро задышав, он протянул ко мне руку и выключил передатчик. Не успел я сообразить, что происходит, как Рэнджи сорвал его с моей шеи и с бешеной силой швырнул в синюю утробу расселины. Потом вырубил свой передатчик и стащил с шеи.

– Нет!

Передатчик полетел в узкую трещину во льду.

– О, нет, – о, нет – о, Господи – о, нет… Зачем ты это сделал? Теперь нам конец, придурок…

Я вылез из пещеры и заглянул за край расселины. Все вокруг было расцвечено прекрасными, но негостеприимными красками: холодные ледяные звезды, зеленый межзвездный туман. Это напомнило мне сказки о сиренах, обитающих в глубоких морях и устраивающих подводные метели из своей чешуи. У пиратов есть обычай отмечать крестиком место, где они спрятали сокровище. Но сейчас мне не до красот, фантастические оттенки белого и зеленого меня не интересуют. Единственный цвет, который я хочу видеть, это желтый пластик своего передатчика.

Я опустил руку в трещину, чтобы выудить оттуда передатчик, а вытащил полную пригоршню драгоценностей. Значит, в стихах все было правдой. Мне не терпелось сообщить мистеру Омару, что я ошибался и «Пришествие пиратов» не такое уж вранье и чушь. По крайней мере, стих 4 содержит зерно истины.

Это похищенные сокровища моа: нефрит, речной жемчуг, гребни из китового уса. Расщелина поглотила наши передатчики, но вернула нам старую пиратскую добычу. Я выгреб целую кучу нефрита. Древние святыни моа наши предки переплавили в безликие нефритовые слитки. Там были и монеты, желтые и красноватые. Вероятно, они пролежали здесь более ста лет. На их ледяной поверхности были выбиты портреты предводителей моа. И никого из тех, кого мы прославляем в «Пришествии пиратов». Их пол уже было не определить – на позеленевшей меди были видны лишь высокие воротники, гордые носы и толстые, похожие на спаржу косы. Мужчины и женщины из прошлого, не попавшие в наш гимн. Но я бы предпочел чудо, от которого нам было бы больше пользы.

– Рэнджи, иди сюда!

Я начал истерически смеяться, содрогаясь всем телом, превратившимся в стучащий от холода зуб.

– Мы поделим клад поровну, половина мне, половина тебе…

Но Рэнджи даже не прикоснулся к сокровищам. Схватив его за локти, я крутанул ему руки, заставив раскрыть ладони, и положил в каждую по куску нефрита. Одного этого достаточно, чтобы он стал главным смотрителем кладбища. И тогда Рэнджи сможет нанять на работу Диггера Гибсона. Если, конечно, вернется домой.

– Возьми, это твое! – закричал я. – Твое, твое, ты понял?

Какой маленький и холодный капитал. Рэнджи уронил его в снег. Он бы предпочел держать в руках мех своего медведя. А я бы лучше нашел отца.

Я попытался вспомнить «Пришествие пиратов», но, к своему ужасу, обнаружил, что в голове у меня ничего не осталось. Ни музыки, ни слов, лишь пустое белое пространство. Над нами сверкало солнце. Стены ледяной пещеры стали таять, но так тихо, что я уже ничего не слышал. Я поймал языком холодную каплю. По стенам потекли струйки воды. Это был снег, который выпал в 1947 году, в 1812 году или еще раньше. И теперь он капал, словно человеческие слезы. Рэнджи опустился на снег напротив меня. Таявший на солнце лед превращался в острые клыки и длинные голубые лезвия кос.

– Ну что, ты счастлив? – прошипел я. – Теперь нас уже никто не спасет.

Но Рэнджи не выглядел счастливым. На его лице застыла угрюмая маска. Я подумал, каково это – ненавидеть всех, кроме мертвого медведя. Мне стало страшно. Я представил, как убитый медвежонок живет внутри Рэнджи, зубастый и преданный, его единственная в мире любовь. Диггер Гибсон не должен был его усыновлять. Кто захочет спасения, если это лишь возвращение к такому отцу?

Я прижался щекой к полупрозрачной стенке пещеры. Вода внутри шептала: «Ты здесь умрешь – никто не знает, где ты…» Любое место может стать моей могилой. Не хватает только тела. «Это нечестно», – подумал я, и мне стало обидно, что у меня не будет похорон с цветами, скорбящими родственниками и так хорошо мне знакомым материнским горем. И никто из родных и любимых не придет на могилу. «Нашел о чем жалеть», – осадил я себя.

Я отшатнулся от коварного шепота тающей воды. Что за вздор лезет в голову? Я вовсе не хочу умереть на этом леднике. И не напрашивался на эту аварию. Внизу под нами земля вращается вместе с льющейся водой. В долине легко забывается, что земля движется, и мы ходим как бы по замерзшей реке. Но здесь на высоте я слышу, как это происходит. Сотни тонн воды тают в сердце ледника и с ревом крушат лед, отправляя в море айсберги. Даже сейчас мы движемся прочь от долины Вайтити. И я вдруг почувствовал, что отдам все, чтобы очутиться в нашей кухне вместе с мистером Омару, сочиняющим небылицы про моего отца. И готов заплатить любую цену, чтобы, открыв глаза, оказаться на Ледяном амфитеатре и петь в хоре, стараясь как можно дольше тянуть ту самую ноту.

А потом я стал представлять себя героем. Это мое сольное выступление. Если я смогу спеть гимн один, то люди у подножия ледника услышат его и придут на помощь. Передо мной возникло помятое лицо мистера Омару, и я направил на него всю свою злость. Запел таким высоким голосом, что у меня застучало в висках. Выше, еще выше. Мои легкие трудились на износ. Та самая нота парила надо мной, маня и ускользая, круглая и светящаяся, как солнце, на которое смотришь со дна реки Вайтити. Мой голос тянулся вверх, словно руки, отчаянно борющиеся, чтобы выплыть на поверхность. Интересно, а у Рэнджи все происходит так же? И его немота означает, что он погрузился в воду несколько глубже остальных и уже не надеется выплыть?

Будь это духоподъемная заметка в местной газете, там бы описывалось, как я потрясающе исполнил гимн, послав, таким образом, сигнал SOS. Я бы взял это верхнее «до» или, о, чудо, еще более высокую ноту. Внизу бы услышали и пришли на помощь. Но в действительности все было иначе. Голос меня подвел. Я то давал «петуха», то сипел, то снова пел дискантом, пока голос не сел. В конце концов, я задохнулся и обкапался быстро замерзающей слюной. Рэнджи молча наблюдал за мной, даже не пытаясь открыть рот.

Я вдруг обнаружил, что повторяю вслед за Францем Иосифом:

– Пой со мной, Рэнджи! Забудь о Диггере. Просто пой. Или хотя бы кричи что-нибудь…

Наши голоса – тот ледоруб, который спасает нас на леднике. Неожиданно Рэнджи повалился в снег, словно решив превратиться в ангела снегов. Опустившись на колени, я стал трясти его, но он лишь удивленно взглянул на меня, будто только что вспомнив о моем существовании. Потом обратил взор внутрь себя. В глазах появилось что-то новое. Какое-то золотисто-коричневое пятнышко. А затем нарисовалась черная морда, беззвучно рычавшая от радости.

Значит, ритуал пройдет без нас. Рэнджи, вероятно, понял это раньше меня, и мертвый медведь в его глазах побежал к нам по слежавшемуся снегу. У подножия Аокеоры мистер Омару возится со вспышкой, а ветер раздувает черную ткань, которой покрыт его ящичный фотоаппарат. Непрерывно щелкая, он снимает белый ледяной оползень, катящийся по склону. Мать указывает на гребень горы, где я должен находиться, и отпускает добродушные шутки о моей полноте. Руфь, Рейчел и Ребекка молятся за мой успех. Они будут есть черствое лимонное печенье и слушать мой воображаемый голос. Через несколько минут весь город встанет и зааплодирует. Мне казалось, будто я сверху смотрю на свои похороны, только никто пока не знает, что я умер. Странное и тоскливое чувство.

Но все же у меня теплилась искра надежды. Может, мой передатчик ударился о край расщелины и включился сам. Вероятно, он еще посылает сигналы. И мне хочется верить, что далеко внизу его обязательно услышит моя семья и поймет, что я затерялся в снегах.

Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками

Стадия 1. Поначалу вашим воспитанникам все кажется новым, волнующим и интересным. Они с удовольствием познают свою новую среду обитания.

Из Руководства для иезуитов по ликантропному культурному шоку

Сначала наша лохматая стая рычала и радостно носилась по комнатам. Мы тотчас забыли предостережения отцов и матерей и свои обещания вести себя как благовоспитанные молодые леди. Мы врывались в пустые комнаты, вытаскивали ящики комодов, разбрасывали и топтали аккуратные стопки накрахмаленного белья девочек со стадии 3 и кулаками разбивали лампочки. В темноте нам было как-то привычнее. В спальне не было ни окон, ни запахов. Мы исправляли этот недостаток, обильно поливая койки желтыми струями мочи. Скакали по койкам, обнюхивали друг друга и буквально складывались пополам от смеха. Из угла спальни за нами наблюдали монахини, и на их крохотных личиках читалось явное недовольство.

– Господи! – вздохнула сестра Мария де ла Гуардия. – Que barbaridad![4]

И она перекрестилась. Сестра Мария приехала в приют святой Люсии из Копакабаны, где работала в реабилитационном центре для отбывших наказание заключенных и вылечившихся наркоманов и алкоголиков. Там толстые апатичные девицы едят розовые ломтики гуайявы прямо из ваших рук. Даже на стадии 1 у них шелковистая шкура, выбеленная солнцем до белизны. А в нашей стае в основном лохматые мускулистые брюнетки. У нас ужасные манеры. Мы бегаем по деревянному полу на четвереньках, опираясь на мозолистые кулаки и оскаливая кривые зубы. Цыкнув зубом, сестра Жозефина достала из-под рясы катушку с желтой зубной нитью, похожей на миниатюрное лассо.

– Девочки у нас совсем дикие, – с блаженной улыбкой шепнула она сестре Марии. – Вы должны проявлять терпение.

Я вцепилась ей в лодыжку, стараясь прокусить шерстяной носок. От сестры Жозефины пахло по́том и веснушками. Такую ничего не стоит убить.

Наша часть стаи, в которой было пятнадцать душ, прибыла в приют утром. Нас сопровождали робкий и нервозный социальный работник, священник с детским лицом, серый волкодав Бартоломео и четверо крепких лесников. Священник раздал нам какие-то черствые кексы и произнес короткую молитву. Потом повел нас через лес. Мы прошли мимо дикого пчельника и поваленных дубов и вскоре увидели белый шпиль церкви святой Люсии, возвышавшийся над деревьями. У грязноватого озера мы остановились, и священник забрал наших братьев. Бартоломео помог загнать мальчиков на небольшой паром. Мы, девочки, стали возбужденно бегать по берегу, разрывая свои новые джемпера. Наши братья, маленькие и растерянные, молча стояли на палубе.

Наши отцы и матери были оборотнями, жили в логовах на краю леса, страдая от морозов и фермерских вил. Местные фермеры изгоняли их за то, что они ели их фруктовые пироги и терроризировали телок. А местных волков они отпугивали большим пальцем, способностью к раскаянию и человеческими детьми. (Они рождались через поколение.) Наша стая выросла в зеленом чистилище. Мы не могли сравниться с настоящими волками, но бегали на четвереньках. В логове мы разговаривали на помеси волчьего и человеческого с частыми подвываниями. Наши родители хотели для нас лучшей жизни, чтобы мы умели себя вести, пользовались полотенцами и нормально говорили на двух языках. Когда в пещере появились монахини, родители не смогли отказаться от их предложения. Они надеялись, что те сделают нас полноценными членами человеческого общества. В приюте святой Люсии мы приобщимся к культуре. В то время мы еще не знали, что наши родители отсылают нас навсегда. И они тоже не знали.

В тот первый день монахини отпустили вожжи и предоставили нам полную свободу. Все было новым, волнующим и интересным. Приют святой Люсии окружала низкая гранитная стена, за которой шумел лес. Там был каменный фонтан, полный восхитительных птиц. Еще там стояла статуя святой Люсии. Мраморная кожа была холоднее, чем носы наших матерей, а глаза без зрачков были возведены к небу. По ее каменным ступням скакали белки, еще не знавшие, что они обречены. Наша поредевшая стая задрала головы и радостно завыла – звук был ликующий и ужасный, хотя братья больше не могли нас поддержать. Повсюду были выкопаны ямки!

Мы увеличили их число, вырыв свои собственные. Там мы похоронили новые кусачие джемперы и кости слишком дружелюбных белок. Наши носы подвергались постоянным испытаниям. Повсюду витали человеческие запахи: хлеба, бензина и женского пота, чуть замаскированного ароматом ладана и свечей. Мы изумленно обнюхивали друг друга, убеждаясь, что в этом незнакомом месте даже наш собственный запах стал иным.

Мы валялись на земле, греясь на полуденном солнышке, когда снова появились монахини. Они остановились в тени можжевельника, перешептываясь и показывая на нас пальцами, а потом двинулись к нам. Наша самая старшая сестра спала, подергиваясь во сне: ей снился жирный мягкий лось. (Тогда нам всем снилось одно и то же, это было так же естественно, как пить одну и ту же воду и спать на одном и том же красном щебне.) Учуяв приближающихся монахинь, она инстинктивно ощетинилась. Но, учитывая наше новое положение, это была скорее инсценировка. Она взяла прядь своих всклокоченных волос и подняла ее над головой.

Сестра Мария мужественно улыбнулась.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Наша старшая сестра провыла что-то нечленораздельное. В этом вое слышались отголоски страдания, страха, полузабытой охоты и полнолуния. Сестра Мария кивнула и стала быстро писать что-то в блокноте. Это было подобие именного жетона: «Привет, меня зовут…….!»

– Пусть будет Жанетта.

Остальная стая встала в кружок, разрываясь между желанием помочь и неизведанным ранее страхом. Мы чувствовали опасность, исходящую от этих слов, написанных на непонятном нам языке. Наша самая младшая сестра среагировала быстрее нас. Прижав руками уши, она, угрожающе рыча, попятилась к ограде, а потом пустилась наутек. Потребовалось два часа, чтобы настичь ее и промаркировать: «Привет, меня зовут Мирабелла!»

– Стадия 1 немного выбивает из колеи, – вздохнула сестра Мария, забрасывая в рот таблетку транквилизатора.

Стадия 2. Через какое-то время воспитанники начинают понимать: чтобы приспособиться к новой культуре, им необходимо работать над собой. Эта работа вызывает стресс, и они часто чувствуют себя потерянными. Они могут избегать каких-то продуктов. Подолгу о чем-то мечтать. Многие воспитанники чувствуют себя в изоляции, они раздражены, растеряны, подавлены или испытывают дискомфорт.

В те дни мы мечтали о реках и мясе. Хуже всего было в полнолуние! Хуже, чем холодные сиденья унитазов и тушеные помидоры, хуже, чем насилие над языком, пытающимся произносить наши фальшивые новые имена. Мы без всякой причины огрызались друг на друга. Я помню, как сбивало с толку, когда, взглянув вниз, мы вместо своих ног видели туфли с квадратными мысками. Во время прогулок я старалась смотреть прямо перед собой, уговаривая себя молчать. Всегда обувай туфли. Рот закрыт, на ногах туфли. И не грызи свои новые мокасины. Нельзя. Я постоянно нарушала это правило, и рот у меня был черным от ваксы. Наша стая была раздражена, растеряна и подавлена. Мы испытывали дискомфорт и путались в языках. Никогда прежде нам так сильно не хотелось пуститься наутек. Но куда мы можем сбежать? Только к матери, и она встретит нас кривой усмешкой. Только к отцу, который уткнется в лапы рыжеватой головой. Разве мы можем предать своих родителей, с позором вернувшись к ним? И это после того, как они уступали нам лучшие кусочки сурка, любили нас, несмотря на нашу жалкую безволосость, переводили через плавучие льдины и отправили в приют для нашей же пользы.

Нам ничего не стоило перемахнуть через низкую каменную ограду. К тому же сестра Жозефина всегда оставляла ворота открытыми. Ночью окна не закрывались ставнями, и лунный свет манил нас в лес. Но мы знали, что пока не стали цивилизованными, в лес возвращаться нам нельзя. Иначе разобьем сердца своих матерей. Все это выглядело как изощренное человеческое коварство.

Мы никак не могли превратить свою белую прохладную спальню в настоящий дом. Поначалу галлонами пили воду, чтобы было чем метить территорию. И усердно поливали желтый ковер из старых газет. Но потом, когда мы возвращались в спальню, оказывалось, что все следы наших усилий исчезли. Кто-то приходил и начисто стирал наши запахи. Каждое утро мы оставляли в спальне свои метки, а вечером все они были уничтожены. Как мы ни старались, наши запахи никак не могли там укорениться, и это превращало нас в невидимок. В конце концов, мы сдались. Стая приспосабливалась к новым условиям с одинаковой скоростью. Самые продвинутые уже могли различать два вида передвижения: сгорбившись и с высоко поднятой головой. И почти все ходили на двух ногах.

Почти все. Общее беспокойство вызывала Мирабелла. Она рвала мягкие подушечки, лежавшие на церковных скамьях, и подкладывала вместо них кости. Бродила по территории, виляя несуществующим хвостом. (Мы с трудом избавились от этой привычки. Приходя в волнение, припадали к земле и начинали крутить задом, причем с бешеной скоростью. «Какой кошмар!» – хмурилась сестра Мария, втайне завидуя нам.) Мы щипали нашу сестру за зад и шипели, подражая монахиням: «Мирабелла, нельзя». Она смущалась и обиженно наставляла уши.

И все же некоторые правила были похожи на волчьи. Главная заповедь у волков – «знай свое место», и это прекрасно вписывалось в людские обычаи. В нас пробудилась прямо-таки собачья любовь и преданность людям. Смиренное желание угождать и ползать на животе. Как только мы видели, что на нас смотрит существо, стоящее в пищевой цепочке выше нас, у нас появлялось желание ему понравиться. «Рот на замке, на ногах туфли», – повторяла я. Но если у Мирабеллы и был этот скрытый инстинкт, монахини никак не могли пробудить его. Она слонялась по территории, злорадно поливая мочой позолоченную скульптуру святой Люсии и яростно почесываясь от блох, которые выжили, несмотря на все порошки и ванны. Подчиняясь слезным настояниям сестры Марии, Мирабелла стояла на перекличке прямо, хотя давалось ей это нелегко: ее шишковатые мускулистые ноги дрожали от напряжения. Но потом она с радостным воплем оседала на землю. Мирабелла по-прежнему бегала на четвереньках, хотя монахини убеждали нас, что это неестественно и нелепо, – и мы, в конце концов, им поверили и теперь нам стыдно, что мы передвигались таким недостойным образом. Кулаки Мирабеллы синели от напряжения. Казалось, у нее какая-то тайная связь с землей. При виде Мирабеллы сестра Мария де ла Гуардия каждый раз вздыхала. Она подолгу сидела с ней, раздвигая ей пальцы.

– Поняла? – мягко повторяла она. – Зачем ты упрямишься? В этом нет ничего хорошего, милая. – А потом она затягивала старую песню: – Бери пример с сестры Жанетты.

Стая ненавидела Жанетту. Она делала успехи и дальше всех ушла от своего естества. Вообще-то ее звали Гварр, но она больше не отзывалась на это имя. Жанетта щеголяла в мокасинах и до блеска начищала свои туфли. Она уже могла прорычать что-то похожее на «Рада вас видеть», протягивая гостю бывшую лапу в белой перчатке.

– Наш маленький волчонок в овечьей шкуре, – шутила сестра Игнасия, когда к нам приходили священники и Жанетта повергала их в изумление, смеясь вместе с ними грубым лающим смехом.

Слух у нее был по-прежнему очень острым. Жанетта первой из нас научилась извиняться, пить яблочный сок из чашки и не впиваться взглядом в яремную вену служителей церкви. Кривила губы в подобии улыбки, когда заезжий парикмахер превращал ее черные патлы в челку. Срезанные волосы Жанетта заметала под ковер. Когда мы входили в комнаты, наши ноздри раздувались от новых запахов: пахло луком и хлоркой, свечным воском и немытыми телами. И только Жанетта улыбалась, делая вид, будто ничего не замечает.

Я была в числе «хорошисток». Не самая продвинутая, но и не полный отстой. Но у меня обнаружились способности к языкам, и читать я научилась раньше, чем мыться. Вероятно, я могла бы соперничать с Жанеттой в борьбе за первое место, но не слишком демонстрировала свои навыки. Здесь не лес, где надо быть самым быстрым, сильным и смелым. Тут, чтобы выжить, нужно хитрить.

Однако Мирабеллу мы ненавидели еще больше, чем Жанетту. Мы стали избегать ее, но она по-прежнему преподносила нам сюрпризы: укладывалась спать под кроватью или грызла черенок лопаты в саду. Ужасно, когда вас предает собственная сестра. Я рычала и ощетинивалась, как перед своим отражением в зеркале, которое поначалу принимала за чужака.

– Что с ней будет? – спрашивали мы, стараясь подавить свои страхи.

Ходили слухи, будто девочек-волков, которые не смогли стать цивилизованными, отправляют назад в исчезающие леса. Мы часто обсуждали это перед сном, пугая друг друга рассказами о потерянном рае. Это был позор и катастрофа, на которую мы втайне надеялись, лежа на жестких кроватях и задаваясь вопросом: «А что будет со мной?»

В этот период мы часто предавались мечтам. Даже Жанетта. Иногда я видела, как она задумчиво смотрит в лес. Если кто-нибудь возвращал ее к действительности, она яростно бросалась на обидчика, моментально забывая о человеческих манерах. Такой она нравилась нам больше – наша прежняя кусачая сестра.

В школе нам постоянно показывали слайды о святом Франциске Ассизском. Монахини раздавали нам мешочки с хлебом. Они никогда не говорили, что это проверка, и только гораздо позднее я поняла, что мы находились под строгим контролем.

– Идите покормите уток, – распоряжались они. – Проявляйте милосердие к Божьим созданиям.

«Не ставьте меня в пару с Мирабеллой, – мысленно молилась я. – С кем угодно, но не с ней».

– Клодетта, почему бы вам с Мирабеллой не пойти вместе? – сияя улыбкой, предложила сестра Жозефина.

– Хххоррошоспасибо, – отвечала я.

Я долго училась говорить. Сначала мне приходилось все переводить с волчьего на человеческий. Это было нечестно. Они знали, что Мирабелла до сих пор не умеет делать шарики из хлеба. Она даже не научилась развязывать мешочки. Мирабелла ела птиц и даже не пыталась подавить в себе желание убивать. И кто будет виноват, если на наших воротничках появятся пятна утиной крови? Кто получит штрафные баллы? Нетрудно догадаться.

Как только мы вышли за ворота, я выхватила у Мирабеллы хлеб и побежала к пруду. Мирабелла припустилась вслед за мной. Она решила, что это игра.

– Стой, – прорычала я.

Я помчалась быстрее, но на стадии 2 еще не очень твердо держишься на двух ногах, и я упала на кучу листьев. Подбежав, моя сестра оседлала меня, издав при этом наш старый боевой клич. Она попыталась вырвать у меня хлеб, но я извернулась и зарычала, прижав к голове уши. Потом укусила ее за плечо, раз и другой – единственный язык, который Мирабелла понимала. Используя свои новые навыки, я стала кидать в нее землей и камнями.

– Убирайся! – завопила я, когда сестра трусливо скрылась за деревьями. – Иди отсюда! Убирайся!

Позднее Мирабеллу обнаружили на реке, где она пыталась задушить дикую утку четками. А я отправилась на озеро и сидела там несколько часов в высоком рогозе, забрасывая в рот куски хлеба.

Не знаю, что они там сделали с Мирабеллой. Меня они отделили от остальных и заставили смотреть новые слайды. На них были снимки бывших девочек-волков, которые не смогли пройти перевоспитание. Длинноволосые женщины с печальными глазами, плетущиеся за своей бывшей стаей в белых теннисных туфлях и складчатых юбках-брюках. Служащая в банке с поплывшим гримом, поедающая сырой бифштекс на квитанциях под презрительными взглядами коллег. Наши родители. На последнем слайде была написана главная заповедь приюта святой Люсии: «Ты хочешь, чтобы тебя сторонились и те и другие?»

После этого я почти не общалась с Мирабеллой. Однажды вечером она подошла ко мне и, громко скуля, протянула руку. Она была вся в занозах. Я сразу сообразила, чего хочет Мирабелла, потому что еще понимала наш язык, хотя читала уже как в пятом классе и даже осилила половину «Белого клыка» Джека Лондона.

– Сама зализывай свои раны, – дружелюбно посоветовала я.

Так отвечать велели нам монахини, поскольку в приличном обществе зализывать раны было не принято. Люди здесь придерживаются довольно странного этикета. И все же, глядя на Мирабеллу – она насупила брови и сжала кулаки, похожие на маленьких белых дикобразов, – я почувствовала жалость. «И как только люди могут так жить?» – подумала я. И мысленно поздравила себя. Эта мысль свидетельствовала о переходе на стадию 3.

Стадия 3. Обычно воспитанники, начавшие жить в новых незнакомых условиях, подходят к рубежу, на котором отвергают чуждую им культуру и удивляются, как люди могут так жить. Ваши подопечные могут считать, что их собственная культура и обычаи далеко превосходят те, что существуют у людей.

У монахинь Мирабелла тоже вызывала беспокойство. Но чтобы исправить ошибку, нужно сначала признать ее. А Мирабелла стаскивала свой клетчатый джемпер на глазах у посетившего нас кардинала. Вступала в схватку с енотом под обеденным столом, за которым мы благовоспитанно поедали борщ и горох. Плюхалась животом в компостную кучу.

– Вы должны лучше работать, – донеслось однажды вечером из комнаты для молитвенных собраний.

Мы остановились под окном и заглянули внутрь.

– Разве Мирабелла старается заработать очки, очищая от скорлупы грецкие орехи и полируя фигуры святых? – вопрошала сестра Жозефина. – Нет. Может ли Мирабелла хотя бы произнести «грецкий орех»? Нет. Может ли она вообще что-нибудь произнести, кроме греховного «Ррр-нга!», когда трется о трубы органа? Нет.

Воцарилось долгое молчание.

– Надо что-то делать, – наконец произнесла сестра Игнасия.

И сестры, все это море тонких бесцветных губ и черных, как сажа, бровей, дружно закивали.

– Надо что-то делать, – хором повторили они эту безликую фразу, освобождающую их от личной ответственности за ужасное решение.

Конечно, я могла предупредить ее. Если бы мы были у себя дома и Мирабелле грозило нападение местных бобров или медведей, я бы ее предупредила. Но на стадии 3 мне уже хотелось, чтобы она ушла. Неспособность Мирабеллы жить в новых условиях стала вопиюще очевидной. Зубы стерлись до основания, волосы выпадали. Она ненавидела рыхлую мертвую еду, которой нас кормили, и это было видно – из-под приютской одежды выпирали ребра. Блестящие глаза потускнели и выцвели до желтизны. Наше доброе отношение к ней исчезло – слишком сильно Мирабелла досаждала нам. За едой нам постоянно приходилось ее отталкивать, потому что она клянчила объедки. В тот период я очень плохо спала, постоянно просыпаясь и слушая, как под кроватью Мирабелла грызет мои мокасины.

На стадии 3 мы впервые встретились с человеческими девочками. Это были существа, выросшие в неволе, волонтерки из школы для девочек при монастыре святой Люсии. Эти краснощекие четвероклассницы вызвались научить нас всяким играм. У них были длинные золотые косы или короткие стрижки, вычурные имена вроде Фелисити или Бьюлы, прямые кукольные носы и испуганные улыбки. В ответ мы скалили зубы с чисто волчьей свирепостью. Нас волновала встреча с незнакомыми людьми. Здесь так легко было ошибиться. И в каждом случае имелись свои правила: в танцах, игре в шашки или езде на велосипедах.

Девочки играли с нами в шашки.

– Эти человеческие детеныши ужасно глупые, – сообщила мне моя сестра Лава между партиями. – Я снова выиграла. Пять – ноль.

Она была права. Девочки нарочно нам поддавались.

– Иди в дамки! – прорычала я, делая ход вне очереди. – Я сказала, иди в дамки!

И Фелисити робко повиновалась. Бьюла сделала вид, будто ничего не произошло, когда мы, устав от однообразного перемещения по клеточкам, разодрали доски в клочья. Мне было жаль этих девчонок. Каково это, вырасти в неволе и скучать по лесу, которого они сроду не видали.

А Жанетта училась танцевать. В Страстной четверг она освоила чарльстон.

– Браво! – аплодировали ей монахини. – Браво!

Каждую пятницу те, кто научился ездить на велосипеде, отправлялись под присмотром в город. Человеческие девочки продали семьсот рулонов подарочной бумаги, а на вырученные деньги купили нам желтые велосипеды на двоих. Мы гоняли на них до изнеможения, а следом крутили педали монахини.

– Поздравляем вас! – пыхтели они. – Быть человеком – все равно что ездить на велосипеде. Раз научившись, вы уже никогда не забудете.

За нами бежала Мирабелла, выкрикивая наши прежние имена. Но мы только быстрее крутили педали.

К этому времени мы уже шесть недель учились танцам, однако сосалито могла исполнить лишь Жанетта. Монахини решили, что нам нужен стимул. Они объявили, что мы ознаменуем наши успехи балом дебютанток. На него пригласят наших братьев, которых доставят на пароме из приюта для мальчиков, воспитанных волками. Там будет фотограф из газеты, джазовый ансамбль из Западной Тувумбы и пиво из корнеплодов в крошечных пластиковых стаканчиках. Наши братья! Мы уже почти забыли про них. И поджали свои воображаемые хвосты. Вместо волнения я почувствовала жуткую злость на монахинь. Они прекрасно знали, что мы еще не готовы танцевать с нашими братьями и даже говорить с ними. В лесу все было гораздо проще. Ночью, подождав, пока мои сестры уснут, я проскользнула в туалет и стала репетировать, дергаясь во все стороны, пока у меня изо рта не пошла пена. Рот закрыт – на ногах туфли! Рот закрыт – на ногах туфли!

Однажды вечером, возвращаясь из туалета, я наткнулась на Жанетту. Она сидела на подоконнике в пятачке лунного света и читала библиотечную книгу. (Ей первой выдали библиотечную карточку.) По щекам Жанетты катились слезы.

– Почему ты плачешь? – спросила я, инстинктивно потянувшись к ней, чтобы лизнуть ее в щеку, но вовремя спохватилась.

Жанетта высморкалась в занавеску. (Нас раздражали даже ее промахи – они всегда были умышленными.) Шмыгнув носом, она показала мне строчку из книги: «В озере отражался лес и луна над ним, и волки зачарованно смотрели на эту волшебную картину». В стае никто, кроме меня, еще не умел читать, а мне вовсе не хотелось находить общий язык с Жанеттой.

На следующий день она играла в гольф. Монахини устроили в саду миниатюрное поле для гольфа. Сестра Мария выкопала четыре песчаные ловушки и велела старику Уолтеру, местному садовнику, сделать ветряную мельницу из мотора от газонокосилки. Восемнадцатая лунка представляла собой трещину в мраморном платье святой Люсии. Жанетта попала в нее с одного удара.

По воскресеньям мы чувствовали себя комфортно. Церковь была нашим любимым местом. Музыка взывала к нашим эмоциям гораздо сильнее, чем слова священника. Руководитель хора, сильно надушенная и обвешенная золотыми цепочками миссис Валуччи, научила нас гораздо большему, чем все монахини, вместе взятые. Она показала, как облекать нашу тоску в мелодии. За круглыми окнами купола проплывали облака, бросая тени, вызывающие в моем воображении образ матери, бегущей за неплотной ширмой сосен.

Мы пели в церкви каждое утро, понимая, что для людей это место все равно что луна для волков, на которую они воют без особой на то причины. Не перед охотой, не в брачный период, не перед дракой, а просто так, ради самого звука. И мы выли вместе с хором, вознося к витражам свои сокровенные чувства. Вполголоса. Монахини хмурились, но были явно довольны.

Стадия 4. Когда наступает понимание культуры «принимающей стороны», воспитанники начинают привыкать к своей новой среде. Они уже чувствуют себя как дома, и их уверенность повышается. Все вокруг приобретает смысл.

– Эй, Клодетта! – прорычала Жанетта накануне бала. – Ты заметила, что все приобретает смысл?

Прежде чем я успела ответить, Мирабелла, выскочившая из туалета, схватила блокнот, в котором Жанетта делала домашние задания. По коридору, словно опавшие листья, полетели, кружась, страницы.

– А как у тебя, Мирабелла? – вежливо спросила Жанетта, подбирая с пола ластики. Она единственная, кто общался с Мирабеллой. С высоты своего положения Жанетта могла себе позволить разговаривать с отщепенкой. – В твоей жизни появился хоть какой-нибудь смысл?

Взвизгнув, Мирабелла набросилась на нас и стала царапаться. Ее когти оставляли на наших ногах кровавые борозды. Потом она упала на каменный пол и начала кататься по аккуратно исписанным листкам. Сквозь высокие дырчатые окна в коридор падали мелкие жемчужинки света.

Жанетта нахмурилась:

– Ты, Мирабелла, у нас самая отсталая. Обычно в голове проясняется к двенадцатому месяцу, не позднее.

Я заметила, что Жанетта запнулась на слове «отсталая». Она никогда не избавится от нашего акцента, злорадно подумала я. И каждое слово будет выдавать ее происхождение.

– Клодетта, помоги мне, пожалуйста, убрать за Мирабеллой, – попросила Жанетта и взвизгнула от боли.

Мирабелла вцепилась зубами ей в лодыжку и пыталась затащить в туалет.

Но я молча пошла дальше по коридору. У меня оставалось четыре часа, чтобы отточить сосалито. Я беспокоилась только за себя. На этой стадии мне было уже безразлично, что подумает стая.

Ровно в семь часов сестра Игнасия, дунув в свисток, повела нас на бал. Монахини превратили дом священника в довольно-таки странное место. Там появились красные и серебристые воздушные шары. С карнизов свисали черные ленты, цепляясь за наши волосы, словно летучие мыши. За окном светила круглая желтая луна. Нас ждали вой саксофона, розовая газировка и наши братья.

Они больше не пахли нашими братьями. От них несло помадой для волос и холодным стерильным по́том. Выглядели они как маленькие мальчики. Им вымыли уши и заставили надеть грубые хлопчатобумажные штаны на подтяжках. Кайл всегда был бесстрашным заводилой и вожаком – он запросто перекусывал гремучих змей, наводил ужас на барсуков и выхватывал из пасти у медведей живую форель. Сейчас же он стоял рядом с миской, где пузырилась газировка, и выглядел совершенно потерянным.

– Прекрасная погода, не правда ли? – прорычала я.

– Ддаа, – прорычал в ответ Кайл. – Теперь уже больше похоже на Рождество.

Вокруг все девочки и мальчики, воспитанные волками, вели те же самые разговоры. Зима была теплой и бесснежной, но утром начался ливень с градом, который преждевременно унес сестру Жозефину в могилу. Мы дошли только до седьмого раздела: «Светские разговоры» и еще не выучили лексику для раздела 12: «Как тактично говорить о несчастьях». Вместо этого мы щеголяли в розовых карнавальных шляпах и ели оливки на палочках, привыкая к тому, что было противно нашему естеству.

Монахини зачесали нам волосы назад, соорудив высокие пышные прически. Так мы больше походили на человеческих девочек, не склонных есть людей. Так же, как белки не выглядят заурядными грызунами благодаря своим роскошным хвостам. На мне было белое кисейное платье в оранжевый горошек. У Жанетты было лиловое кисейное платье в голубой горошек. Линетта щеголяла в красном кисейном платье в белый горошек. Мирабеллу обрядили в пончо и темную юбку-брюки, приклеенную липкой лентой к коленям, и надели намордник. Монахини нашили на него маленькие колечки, чтобы он казался наряднее. Но музыканты из Западной Тувумбы все равно нервно косились в ее сторону.

– Ты пахнешь просто потрясааающе! – заявил Кайл, чуть подвывая, и покраснел. – Я хочу сказать…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – огрызнулась я.

Здесь я немного лукавлю, потому что мне понадобились многие месяцы, чтобы научиться огрызаться уже по-человечески. Ничего потрясающего в моем запахе не было. Утром я натерлась тыквенным кексом, чтобы замаскировать свой естественный звериный запах. Сейчас от меня пахло, как от человеческой девочки, которую легко убить. Я сузила глаза и прижала уши, чего не делала уже несколько месяцев. Кайл в панике пытался вспомнить слова, которые заставят меня вести себя по-человечески. Меня бросило в жар, в покрасневших глазах заблестели слезы. «Наногахтуфли!» – мысленно рявкнула я и попыталась начать снова.

– Прекрасная погода…

Тут зазвучала музыка.

– Танцуем сосалито! – объявила сестра Мария в микрофон. – Девочки приглашают мальчиков!

Она включила большой прожектор и направила свет в центр зала.

Ах ты, черт. Я попыталась спрятаться под пончо Мирабеллы, но Кайл вытолкнул меня в луч прожектора.

– Нет, – простонала я. – Нееееееет!

Внезапно я забыла все движения и начала в отчаянии крутить задом. То, чему я долго училась в приюте святой Люсии, куда-то исчезло, и я снова превратилась в испуганного зверя. Мои ноги сами по себе освободились от туфель. «Рот на замке», – прошептала я, глядя на свои босые ступни.

– Танцуем сосалито! – воскликнула сестра Мария. – Но сосалито не имеет ничего общего с тем, что ты сейчас делаешь.

На лбу у меня появилась испарина. Рот раскрылся, и оттуда вывалился язык. Какие там шаги? Я покосилась на Жанетту – она поможет, подскажет… Жанетта сидела в углу, потягивая через соломинку газировку и наблюдая за моими жалкими попытками. Я умоляюще посмотрела на нее. Таким же взглядом я раньше выпрашивала у нее вкусные косточки.

– Какие там шаги? – беззвучно шевельнула губами я. – Шаги!

– Шаги? – широко и совершенно по-волчьи улыбнулась Жанетта и стала похожа на нашу мать. – А пошла ты…

Закинув голову, я в отчаянии завыла. Сейчас я потеряю все свои баллы и с треском провалю танцевальный экзамен. Но вместо того, чтобы тяжело вздохнуть, я громко пустила ветры. Потом рухнула на пол, и юбка задралась мне на голову. Перехватив мой взгляд, взывающий о помощи, Мирабелла прогрызла намордник и, накрыв меня своим маленьким телом, стала лаять на невидимых врагов.

– Ужас! – завопила сестра Мария и быстро выключила прожектор.

Музыка затихла. Никого в жизни я не любила так, как сейчас свою маленькую сестру. Я была готова облизать ей уши или убить дюжину пятнистых оленят и отдать их ей. Но все смотрели на меня и ждали, что я буду делать.

– Кто тебя просил? – проворчала я из-под Мирабеллы. – Мне не нужна твоя помощь. Ты испортила танец! Ты вообще испортила нам бал! – громко добавила я, надеясь, что меня услышат монахини.

– Ты испортила нам бал! – хором возопили окружившие нас дебютантки. – Мирабелла все испортила!

Вытаращив глаза, они чесались под своими платьями в горошек, а с подбородков у них капала газировка. Стая уже давно ждала этого момента.

– Мирабелла совсем безнадежная! Отправьте ее обратно в лес!

Музыканты из Западной Тувумбы молча собрали инструменты и быстро исчезли. Мальчики побежали к озеру, теряя свои бабочки и подтяжки. Мирабелла рычала и озиралась, стараясь понять, откуда мне грозит опасность. Монахини обменивались многозначительными взглядами.

Утром Мирабелла исчезла. Мы проверили под всеми кроватями. Я сделала вид, будто удивлена. В ту минуту, когда она прикрыла мне спину, я уже знала, что ее отчислят. После бала Уолтер по секрету сообщил мне об этом.

– Так что можешь с ней попрощаться, – сказал он.

Мне не хотелось видеть Мирабеллу. Однако я приготовила для нее подарок – положила в металлическое ведерко два соленых крекера со студнем, белку под хлороформом и иконку святого Болио в позолоченной рамке. Все это я оставила у сестры Игнасии с короткой запиской: «С наилучшими пожеланиями!» И сказала себе, что сделала все, что могла.

– Ура! – шумно радовалась стая. – Наконец-то с ней покончили!

Мы выскочили на улицу, где ярко светило солнце, радуясь, что нашу сестру спустили с цепи и мы ее больше не увидим. Постоянно звучал смех, и его раскаты долетали до кромки леса. С бьющимся сердцем я старалась уловить ответный вой Мирабеллы – а если она нас услышит и вернется обратно? Но ничего такого не произошло.

Вскоре после этого мы завершили курс обучения. Насколько я помню, это был наш последний коллективный вой.

Стадия 5. На этом этапе учащиеся уже способны успешно взаимодействовать с новой культурной средой. Они легко сочетают в себе две культурные традиции.

В одно из воскресений незадолго до окончания курса монахини выписали мне пропуск на посещение родителей. Меня сопровождал лесник, потому что я уже не помнила дороги домой. Я надела свое лучшее платье и взяла с собой корзинку для пикника, где лежал копченый окорок и маринованные огурцы. Мы молча шли по опавшим листьям, и с каждым шагом мне становилось все грустнее

– Я подожду тебя здесь, – сказал лесник, прислоняясь к вязу и закуривая.

Логово показалось мне совсем маленьким. Мне пришлось даже нагнуть голову, чтобы войти. Все были заняты едой. Оторвавшись от туши лося, мои родители, дядья, тетки и кузены, высунув языки, уставились на меня. Один из дядек даже уронил из пасти кость. А мой младший братишка, косоглазый мальчик-волк, который после успешного перевоспитания стал впоследствии суровым лысеющим детским писателем, начал подвывать от страха. Мать отшатнулась от меня, как от чужой. Она долго обнюхивала меня. Затем с гордым и печальным видом прикусила мне лодыжку. Когда стих приветственный лай и перестали вилять хвосты, мои родители присели на задние лапы и, громко пыхтя, стали выжидающе смотреть на меня, желая узнать, чему же я научилась.

– Ну, вот я и дома, – уже по-человечески солгала я.

Благодарности

Хочу поблагодарить Денизу Шеннон, настоящую волшебницу среди литературных агентов; блестящего редактора Джордана Пэвлина, который оказал мне неоценимую поддержку; Сару Гельман и отличную команду издательства «Кнопф»; поистине звездного поэта и редактора Карин Бессер; всех моих преподавателей и прежде всего Бена Маркуса, Сэма Липсайта, Стивена О’Коннора, Джейми Манрик, Шейлу Донохью, Брайана Боулдри, Мэри Хейес и Эдит Ском; участников семинаров в Колумбийском университете, которые вдохновили меня своими блестящими работами и были первыми читателями многих из этих рассказов. Без вас, друзья, эта книга никогда бы не появилась.

Хочу выразить благодарность редакторам, с которыми мне посчастливилось работать в прошедшем году, за их понимание и замечательные советы: Фатиме Ахмед, Брэдфорду Морро, Майклу Рею и Кэрол Энн Фицджеральд.

Огромное спасибо моим чудесным друзьям, которые находились рядом со мной в Майами, Чайтауне и здесь, в Большом Яблоке – я всех вас очень люблю. Спасибо моей семье, Расселам и Романчукам, которые дали мне почувствовать себя самым счастливым ребенком на свете. Спасибо тебе, папа, за наши путешествия на болота! В заключение я бы хотела поблагодарить преподавателей и студентов факультета журналистики Колумбийского университета и Хенсфилдский трансатлантический фонд за возможность написать эту книгу.

Крепко обнимаю Мадлен Тиммис, мою любимую учительницу седьмого класса.

Примечания

1

Ласточка (англ.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Воробей (англ.).

3

Жаворонок (англ.).

4

Какой ужас! (исп.)

Content

Карен Рассел
Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками

Ава борется с аллигатором

В поисках Оливии

Летний лагерь Зорбы для детей… с нарушениями сна

Журнал наблюдений звездочета… за летними преступлениями

Из детских воспоминаний… о переселении на Запад

Леди Йети и Ледовый дворец

«Город морских раковин»

Вид на море

Сводка происшествий, инцидент № 00/422

Приют святой Люсии для девочек, воспитанных волками

Благодарности

Примечания